Женя Юркина

Безлюди. Последний хартрум

© Юркина Ж., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Дома Делмара

Ризердайн

Это кресло давно стоило бы выкинуть, не будь оно покрыто шрамами прошлого. Кожаная обивка в морщинах-трещинах, деревянные истертые подлокотники, где нацарапали инициалы и поставили печать сигаретой, – ее прожженный след, как и все остальное, говорил о прошлом хозяине больше, чем он когда-либо рассказывал о себе. От нынешнего владельца креслу достался единственный изъян – ножка, которая шаталась, как молочный зуб, сколько ее ни чини. Пора было избавиться от увечной мебели, но Риз верил в способность вещей хранить воспоминания. Возможно, поэтому он так привязывался к ним и не желал расставаться с тем, что принадлежало отцу.

Холод и сырость прогнали Риза из кабинета и усадили у камина. Как житель южного Делмара, он не привык мерзнуть. Впрочем, циклон, пришедший с моря, не спрашивал у местных разрешения, а градоначальник, обычно пресекающий любое самоуправство, оказался бессилен перед проливным дождем, охватившим столицу от края до края.

Придвинувшись ближе к огню, Риз пытался согреться и ждал, когда принесут чай, хотя прежде не замечал за собой богатейских замашек и справлялся своими силами. Но сейчас из кресла его не могло выманить ничто, даже механическая трель звонка. Второй раз за вечер он положился на помощь мажордома, чья торопливая поступь эхом донеслась из коридора и сменилась лязгом замков. Вскоре Саймон нарисовался в дверном проеме, чтобы известить о визите уважаемого гостя. Произнеся его имя – как подобает, со всеми причитающимися регалиями, – он ухмыльнулся в посеребренные усы и удивленно поднял густые брови, еще не тронутые сединой, или, что вероятнее, уже знакомые с черной краской.

Как водяной демон, являющийся тем, кто о нем подумает, к Ризу пришел сам градоначальник. Хранитель делмарского ключа поздоровался, а затем по-хозяйски оглядел скромную гостиную, словно планировал здесь ремонт и первым делом собирался избавиться от этого кресла вместе с сидящим в нем человеком.

– Чудесная погода нынче, не находите? – хмыкнул господин Лэрд, небрежным жестом стряхивая с пиджака дождевые капли.

Больше, чем непрошеных гостей, Риз ненавидел разве что разговоры о погоде.

– Я сегодня не выходил из дома.

– То-то вы такой бледный. У вас даже щеки впали и скулы обострились.

– Не могу представить, в какую передрягу могло попасть мое лицо, чтобы стать причиной вашего визита. – Натянутой улыбкой он дал понять, что сказанное стоит воспринимать как шутку. – Вы хотели что-то обсудить?

Прямой вопрос привел градоначальника в замешательство. Когда он нашелся что ответить, его нахмуренный лоб разгладился, грубые черты смягчились, придав ему почти доброжелательный вид.

– Чудесно, что вы сразу перешли к делу. Вот что значит – серьезный человек!

Так и не дождавшись приглашения присесть, гость позволил себе вольность и расположился в свободном кресле у камина. Риз надеялся, что Саймон приструнит свое радушие и не станет подавать чай сейчас, иначе разговор растянется.

Риз вопрошающе посмотрел на Лэрда, и тот попытался объяснить причину своего визита:

– Я пришел, чтобы попросить… э-э-э… вернее, предложить…

Голос его остался спокойным, но глаза забегали, будто он читал слова с листа и внезапно потерял нужную строчку. Риз терпеливо ждал, гадая, какое дело заставило градоначальника выйти из дома в такую непогоду. Намочить добротный костюм, запачкать ботинки из мягкой кожи, растрепать прилизанные волосы, уложенные так, чтобы скрыть намек на залысины, – и все ради чего?

– Моя дочь, – внезапно сказал Лэрд и, заметив непонимание, добавил: – Вы же помните Марту?

Риз кивнул и безрадостно усмехнулся. Вот она – вся суть проблемы в одном слове. Марта. Он не стал уворачиваться от неудобной правды.

– Да, мы виделись на прошлой неделе.

– Моя дочь, – Лэрд сделал на этом акцент, стараясь донести, что важнее самой Марты могло быть только ее кровное родство с властителем столицы, – столь очаровательна, что я… хотел бы предложить…

– В чем суть, господин Лэрд? – снова поторопил Риз. Он надеялся завершить этот разговор прежде, чем его чай остынет.

Градоначальник ответил не сразу. Вначале вальяжно закинул ногу на ногу и устало вздохнул, как будто это не он тратил чужое время, а сам принимал навязчивого гостя в своем доме. Известная уловка, чтобы смутить собеседника и стать ведущим в разговоре. Риз почти купился на нее.

– Вы оба молоды, умны и амбициозны, – начал Лэрд. – Так почему бы вам не создать союз, чтобы приумножить ваши достоинства?

– Хотите устроить дочь ко мне в контору?

Градоначальник возмущенно фыркнул. Это предположение так задело его, что он, оставив намеки и ужимки, с присущей ему твердостью заявил:

– Вы превратно меня поняли. Я предлагаю вам жениться, Ризердайн. Моя дочь – прекрасная для вас партия.

– Кхм, простите?

Как бы Риз ни пытался сохранить невозмутимость, его брови удивленно поползли вверх, рискуя вообще исчезнуть с лица, если господин Лэрд не остановится; но пламенная речь распалялась все сильнее, следуя за изобретательным поворотом мысли.

– Вы богаты, молоды и порядочны. Сочетание этих качеств – большая редкость. Да и лицом весьма приятны, чтобы не испортить внешность моим внукам. Как заботливый родитель, я буду рад видеть рядом с дочерью такого спутника.

Риз почувствовал себя платьем, которое с щепетильностью выбирают для Марты. Ткань – добротная, крой – по моде, цвет – к лицу. Стало быть, идеальный наряд, достойный овладеть телом завидной невесты. Будь его разум темным, как платяной шкаф, а мировоззрение – узким, как междверная щель, Риз возрадовался бы такой удаче. Но он предпочел бы остаться человеком, а не вещью, что приглянулась заботливому папаше.

– Благодарю за доверие. Только я пока не понял, зачем это нужно мне?

– Ваши безлюди стоят на землях, которыми я управляю… – Господин Лэрд многозначительно посмотрел на него, как будто рассчитывал этим фактом перебить все возражения. – Если к вашему делу добавить мою власть, можно заработать во сто крат больше.

В задумчивости Риз поскреб пальцем висок.

– А если меня устраивает уровень моих доходов?

– Тогда я вынужден упомянуть и о другой причине, – внезапно его голос стал грубым и властным. Господин Лэрд уже не вел переговоры. Он требовал и ставил условия. – Несмотря на все достоинства, у вас есть один существенный недостаток. Ваше происхождение. Ну, вы же понимаете, о чем я…

Риз ничего не ответил на его выпад и отвернулся к камину, чтобы успокоиться, наблюдая за пламенем. Осмелев, Лэрд продолжил:

– Вы достаточно умны, чтобы понять: не всякий влиятельный человек из элиты примет вас в семью. Но! Я считаю, ваши таланты с лихвой окупают недостатки биографии. Говоря на языке дельцов, союз с моей дочерью сделает вас одним из богатейших людей в Делмаре.

– Если бы все зависело от денег, господин Лэрд, – Риз учтиво склонил голову, – у меня была бы идеальная родословная, удовлетворяющая самому взыскательному вкусу, вроде вашего. Так что вынужден не согласиться. Я не вкладываю деньги в то, что от них не зависит.

На секунду градоначальник, сраженный столь резким отказом, потерял самообладание. Взгляд его сделался суровым и тяжелым, на щеках вздулись желваки. Тем не менее опыт позволил ему быстро взять эмоции под контроль и вернуться к переговорам.

– Не торопитесь с ответом, – сказал он примирительно. – Как человек деловой, вы должны понимать, что серьезным решениям не нужна спешка.

– Для меня это простое решение, поскольку предмет обсуждения мне неинтересен.

– Но вы не можете отказать мне!

– Стоило предупредить раньше. Кажется, я смог отказать вам прямо сейчас.

В разговоре возникла напряженная пауза. Треск огня, частая дробь дождя и тиканье каминных часов вдруг стали почти оглушающими. Внутреннее чутье подсказывало Ризу, что от человека, сидящего напротив, стоит ждать неприятностей.

Лэрд нервно постучал пальцами по деревянному подлокотнику, затем откашлялся и, чеканя каждое слово, произнес:

– Если вы благочестивый человек, то не сможете отвергнуть мое предложение. После того, что произошло между вами и Мартой.

Конечно, Риз сразу понял его грубый намек. Он предполагал, что у недавней скверной истории будет не менее скверное продолжение.

Тем вечером Марта появилась в его конторе с кипой бумаг. Повод был вполне деловой и ничуть не подозрительный: «Отец просил передать вам карты свободных земель», – сказала она кротко, а он, наивный дурак, воспринял это как жест доброй воли. Вскоре стало очевидным: бумаги были лишь поводом для визита. Марта не ушла после того, как оставила их на письменном столе, точно приманку. Риз тут же принялся перебирать чертежи участков, предложенных для застройки, и так увлекся, что не придал значения щелчку дверного замка. Лишь почувствовав чье-то присутствие, он отвлекся и обнаружил, что Марта по-прежнему здесь. Изменилось лишь одно – ее наряд. Длинный плащ упал на пол, больше не скрывая точеную фигуру в полупрозрачном платье. В первое мгновение Риз смутился, словно переживал самый откровенный эпизод в жизни, и заставил себя отвести взгляд.

– О, Ризердайн, здесь так душно! – воскликнула Марта, исступленно заламывая руки. Призрак ее отражения в окне напоминал бабочку со сломанными крыльями. – Кажется, мне дурно. Не могли бы вы подать воды? – Из ее груди вырвался тяжелый стонущий вздох, от которого дрогнуло не только его отзывчивое сердце. – А лучше проводите до той софы, чтобы я прилегла…

– Заманчивое предложение, но я откажусь, – сказал он столу.

– Позвольте доказать, что вы ошибаетесь!

– Простите, я занят.

– Я могу подождать.

– Пока я не рехнусь? – пробормотал Риз, бесцельно перекладывая бумаги и пытаясь скрыть замешательство.

– Неужели вы отвергнете меня? – В ее голосе в разной степени слышались надменность, растерянность и какое-то отчаяние, словно она была зла и раздосадована непослушанием прислуги.

С Мартой до сего момента он был лично незнаком, однако нередко ему доводилось встречать ее на приемах, где она всегда вела себя как избалованная особа, – такие не терпели возражений.

– Не воспринимайте на свой счет. – Риз сделал паузу, взвешивая то, что хотел сказать дальше. – Я отказываю тому, кто прислал вас сюда и надоумил сделать это.

Чтобы казаться более убедительным, он заставил себя посмотреть на Марту. Пронзительные глаза наполнились влажным блеском, а пухлые губы, еще минуту назад изображающие манящую чувственность, превратились в губы капризного ребенка: поджатые, дрожащие.

– Риз, пожалуйста… – пробормотала она, сдвинув брови к переносице.

– Накиньте плащ, Марта, весеннее потепление весьма обманчиво.

Он отвернулся к окну, сделав вид, что увлечен панорамой Делмара, окутанного вечерней дымкой. Риз не тешил себя иллюзиями, что завидная невеста по собственной воле пришла очаровывать его столь неумелым образом. Уже тогда он понимал, чьи амбиции скрываются за этим. Лэрд не раз намекал на сотрудничество, заставая его врасплох на светских раутах и городских советах. Теперь же он был готов предложить не только земли, но и свою дочь. Он прислал ее как подарок, разве что красивой лентой не перевязал… Ничего более ужасного и унизительного Риз давно не встречал.

Когда он снова посмотрел на Марту, она стояла перед ним уже одетая, обхватив себя руками, как будто плаща не хватало, чтобы прикрыть наготу.

– Пожалуйста, не говорите никому, что я… – Она поспешно опустила голову, позволяя темным локонам скрыть лицо.

– Конечно. Считайте, что я уже все забыл.

Риз сдержал слово. О том, что произошло за запертыми дверьми, знали только трое: он, бедная Марта и ее папаша, который теперь с ехидной ухмылкой козырял фактами.

– И что же, по-вашему, произошло между нами, господин Лэрд?

– Вы обесчестили мою дочь взглядом.

Риз едва сдержал смешок, да и то сделал это лишь из уважения к Марте, потому как в ее положении не было ничего в коем-то разе забавного.

– В таком случае вы должны иметь претензии ко всем, кто единожды видел вашу дочь в… подобном виде. Врачеватели, банщицы, няньки… Советую начать с них.

– Вы смеетесь надо мной?

– Но вы же не станете отрицать, что ваши доводы наивны?

– А вы неосторожны и до наглости категоричны, – сквозь зубы процедил Лэрд.

– Да, я принципиален. Но вы поставили не на те принципы. – Риз развел руками. – Спасибо за заботу. Я пока не планирую обзаводиться женой, властью и титулом.

Осознав поражение, градоначальник вскочил с кресла, будто подброшенный пружиной, и зашелся в яростном вопле:

– Сопляк! Мерзкий выскочка! Возомнил себя акулой, отрастив единственный клык! Я от твоих домов камня на камне не оставлю!

Он размахивал руками и трясся от гнева, похожий на марионетку, которую беспорядочно дергают за веревочки. Риз оставался спокоен. Это были не первые угрозы, что он получал в жизни, и наверняка не последние. Успешный делец рано или поздно сталкивается с теми, кто захочет стащить кусок с его тарелки. А способы получить желаемое у всех разные. Господин Лэрд явно имел хороший аппетит, не церемонился и не принимал отказы. Одни его мощные челюсти уже выдавали в нем человека, способного вцепиться мертвой хваткой, чтобы урвать свое.

От жара камина стало трудно дышать, а присутствие Лэрда все только усугубило. Риз использовал последний козырь:

– Вы настаиваете на сделке, потому что боитесь меня?

Градоначальник застыл, обескураженный подозрениями и тем, что их осмелились озвучить.

– С чего это?

Риз небрежно пожал плечами. Он мог бы выложить все как есть, но ограничился размытой формулировкой.

– Сотрудничество предлагают либо тем, кого уважают, либо тем, кому хотят связать руки обязательствами. В ваших словах нет ни капли уважения ко мне, так что вывод напрашивается сам собой.

– Не имею привычки бояться самодовольных сопляков.

С трудом Риз удержался от ответной грубости и вежливо произнес:

– Предлагаю договориться. Я не буду лезть в вашу тарелку, а вы – в мою. И все останутся сыты.

По одной перекошенной гримасе Лэрда стало ясно, что предложение его не устроило.

– Вы знаете мои условия. Если не принимаете их, то и договора не будет.

– Что ж, – Риз устало выдохнул, – значит, вы только зря запачкали ботинки.

Лэрд метнул в него гневный взгляд и ушел, не удосужившись попрощаться. Входная дверь с грохотом захлопнулась за ним, а Риз вдруг обнаружил, что превращение из завидного жениха в самодовольного сопляка заняло у него несколько минут. Считай, день прошел плодотворно.

От мыслей его отвлек Саймон, появившийся в гостиной с таким кислым лицом, будто собрался использовать его вместо лимона для чая, который принес. Любой уважающий себя мажордом терпеть не мог, когда с вещами обращались неподобающим образом. Никаких грубостей и суеты, только бережное отношение – что он и продемонстрировал. Саймон двигался так осторожно, что чайная пара в его руках не издала ни звука и плавно опустилась на стол. Было в этой философии мажордомов что-то безмятежное, успокаивающее…

Риз приободрился:

– Можешь меня поздравить. Я выиграл у природы приятное лицо, прошедшее строгий отбор Лэрда.

– Боюсь, это лицо напрашивается на смачную пощечину от влиятельных людей, – с присущей ему сдержанностью пробормотал мажордом, потупив глаза. Он всегда говорил гадости так, будто стыдился своих слов, но держать их при себе не мог, боялся интоксикации.

– Да брось… Я отказывал многим влиятельным людям – и все еще цел.

Тяжкий вздох, последовавший за этой бравадой, выдал его. Риз понимал, что когда-нибудь поплатится за свою самонадеянность.

Визит Лэрда оставил мерзкое, скользкое ощущение: он словно слизней наглотался. Заглушить это послевкусие было под силу крепкому алкоголю или сну. Пить в одиночку Ризердайн не привык, поэтому выбрал второе. Уже в постели он вспомнил, что так и не притронулся к чаю. Две загубленные чашки за день – не больше, чем обычно.

Шагая по улицам Делмара, Риз всегда искал взглядом дома, которые построил. Он не мог отделаться от этой навязчивой, кичливой привычки, поскольку куда бы ни шел, всегда встречал своих безлюдей – выращенных с котлована, с первого заложенного камня, обученных и верных, как дрессированные псы.

На побережье выстроились мельничные дома, обрабатывающие привозное зерно; в горах работала целая ферма теплиц; на окраинах располагались безлюди, заменяющие фабричное производство, а на центральных улицах – библиотека и лечебница, подаренные Делмару.

Сегодня путь Риза пролегал через жилой район с целой плеядой частных безлюдей. Пока периферия видела в разумных домах жутких отшельников, заразу на теле города, в столице они превратились в роскошь, привлекательную игрушку для богачей. Отныне считалось престижным жить в безлюде, выращенном и выученном по индивидуальному заказу. С одного из таких домов, проданных столичному магнату, и началось дело Ризердайна. Но куда больше ему нравилось создавать полезных безлюдей для службы городу, а не ради развлечения местных богатеев.

Южное солнце нещадно палило над Делмаром, прохлада бриза растворялась в дрожащем мареве. После весенних дождей и ветров установилась привычная для здешних мест жара, хотя лето едва началось. Риз вытер пот со лба, жалея, что отказался от машины.

В конторе его никогда не оставляли в покое: бесконечные вопросы, новости, жалобы, обсуждения… Часовая прогулка могла заменить отдых, но шумные улицы быстро поймали его в сети торговых рядов – в Делмаре они были повсюду. Пробираясь сквозь толпу, Риз только успевал вежливо отнекиваться от крикливых зазывал, что норовили придержать его за локоть, обратить на себя внимание и утащить к прилавкам.

Чудом вырвавшись из лап торгашей, он свернул на тихую улицу и остановился в тени кипарисов, переводя дыхание перед последним рывком. К зданию, куда направлялся Риз, вел крутой подъем. Обычно такие улицы оборудовались лестницами, но о редких посетителях детского приюта никто не позаботился.

Территорию ограждали высокий забор и густая роща, а где-то в глубине прятались корпуса: новый, построенный пару лет назад, и старый, простоявший в запустении достаточно времени, чтобы стать безлюдем. Именно он и представлял интерес для Ризердайна. По его подсчетам, как раз подходил срок, чтобы начать работу с домом и создать в нем небольшую фабрику, где могли бы трудиться выходцы из приюта.

Шагнув за ворота, Риз сразу ощутил на себе десятки взглядов, будто актер, вышедший на театральные подмостки. В окнах замаячили любопытные лица, дети, играющие на улице, загалдели и замахали руками, когда он прошел мимо. Каждый воспитанник знал, что живет в приюте под попечительством господина Ризердайна.

Он помахал в ответ, стремительно пересекая двор, и поднялся по ступеням, где его уже поджидала директриса. Высокая и сухощавая, с треугольным, словно заточенным лицом, госпожа Бланда напоминала стрелу, а сегодня выглядела такой строгой и напряженной, будто чувствовала за спиной натянутую тетиву лука. Прежде чем Риз успел сказать что-то кроме приветствия, она скрылась в дверях, приглашая последовать за ней.

В светлых коридорах веяло приятной свежестью, сохранявшейся даже в знойные дни. Этого удалось добиться, заложив в стены горную мяту и научив безлюдя использовать ее для охлаждения. После удачной пробы Риз применял технологию во многих домах, чем заслужил особое признание среди богачей, ценящих комфорт.

Двери в директорский кабинет были распахнуты настежь, но госпожа Бланда, пропустив Риза вперед, плотно закрыла их – чего прежде не делала никогда. Незаданный вопрос таял на языке, точно лакричный леденец, пока Риз наблюдал, как госпожа Бланда стремительно преображается: выдыхает, опускает плечи и меняет маску строгости на неподдельное беспокойство. Запертые двери позволили ей, наконец, проявить истинные эмоции.

– Вам лучше сюда не приходить, – выпалила директриса.

– Не хотел никого тревожить и привлекать к себе излишнее внимание. Мне нужно лично взглянуть на безлюдя, чтобы…

Ему не позволили договорить, прервав речь учительским жестом, и он послушно умолк. Госпожа Бланда прошла к окну, нервно поправляя безобразное жабо на рубашке, и, выдержав долгую паузу, выдала:

– Извините, Ризердайн, с безлюдем ничего не выйдет.

– В каком смысле? – переспросил он, чем привел ее в замешательство. Директриса опустила голову, словно ожидала увидеть ответ на полу.

– Ничего не выйдет, – повторила она. – Ни с безлюдем, ни с землей. – И снова повернулась к окну, указывая направление, как стрелка компаса.

Из кабинета открывался вид на часть рощи и старое здание приюта. Так было прежде, а сейчас Риз увидел только пустую площадку, проплешину посреди деревьев. Безлюдь исчез.

– Когда его разрушили?

– Еще весной.

– И вы не предупредили меня?

Они стояли рядом и смотрели на пустое место, оставшееся от безлюдя. Но лишь один из них видел в этом проблему. Другая, сохраняя невозмутимый тон, сказала:

– Я действовала согласно распоряжению градоначальника.

– Неужели?

– Наш приют стоит на городской земле, господин Ризердайн. Все, что у нас есть, принадлежит Делмару. Понимаете? – Директриса нахмурилась, прибегнув к убеждающей силе своего образа. На этот раз прием строгой воспитательницы не сработал.

– Но живете вы в моем безлюде, – сквозь зубы процедил он. – По-вашему, я могу его отнять?

– Вы так никогда не поступите.

– Значит, вот цена вашей верности? Страх?

Госпожа Бланда надсадно вздохнула, точно устала оправдываться и отражать нападки. Она так и оставила неудобный вопрос без ответа и выдала одну из шаблонных фраз, какие обычно придумывают заранее, готовясь к важному разговору.

– Я безмерно благодарна вам за содействие, но меня вынуждают поступить не по совести. Пожалуйста, Ризердайн, войдите в мое положение…

– Мне хватает своих проблем и не хочется примерять ваши, – сухо сказал он, торопясь уйти.

Риз был уже в дверях, когда госпожа Бланда окликнула его. Он нехотя обернулся, все еще рассчитывая получить хотя бы извинение.

– Я надеюсь, это недоразумение не отвернет вас от приюта? Дети не должны страдать от взрослых войн. – В ее голосе появилась прежняя мягкость.

– Да, конечно, – рассеянно пробормотал Риз. Он понимал, что им манипулируют, но не противился этому. В памяти еще были свежи радостные возгласы приютских ребятишек, встретивших его во дворе. Он не мог обмануть их ожидания и бросить на произвол судьбы.

Его ответ впервые заставил госпожу Бланду улыбнуться. Возможно, она сама не заметила это неконтролируемое движение губ, выдавшее ее радость и облегчение.

– Тогда вы окажете посильную помощь приюту? Дети хотят сделать живой уголок, и нам понадобится закупить клетки для грызунов…

– Значит, только клетки? – с горькой усмешкой уточнил он. Окинул ее холодным взглядом и добавил: – Очевидно, крысы в приюте уже есть.

От изумления и без того вытянутое лицо директрисы стало еще более острым и удлиненным. Она ахнула, поразившись вопиющей наглости, но не нашла что сказать.

Ризердайн ушел под аккомпанемент гулкого эха в коридоре, под натиском любопытных взглядов, провожающих его, пока он не стал недосягаем для них. Неприятное, липкое чувство приросло к нему так прочно, что, казалось, содрать его можно было только вместе с кожей. Оно напомнило ему вечер, когда он получил предложение жениться на Марте Лэрд. Безлюдя разрушили несколько дней спустя. Значит, градоначальник не простил отказа и выразил готовность исполнить свою угрозу.

Первым пострадало старое здание приюта, представлявшее для Риза особый интерес. Безлюди, выращенные искусственно, не обладали той силой, что образованные в естественной среде. Он никогда не упускал шанса заполучить старый, брошенный дом, а они в Делмаре появлялись редко. Столичная земля стоила слишком дорого, чтобы простаивать годами.

Поглощенный мрачными мыслями, он добрался до дома и, сбегая от проницательного взгляда Саймона, скрылся в одном из кабинетов. Их здесь было больше, чем спален, и каждый служил определенной цели. Первый представлял собой библиотеку, куда он приходил, если хотел отвлечься или найти подтверждение какой-нибудь идее. А когда случалось такое, что нагромождение книг начинало угнетать его и мешать мыслям, Риз выбирал для работы свободное пространство без лишних вещей и громоздкой мебели: только чертежная доска и удобный стул у окна. Третий кабинет напоминал мастерскую, где хранились инструменты и разный инвентарь. Риз заглядывал туда редко, предпочитая проводить время на мансардном этаже. Под скошенной крышей встретились несовместимые предметы: ванна на изогнутых ножках и придвинутый к ней вплотную письменный стол, чтобы вносить заметки, не вылезая из воды.

Сегодня он выбрал кабинет с черновиками. Стены здесь сплошь покрывали листы бумаги: перечеркнутые схемы, испорченные наброски с кляксами чернил и смазанными линиями, испещренные ремарками или пятнами от случайно пролитого чая. Риз никогда ничего не выбрасывал, считая, что с идеями нужно быть бережливым. Это служило оправданием тому, почему он неохотно расставался с любыми, даже бесполезными вещами. Саймону, как блюстителю порядка, оставалось смириться, что дом постепенно превращался в склад разносортного хлама.

Бросив унылый взгляд на чертежи, приколотые к стене, Риз рухнул в кресло и потер виски, пытаясь унять боль. Он намеревался просидеть здесь до тех пор, пока не решит, что делать с Лэрдом. Следовало остановить эту лавину прежде, чем она разрушит всех его безлюдей. Мысль поговорить начистоту он тут же отверг – условия перемирия уже были известны, и принимать их Риз не собирался.

За ночь он ничего не придумал, да так и уснул за столом, в ворохе бумаг. Очнувшись, он еле смог распрямить спину, словно проспал полвека и его тело достаточно постарело, чтобы болеть на законных основаниях. Не успел он прийти в себя, как в кабинет ворвался Саймон с письмом – зеленым конвертом, подписанным именем Риндфейна Эверрайна. С Ризом его связывали годы дружбы, проведенные в строительной академии, и общее дело. Только Эверрайн не возводил безлюдей, не освобождал лютенов, а управлял и теми, и другими.

В письме давний приятель сообщал, что кто-то в Пьер-э-Метале охотится на живые дома. Сообщал так, будто жаловался, но на самом деле между строк читался вопрос: не имеет ли Риз дел в городе? Вот чего ему не хватало для полной коллекции, так это обвинений, присланных по почте. Он безжалостно смял письмо и швырнул на пол. Ну, конечно, разве мог Эверрайн вспомнить о нем просто так?

Саймон молча подобрал скомканную бумагу и поспешил скрыться, прекрасно зная, что в такие минуты Риза лучше не беспокоить. Немного остыв, он все же решил написать ответ. Получилось короткое, весьма формальное послание, едва лишенное крепкого словца в адрес Эверрайна, допустившего мысль, что Риз замешан в махинациях. На это он ответил, что его не интересуют безлюди, все еще пленяющие лютенов и обременяющие их строгими правилами.

Запечатав конверт, он выбрался из кабинета, чтобы размять затекшие мышцы и прогуляться до ближайшей почтовой конторы. Мажордом застал его в холле и, неуверенно топчась на месте, сообщил:

– Ходят слухи, что Лэрд отправил своих детей из города. Ты же понимаешь, что это значит?

– Ничего. – Риз пожал плечами.

– Он что-то замышляет. Не беспокоишься о себе, так о матери подумай. Если с тобой случится беда…

Сердце гулко застучало где-то в горле. Риз сглотнул, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

– Все в порядке, – прозвучало неубедительно.

– Тебе нужен союзник, – продолжал Саймон, многозначительно посмотрев на конверт в его руках. Он не знал содержания письма, но вполне мог догадаться, глядя на мрачное лицо Риза. – Особенно в другом городе. Особенно такой влиятельный, как Эверрайн.

– Ты зря за меня переживаешь.

Саймон лишь сокрушенно покачал головой.

Ризердайн не хотел ввязываться в войну, но оказалось, что можно быть втянутым в нее не по своей воле. Он пожертвовал приютским безлюдем ради того, чтобы остаться в стороне; не устраивал разборки, не ответил подлостью, молча стерпел пощечину в надежде на то, что на этом пыл Лэрда угаснет.

После небольшого затишья, когда Риз уже почти поверил, что беда миновала, стали приходить новости. Одна хуже другой, все они касались разных рабочих процессов, поэтому вскоре о его проблемах знала вся контора.

Вначале секретарь донес о том, что власти города закрыли лечебницу и библиотеку, созданные на основе безлюдей. Вместе с письменным уведомлением пришел счет за аренду земли. «Там крупная сумма», – добавил он и посмотрел на Риза почти виновато. Через пару дней в кабинете появилась счетовод – такая встревоженная и растерянная, будто обнаружила на балансе сплошные нули. Этим дело и могло закончиться, поскольку сразу несколько важных клиентов отозвали заказы и потребовали вернуть деньги. Риз распорядился, чтобы все до последней монеты было отдано, и это решение вызвало у счетовода недоумение. Застыв в дверях и прижав к груди расходную книгу, она попыталась возразить, но тут же передумала. Следом за ней, едва не сбив с ног, в кабинет влетела домтер, которая ждала в коридоре и слышала разговор. Привыкшая муштровать безлюдей, она и в жизни испытывала тягу всеми помыкать. От ее властного порывистого нрава Риза не спасал даже статус начальника.

– Так нельзя! – выпалила Илайн с ходу. – Мы уже начали работу.

Закрытие проектов она сочла личным оскорблением и долго возмущалась, что ее труд не ценится. В представлении домтер все обстояло так, будто это случилось по его прихоти.

В отличие от нее, управляющий мельничными безлюдями сохранял спокойствие. Его флегматичный характер позволил смягчить дурную весть до простой констатации факта: работа приостановлена, поскольку причал закрыли на ремонт. Груженые суда оказались в ловушке и не смогли выплыть вовремя. Поставки задерживались, что грозило большими убытками.

Убытки, убытки, убытки… Риз стал слышать это чаще, чем приветствие. Неприятности накапливались, как непрочитанная корреспонденция на его столе. Письма значили известия, а они в последнее время совсем не радовали. Однажды конвертов стало так много, что стопка рухнула, и весь стол покрылся сургучными печатями, точно оспенными пятнами.

Беспорядок на рабочем месте Риза не заботил, поскольку он почти все время проводил в разъездах. Иногда (обычно ближе к ночи) появлялся дома, чтобы немного поспать и сменить одежду. Дни слились в один ночной кошмар. Он и впрямь будто спал: не ощущая течения времени, не замечая ничего вокруг и отчаянно стремясь вырваться из пут тяжелого сна.

Однажды Риз случайно увидел дату на утренней газете и с удивлением обнаружил, что прошла почти половина лета. С того злополучного визита градоначальника минуло девять недель, а неприятное ощущение только усилилось. Теперь Ризу казалось, что он целиком набит слизнями. Потеряв всякий аппетит, он отодвинул тарелку с нетронутой кашей, мысленно извинившись перед Саймоном, чьи старания уже не впервой пропадали зря. Впрочем, обстоятельства все равно не позволили бы ему спокойно позавтракать. Утреннюю тишину нарушила тревожная трель звонка. Очередные неприятности ждали за дверью.

Когда Риз вышел в холл, мажордом уже встретил гостя, и тот нервно топтался на пороге, вертя в руках шляпу. Флинн всегда и всюду носил головной убор, скрывая под ним кудрявую рыжую шевелюру, и наивно полагал, что рыжие брови с ресницами и лицо в крапинку ничем его не выдают. Он не изменял своей привычке до сегодняшнего дня, пока не встретил чопорного мажордома, следящего, чтобы в доверенном ему доме соблюдали правила приличия.

– Риз! – воскликнул Флинн и подскочил на месте, будто в коленях у него стояли пружины. – На фермах проблема. Нужно, чтобы ты взглянул.

Риз не проронил ни слова, хотя мысленно выругался. Не тратя время на расспросы, он решительно направился к двери, гадая, что за проблема потребовала участия домолога.

Все, что касалось физического и ментального здоровья безлюдей, попадало под чуткий контроль Флинна. Во многом благодаря его стараниям им удалось адаптировать безлюдей для проживания. Когда-то он трудился простым врачевателем, дежурил в деревянной будке на пляже, названной пунктом помощи, и спасал тех, кто перегрелся на солнце, наглотался воды или неудачно прыгнул с пирса. Теперь же он следил за состоянием безлюдей, имел личный автомобиль и являлся представителем редчайшей профессии. Врачебное прошлое научило его выдержке и непоколебимому спокойствию, однако сейчас он выглядел встревоженным. По шкале эмоциональности Флинна это значило, что произошла катастрофа.

Оказавшись на улице, он первым делом надел шляпу и коротко обрисовал ситуацию. Ранним утром работники фермы заметили неладное и вызвали его. Флинн, конечно, уже определил диагноз безлюдей, но хотел, чтобы Риз сам взглянул на них, прежде чем узнает заключение.

– Все плохо?

– Ты же знаешь, я оптимист, – с ухмылкой ответил Флинн, следом сразу же нахмурился и выдал: – Да, очень скверно.

Весь путь Риз изводил себя разными предположениями, готовясь к тому, чтобы увидеть своих безлюдей страдающими и разрушенными.

Территорию ферм ограждал высокий каменный забор, а у ворот околачивался сторож, смолящий сигарету. Заметив Риза, он бросил ее на землю и затоптал ботинком.

– Господин, ночью здесь и мыши не пробежало, чес-слово, – начал оправдываться он, сложив руки лодочкой, будто вымаливая прощения.

– Мы во всем разберемся, Хиди, – спокойным тоном ответил Риз, проходя мимо.

Услышав свое имя, сторож оторопел от того, что его не стали голословно обвинять в случившемся.

– Спасибо! – Эхо его запоздалого ответа догнало их уже у поворота к фермам.

Риз бросил тревожный взгляд на ряды безлюдей и с облегчением отметил, что все дома целы. Вдвоем с Флинном они обошли ближайшую постройку, с виду такую же, как и раньше: каменные стены и соломенная крыша-луковица.

– Ничего не замечаешь? – спросил Флинн и, не дождавшись ответа, протянул Ризу увеличительное стекло, которое достал из нагрудного кармана рубашки. Отличительным свойством его одежды было то, что она могла скрывать в себе множество приспособлений и инструментов домолога.

– Все дело в почве. Посмотри.

Риз присел и оглядел каменный фундамент, покрытый странным белесым налетом, похожим на плесень, что образуется на черством хлебе.

– Химикаты?

– Да. И заметь, что отравили почву. Они знали, что достаточно заражения снаружи.

– Хочешь сказать, это сделал кто-то из своих?

Флинн тревожно огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости того, кто хотел их подслушать. Звенящая тишина, застывшая в воздухе, говорила о том, что на фермах нет никого, кроме них. Работникам запретили подходить к отравленным домам, а сторож, боясь обвинений, держался в стороне. Тем не менее Флинн предпочел говорить сдавленным полушепотом:

– Судя по уровню интоксикации, фермы отравили еще вечером. За ночь процесс стал неотвратим. Они все четко спланировали заранее. Нужно опросить всех, кто был здесь вчера. – Он помолчал и добавил: – Поручи это Илайн. Она из них душу вытрясет.

Риз кивнул и, бросив бессмысленное созерцание плесени на фундаменте, прошел к двери. Очевидно, последствия отравления стоило наблюдать изнутри.

– Туда лучше не соваться, – предупредил Флинн. – Сейчас безлюдь сам генерирует ядовитые пары. Загляни в окно.

Риз последовал совету. Вначале показалось, что стекло, заключенное в деревянную обрешетку, помутнело от пыли и грязи. Потом он заметил, что эта дымчатая муть колеблется и темным облаком нависает над грядками. Ни одного цветного пятнышка, – только смесь черного и серого. Риз приложил ухо к стеклу, сосредоточился и попытался услышать самого безлюдя: его дыхание, сердцебиение или голос. Он ощутил, как вибрирует окно, как тяжело и хрипло вбирает воздух безлюдь, извергая клубы отравленного дыма. Стоило Ризу приложить ладонь к стеклу, и дом содрогнулся всеми стенами, а дымка внутри него стала редеть, рваться клочьями, как старая лежалая вата. Вот тогда он и увидел, что растений на самом деле нет. Вместо них из земли торчали черные жухлые прутья. Яд выжег все.

– Сколько безлюдей поражено?

– Попробуй угадать.

– Все.

Флинн кивнул, подтвердив худшее из предположений. Между ними возникла задумчивая, драматичная пауза. Они стояли в оцепенении, будто загипнотизированные движением ядовитого марева по ту сторону окна.

Словно пытаясь утешить, Флинн поделился с ним, как планирует бороться с проблемой:

– Вначале очистим фермы от яда, потом займемся восстановлением. Если увеличить дозировку стимуляторов, можно повысить производительность безлюдей на треть. Так дела пойдут быстрее.

– Звучит бодро. В чем подвох?

– Деньги. Много денег.

– Возьми сколько нужно, – не задумываясь, сказал Риз. – Безлюди кормят город. Мы не можем отказаться от ферм.

Тяжелый вздох, раздавшийся ему в ответ, оказался еще одним сигналом бедствия.

– Тут такое дело, – Флинн рассеянно почесал нос, – ангар с урожаем тоже пострадал.

Почувствовав, как земля уходит из-под ног, точно проваливается под его весом, Риз прислонился спиной к каменной стене. Слабость в теле, накатившая волной, была частью его позорного бессилия. Он не мог ничего предотвратить или исправить. Видимо, его молчание затянулось, и Флинн, не выдержав, выпалил:

– Даже после этого ты ничего не предпримешь? Твое дело рушат, а ты и дальше будешь спокойно наблюдать?

– Нет! – воскликнул Риз. – Две недели! Нам нужно продержаться еще две недели.

– И что потом?

– Найду способ дать отпор.

– Ну-ну, – недоверчиво проворчал Флинн и сцепил руки на груди, точно это помогало ему удерживать мнение при себе.

Риз не стал объяснять, что ждет благотворительного вечера, где соберется весь бомонд. Зная, что никто не станет ввязываться в дело, не будучи в нем заинтересованным, он видел единственный шанс заручиться поддержкой – продать долю надежному и влиятельному человеку, с которым Лэрд не осмелится враждовать. Риз думал об этом последние недели, но своими идеями ни с кем не делился. Озвученные планы имели свойство не сбываться.

Ночь перед благотворительным раутом тянулась долгим кошмаром. Риз изнывал от духоты и беспокойно крутился в кровати. Ему снилось, что его привязали к вертелу и подвесили над костром, как свиной окорок. Когда он, силясь, поднял голову, то увидел, что ручку вращает сам Лэрд, хищно улыбаясь и демонстрируя ряды острых пираньих зубов.

Очнувшись, Риз долгое время неподвижно лежал на боку, наблюдая, как в комнате медленно выцветают тени, и думал о разном. Прошло несколько лет, а он все так же ясно помнил растерянных и счастливых лютенов, получивших освобождение от службы; любопытные лица горожан, пришедших взглянуть на первую ферму безлюдей; и сдержанную похвалу отца – в сравнении с ликующей толпой его слова прозвучали черство, но это было большее, на что способен такой сухарь, как он. Тогда все газеты пестрели кричащими заголовками, и Риз еще долго пытался отбиться от наплыва провинциальных домографов и любопытных газетчиков. Мысль о том, что все это может быть перечеркнуто и уничтожено, вызывало тупую боль в груди.

Избавиться от нее не помог ни сон, ни утренний чай, которым он обжег язык. Нехороший знак, первым делом подумал Риз и положил в рот холодную ложку, чтобы унять жжение. В таком виде и застал его Саймон. Он появился на кухне, неся в поднятой руке вешалку с белым костюмом, похожим на привидение, парящее рядом.

– Сдаваться идешь? – хмыкнул мажордом, цепляя вешалку на крючок для полотенец, прибитый к торцу буфета. – Будешь сам как белый флаг.

– Это просто белый костюм. – Риз отмахнулся.

– Но они подумают иначе.

– Ты не мог сказать об этом раньше, когда сдавал его в прачечную?

Его слова будто бы напомнили Саймону о службе, и тот принял привычную для мажордома позу: вытянулся, расправил плечи и завел руки за спину.

– Извини, у меня были другие важные дела. Готовил гостевые спальни.

Риз никого не ждал и знал лишь одного человека, который мог нагрянуть в самый неподходящий момент.

– Ма приедет не одна?

– При чем здесь твоя матушка? Я отговорил ее от визита. Пока ты не решил проблемы, в твоем доме небезопасно.

– Как мило с твоей стороны. – Он натянуто улыбнулся. Сложно было соблюдать внешнее спокойствие, когда хотелось закричать или швырнуть в стену что-нибудь тяжелое, способное разбиться на тысячу осколков. Мажордома следовало занять работой, чтобы он не придумывал лишнего. – И чьей же безопасностью ты пренебре- гаешь?

– Господин Эверрайн с помощницей приезжают сегодня вечером.

Оказывается, Саймон готовился к прибытию гостей, не соизволив сообщить об этом. Риз шумно выдохнул. От неожиданной новости его бросило в жар. Что творится с его жизнью? Почему она подчиняется всем, кроме него?

– Он присылал тебе письма, ты читал? – с осторожностью спросил Саймон.

Кажется, за последние недели Риз не прикасался к ним: вначале ему было некогда, а потом их накопилось столько, что пришлось бы потратить сутки на чтение. Он решил, что в таком случае лучше вообще не вскрывать ни одного конверта и притвориться, будто вовсе ничего не получал.

– Не знал, что Эверрайн так разговорчив. Что ни неделя – то письмо, – ворчливо продолжил мажордом. – Даже у меня терпение лопнуло.

– Ты читал мои письма?!

– Нет, конечно! Это неприлично! – торопливо выпалил Саймон, оскорбленный таким обвинением. Вскинув подбородок, он заявил: – Я сам написал ему от своего имени. Вдруг он пытался сообщить тебе что-то важное? Вот я и ответил, что ты занят и за входящей корреспонденцией не следишь, но, если для тебя есть срочные новости, я передам.

Риз посмотрел в его хитрые глаза, чувствуя в нескладной истории подвох. Переживая за непрочитанные письма, Саймон мог напомнить о них или втихую вскрыть, однако предпочел лично связаться с Эверрайном и утаить, что тот собирается приехать в Делмар. Риз видел этому лишь одно объяснение:

– Ты пригласил его от моего имени.

Саймон мог бы не отвечать, за него это сделало лицо, на котором нарисовалась виноватая гримаса.

– Эверрайн – твой товарищ и коллега. Тебе нужен союзник, и я позвал его. Что плохого?

– Ты не обсудил это со мной!

Саймон, убежденный в своей правоте, и тут не стушевался:

– Последние недели ты был слишком занят. Я не стал обременять тебя лишними хлопотами и подготовил все сам, чтобы ты не беспокоился.

– Да как я могу не беспокоиться, если даже собственный дом мне не принадлежит? – взорвался Риз и ударил кулаком по столу, отчего посуда нервно звякнула.

Саймон не дрогнул и даже бровью не повел, являя собой образец гордого спокойствия.

– Можешь приказать мне выпроводить их, как только приедут.

– С друзьями так не поступают.

– Согласен. – Саймон кивнул и обиженно поджал губы. – Перед друзьями не закрывают дверь. И голос на них не повышают. И понимают, что они помогают из лучших побуждений…

Договорив, он многозначительно посмотрел на Риза, проверяя его реакцию.

– Где письма?

Через минуту перед ним лежали четыре зеленых конверта, запечатанных сургучом. Риз поочередно вскрыл каждый и пробежал глазами по строчкам. Вместо важных сведений там были просьбы: вначале тонкие намеки, затем скромные предложения и прямые вопросы. Судя по риторике, финальное письмо Эверрайн отправил уже после того, как получил приглашение от лица самого Риза. Убедившись в своем предположении, он метнул взгляд в сторону Саймона, но тот уже исчез вместе с белым костюмом. Хитрый лис ускользнул – и был таков.

Из-за внезапной новости Риз чувствовал себя совершенно разбитым, хотя и бодрился мыслью, что приезд давнего приятеля можно обернуть в свою пользу. Весь день в нем разгоралось волнение, и к вечеру, когда водитель подал машину, обратилось в смутное чувство тревоги. Слова Саймона о белом костюме, подходящем лишь для признания поражения, не прибавили уверенности. Он даже подумывал, не одеться ли во что-то менее символичное, но в итоге решил, что вряд ли в доме Брадена ему встретятся те, кто станет выискивать скрытые смыслы в нарядах. Они принимали и распознавали единственный символ вещей – их дороговизну. А молочно-белый костюм Риза был пошит в лучшем ателье Делмара, из натуральной ткани, привезенной с островов, и стоил огромных денег. В нем Риз чувствовал себя вылитым столичным богатеем, пусть и не принадлежал к их обществу по-настоящему. Фамильные дома, семейные предприятия, династии, наследники, союзы, заключенные как выгодные сделки, – все это не имело к нему никакого отношения. Свои дорогие костюмы Риз воспринимал не как подражательство богачам, но как способ соответствовать их среде. И во многом такая необходимость возникла по вине господина Брадена, к которому он направлялся.

Его роскошный особняк Риз знал так же хорошо, как собственный дом, поскольку лично занимался проектом: прокладывал на чертежах рельсы для передвижения мебели; разрабатывал механизм хартрума, чтобы все функционировало исправно; подбирал инженеров, способных работать с представленными схемами. Браден хотел полностью механизировать дом, поскольку не терпел присутствия слуг, но был достаточно ленив, чтобы отказаться от них даже в малейших бытовых вопросах, вроде подачи чая или положенной в постель грелки. Бездушные автоматоны, рассекающие по рельсам, нравились ему куда больше: они не могли подслушивать или сплетничать, не болели, не нуждались в отдыхе и не путались под ногами.

Механический дом был воплощением безграничных возможностей безлюдей и силы инженерной мысли. Браден так гордился им, что превратил его в центр светской жизни. Среди столичного бомонда он ввел моду на благотворительные вечера, не скрывая, что им двигали не только бескорыстные намерения. В первый раз он собрал друзей, знакомых и компаньонов хвастовства ради. Предлог выбрал достойный: от приглашения на благотворительный ужин никто не посмел отказаться. С тех пор здесь проводились роскошные вечера, заводились выгодные знакомства, заключались сделки, решались деловые вопросы. Приезжая в дом Брадена, гости поражались продуманной системе механизмов, управляемых не человеком, а самим безлюдем. Они спрашивали, кто автор проекта, потом хотели познакомиться с изобретателем лично и пожать ему руку. Так Риз стал завсегдатаем светских раутов, получил выгодные предложения и обзавелся влиятельными знакомыми из разных городов.

Благотворительные вечера, что устраивал Браден, состояли из двух частей: начиналось все с аукциона, а заканчивалось неформальным ужином. Как правило, на него тратили больше, чем собирали для помощи нуждающимся.

Сегодня Риз явился рано, еще до того, как дом заполнился гостями и всеобщей суетой. Он хотел воспользоваться этим, чтобы в спокойной обстановке переговорить с несколькими людьми, обычно прибывающими в числе первых.

Устроившись на скамье у окна, Риз наблюдал за дверьми, которыми управлял механизм, реагирующий на движение. Тяжелые деревянные створки распахивались перед гостями, и те из них, кто оказался здесь впервые, растерянно озирались по сторонам, пытаясь сообразить, где прячутся портье. Механический дом удивлял с порога: его «невидимые слуги» открывали двери, регулировали освещение, опускали шторы на окнах и следили за тем, чтобы в коридорах и комнатах поддерживалась приятная прохлада.

В холле гостей встречали механические столики, развозящие бокалы. Запотевший хрусталь зазывно позвякивал, напитки плескались внутри, но ни одной капли не проливалось. Один такой столик подкатил к Ризу и остановился, настойчиво предлагая выпить. Он взял бокал вина, хотя не собирался делать и глотка. Это скорее служило реквизитом, позволяющим занять руки и не выбиваться из толпы. На самом деле, Риз чувствовал себя как фужер на столике: нервно подрагивал, осознавая, что куда-то движется против своей воли, и едва сдерживал эмоции, готовые выплеснуться в любой момент. Пока механизм был отлажен, ему удавалось сохранять спокойствие, но один неосторожный шаг мог все испортить.

Вместо приглашенных музыкантов настроение задавал играющий граммофон с огромным позолоченном раструбом, отражающим свет ламп. В паузах между мелодиями было слышно, как они гудят.

Когда в дверях появился первый важный гость, Риз подскочил с места, за малым не пролив на себя вино, и отставил бокал. Его неуклюжести никто не заметил. Все, как и он, смотрели на господина Баррета. Каждый раз торговец из Лима приходил с новой пассией, и некоторые гости превратили это в азартную игру, делая ставки, кого в следующий раз предпочтет сей любвеобильный человек: брюнетку, блондинку, шатенку или рыжеволосую. Сегодня его сопровождала белокурая дева с томным взглядом, и по толпе присутствующих прокатился невнятный гул, смешавший довольные возгласы победителей и разочарованные «у-у-у» проигравших.

Дождавшись момента, когда интерес к господину Баррету угаснет, Риз подошел к нему, стараясь быть вежливым, но не заискивающим. Людям, у которых хочешь попросить помощи, не стоит показывать, как сильно ты нуждаешься в ней. Это вызывает искушение отказать.

Однако не успел он и слова произнести, как Баррет отвернулся, сделав вид, что не заметил его, и тут же затерялся в толпе. Странная ситуация вызвала у Риза попеременно смущение, недоумение и раздражение. Вряд ли возможно не обратить внимание на человека, столкнувшись с ним нос к носу, если только не избегать его намеренно.

Вычеркнув Баррета из списка возможных союзников, Риз направился к господину Армелю, зависшему над столиками с напитками. В светских кругах его прозвали мраморным человеком не только за то, что в родном Марбре он владел крупнейшими месторождениями мрамора, но и за его каменное, лишенное эмоций лицо. Он любил свое дело и все беседы сводил к одному: каков объем добычи, как правильно обрабатывать мрамор, сколько стоит его самая дорогая разновидность… и все в этом духе.

Риз поприветствовал господина Армеля и протянул руку, которую тот проигнорировал, подхватив сразу два бокала.

– Простите, – сухо сказал он и спешно удалился.

Риз так и остался стоять в растерянности, не зная, куда деться. Казалось, окружающие не замечают его; редкие взгляды не задерживались на нем, а продолжали скользить дальше, словно он был призраком. Отогнав дурные мысли, Риз убедил себя, что должен попытаться еще раз. А потом еще. Если бы он сдавался при первой неудаче, до сих пор не построил бы ни одного безлюдя, а лютены так и остались прикованы к своей службе и Протоколу. Воспоминание о прошлых достижениях его приободрило, и Риз стал изучать гостей, попутно размышляя, к кому еще обратиться.

Кораблевладелец Гейл из соседнего города Хафн? Слишком дотошный и придирчивый. Будет лезть всюду и путаться под ногами. Землевладелец Монке – сынок богатых родителей, из выдающихся качеств у него только умение раздувать амбиции. Казначей Каспар – делмарец, а Ризу нужен союзник, независимый от Лэрда. Промышленник Такер с островов? Этот слишком хитрый и изворотливый, с ним лучше не связываться.

Внезапно взгляд Риза выцепил из толпы госпожу Олберик. Она беседовала с Гейлом, зажав мундштук в окольцованных пальцах. В любой другой ситуации Риз ни за что не подошел бы к ней первым, хотя бы потому, что избегал роковых женщин. Вдова промышленного магната, почившего, по слухам, не без ее участия, всегда носила черное, так что сложно было понять, как долго она скорбела по этой утрате и скорбела ли вообще. Оставшегося состояния ей с лихвой хватило бы на две безбедные жизни, но госпожа Олберик, видимо, планировала прожить все девять, а потому интересовалась вложениями, гарантирующими хорошие дивиденды. Пару раз она настойчиво предлагала Ризу стать партнерами. Правда, учитывая весьма недвусмысленные знаки внимания с ее стороны, он сомневался, что правильно понял, о каком партнерстве шла речь. Так или иначе госпожа Олберик, явно расположенная к нему, была подходящей кандидатурой. Слухи превратили ее в опасную женщину, полученное наследство – в богатую. Он решил, что предложит ей ежемесячные дивиденды и сплетни, дабы потешить ее самолюбие.

На деле все оказалось куда сложнее, чем ему представлялось. Риз коротко выдохнул, словно собрался опрокинуть в себя бокал крепкого напитка, и направился к госпоже Олберик, на ходу пытаясь вылепить подходящую гримасу: серьезное лицо, хитрая ухмылка или заинтересованный взгляд; втянуть щеки, чтобы скулы стали еще острее, или обольстительно улыбнуться. Прежде ему не приходилось играть в ловеласа, поэтому у него получилась натянутая глупая ухмылка.

Он поздоровался, госпожа Олберик в ответ медленно, с наслаждением выпустила ему в лицо сладкий дым. Сбитый с толку, Риз попытался завести разговор:

– Здесь немного душно. Не хотите прогуляться в саду?

Госпожа Олберик одобрительно хмыкнула, явно польщенная его вниманием, а затем будто невзначай обронила:

– Где же вы раньше были, мой свет? Так жаль, что вы опоздали.

Прежде чем уйти, она бросила многозначительный взгляд на Риза, чтобы он понял: за ее словами прячется иной смысл, – то, чего лучше не произносить на людях. Окутанная табачным дымом, госпожа Олберик проследовала в зал вслед за другими гостями.

Почти все места уже заняли, и Ризу, как опоздавшему, пришлось довольствоваться соседством господина Иржи, преуспевающего фермера с восточных земель. Все недолюбливали его за едкие высказывания и насмешки, а потому старались избегать. Сидеть рядом с ним было изощренной пыткой, которой подвергся Риз.

Он покрутил в руках табличку с аукционным номером и задумался: неужели Лэрд успел заручиться поддержкой всего бомонда? Словно бы в ответ на его немой вопрос в первом ряду мелькнул знакомый силуэт. Градоначальник, как подобает важному гостю, устроился по правую руку от Брадена. Вскоре к ним присоединился еще один зритель – столь нежданный, что вначале Риз принял его за наваждение, но это и впрямь была госпожа Бланда. Вот она, цена разрушенного безлюдя: благотворительный вечер для приюта и место подле новых покровителей.

Риз почувствовал себя полным придурком, позволившим себя обмануть, предать и обобрать. Пока он сокрушался, воспитанники приюта старательно пели, танцевали, читали стихи и разыгрывали сценки. Но его взгляд невольно сползал к первым рядам, наблюдая за расплывшимся в кресле Лэрдом, торчащей, как палка, госпожой Бландой, и хозяином вечера, пока тот, пренебрегая действом на сцене, переговаривался с градоначальником. Брадену было около сорока, но лицо его всегда выражало такую усталость и скуку, точно он успел прожить тысячу лет и разочароваться во всем, даже в бессмертии. Если бы его профиль решили чеканить на монетах, их пришлось бы вытянуть в эллипс, чтобы поместился нос.

После выступлений перед зрителями выставили стенды с детскими рисунками – это и были лоты для аукциона. Риз не сделал ни одной ставки и в какой-то момент понял, что безучастно ковыряет ногтем деревянную табличку.

– Вы сегодня до неприличия скупы, – ехидно подметил Иржи. – Экономите? Испытываете финансовые трудности?

– Спасибо, что переживаете, – бросил Риз, наивно полагая, что клещ сарказма от него отцепится.

– Хорош благотворитель, – хмыкнул Иржи и, одарив его презрительным взглядом, вернулся к аукциону, являя собой образчик идеального мецената.

Риз крепко сжал в руке табличку, представляя, какое удовольствие ему доставит треснуть этого остряка по затылку – так, чтобы щепки полетели. В нем говорили злость и отчаяние, скопившиеся за долгое время, и он понимал, что сорвется, если сейчас же не покинет зал. Наплевав на приличия, он встал и направился к выходу, ощущая волну неодобрения, настигающую его. Ему было все равно, что о нем подумают. Он лишился их уважения прежде, чем сделал что-то предосудительное.

В опустевшем коридоре его встретили слуги-автоматоны, но и те остались неподвижно стоять на рельсах, безошибочно определив, что ему не нужен ни сопровождающий, ни механический помощник.

Никто из заказчиков даже не догадывался, что Риз сохранял связь с домами даже после передачи ключей. Безлюди помнили его и ластились, как выдрессированные им псы, пусть и служили другим хозяевам. Риз предпочитал держать эту особенность в тайне. Вряд ли богачи с таким же рвением заказывали бы у него безлюдей, зная, что он способен управлять их домами и открывать двери одной вежливой просьбой.

За широкими стеклянными дверьми, обшитыми металлическими рамами, скрывался ночной сад. Почувствовав приближение, механические створки разъехались перед ним, а затем мягко соединились за его спиной.

Он решил прогуляться и все обдумать, чтобы вернуться к ужину с новым запасом терпения. Изгибающаяся тропа, выложенная гладким камнем, напоминала змею, ползущую в темную глубину сада, и он хотел сделать то же самое: спрятаться. Но насладиться уединением Риз не успел. На первом же повороте его схватили за локоть и потянули в заросли цветущего кустарника. Хватка была не сильной, но решительной, а рука с острыми ногтями – явно девичья. Риз нырнул в гущу зелени и оказался на другой стороне сада, куда почти не доставал свет, льющийся из окон.

– Вы же уехали из города! – выпалил он, когда увидел свою «похитительницу».

– Откуда вам это известно, Ризердайн? Следите за мной? – кокетливо спросила Марта. Вблизи она казалась не такой юной, но ее красота оставалась неоспоримой. Возможно, игра теней нарисовала на ее лице усталость, или строгая прическа добавила ей лет. Он не мог сообразить, что именно в ней изменилось.

– Нет. Слежу за новостями.

– У вас плохой информатор. Он пропустил мое возвращение.

– Придется урезать ему жалованье, – отшутился Риз, пытаясь вести себя непринужденно. – И что заставило вас вернуться сюда? Принесли весточку от отца?

Лицо Марты стало холодным, хмурым и почти враждебным.

– Перестаньте воспринимать меня как приложение к отцу! Сейчас перед вами я, – гордо вздернув нос, заявила она.

– Как и в прошлый раз, – парировал Риз. – Это не помешало вам действовать в его интересах.

Марта судорожно выдохнула. Упоминание о той встрече ее задело. Риз и сам не знал, зачем так настойчиво говорит об этом: хочет проучить ее, потешить свое ущемленное самолюбие или напомнить себе, что никому больше доверять нельзя. Он понимал, что Марта здесь ни при чем и злиться на нее – все равно что обвинять марионетку в плохом спектакле. Но его до зубного скрежета раздражали ее печальные глаза и дрожащие ресницы, сложенные домиком брови, капризно надутые губы и нервное дыхание с частыми вздохами.

– Вы же обещали, что забудете.

– Мне постоянно об этом напоминают.

– Очень жаль, но…

– Чего вы от меня хотите? – потеряв терпение, прямо спросил Риз. Он думал, что готов ко всему, но ее слова стали полной неожиданностью.

– Женитесь на мне! – с отчаянием выпалила Марта. Ее пальцы скользнули под рукав и крепко сомкнулись на его запястье, словно измеряя пульс. Она сбилась со счета, если бы попыталась. – Мы нужны друг другу, Ризердайн. Вы мое спасение, а я – ваше.

Закончив пламенную речь, она дала волю слезам. Вопреки ее надеждам Риз не бросился успокаивать, а, наоборот, отстранился, освобождая руку из плена цепких пальцев. Манипуляции, дешевые комедии, громкие слова и попытки разжалобить – все, кто хотел от него что-то получить, вели себя точь-в-точь как Марта. Теперь же, зная, какие мысли могут скрываться за этим, Риз не доверял никому.

– Простите, Марта. Это похоже на очередную ловушку.

– Что мне сделать, чтобы заслужить ваше доверие?

В полумраке ее глаза стали омутами – темными, бездонными, манящими.

– Ничего, – хрипло сказал он. Во рту пересохло, и теперь каждое сказанное слово царапало нёбо, застревало в горле как кусок черствого хлеба. – Чем настойчивее меня пытаются уговорить, тем решительнее я отказываю. Прекратите.

– Я не уговариваю, я умоляю вас.

Ее ноги подкосились, и Марта рухнула перед ним на колени, что привело его в полную растерянность. В этот момент до них донесся тихий скрежет дверного механизма, и Риз спиной ощутил чье-то присутствие. Их могли застать вместе и неверно все истолковать, но Марта, ничего не замечая, доигрывала роль, истерично всхлипывая.

– Тише, нас услышат, – шикнул Риз, начиная всерьез беспокоиться.

Она позволила поднять себя и, когда их лица снова оказались напротив друг друга, настойчиво спросила:

– Так вы поможете?

В ее голосе прорезались знакомые нотки. Она уже не просила, а требовала, точь-в-точь как ее отец. Уловив это сходство, Риз будто бы прозрел. Его пытались соблазнить, потом запугать, а теперь – разжалобить.

– Простите, Марта, – сконфуженно пробормотал он, – я не могу.

Ответ был неверным. Он почувствовал исходящий от нее гнев. Несчастная девушка, молившая его о помощи, исчезла. Слезы высохли, остался только влажный блеск и обжигающий взгляд.

– Тогда пропадите вы пропадом, Ризердайн! – выпалила Марта и метнулась прочь, тут же растворившись в сумерках.

В еще большем смятении он вернулся в дом и, заметив, что его руки нервно трясутся, спрятал их в карманы брюк.

Аукцион уже закончился, и утомленные гости ждали начала ужина. Здесь к автоматонам добавился нанятый обслуживающий персонал в строгих костюмах и с вежливыми улыбками. Люди сопровождали подносы на рельсах, предлагали напитки, подавали салфетки, провожали гостей к столам и помогали с рассадкой.

Когда мимо него проезжал столик, Риз схватил первый попавшийся бокал и осушил его залпом. Противный травянистый напиток неизвестного происхождения растекся по горлу обжигающей горечью. Риз поморщился, подождал, пока неприятное послевкусие ослабеет, и лишь тогда двинулся в банкетный зал. Мажордом у дверей внезапно остановил его жестом.

– Господин Уолтон? – спросил он. При упоминании своей фамилии Риз растерялся. Он никогда так не представлялся, все привыкли называть его по имени. – Вас нет в списках приглашенных.

– Постойте, это какое-то недоразумение…

– Вам лучше уйти.

– Вы что-то путаете. Спросите у хозяина. Он объяснит, что…

– Что я должен объяснить ему, Уолтон?

Риз перевел взгляд на подошедшего господина Брадена. На его узком угловатом лице нарисовалась омерзительная ухмылка, подчеркнутая тонкими усами – почти прямой линией, похожей на карандашный штрих.

– Говорят, меня нет в списках.

– И?

Риз нахмурился, предчувствуя неладное.

– В чем дело?

– Это мой дом, Уолтон. Я не должен оправдываться, почему не пригласил тебя на ужин. – Ледяной взгляд пронизывал насквозь. – Заметь, я не стал препятствовать твоим благотворительным целям, но, кажется, сегодня тебе важнее добраться до еды.

– Да пустите вы его к столу, – визгнул Иржи где-то поблизости. – Мы же помогаем нуждающимся.

Раздались редкие одобрительные смешки. Присутствующие сбились в тесную свору и, зубоскаля, с интересом наблюдали за разгорающимся скандалом. Над толпой, как вожак, возвышался Браден.

Риз, словно изгнанный из стаи, топтал порог, а позади него дышал сквозняками пустой коридор. С вызовом посмотрев на того, кто еще недавно гостеприимно приглашал его в свой дом, он выпалил:

– Вы презираете меня, но живете в безлюде, который построил я.

– Умею ценить вещи отдельно от их создателя, – парировал Браден.

Гости загудели. Их слов было не разобрать, но рядом с собой Риз отчетливо услышал:

– Прошу вас, Ризердайн. Не устраивайте сцен.

Он вздрогнул, почувствовав, как чья-то ладонь легла ему на плечо. В нос ударил табачный дым, когда госпожа Олберик наклонилась к нему и шепотом добавила:

– Не унижайтесь.

Риз замер. Слышали ли остальные, что госпожа Олберик сказала ему напоследок? Наверно, нет. В море смешков, возгласов и ошеломленных вздохов ее слова были щепкой, и все же они отрезвили его.

Он решительно развернулся, чтобы уйти, и, не заметив столика с водой, подъехавшего слишком близко, врезался в него. Стаканы со звоном попадали, расплескивая содержимое, кубики льда градом посыпались на мраморный пол, холодная вода залила ему брюки. Нелепая сцена вызвала очередную волну насмешек. Со злости Риз перевернул стол, сорвав его с рельс. Оглушительный грохот эхом прокатился по коридору, отражаясь от стен.

Он бы мог разрушить этот дом до основания, потому что знал, как парой действий вывести механизмы из строя. Но он этого не сделал.

С позором покидая Механический дом, Риз гадал, успела ли Марта донести отцу их разговор. Как ни прискорбно было признавать, но это походило на подготовленную ловушку. Браден не отменил приглашение и не прогнал его сразу, а позволил унижаться перед другими в надежде на их помощь. Он ждал момента, когда соберутся все и гости будут достаточно пьяны, чтобы не прятаться за вежливыми масками и не отказывать себе в удовольствии глумиться над отщепенцем.

Риз слетел по ступенькам и пересек двор – длинный и ярко освещенный, точно коридор лечебницы. Его выгнали в самый разгар вечера, и до полуночи, когда водитель должен был заехать за ним, оставалось еще много времени, которое Риз решил провести, прогуливаясь по берегу. Он не хотел заявляться домой раньше; не в том он был настроении, чтобы любезничать и корчить радушного хозяина. Оставалось надеяться, что уставшие после долгой дороги гости не станут дожидаться его и он вернется незамеченным.

Риз размышлял об этом, спускаясь по улице, ведущей к морю, когда ему навстречу из темноты вышли три мощные фигуры в черном. Сперва он принял их за простых прохожих, но потом его внимание привлекло то, как странно они двигаются: вначале решительными шагами сократив расстояние, затем медленно, крадучись, подступая к нему с разных сторон.

Риз остановился, поздно поняв, что бежать некуда.

– Далеко собрался? – спросил один, бритоголовый, и сразу за этим последовал резкий удар в живот, который едва не сшиб Риза с ног.

Внутренности обожгло, и он согнулся пополам. Его тут же схватили за шиворот и потянули назад, чтобы вмазать по лицу. Вместе с накатывающей волной боли Риз ощутил горячую и липкую кровь, хлынувшую из носа.

– Погоди, не вырубайся. – Его встряхнули и похлопали по щекам. – У нас для тебя кое-что есть.

Когда перед его лицом зависла рука, он даже не дернулся в ожидании удара. Одним больше, одним меньше – уже все равно. Однако бить его не стали. Он с трудом сфокусировал зрение и понял, что ему показывают небольшой предмет.

– Узнаешь?

Риз понимал, что должен ответить, но не мог. Кровь залила ему рот, и от ее металлического привкуса начало тошнить. Бритоголовый, выполнявший роль переговорщика, повторил вопрос. Тот, кто стоял сзади, выкрутил ему руки сильнее, заставляя если не ответить, то хотя бы закричать от боли. Риз с трудом выдохнул «да», которое от него хотели услышать, показывая ржавый ключ от старого приюта.

– Знаешь, что мы сделали с той развалиной? – Риз кивнул. – А почему от нее остался только ключ и горсть гвоздей? – Он снова склонил голову, но уже не поднял ее, потеряв контроль над телом. Теперь им управляли они.

Бритоголовый схватил его за подбородок и надавил на скулы, вынуждая раскрыть рот; другой нападавший затолкал ключ, больно ударивший по зубам, когда Риз дернулся. Холод и металлический привкус на языке выместили все остальное. Он хотел вытолкнуть ключ обратно, но ему крепко зажали рот ладонью. Тот, что держал его сзади, дернул за волосы, заставляя запрокинуть голову и проглотить ключ, как таблетку.

К горлу подступила тошнота. Он, кажется, перестал дышать.

– Вот и подавись своими безлюдями, дружок, – прошипели ему в ухо, а затем резко отпустили.

Риз мешком повалился на землю, так и не успев понять: ударили его под колени или он сам уже не держался на ногах.

– В следующий раз будешь глотать ржавые гвозди. Понял?

Он кивнул, хотя его ответ уже никого не интересовал. Нападавшие быстро скрылись, растворившись в темноте улицы. Едва их шаги стихли, Риз выплюнул ключ. Каким-то образом его удалось зажать языком и не проглотить.

Во рту остался кисло-горький привкус и царапающиеся чешуйки ржавчины. Риза затрясло, бросило в жар, стошнило. Он отполз к обочине и долго пролежал так, собираясь с силами. Когда сознание стало медленно возвращаться, Риз задумался, куда ему идти. Он не хотел тащиться обратно к Механическому дому, чтобы дожидаться водителя, и не мог появиться в таком виде перед гостями. Прикинув, нет ли поблизости его недостроенного безлюдя, Риз вспомнил об одном, подходящем для того, чтобы пережить в нем самую ужасную ночь.

Кое-как он поднялся, отчетливо слыша, как хрустят колени. Значит, его все-таки били по ногам.

Дорога длиной в пару кварталов показалась бесконечной. Он шел, опираясь на заборы, бессильно сползал на землю и сидел, пока головокружение не проходило, затем поднимался и брел дальше, охваченный стыдом и отчаянием.

Все, что он считал своей силой, оказалось хрупким и шатким. Знания, честность, смелые идеи – ничто из этого не защитило его. Риз был слабаком, и ему доказали это, за несколько ударов превратив в жалкого червяка, ползущего по дороге.

Наконец впереди показалось строение, огражденное большими металлическими щитами. Подобные конструкции оберегали все строящиеся дома. В такой броне безлюди росли быстрее и легче поддавались дрессировке.

Ключей от дома у Риза не было, но на месте дежурил сторож. После случая с отравлением фермерских безлюдей это было вынужденной мерой предосторожности.

– Это я, – подал голос Риз и сам поразился, с каким хрипом и сипением тот звучит.

Сторож встретил его у ворот и удивленно выпучил глаза.

– У вас кровь… – пробормотал он и, тыча пальцем в свой подбородок, прочертил в воздухе круг, обозначая масштабы проблемы.

– Пустяки, – отмахнулся Риз, а затем попросил ключ.

Сторож без лишних вопросов исполнил просьбу, старательно отводя взгляд.

– Будь добр, передай моему мажордому, чтобы утром прислал машину.

– Но я же… – Он почесал затылок, пытаясь сообразить, как ему разорваться и оказаться в двух местах одновременно.

– Иди, я тебя подменю.

Спровадив сторожа с важным поручением, Риз направился к дому. При строительстве каждую стену нашпиговали успокаивающими травами, готовя жилище для старой одинокой женщины с бессонницей. Сегодня Риз собирался испытать его действие на себе: если даже он сможет забыться здесь, значит, безлюдь справляется со своей работой.

Дом любезно встретил его тем, что зажег лампы в холле и под лестницей, подсветив каждую ступеньку. Риз осмотрелся, силясь вспомнить проект, чтобы сразу сориентироваться, куда идти. Голова соображала плохо, но тем не менее ему удалось быстро отыскать душевую, временно оборудованную для рабочих. Риз хотел умыться, но пришлось лицезреть себя в зеркале.

Он выглядел хуже, чем предполагал, когда назвал это «пустяками». Белый костюм уже не белый, но в таком виде еще больше символизирует поражение. Нос разбит, но хотя бы не сломан. На прокушенной губе ошметки ржавчины от ключа. Волосы спутаны и прилипли ко лбу. Синяки под глазами появились от недосыпа давно, но теперь выглядели устрашающе на мертвенно-бледном лице. Кровь была не под кожей, а на ней, размазанной по щекам и подбородку. Так выглядело унижение.

Пустив воду из крана, Риз долго, до боли, тер лицо, пытаясь смыть с себя это отвратительное чувство. Не смог. Бросил. А потом дал волю эмоциям, извергнув такой поток ругательств, какой никогда прежде не произносил. Все, что кипело и обжигало внутри, вышло наружу иступленным криком, бранными словами, отчаянным стоном. Это лишило его последних сил, и он, еле переступая ногами, побрел искать комнату для ночлега. Особо не выбирая, завалился в ближайшую, стянул с себя грязную одежду, вывернул ее наизнанку, швырнул на пол и рухнул сверху. Ему не понадобились ни кровать, ни одеяло, ни подушка. Покой – это все, чего он хотел.

Риз отключился мгновенно то ли под действием безлюдя, то ли от потери сознания.

Его разбудили не звуки, не болезненное нытье тела, а ощущение, что за ним наблюдают. Он с трудом разлепил веки. Утренний свет, струящийся из витражных окон, едва не ослепил его, но Риз сразу понял, что пришла Илайн. Ее высокий силуэт в обрамлении дверного проема напоминал картину. Она стояла на пороге в своей излюбленной позе – подбоченившись, склонив голову, словно собираясь читать нотации. Истинная домтер.

Он рассматривал ее неприлично долго, потому что никак не мог сфокусировать зрение. Взгляд цеплялся за детали: темно-фиолетовые губы, будто бы испачканные чернилами; расстегнутые от жары пуговицы на воротнике рабочего комбинезона; худые щиколотки, которым не хватило длины брюк; ремешок дорожной сумки на плече…

Проследив направление его взгляда, Илайн похлопала пухлый саквояж и деловито сказала:

– Здесь сменная одежда, мыло, зубной порошок и сырная булка. Сам разберешься, что надеть, чем умыться, что съесть? А то у тебя такой вид, будто тебе мозги отшибло. Эй, Ри! Ты слышишь?

Илайн щелкнула пальцами, но, так и не получив внятного ответа, направилась к Ризу. Ее решительное наступление тут же разбудило его, и он, наконец, сообразил, где находится и что с ним происходит. Итак, он проснулся избитым, в недостроенном безлюде, лежа на полу и подмяв под себя то, что еще вчера можно было назвать одеждой. Сейчас же брюки стали простыней, вывернутый наизнанку пиджак – одеялом, а комок из рубашки – подушкой. Он прикрылся пиджаком и извинился за свой вид. Илайн лишь отмахнулась, мол, не переживай, и не такое встречала.

– Как твой светский раут? – спросила она, чтобы сгладить неловкость момента.

– По моему лицу незаметно, но я отлично провел время.

– Чу́дно. – Илайн уселась рядом, бросила саквояж перед собой и первым делом достала аккуратно сложенную одежду.

– Откуда у тебя мои вещи?

– Забыл у меня, – фыркнула она, будто оскорбилась, что Риз чего-то не помнит, а в следующий миг заливисто захохотала. Поймав на себе его хмурый взгляд, она осеклась и пояснила: – Саймон собрал сумку, а я пообещала позаботиться о тебе. Вот, видишь, я забочусь.

Илайн зашуршала бумажным пакетом, доставая сырные булки: одну вручила ему, а вторую надкусила, оставив на выпечке темный след от помады, похожий на синяк. При этой мысли Риз почувствовал боль в переносице. Удивительно, что Илайн ни о чем не спросила.

Оказалось, ей известно все и даже больше.

– С самого утра город шушукается, что тебя выгнали с ужина и поколотили. Ты не появился в конторе, вот я и решила заглянуть к тебе, чтобы узнать, сколько в этих слухах правды. – Она сделала паузу, ожидая пояснений, но тут же нетерпеливо спросила: – Так сколько?

Риз поморщился.

– Девяносто девять процентов.

Илайн тяжело вздохнула и смахнула с щеки прилипшие крошки.

– А еще говорят, что тебя застукали с дочкой Лэрда… – Тут она прервалась, явно опуская подробности. – Это из-за нее тебя так разукрасили?

– Нет, – выпалил Риз, всем видом показывая, что не намерен обсуждать произошедшее. – Спасибо за доставку сплетен обо мне. Что-нибудь еще?

Она безразлично пожала плечами.

– Больше ничего такого, что могло бы тебя доконать.

– Очень любезно с твоей стороны.

Ризу определенно не нравилось, что слухи расползаются по Делмару с такой скоростью и в таких масштабах. Он нервно поежился при мысли, что кто-то мог узнать о том, как ему в глотку затолкали ржавый ключ.

Они доели завтрак в молчании. Потом, не дожидаясь, когда в голову Илайн придет очередной неудобный вопрос, Риз завел разговор о работе. Успокаивающие травы отлично справились с задачей, а вот огромные окна оказались не лучшим решением для восточного фасада. Чтобы устранить этот недостаток, они могли бы научить безлюдя управляться со ставнями. Своими мыслями он поделился с Илайн, добавив, что панорамные окна, похожие на витрины, не прибавляют дому уюта.

– Сомневаюсь, что хозяйка будет спать на полу кухни, – хмыкнула она, и на ее темно-фиолетовых губах заиграла легкая улыбка. – Но ты прав: в доме катастрофически не хватает интимной обстановки. Хочешь исправить это сейчас, пока раздет?

Застигнутый врасплох, Риз пробормотал:

– Искрометная шутка.

Кошачьи глаза Илайн коварно сверкнули.

– Но ты не засмеялся. Растерялся. Смутился. Разве так реагируют на шутки?

Он молча уставился на нее, не зная, как себя вести. Наверное, он выглядел глупо, потому что Илайн быстро сжалилась над ним:

– Да ладно, расслабься. Я просто проверяла, в своем ли ты уме.

– И каков вывод? – мрачно спросил он, уже не надеясь понять ее чувство юмора.

Илайн не ответила. Вскочила на ноги и, уходя, бросила через плечо:

– Собирайся. Подожду тебя в машине.

Глава 2

Пернатый дом

Флориана

Шарообразная люстра, собранная из бусин перламутра, подрагивала от ветра, проникающего в распахнутое с ночи окно. Море затопило собой комнату: далекими отзвуками волн, привкусом соли в воздухе, свежестью, что принес утренний бриз.

Соскользнув с кровати, Флори ощутила голыми ступнями холод каменного пола и на цыпочках прошла в гостевую купальню. Сквозь витражное стекло сюда проникал слабый, рассеянный свет, отбрасывающий разноцветные блики на стены. Присев на краешек ванны, она повернула вентили, запустив в работу паровой котел и трубы, чей натужный гул наверняка был слышен на весь дом.

Флори заколола волосы наверх, скинула ночную сорочку и, не дожидаясь, когда ванна наберется, забралась в нее. Подтянув ноги к груди и обхватив их руками, она пристроила на коленях подбородок и стала наблюдать, как латунные рыбьи рты извергают потоки: от горячего исходил пар, от холодного летели колючие брызги, норовившие попасть в лицо. С наслаждением вытянувшись, Флори в мыслях вернулась в тот вечер с лавандовым мылом и чашками, полными бессонницы. Тогда разговор с Дартом не заладился, но воспоминания о нем были теплыми и обволакивающими, как прикосновение воды. Обещание, данное Голодному дому, запрещало ей появляться в безлюде и тревожить его лютена, но ничто не могло запретить думать и тосковать о них.

Ей стоило волноваться о другом: о сестре, оставшейся в школе-пансионе, покинутом доме, предстоящей работе, своем будущем. Вместо этого ее разумную, светлую голову занимали мысли о Дарте. Флори ждала, что он придет на причал, чтобы попрощаться. Провожая ее в Лим, он сказал ей важные слова, а она, смущенная и напуганная его признанием, не нашла в себе смелости ответить. Теперь же, чувствуя растущую пропасть между ними, Флори надеялась все исправить и объясниться перед отъездом в столицу. Дарт так и не появился, и все невысказанные обещания, нераскрытые объятия, упущенные моменты остались на его совести.

От клубящегося пара ее бросило в жар, и сердце, будто свинцовое, забилось тяжело, нервно. Она вынырнула из воды, позволила ознобу прильнуть к мокрым плечам и, зачерпнув мыльной пены, принялась тереть лицо, смывая с себя тревогу и сомнения.

К тому моменту, когда в дверь постучал мажордом, приглашая на завтрак, Флори уже собралась: аккуратно уложила волосы, надела скромное платье из сизого муслина и успокоилась, приняв облик прилежной практикантки, какой хотела казаться при знакомстве с хозяином дома. Вчера, занятый важными делами, он так и не появился перед гостями, и они чувствовали себя как ночные грабители, проникшие в чужие владения. Исправить ситуацию не смог даже радушный прием Саймона, представившегося мажордомом, но выполнявшего всю работу по дому в одиночку.

Он проводил Флори в столовую, где уже сидел Рин, гипнотизируя тарелки, на которых лежали рыбный паштет, мягкий пласт сливочного масла и ломти ржаного хлеба.

За завтраком они вели обычную для такого случая беседу: как спалось на новом месте, удалось ли отдохнуть после дороги, какая прекрасная погода за окном. Улучив момент, когда Саймон оставил их вдвоем, Флори спросила:

– Мы здесь надолго?

Рин посмотрел на нее с удивлением и долей осуждения за то, что ее волнует не учебная практика, а возвращение в Пьер-э-Металь. Флори стало неловко, когда она поняла, что ведет себя неблагодарно. Чтобы привезти ее сюда, Рину пришлось оставить контору и отложить приготовления к свадьбе.

– Думаю, останемся на пару недель, – ответил он с выдержанным спокойствием. – Уверяю, время пролетит незаметно, пока будете выполнять задания.

– Задания? – растерянно переспросила Флори.

– Конечно. – Рин откинулся на спинку стула, приняв идеальное для нравоучений положение. – Или вы думали, что за две недели сразу превратитесь в домографа? – Пауза. Насмешливый взгляд темных глаз. – И не делайте такое обиженное лицо. Я не сомневаюсь в вас. Это лишь вопрос дисциплины.

Как бы они ни притворялись добрыми товарищами, в их общении четко прослеживались роли начальника и подчиненной. Так сложилось с самого начала, а после того как Флори приняли на работу, закрепилось официально. Пусть Эверрайн и пытался общаться по-приятельски, он все равно смотрел на нее свысока, словно они не покидали стен конторы.

В полдень за ними прислали водителя, и тот отвез их на объект для знакомства с Ризердайном, чья занятость служебными делами не оставляла времени на прием гостей.

У кромки дороги их встретил долговязый парень в комбинезоне, за пояс которого были заправлены перчатки из грубой материи. На его голове красовались очки в латунной выпуклой оправе с зелеными стеклами; похожие носил в портфеле Рин, но Флори до сих пор не разобралась, как работает это оптическое приспособление. Своего имени парень не назвал, представившись техником, и повел их по длинной тропе в глубину рощи, объясняя, как нужно вести себя с местным безлюдем: не совершать резких движений, не подходить близко и не поворачиваться к нему спиной. Их словно бы готовили ко встрече со свирепым зверем. Вначале Флори посмеялась над этим, но потом, услышав странный треск, рокот и встревоженные возгласы, убедилась, что предупреждения не были пустыми словами.

В центре небольшой поляны, окруженной частоколом деревьев, стояло странное сооружение, одновременно похожее и на дом, и на воздушный шар в паутине тросов. Они оплетали его от крыши до основания и пронизывали насквозь, удерживая на месте. Дом раскачивался из стороны в сторону, словно проверял путы на прочность и хотел вырваться на свободу. Скрипели натянутые канаты, дребезжали стекла в рамах, доски трещали и ходили ходуном. Вокруг суетились несколько техников.

Флори сразу обратила внимание на того, кто руководил ими. Высокий и остроплечий, он выделялся тем, что держался с невероятным спокойствием и решимостью, как будто все знал наперед, а остальных ни о чем не предупредил.

Неожиданно из окна привязанного дома выглянула девушка с взлохмаченными, черными как смоль волосами и озлобленно рявкнула на техников:

– Не тяните, вы его пугаете!

Несколько человек послушно выпустили канаты из рук, защищенных перчатками, и отступили. Безлюдь, почувствовав свободу, резко дернулся, отчего девушка, всем телом навалившись на подоконник, чуть не выпала наружу. Ее уберегло лишь то, что она успела схватиться за деревянную раму.

– Да сколько можно с ним возиться?! – возмутился один из техников и решительно дернул веревку на себя.

Он не рассчитал силы. Натянутый трос лопнул и, с громким свистом рассекая воздух, пролетел над головами, точно хлыст. Техники бросились врассыпную, кто-то пригнулся и спрятался за деревьями, кто-то, споткнувшись, упал. За пару секунд их слаженная работа превратилась в полнейшую неразбериху. Уследить за всеми было невозможно, и Флори не заметила, куда подевалась черноволосая девушка: скрылась ли она внутри дома, или стала частью живого клубка из веревок, комбинезонов и грязной брани.

Спустя минуту шум резко стих, будто жужжание пришлепнутой мухи. Окружение замерло, даже безлюдь угомонился и перестал рваться из пут. Немую сцену прервал строгий голос:

– Ты слышал, что сказала домтер?

Зачинщик беспорядка, к кому и был обращен вопрос, задиристо вскинул подбородок.

– Она впустую тратит наше время. – Он швырнул на землю перчатки, ясно давая понять, что больше не собирается подчиняться.

– Тогда ты свободен. В смысле уволен.

После этих слов у Флори не осталось сомнений, что перед ней сам Ризердайн Уолтон, о котором она столько раз слышала. Рин отзывался о нем столь почтительно, что она представляла его мужчиной в летах; усмешки и едкие комментарии Деса, называвшего столичного дельца «франтом», укрепили в ее воображении почти комичный образ, но этот серьезный, сдержанный почти до холодной отрешенности молодой человек выглядел совсем иначе.

– Сдай ключи. – Рука в перчатке властно вытянулась ладонью вверх и сцапала звякающую связку.

Разделавшись с одним подчиненным, Ризердайн обвел остальных суровым взглядом, словно вычисляя несогласных. Техники молчали, опустив головы или нервно перетаптываясь с ноги на ногу. Напрягся даже тот, что стоял рядом с Флори, хотя в его сторону даже не посмотрели.

– Кретины, – прорычал уволенный техник, сплюнув под ноги, но желчи в его словах меньше не стало: – Готовы плясать под дудку стервозной бабы!

Едва он сказал это, одна из веревок взвилась вверх и хлестким ударом обрушилась на него, на сей раз не промахнувшись. Техник гикнул от боли и упал на колени, уронив лицо в ладони. Рабочие опасливо отшатнулись, Ризердайн метнул сердитый взгляд на дом, вернее, на окно, в котором нарисовалась черноволосая дева. Глаза ее пылали гневом, щеки – пунцовым огнем.

– Вот что я тебе скажу, Батт. Когда не получается мериться содержимым головы, остается надеяться на содержимое штанов. Но у тебя, кажись, везде пусто, – презрительно бросила она и отпружинила обратно, скрывшись в доме, точно птичка в часах.

Кто-то из толпы сдавленно засмеялся, кто-то загоготал во все горло. Ризердайну пришлось повысить голос, чтобы перекричать их всех и отправить прочь. Техники вмиг разбежались, точно муравьи из потревоженного муравейника. Последним ушел Батт, чье лицо перечеркнула красная полоса – след от хлесткого, точно пощечина, удара. Он собирался что-то сказать, но вовремя вспомнил, что уже поплатился за свой грязный язык, и ограничился презрительным плевком под ноги.

– Твердой земли под безлюдями! – крикнул Эверрайн, привлекая внимание к их скромной компании, стоящей поодаль от основного места действа. Флори решила, что это какое-то особое приветствие среди домографов. В ответ Ризердайн натянуто улыбнулся и двинулся к ним, на ходу снимая рабочие перчатки.

Домографы тепло встретились, обменялись рукопожатиями и перекинулись парой только им понятных фраз.

Флори скромно отошла в сторону, пользуясь моментом, чтобы рассмотреть Ризердайна получше. Его лицо словно было собрано из осколков сахарного стекла – угловатое, с острыми скулами и матовой бледной кожей, подчеркивающей синеву под глазами. Когда Ризердайн повернулся, чтобы поздороваться с ней, Флори заметила свежие ушибы: на переносице – синяк от удара, на губе – кровоточащая рана. Это придавало ему отрешенный, суровый вид, доказывая, что работа с безлюдями бывает опасной.

– Домограф Делмара. Лучший специалист по безлюдям. – Так его представил Рин.

Тень смущения скользнула по лицу Ризердайна, однако он тут же замаскировал это легкой ухмылкой.

– И как у тебя язык поворачивается говорить так не о себе? – пробормотал он.

– В душе я рыдаю, – тут же отразил Рин.

Редкое явление, чтобы господин Зануда соизволил острить, осталось незамеченным. Ризердайн уже переметнулся к Флори и деловито протянул ей руку. Его ладонь была теплой и влажной после перчатки, а само рукопожатие – крепким, решительным.

– Флориана? – уточнил он. – Помощница Эверрайна, не так ли?

– Младший архивариус, – поправила она, сочтя эту должность более солидной.

Помощниками называли тех, кто приносил письма, складывал бумаги и протирал стол от пыли. Она же разбирала документы, чертежи, составляла картотеку, а пыль протирала исключительно по собственной инициативе. Пусть бумажная волокита была далека от работы домографа, но хотя бы воспринималась как самостоятельная должность, а не как приложение к начальнику.

– Архивариус, которого готовят в домографы. – Ризердайн улыбнулся краешками губ. – Взглянете на безлюдя?

Втроем они направились к привязанному дому. Цилиндрическое сооружение с окнами напоминало дырявую бочку, накрытую выпуклой, словно вздувшейся, крышкой. Ризердайн рассказал короткую историю: давным-давно это был охотничий домик, где разводили ловчих птиц. После место опустело, тропа к нему заросла. Брошенного безлюдя обнаружили лесорубы и продали Ризердайну.

– Я смотрю, у тебя на него большие планы. – Рин цокнул языком. Как бы он ни пытался сдержать заинтересованность, в глазах его читался азартный блеск.

Присмотревшись к дому, Флори поняла, что так поразило Рина. Вместо черепицы крышу покрывали перья, уложенные каким-то особым образом; наверняка тесная раскладка и образуемый ими узор имели смысл и техническое обоснование.

– Летающий безлюдь? – присвистнул Рин. – Смело…

Ризердайн подтвердил его предположения, не скрывая радости, что ему удалось произвести должное впечатление. Тогда у Флори закралась мысль, что обстоятельства их встречи были не случайностью, а заранее спланированным ходом. Все, что ей следовало знать о будущем наставнике, рассказывал сам безлюдь – дерзкий, поражающий воображение проект.

– Летать пробовали? – увлеченно продолжал Рин.

– Нет. Он еще капризный и дурной, пока учится ориентироваться в пространстве.

– Интересно, что внутри…

Не спрашивая разрешения войти, Рин потянул дверь на себя и шагнул вперед, но путь ему преградила высокая девушка, чье лицо в обрамлении черных волос уже примелькалось, а вот зеленый комбинезон смог удивить количеством карманов и металлических пуговиц. Она стояла, уперев руки в бока, как хозяйка, не желающая пускать незваных гостей на порог.

– Мой безлюдь не дрессированный песик для забавы.

– А вот и наша домтер, – протянул Ризердайн. – Илайн обучает безлюдей…

– …И оберегает их от чужаков, – продолжила она с хмурым, едва ли не враждебным видом.

– Брось, Ила. Это друзья.

– И с кем из них твоя дружба крепче?

В отличие от остальных работников домтер совсем не боялась перечить Ризердайну и делала это с особым энтузиазмом. Возможно, потому что имела особое расположение, или в силу своего скверного характера.

– Им можно доверять. – Он многозначительно посмотрел на Илайн и прошел в дом, бесцеремонно отодвинув ее в сторону. Она не посмела остановить его и только поджала губы, накрашенные темно-вишневой, почти черной помадой.

Флори примирительно улыбнулась ей, но Илайн ответила угрюмым взглядом, чтобы раз и навсегда прояснить: никакой дружбы между ними не получится. Это устраивало обеих. Флори не стремилась заводить здесь друзей и ближайшие две недели планировала посвятить работе и обучению.

Она вошла в дом последней и едва не налетела на Рина, застывшего посреди комнаты. Внутри безлюдь представлял собой круглое помещение, лишенное всякой мебели, если не считать парочки скамеек, привинченных к стенам по обеим сторонам для баланса во время полета, как пояснил Ризердайн. Из центра дощатого пола торчал металлический штырь, к которому крепились веревки. Благодаря им безлюдя удавалось удержать на месте. Потолок с балками напоминал замысловатый чертеж, где пересекалось и соединялось множество линий. Из деревянных перекладин торчали ржавые крюки. Возможно, когда-то на них висели клетки с хищными птицами или тушки животных, убитых охотником… Флори невольно поежилась и отвернулась.

Эверрайн до сих пор не сдвинулся с места и сам выглядел растерянным.

– Безлюдь не злится на меня, – озадаченно сказал он. – Странно.

– Учитывая, что мы находимся в его хартруме, – подхватила Флори, поздно осознав, что говорит очевидный факт. Илайн пренебрежительно хмыкнула, наверно, думая о том же.

– Мои безлюди ручные, – пояснил Ризердайн не без гордости.

– Ты отучил их от одиночества?

– Вернул им веру в людей. – Ему явно льстило, с каким удивлением приятель реагирует на результат его работы. – Новое поколение безлюдей: дома, пригодные для жилья и сохранившие свои способности.

– Как?

Ризердайн не успел ответить, потому что за него это сделала Илайн. Она по-прежнему стояла в дверях, сцепив руки за спиной: не иначе как стражник, охраняющий важный объект.

– А эта информация держится в секрете.

– Правда? – удивился Риз и приподнял брови.

Илайн пропустила его вопрос и с наигранной любезностью предложила «уважаемым гостям» оглядеться, явно желая увести их от темы и увлечь разными мелочами. Например, панелью управления. Щиток с тумблерами снаружи напоминал почтовый ящик, а изнутри светился красным. Металлический штырь в полу служил якорем, удерживающим Пернатый дом на земле. Без него безлюдь давно взмыл в воздух, и никакие тросы не смогли бы остановить его. Затем Илайн продемонстрировала веревочную лестницу, позволяющую забираться в дом, набравший высоту.

– Пока им тяжело управлять, вот и приходится успокаивать. – Она покрутила запястьем, обтянутым кожаным браслетом с петельками, в которые были вставлены маленькие пузырьки с неизвестным содержимым. Несколько петелек пустовало, из чего Флори сделала вывод, что домтер использовала какое-то другое, жидкое, успокоительное, а вовсе не сандаловые благовония, как это делал Рин.

После они отправились на улицу, чтобы осмотреть дом снаружи. Обошли его, ныряя под тросы, исследуя каждый выступ и каждое окно, пока Илайн не заявила:

– Ну все, хватит. Безлюдь устал от вас.

И, судя по выражению лица, то же самое справедливо было сказать и о ней самой.

Они вернулись как раз к ужину. Стол был сервирован, и Саймон за считаные минуты натаскал из кухни несколько подносов с едой, однако количество блюд не значило их разнообразия. Салат с тунцом и шпинатом, печеный окунь в миндале и пастуший пирог из овощей, коварно скрывающих под собой рыбную начинку. На десерт предлагалось дрожащее желе изумрудного цвета, приготовленное из неведомых водорослей, после которых у Флори осталось ощущение, будто она проглотила скользкую жабью шкурку. Больше она не притронулась ни к одному блюду и скромно сидела за столом, слушая разговор двух домографов.

Вопреки ее ожиданиям, обсуждали они вовсе не работу. То и дело звучали имена неизвестных людей, чьи судьбы волновали собеседников, а затем, после приговоренной бутыли портвейна, они окунулись в ностальгию по временам, проведенным вместе в строительной академии. Забавные случаи и байки вызывали приступы хохота, перетекающие в новые истории. Флори с унылым стаканом яблочного сока чувствовала себя лишней за этим развеселым столом. Теперь она понимала слова Деса о том, что одинаковые напитки всегда объединяют, а разные – вызывают недопонимание и даже способны спровоцировать вражду. Уж по части питейной философии его мудрость не знала границ.

В своем доме Ризердайн так преобразился, будто по дороге его подменили на беспечного весельчака: бледное лицо налилось румянцем, а строгий взгляд сделался мягким, осоловелым. Он поднял очередной бокал и произнес символический для всех домографов тост:

– Твердой земли под безлюдями!

Внезапно протяжный вибрирующий гул заполнил комнату доверху, как вода – графин. Звук нарастал, полнился странным придыханием, вибрацией и эхом… Его нельзя было спутать ни с чем другим. Голос безлюдя. Внезапное открытие настолько ошеломило ее, что Флори подскочила на стуле и воскликнула:

– Это безлюдь?!

Ризердайн бросил на нее непонимающий взгляд, словно удивился, что она до сих пор здесь.

– А вы разве не почувствовали? – спросил Рин. Он и раньше позволял себе отпускать колкости о невежестве Флори, однако она не ожидала столкнуться с ними сейчас. Вернувшийся на минуту господин Занудство-и-серьезность не заметил ее смятения, продолжив с наигранной печалью: – Не подводите меня, Флориана. Я поручился за вас, а вы не разбираетесь в элементарных вещах.

За столом повисла неловкая пауза. Отчетливо слышалось, как покашливает из кухни Саймон, которого отправили за новой бутылкой.

Флори хотела сказать многое, но вместо этого встала из-за стола и швырнула салфетку на освободившийся стул.

– А могло бы прилететь тебе в лицо, – сказал Ризердайн приятелю.

– Не сомневаюсь, ты бы хотел на это посмотреть, – пробормотал тот.

Их дальнейших острот она не слышала, потому что уже выскочила из столовой, чувствуя, как обида узлом стягивается в груди, а невысказанные слова становятся комком в горле.

Первым порывом было собрать вещи и немедля вернуться в Пьер-э-Металь. Флори даже вытащила чемодан из-под кровати и, опустившись на пол, долго просидела, глядя на клетчатую обшивку, пока линии не стали кривиться и расплываться. Она моргнула, и слезы скатились по щекам, но тут же были безжалостно стерты рукавом. Дрожащими пальцами Флори нащупала в обшивке чемодана потайной кармашек и достала маленький ключ от почтового ящика, а потом крепко сжала его в ладони, чтобы напомнить себе, ради чего должна остаться.

Не так давно она точно так же сидела, склонившись над дорожным чемоданом, и в растерянности разглядывала его клетчатое нутро. Одежда уже обосновалась в платяном шкафу, который оставили здесь прежние владельцы. В переездах и путешествиях Флори всегда следовала странной привычке: первым делом разбирала чемодан, чтобы заполнить чужое пространство знакомыми вещами. Несмотря на усталость после дороги, она упрямо опустошала саквояжи с одеждой и коробки с разным скарбом.

Офелия честно пыталась помочь, но быстро сдалась, да так и уснула в гостиной, окруженная нагромождением мебели и вещей, прибывших вместе с ними из Лима. Грузчики за несколько монет доставили багаж из порта, а с остальным предстояло справиться своими силами.

Раскладывать все по местам было сродни приведению мыслей в порядок. Обнаружив очередной чемодан пустым, Флори замерла, внезапно осознав, что средство не сработало и не помогло избавиться от тягостного чувства. Вначале она уехала из Пьер-э-Металя, надеясь, что в родном Лиме будет легче. Но дом без родителей превратился в пустые стены, навевавшие такую тоску и сожаление о потерянном, что хотелось уйти и никогда не возвращаться к руинам прошлого. Она сбежала и вернулась туда, где еще осталась надежда, – в Пьер-э-Металь.

Их новый дом располагался в уютном районе под названием Цветочный грот, отдаленно напоминавшем благоухающие улочки Лима. Ей казалось, что теперь все сложится, что здесь начнется другая, счастливая, жизнь. Но в тот момент, пялясь в пустой чемодан, Флори поняла, что возила с собой не только вещи. Куда бы она ни поехала, где бы ни поселилась, ее потаенные страхи, боль и тревоги были с ней. И сейчас чувство внутренней опустошенности напоминало о чемодане, из которого вытряхнули все содержимое.

Она так погрузилась в мысли, что испугалась стука в дверь. Кто мог явиться в столь поздний час? Не соседи же пришли знакомиться, в самом-то деле. Рин, помогавший ей с покупкой дома, обещал заглянуть с утра. Остальные и вовсе не знали, что они приезжают сегодня. Флори хотелось обосноваться на новом месте, прежде чем звать гостей, но кто-то пришел без приглашения и явно не собирался уходить, пока ему не откроют. Стук, уже более настойчивый, повторился.

Флори осторожно выглянула на улицу, но из окна спальни не увидела крыльца – только пятно света, падающее от уличного фонаря, и плоскую тень человека. Он стоял у двери, нервно ероша волосы, и по единственному жесту Флори узнала его. Сердце заколотилось часто и тревожно. Она замерла, не зная, что делать, разрываясь от противоречий.

Тем временем тень нырнула во тьму. Теперь Дарт стоял под окнами и, задрав голову, смотрел прямо на Флори.

– Прости, что поздно. Не смог дождаться утра.

Флори шикнула на него, чтобы не кричал.

– Ночь на дворе.

– И что же, ты меня даже на порог не пустишь?

В его голосе слышалась наигранная обида, и Флори поймала себя на мысли, что перебирает в памяти, какая из личностей Дарта любит притворствовать.

– Я… не могу.

– А есть расписание, когда ты согласишься уделить пару минут моей настырной персоне? – заискивающе спросил Дарт, изобразив шутливый поклон.

Неужели он не понимал, почему она так поступает? Неужели забыл про треклятый Протокол? Неужели нужно напоминать, что он лютен и его одиночество, определенное службой, виновато в том, что сейчас Флори стоит в растерянности, вцепившись в подоконник, борясь с порывом сбежать вниз, к нему?

Ее молчание Дарт принял за отказ, но сдаваться не собирался. То, что он провернул дальше, могло прийти в голову только циркачу. У водосточной трубы Дарт обнаружил ведро с дождевой водой, собранной для полива, подхватил его и опрокинул на себя. С хлестким звуком поток накрыл Дарта, ручьями заструился по волосам, лицу и одежде…

– Кажется, тут дождь на улице, – заявил он бодро и тряхнул головой, вызвав вокруг себя ореол серебристых брызг. – Теперь-то сжалишься надо мной? Или, как у жительницы Пьер-э-Металя, твое сердце стало куском камня в металлической клетке?

Ее сердце отозвалось щемящей болью, точно рвалось наружу, чтобы доказать: оно живое и все чувствует.

– Ну же, – поторопил Дарт. – Твоя очередь совершать глупость.

Не раздумывая больше ни секунды, Флори бросилась к нему: прочь из комнаты, вниз по лестнице, к двери. Непослушные пальцы долго крутили еще незнакомые, капризные замки. Справившись с ними, она распахнула дверь и застыла на пороге.

Дарт улыбался, явно довольный своей выходкой. Его глаза сверкали от лукавства, но в их чернильной глубине таилась безмолвная мольба: не уходи, не молчи, не прогоняй.

Флори сбежала по ступенькам и нырнула в распахнутые объятия. Его одежда была мокрой, с волос капала вода, но от кожи исходило невероятное тепло и знакомый запах – свежесть моря, смешанная с остротой перца.

Дарт склонился и нежно поцеловал ее в висок.

– С возвращением, Флори.

Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как и ее платье вбирает влагу, тесно соприкасаясь с промокшим камзолом циркача. Но когда в сознании, точно молния, вспыхнула внезапная мысль, Флори заставила себя отстраниться, хотя понимала, что этим обидит Дарта.

– Я рада, что ты пришел, но… – Она запнулась, не зная, как продолжить.

– Что?

– Я вернулась не к тебе. Я вернулась в Пьер-э-Металь.

Слова причинили боль обоим. И если Флори с трудом произнесла их, каково было Дарту? Он отступил на шаг. Извинился, не уточнив, за что. Спрятал руки за спину, как будто убрал подальше, чтобы они не могли позволить себе больше, чем разрешено Флори сцепила пальцы в замок, но желание прикоснуться к Дарту никуда не исчезло. Несколько долгих мгновений они стояли вот так, борясь с одним и тем же чувством, которое могло сблизить их, но только отталкивало.

– Может быть, чаю? – бросила она, пытаясь заглушить неловкость, возникшую между ними.

– Да, пожалуй.

– Только у меня нет чая.

Невесело усмехнувшись, он пообещал что-нибудь придумать и скользнул в темноту. Если бы не его шаги за домом, она бы подумала, что Дарт ей померещился. Вскоре он вернулся с трофеем, представив все фокусом, хотя Флори прекрасно знала, что этот ловкач перемахнул через ограду в соседский двор, где нарвал немного мяты и ягод шиповника. Она не стала раскрывать секрет трюка и отправилась заваривать обещанный чай.

Чтобы не разбудить Офелию, они расположились на крыльце, куда Флори принесла чайник и две разномастные кружки, какие смогла отыскать в неразобранных коробках с посудой. Дарту досталась с отколотым краешком, о который он умудрился порезать губу. Вернее, только притворился, что порезал, дабы обманом получить пару прикосновений от сердобольной Флори, бросившейся на помощь.

– Ни царапинки, – пробормотала она и, осознав, что попалась в ловушку, отняла руки от лица.

– Просто в темноте не видно.

После Флори поведала забавную историю о грузчике, едва не уронившем в канал чертежный стол, привезенный из Лима, а Дарт поделился, что учится управлять тринадцатой личностью при помощи музыкальных часов – ее прощального подарка. И хотя особых успехов пока не было, он обещал не бросать тренировки.

Обменявшись новостями, они надолго замолчали, боясь сказать лишнего: слишком личного, честного, неосторожного. Дарт барабанил пальцами по увечной чашке, словно ей без того не доставало страданий, а Флори рассеянно перебирала подол платья. На синей ткани, похожей на ночное небо, еще не высохли темные пятна-тучи – следы дождевой воды, оставшиеся после объятий.

Даже в минутах безмолвия рядом с Дартом она находила утешение. Ей нравилось, что они могут вместе сидеть на ступеньках, наблюдая за облаком мошек, слетевшихся на свет фонаря; потягивать горячий напиток, рискуя обжечь или поранить губы; слушать стрекот сверчков, соприкасаться коленями и ощущать себя нарушителями правил. Пусть их не поймают, не осудят, не пронзят им сердца цитатой из треклятого Протокола. Не сейчас, не сегодня.

Никем не замеченные, они проводили ночь и встретили рассвет. Легкая серая дымка окрасилась оранжевым, в небе проклюнулось солнце, и в утренней тишине послышался далекий шум с ферм. В этом новом дне жизнь вернулась на круги своя: снова лютен и наивная девица, заключившая с безлюдем договор, снова пропасть между ними. Лишь с виду она была величиной в дюжину ступеней, ведущих с крыльца, а на самом деле – всепоглощающая, стылая бездна. Дарт ушел, а Флори смотрела ему вслед, пока красный цирковой камзол в последний раз не мелькнул в конце улицы. В следующий миг все превратилось в обманчивое воспоминание, ночную грезу: опрокинутое ведро с дождевой водой, чай с мятой и шиповником, лукавая улыбка Дарта и его мимолетные, будто бы случайные прикосновения.

На следующее утро, спустившись к завтраку, Флори застала в столовой Ризердайна, который увлеченно спорил с Саймоном. Сути дискуссии она не поняла, однако говорили они о чем-то серьезном, явно не предназначенном для ее ушей. Мажордом оборвал реплику на полуслове и услужливо отодвинул стул, приглашая Флори присесть, а затем отправился на кухню караулить рыбную запеканку в печи. Впору бы обрадоваться, что на этот раз обойдется без водорослей, а ей, оставшейся в обществе Ризердайна, стало не по себе. Сегодня синяки на его бледном лице приобрели пугающий фиолетовый оттенок, ей было неловко смотреть на него. Зато он держался уверенно и расслабленно, даже когда завел разговор об инциденте за ужином.

– Не придавайте значения издевкам Рина. Умники вечно ведут себя так, будто все вокруг дураки.

Он заговорщицки улыбнулся, словно отныне их связывал общий секрет.

– Но я и впрямь многого не знаю. И потому здесь, – осторожно ответила Флори.

Под острым взглядом Ризердайна она чувствовала себя насекомым, булавкой приколотым к стенду. Ее рассматривали, изучали. Она привыкла к самым разным оттенкам темных глаз, научилась справляться с их загадочной глубиной и мрачным блеском, но этот проницательный льдисто-голубой взгляд заставлял ее цепенеть.

– Вы в самом деле думаете так о себе? Давайте я спрошу еще раз. Вы считаете себя глупой и ничего не смыслящей в безлюдях?

– Вовсе нет. Я много читала о них.

– Книги молчат. Авторы привирают. – Ризердайн небрежно пожал плечами. – Я видел сотни трудов о безлюдях. И ни один из них не соответствовал действительности. Легенды, мифы, больные выдумки, попытки рассуждать о неизведанном… Сплошная глупость. Те, кому действительно есть что рассказать о безлюдях, не пишут об этом. Они исследуют. Понимаете, о чем я?

Флори кротко кивнула, не осмеливаясь что-то сказать.

– Вам внушили, что кичиться нужно чужими знаниями и опытом, но я призываю гордиться своими. Итак. Я весь внимание. – Он подался вперед и, поставив локти на стол, положил подбородок на сплетенные пальцы. Принял вид заинтересованного слушателя.

Она нервно покрутила пуговицу на платье, и это привычное действие вернуло ей толику уверенности.

– Я с детства читаю чертежи любой сложности. Хорошо рисую. Жила в двух безлюдях, знаю, как ими управлять, исследовала хартрумы и… защищала лютена в суде.

– Его оправдали?

– Да.

– Впечатляет, – одобрительно хмыкнул Ризердайн, а Флори с облегчением выдохнула. Ей удалось если не удивить, то уж точно заинтересовать его.

Не успела она обрадоваться, как в столовой появился Рин, чья кислая физиономия, выдававшая плохое самочувствие после вчерашних возлияний, задала настроение всего рабочего дня, который начался с визита в контору Ризердайна.

Дорога пролегала по побережью, позволяя наслаждаться видами Делмара. Город, построенный из ракушечника и туфа, походил на цитрусовый сорбет, тающий под солнцем: молочно-лимонные дома перемежались с красно-оранжевыми, как мякоть грейпфрута, зданиями с купольными крышами, а если взгляду становилось горячо, можно было полюбоваться искрящейся синевой моря.

Панорама резко сменилась, когда автомобиль свернул в один из кварталов и остановился рядом с необычным строением, затаившимся в глубине улицы. Внешне оно больше напоминало уютную дачу на побережье, нежели контору столичного дельца. Фасад, увитый плющом, балкон и широкие арочные окна – все здесь было преисполнено уюта и праздной лености, явно не пытаясь продемонстрировать статус столичного домографа.

Внутри здание тоже сохраняло домашнюю атмосферу. Вместо кабинетов – комнаты, заставленные деревянной мебелью и застеленные мягкими коврами, благодаря которым эхо, свойственное всем официозным заведениям, поглощалось. Флори не могла отделаться от ощущения, что без спроса заявилась в чужой дом и нарушает размеренную жизнь его обитателей.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет Ризердайна. Казалось, что все пространство заполнено бумагой: рулонами чертежей и книгами на полках, схемами неизвестных механизмов и городскими картами на стенах, а также сшитыми в объемные стопки документами и ворохом запечатанных конвертов на столе.

Флори украдкой посмотрела на Рина, чей кабинет был образчиком официоза и безупречного порядка. Еще вчера она задавалась вопросом, почему студенческая дружба домографов оборвалась, но ответ наглядно предстал перед ней в ту секунду, когда Рин застыл, будто увидел нечто ужасное, а Ризердайн, ничуть не смутившись, принялся рыться в бумагах, что-то выискивая. Они были слишком разными: талантливый клерк и талантливый изобретатель – каждый из них занял предназначенное ему место и преуспел. С привычкой делать все по правилам Рин никогда бы не решился пойти против устоявшейся системы, а такой человек, как Ризердайн, вряд ли снискал бы признание и успех в Пьер-э-Метале: этот жесткий город перемолол бы его металлическими зубами и задавил каменной громадой смелые идеи.

Визит в контору оказался не ознакомительной прогулкой, а рабочей необходимостью. Забрав документы, они не стали задерживаться и отправились на стройку, где их ждали другие дела. Флори знала Ризердайна всего лишь сутки, но уже уяснила, что он ничего не делал просто так; во всем был смысл, скрытая цель, продуманность. Он принадлежал к тем людям, которые даже чаю не выпьют, если не видят в этом пользы или дополнительной выгоды. Все в его жизни казалось подчиненным этому правилу.

Выбравшись из плена желто-оранжевых улиц, они проехали вдоль синего побережья, затем нырнули в черную пасть тоннеля – и оказались в другой, зеленой, части города. По дороге, петляющей под куполом листвы, автомобиль забрался в гору и свернул к площадке, огороженной металлическими щитами, скрывающими недостроенный дом. Они обошли его со всех сторон, отмечая ровную кладку камня без единой щели, сложную конструкцию крыши-луковицы и глухие черные окна. Ризердайн не успел объяснить, в чем особенность этого безлюдя, прерванный внезапным появлением Илайн. Комбинезон, запачканный пылью, и закатанные рукава рубашки говорили о том, что домтер отвлекли от работы.

– Не думал, что ты здесь, – вместо приветствия сказал Ризердайн.

– Вот как? – Брови Илайн изумленно подскочили и спрятались под длинной прямой челкой. – У нас сегодня занятие, а у вас, как вижу, очередная прогулка?

В ее голосе слышались враждебные нотки. Она метнула взгляд в сторону Флори, словно считала ту главной виновницей всеобщего безделья.

– Мы решаем вопрос о перевозке.

– Хочешь отдать им безлюдя?

– Нужно обезопасить самые ценные экземпляры. На случай, если ситуация ухудшится, – неохотно пояснил Ризердайн. Кажется, он жалел о том, что ему пришлось раскрыть планы.

– Немыслимо! – фыркнула домтер. – И вот так легко ты позволишь увезти свои изобретения?

– Послушайте, Илайн, – примирительным тоном начал Рин, – все мы здесь, чтобы помочь безлюдям.

– Сомневаюсь, что вы представляете масштаб проблемы! – прищурившись, ответила домтер и наверняка продолжила бы линчевание заезжих гостей, если бы Ризердайн не вмешался.

– Ила? – В одном его слове звучали и строгость, и предупреждение, и просьба.

– Не смотри на меня так, будто собираешься отчитывать. – Ее губы искривились, и темная помада лишь подчеркнула эмоции на молочно-белом лице.

Она замолчала, но весь ее вид по-прежнему выражал несогласие с тем, что затеял Ризердайн, а Флори продолжала ловить на себе жалящие взгляды красноречивее слов.

Они обсудили прочность конструкции и детали перевозки. Вместе с домом следовало перемещать и слой почвы под ним; так растения пересаживали в новый горшок вместе с грунтом, где оно выросло. Объяснение Ризердайна явно предназначалось Флори, среди присутствующих она была единственным новичком. Илайн не удержалась и презрительно фыркнула, – как отличница-всезнайка, в присутствии которой невежде объясняют очевидные вещи.

Внутри безлюдь представлял собой только голые стены, но уже начинал проявлять признаки жизни в хартруме, расположенном на чердаке. Чтобы попасть туда, следовало забраться наверх по веревочной лестнице, свисающей из дыры в потолке, где в будущем должны были появиться крепкие ступени.

Преодолеть препятствие оказалось не так просто, и Флори окончательно укрепилась во мнении, что ее летящие юбки и платья совсем не годятся для работы. Зато одежда Илайн была подобрана идеально, каждая мелочь продумана: рукава рубашки легко закатывались, если мешали, комбинезон имел множество карманов, кожаные браслеты на запястьях позволяли носить с собой арсенал склянок и пузырьков, а удобные сандалии фиксировались на ногах. Рядом с опытной домтер Флори чувствовала себя ребенком, что из любопытства полез куда не следовало. Минуты позора повторились, когда пришлось слезать обратно и сражаться с вихляющей лестницей. Флори так отчаянно цеплялась за канатные перекладины, что натерла ладони, и кожа на них зудела, словно от ожога.

Закончив осмотр, они оставили безлюдя в покое. В автомобиль забрались все четверо, поскольку Илайн попросила подбросить ее до Рыбьего проулка. Улицы Делмара носили «морские названия», и если местные уже привыкли к этому, то для приезжей Флори эти хитросплетения рыбьих проулков, коралловых тупиков, жемчужных набережных и корабельных улиц казались нелепицей.

Из-за вынужденного крюка дорога затянулась, и Флори погрузилась в долгие размышления. Она пыталась понять, зачем вдруг понадобилось вывозить безлюдей из Делмара. Что должно угрожать безлюдям в столице, чтобы они искали спасения во враждебном Пьер-э-Метале? Флори хотела спросить, как Рин собирался защищать столичных безлюдей, если не мог гарантировать сохранность собственных домов. Ей хватило такта не озвучить вопрос при всех, но не хватило воли, чтобы перестать думать об этом остаток дня, даже перед сном.

Сидя у распахнутого в ночь окна, она слушала далекий шум волн и уверяла себя, что должна предупредить Ризердайна. Пьер-э-Металь не был для его безлюдей безопасным убежищем.

Ее отвлек стук в дверь, и Флори невольно скользнула взглядом по циферблату часов, отметив, что время уже позднее. Еще больше она удивилась, когда обнаружила на пороге Рина, да еще и в непривычном для него виде: ворот на рубашке был небрежно расстегнут, обычно прилизанные волосы слегка растрепаны, взгляд блуждающий, неспокойный.

– Что это с вами? – не удержавшись, спросила Флори.

– Мы можем поговорить?

Едва она кивнула, он шагнул ей навстречу, оттесняя обратно в комнату, а после решительно закрыл за собой дверь. Ошеломленная таким напором, Флори замерла, наблюдая, как Рин шарит по карманам.

– Список заданий, – объявил он, протягивая ей бумажку. – Ризердайн считает теорию пустыми словами, но у меня другой подход. Поэтому, пожалуйста, не рассказывайте ему об этом, – продолжал Рин, пытаясь скрыть неловкость. Он не привык просить у нее. Уж так получилось, что их общение всегда сводилось к тому, что это он делал Флори одолжения, а не наоборот. – Не хочу, чтобы вы стали мишенью в борьбе наших взглядов.

Сохраняя невозмутимое молчание, она развернула листок: мелкий убористый почерк, такой аккуратный и ровный, что казался машинописным, позволил вместить на одной странице внушительный перечень поручений.

– Спасибо. Почитаю утром. – Флори надеялась, что после этого Рин уйдет, но он продолжал стоять перед ней, нервно потирая пальцы и щелкая суставами. – Что-нибудь еще?

Втайне она надеялась получить извинения за вчерашний инцидент за ужином. Однако сказанное Рином оказалось вовсе не тем, что ожидала услышать Флори.

– Должен дать вам один совет, – голос его вновь сделался ровным и серьезным. – Пусть вы на меня и обиделись тогда, за ужином, но не обратили внимания на суть замечания. Вам приходится сложно, Флориана, потому что безлюди не реагируют на вас.

– Намекаете на то, что я одинока? – с вызовом спросила она.

– Прямо об этом говорю, – ничуть не смутившись, продолжал Рин. – Вы должны подумать о будущем. О том, что может облегчить вам работу.

– Столичные безлюди не реагируют на безодиночество, – возразила Флори.

– А вы уже планируете переехать в Делмар? – Одним хлестким вопросом он разрушил ее решимость.

Флори хотела поспорить, заявить, что в будущем безлюди Пьер-э-Металя смогут стать такими же ручными, как в столице, но вовремя осеклась. Это было лишь ее наивным желанием, надеждой на изменения, к которым сами домографы не стремились. Рин не собирался признавать превосходство идеи Ризердайна, а тот не торопился раскрывать профессиональные секреты.

– Я намерена вернуться в Пьер-э-Металь.

– Тогда настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам.

– То есть советуете мне поскорее обзавестись возлюбленным?

– Скорее желаю вам счастья. – Рин мягко коснулся ее руки. Совсем несвойственный, слишком личный для него жест.

Флори вздрогнула от прикосновения и укола обиды. Какое право он имел указывать, что ей делать со своими чувствами, как смел говорить об отношениях, словно о рабочей обязанности, как вообще мог рассуждать об этом, когда сам поддерживал Протокол, согласно которому лютенов обрекали на одиночество и казнили за нарушение правил. Слова комком встали в горле, а она так и не решилась их произнести. Ее бесцветное и холодное как лед «спасибо» поставило точку в разговоре. Рин, сама любезность, поспешил уйти, но в дверях его настиг оклик.

– И на будущее, господин Эверрайн. – Флори поймала его взгляд: пытливый, цепкий, внимательный. Ей хотелось увидеть, как меняется выражение его лица, когда Рин поймет смысл того, что она собиралась сказать: – Больше никогда не вламывайтесь в комнату, куда вас не приглашали. Это невежливо.

Она захлопнула дверь перед его носом, не позволив объясниться. Если Эверрайн полагал, что только ему можно манипулировать чужими чувствами, он глубоко заблуждался.

Глава 3

Дом, где торжествует ум

Офелия

Самой бестолковой вещью на свете, которую Офелия встречала, была почта в Хоттоне. Учились здесь местные, писем им никто не присылал. Тем не менее почта существовала. Небольшое строение, напоминавшее скорее будку сторожа, разместили у самой ограды, чтобы принимать письма, не пуская посторонних на закрытую территорию. За безопасностью здесь следили тщательно, и у Офелии нет-нет да закрадывалось подозрение, что Хоттон не учебное заведение, а крепость с заключенными. Школу-пансион основал благотворитель Гилмор Хоттон. Десятилетия спустя управление перешло в руки его внуку – Эдмонду Хоттону. Он изменил порядки и превратил школу в закрытое сообщество для избранных.

Заполучив ярко-синий конверт, Офелия нетерпеливо разорвала его и расположилась на ближайшей скамейке, чтобы прочитать письмо. Шла вторая неделя, как Флори уехала в столицу, но казалось, будто минула целая вечность. В письме сестра была немногословна, по большей мере описывая чудесные пейзажи Делмара, а в конце зарисовала горы, море и парусник. Получилось красиво – как и все, что она создавала.

До начала вечерних занятий оставалась пара часов. Офелия надеялась, что успеет написать ответ и отправить его сегодня же, поэтому поспешила к зданию школы. Белокаменное, украшенное ажурной ковкой из бронзы, оно задумывалось праздничным и нарядным, о чем намекал девиз «Торжество ума, победа знаний», выгравированный на фронтоне, но в действительности возвышалось над всеми, точно заснеженная скала: древняя, грозная, неприступная. Офелия пересекла зеленую лужайку, залитую солнечным светом, и нырнула в тень портика, предваряющего вход. Ее шаги гулким эхом прокатились по длинной галерее с рядом колонн и утонули в общем шуме школы, когда двери распахнулись.

Во время уроков здесь царила такая тишина, что можно было услышать, как на стене в холле работает механизм больших часов. Они не звонили каждый час, как делали все подобные устройства с маятником, а оживали трижды в день, обозначая начало, середину и окончание учебного дня. Второй сигнал извещал о перерыве, и тогда вся территория становилась похожей на пчелиный улей: эхо разносило голоса, и создавалось впечатление, что в школе учится тысяча человек. На самом деле их было в несколько раз меньше, зато все как на подбор дети из уважаемых, знаменитых и богатых семей Пьер-э-Металя. А Офелия случайно оказалась рыбой, заплывшей в чужой пруд. Ей пришлось выдумать легенду о семье: они переехали издалека, как того требовали важные рабочие дела. Отчасти это было правдой, хотя несколько искажало истинное положение вещей. Врать о родителях Офелия не желала, а потому говорила просто «семья», не уточняя, что смысл этого слова отныне заключается в одном человеке. О богатстве она тоже предпочитала умалчивать и всякий раз смущалась, когда приходилось отвечать на каверзные вопросы хоттонцев: «А чем занимаются твои родители? Они землевладельцы или промышленники? Торговцы? Горъюсты? А дом у вас только один? А есть ли судно для водных прогулок?» – и прочие беспокойства от несостоявшихся друзей. Судя по тому, что их интересовало больше всего, они собирались дружить не с самой Офелией, а с имуществом ее воображаемого благородного семейства. Впрочем, их расположение длилось недолго, до тех пор, пока не нашелся повод для насмешек.

В Хоттоне была принята школьная форма, и первую неделю Офелия прилежно носила ее, пока не узнала, что костюм предназначен для торжественных случаев. Этого ей никто не объяснил, зато девочки сразу высмеяли и пустили слух, будто школьная форма – единственная одежда, в которой Офелии не стыдно появиться. В тот же вечер она спрятала костюм подальше в шкаф, с глаз долой. Пришел черед разноцветных льняных платьев – ее любимых, сшитых мамиными заботливыми руками. Из одних она почти выросла, другие словно бы росли вместе с ней, третьи когда-то носила сестра и со временем перекроила для Офелии. Эти вещи были дороже, чем весь гардероб избалованных хоттонских девчонок. Потешаться над ней перестали, хотя и в подруги больше не набивались. Запятнанная насмешками, она уже не представляла для них интереса.

В первые дни Офелия чувствовала себя одинокой: за обедом в общей столовой, в перерыве между занятиями, на вечерних прогулках и даже перед сном, пускай и приходилось делить комнату с тремя соседками. Прежде ее утешали встречи с сестрой, а теперь разлука с ней стала тяжелым испытанием.

Офелия боялась не за себя. Что ей грозит здесь, в этой охраняемой крепости, где даже котам нельзя пробираться на территорию без пропуска? Куда больше она переживала, что в далеком чужом городе с Флори может что-то случиться, как случилось с родителями, когда они уехали. Порой страх становился настолько сильным, что мешал уснуть. Такими ночами она тихонько покидала постель и с книгой забиралась на подоконник, чтобы почитать при свете уличного фонаря. На следующий день занятия давались особенно тяжело. К вечеру Офелия валилась с ног и засыпала, едва голова опускалась на подушку, но спустя пару дней тревожные мысли снова приносили с собой бессонницу. Ночь накануне выдалась беспокойной: Офелия ждала послания от сестры и пыталась сосчитать, когда его доставят в Пьер-э-Металь.

И вот, наконец, заветное письмо лежало перед ней на столе. Чтобы написать ответ, она уединилась в комнате и подготовила все необходимое: перьевую ручку, листы бумаги и зеленый конверт. Соседки коротали перерыв в столовой или в парке, шум коридоров почти не долетал до спального корпуса девочек, и Офелия могла сосредоточиться. Тем не менее долгое время бумага оставалась нетронутой, пока не нашлась идея, с чего начать. «Дорогая Флори! У меня все хорошо», – на том, собственно, могла и закончить, но после первой строчки стала словоохотливее. Мысли напоминали чернила внутри ручки: сухие и бледные, пока не распишешь, они медленно приливали к перу, а излишки оставались на бумаге кляксами.

Она даже рассказала о неприятном инциденте с господином Платтом. Он преподавал биологию, но это не помешало ему проделать путь от строения насекомых до просветительской речи об опасности безлюдей. Он не называл их прямо, а заменял различными нелицеприятными определениями: «проклятые дома», «архитектурный мусор», «уличная оспа» и все в таком духе. Ученики сидели, затаив дыхание и изредка переглядываясь в недоумении, а господин Платт нес такую чушь, что Офелия не выдержала и громко заявила, что он берется рассуждать о вещах, совсем ему неведомых. В кабинете повисла напряженная пауза. Поражены были все: господин Платт, ученики и сама Офелия, не ожидавшая от себя такой дерзости.

– Отнюдь, – проскрипел он, метнув в нее испепеляющий взгляд. – Потрудитесь дослушать, прежде чем перебивать, милочка!

– Вы учитель биологии, – парировала Офелия. – Так рассуждайте о живых существах. Или вы тем самым признаете, что безлюди – тоже живые?

Маленькое остроносое лицо господина Платта побагровело. Несложно было догадаться, что за этим последует: ее попросту выгнали из класса. Обычно в ссылку за дверь отправляли отпетых хулиганов, – но даже те вскоре просились обратно. В отличие от них Офелия ушла с гордо поднятой головой, прихватив с собой вещи, поскольку не собиралась возвращаться на занятия, чтобы слушать глупые россказни под знаменем учительского авторитета.

– Кстати, – сказала она уже в дверях, – наш уважаемый господин Хоттон вскоре породнится с домографом, а он как раз управляет всем этим «архитектурным мусором». Вряд ли он согласится с вашим мнением. Если, конечно, узнает о нем.

Волна перешептываний прокатилась по кабинету, из которого Офелия ушла без сожаления. Шагая по коридору, она ощущала дрожь в коленях и смятение, возникшее после стычки с преподавателем. От былой смелости не осталось и следа.

– Тебя с урока выгнали? – вдруг спросил голос из ниоткуда.

От испуга она едва не выронила книги. Оглядевшись по сторонам, Офелия заметила мальчишку, который сидел на подоконнике, болтая ногами. Он был немногим старше ее самой и одет в школьную форму, только потерял пиджак и развязал атласный галстук, и тот расхлябанно висел на плечах, как шарф. Раньше этого мальчишку Офелия не встречала, но для новенького он казался слишком самоуверенным, даже нагловатым. Впрочем, среди воспитанников элитной школы находились и не такие экземпляры.

– Тебя выгнали? – повторил он и спрыгнул с подоконника. Звук от его ботинок эхом прокатился в пустом коридоре.

– Я и сама рада уйти. Не люблю кабинет биологии. Там скелет кролика под стеклом. – Она сморщила нос, выражая протест вопиющей жестокости. – А тебя откуда выгнали?

– Да я просто прогуливаю, – небрежно бросил он. – У вас есть что-нибудь скучнее истории города?

– Рассказы госпожи Уилкинсон о ее кошках. – Офелии иногда казалось, что вместо картографии в Хоттоне преподают разведение и дрессировку домашних питомцев.

Мальчишка засмеялся и решил, что теперь можно и познакомиться.

– Нильсон.

Имя звучало точь-в-точь как гудок автомобиля. Офелия тоже представилась, и в ответ он протянул ей руку, скрепив знакомство деловым пожатием, будто воображал себя солидным человеком.

– Ты не местный, – с подозрительным прищуром заметила Офелия. Признаться, ей очень хотелось встретить в школе приезжего; такого же, как она сама.

– Ты это по ладони прочитала? Гадалка?

– Никто из местных не признается, что история города – скукотища.

– Вон оно что, – усмехнулся Нильсон и растерянно почесал затылок. – Спасибо, я учту.

Офелия помнила их разговор дословно, но пересказывать его в письме не стала, ограничившись радостной новостью, что в Хоттоне у нее появился друг. Он тоже был новеньким, но пришел немного раньше. Они могли обсудить жителей Пьер-э-Металя, пошутить над их странными традициями и суевериями или засесть в библиотеке (Нильсон, на удивление, оказался увлеченным читателем, не найдя в Хоттоне развлечения интереснее).

Обретя одного друга, Офелия нажила немало завистниц. Среди ее ровесниц заводить дружбу с мальчишками было не принято, чтобы не превратиться в мишень для колкостей и сплетен. Мальчишки сторонились девчонок, сбиваясь в стаи пугливых рыбешек; а девчонки стремились общаться только с теми мальчишками, чьи портреты хранили под подушкой. Ну а им, двум новичкам в Хоттоне, куда важнее было держаться друг за друга без оглядки на глупых сверстников, высмеивавших то, к чему втайне стремились. Поэтому всякий раз, видя надменные лица завистниц, Офелия представляла, как бы их перекосило, расскажи она, что Дарт и Дес тоже были ее друзьями, а не посыльными на службе, как думали одноклассницы. Сами «посыльные» охотно поддерживали легенду: звали ее «госпожой Офелией» и на прощание отвешивали низкий поклон. Их шутки обернулись растущей завистью среди хоттонских девчонок, проигрывающих Офелии даже в сравнении посыльных. Их прислужники не задерживались надолго, не приносили сладостей и не позволяли себе шуток. В общем, были недостаточно хороши, чтобы утереть нос выскочке Гордер. Поэтому девчонки старательно выискивали вещи, в которых преуспели больше. Нашли. И стали глумиться над ее одеждой.

О таком, знала Офелия, писать нельзя. И все же, склонившись над исчерканным листом, она снова задумалась, не рассказать ли сестре о том, что ее беспокоило.

В Хоттоне Офелия чувствовала себя самозванкой. Ей хотелось быть честной и на жалящий вопрос о родителях с гордостью ответить, что ее отец – архитектор, а мама – мастерица, каких поискать. Но хоттонцы не поняли бы ничего. Все тут были детьми крупных дельцов, промышленников, начальников и золотых карманов…

Нет, не стоило сообщать сестре о неприятностях, иначе Флори, и без того переживая, что оставила ее в Хоттоне, точно сорвется и приедет. Офелия не хотела тревожить сестру понапрасну. А потому в ее письме, как в доброй сказке, все было хорошо. Главное, вовремя поставить точку, завершив повествование на самом счастливом моменте. Ведь так обычно поступают сказочники? Не врут о судьбе героев, а лишь удачно выбирают начало и финал истории.

На последних строчках Офелия уместила два сердечка с буквами «О» и «Ф». Потом просушила чернила, свернула листы и сложила их в зеленый почтовый конверт. Свободного времени оставалось не так много, поэтому, собираясь в почтовую каморку, она сразу прихватила сменную одежду для танцев.

В Хоттоне все дисциплины разделялись на утренние и вечерние. С утра, пока их разум был свеж и терпелив, им преподавали основные предметы: арифметику, языкознание, историю, градообразование, биологию с монологами о проклятых домах и картографию, где слово «кошки» звучало чаще, чем все географические названия, вместе взятые. Потом следовал долгий перерыв на обед, предваряющий вечерние занятия: танцы, рисование, пение, стрельбу из лука и прочее. Хоттон пугал многообразием предметов. Доска с общим расписанием едва помещалась на стене, а надписи на ней были такими мелкими, что их стоило разглядывать под лупой.

Выйдя из почтовой каморки, Офелия с удивлением обнаружила, что на улице непривычно тихо. Тихо и безлюдно, потому что все уже разбрелись по кабинетам. Понимая, что безнадежно опаздывает, Офелия бросилась бежать со всех ног. Стрелой пролетев по коридору, она ворвалась в раздевалку, пытаясь убедить себя, что переживать незачем. Музыки из танцевального зала слышно не было. Значит, занятие еще не началось. Едва она подумала об этом, как в раздевалку юркнули три тени – девочки в черных платьях.

– А вот и наша важная персона! – взвизгнула Беатрис. Большой нос, расплющенный на круглом румяном личике, делал ее похожей на поросенка.

– Где же вы задержались, ваша светлость? – сложив руки на груди, спросила Джинджер, явно не интересуясь ответом. От ее голоса и внешнего вида сквозило холодом. Бледная, белокурая, с острыми чертами лица, она будто бы была скроена из колотых кусков льда.

– Мы не можем начать без тебя, нужно разбиться по двое, – пояснила Алисия. Среди всей этой компании она была самой дружелюбной. Судя по ее грустным глазам с поволокой, именно она и осталась без пары.

– Ох, простите, – промямлила Офелия, чувствуя неловкость из-за того, что стала причиной неприятностей. Она бы могла все объяснить, если бы ее только выслушали.

Беатрис и Джинджер решительно наступали. Офелия пятилась назад, пока не врезалась спиной в шкафчик, который загромыхал, как жестяная банка.

– Думаешь, раз тебя взяли сюда по знакомству, ты можешь творить, что вздумается? – ехидно спросила Джинджер.

– Это Бет все рассказала. Про вас с сестрой, – вмешалась Алисия, маячившая за их спинами.

Офелия остолбенела. С Элизабет, чье имя дозволялось укорачивать только подругам, она познакомилась на празднике у Эверрайнов, где ее представили как племянницу Рэйлин.

– Теперь все знают, что ты врунья и богатой семьи у тебя нет, – презрительно фыркнула Беатрис.

– Я такого не говорила.

– Но ты притворяешься одной из нас, – продолжала Беатрис. – Заявилась сюда, в школу для богатых.

– А девиз Хоттона говорит о торжестве ума, но вы тут почему-то учитесь, – огрызнулась Офелия.

Лица Беатрис и Джинджер исказила злоба, разговор грозился перерасти в настоящий скандал, но в этот момент в раздевалку вошла госпожа Оллин, учительница по танцам. Улыбку на ее плоском, похожем на фарфоровую тарелку лице можно было увидеть только в моменты, когда она выступала. Тогда напускная строгость сменялась застывшей маской: большой рот растягивался от уха до уха, а яркий грим придавал ей какую-то пугающую неестественность.

Госпожа Оллин вначале опешила, застав неприятную картину, а потом обвела их строгим, укоряющим взглядом.

– А ну-ка бегом в зал! – сказала она, и все четверо послушно засеменили к ней.

Когда Офелия проходила мимо, госпожа Оллин придержала ее за локоть.

– Детка, ты в порядке? – обеспокоенно шепнула она.

Офелия кивнула и выдала притворную сценическую улыбку, одну из тех, каким ее научили. Возможно, до этого все было в порядке. Но теперь Офелия явственно чувствовала приближение чего-то скверного. Оно надвигалось как грозовая туча, готовая разразиться молниями, громом и дождем.

Глава 4

Безумный дом

Флориана

Дождь лил не переставая. Резкие порывы ветра превращали его в хлесткие пощечины, которые звучно били по стеклам – капли катились по ним, словно слезы. Небо затянули многослойные всклокоченные тучи без единого просвета.

Флори отпрянула от окна, мысленно поблагодарив дождь, что из всех дней для появления он выбрал ее единственный выходной. Минувшую неделю она была загружена работой с утра до вечера: переезжала от безлюдя к безлюдю, записывала за домографами какие-то странные цифры и координаты, потом садилась разбирать заметки, обложившись пояснительными бумагами, а по ночам корпела над списком личных заданий.

Дни слились в сплошную путаницу. Подготовить безлюдей к транспортировке оказалось непросто. Следовало учесть состояние домов, их габариты и то, в каких условиях они привыкли жить. После Ризердайну предстояло найти способ перевезти безлюдей, а Рину – подготовить для них новое место. Все это сопровождалось строжайшей секретностью: Ризердайн боялся, что те, от кого он спасал самые ценные экземпляры, прознают о его планах и нанесут удар прежде, чем безлюди покинут столицу.

За неделю Флори так привыкла к работе, что сегодняшнее безделье в четырех стенах угнетало. Она слонялась по дому, пытаясь придумать себе занятие. У камина в гостиной обосновался Рин, изучающий городские карты. Судя по его хмурому лицу, головоломка с перемещением безлюдей никак не решалась. Не желая мешать, Флори выскользнула из комнаты. Следующая дверь вела в столовую, где Саймон протирал тарелки, недовольно бурча под нос.

– Надеюсь, хотя бы вы согласитесь на обед? – спросил он, завидев ее на пороге. – Или домографы сыты тем, что пожирают взглядом чертежи?

Теперь стало понятным, что так возмутило его. Как заботливая матушка, Саймон переживал, что обитатели, увлеченные работой, пренебрегают едой. Ризердайн сегодня не покидал кабинет: не спустился к завтраку, не явился на чаепитие в гостиной, чтобы обсудить плохую погоду, и на обед, кажется, не спешил. Возможно, их одолела какая-нибудь домографная лихорадка, или просто стряпня мажордома не вызывала аппетита.

В тарелке, торжественно поданной к столу, плескалась бурая жижа рыбного бульона с овощами, а вместо хлеба были пшеничные галеты – их следовало размачивать, чтобы сохранить зубы целыми. Флори честно, самоотверженно попыталась постичь это блюдо, но на третьей ложке сдалась и решила, что не так уж и голодна. Пока она в задумчивости грызла галету, Саймон успел наведаться в кабинет к Ризердайну и вернуться с тем же, с чем уходил. Водрузив полный поднос на стол, мажордом сварливо пробормотал:

– Уж, конечно, кухарку я не заменю…

– А почему не нанять помощницу? – спросила Флори.

– Нам хватило последней. Риз больше не хочет впускать в дом посторонних, – отозвался Саймон и смолк. Его седые усы нервно задергались, точно у кота. – Была у нас одна, возмущалась, что мы ее к безлюдю работать привели и не предупредили. До сих пор болтает всякое.

Он ждал еще одного неудобного вопроса, а Флори больше ни о чем не спрашивала. Сплетни не стоят того, чтобы их обсуждать.

– Я думала, у делмарцев нет предрассудков, – сказала она чуть погодя, мизинцем сметая крошки. Из них, лежащих песочной горкой, получилось бы собрать половинку галеты. Но Саймон смахнул их тряпкой и смыл в раковину.

– Предрассудки, моя милая, рождаются не в городах, а в головах, – хмыкнул он, усаживаясь. – Непременно найдутся те, кто назовет безлюдей демонами, а Риза – их прислужником. Громче всего кричат о тех, кто молчит мудрее всех. Так-то.

Саймон словно бы поставил точку в разговоре. Захлопнул дверь, ведущую к мутной истории и въедливым предубеждениям, бытующим в человеческих умах. А чтобы Флори не вернулась к той двери, принялся спешно запирать замки новым потоком слов:

– Работать с безлюдями все равно что приручать дикого зверя. Дрессировщик его не боится. Для богачей редкий питомец – способ подчеркнуть статус. Простой люд из любопытства готов посмотреть на животное, пока оно в клетке. Но мало кто решится заглянуть к нему в пасть, особенно если видел клыки. Сколько их ни приручай, безлюди – своенравные создания. Я на службе многих повидал…

– На службе? – эхом повторила она.

– Привычка. – Саймон пожал плечами. – Бывших лютенов не бывает, мы своему делу преданны. Поэтому я остался с безлюдями, даже когда власти освободили меня от Протокола и сожгли мой дом. А после… – Он прервался на полуслове, заметив, как она поражена услышанным. – Что, в газетах такого не писали? Да кто ж вам расскажет, как столичных безлюдей уничтожали во время реформы. В отместку. Чтоб Ризу не досталось ничего, кроме горстки пепла. А он и тогда не сдался. Упертый, весь в мать. – Взгляд Саймона стал мягче, в седых усах мелькнула осторожная улыбка.

– И как долго шла реформа?

– Ну… – Мажордом поскреб пальцем подбородок. – Она ведь до сих пор идет, все никак не перебродит. – Не успело его лицо расслабиться и подобреть, как вновь стало мрачным. – Делмар соседствует с городами, где старые уклады по-прежнему живы. В Хафне лютенов держат под замком, а в рыбацких деревнях травят местные байки о домах-убийцах. Повсюду верующие и фанатики, отрицающие все, что им неведомо. Дальше, к западу – Марбр, где лютенов отлавливают и клеймят. И Пьер-э-Металь, на чьих землях по сей день вместе уживаются башни Хранителя и виселицы для лютенов… – Тяжелый вздох, будто в память о ком-то. – Люди видят все это и доверяют толпе. Но истина не меряется большинством голосов, которые о ней кричат.

Флори не знала, что ответить, и рассеянно крутила в руках кусочек галеты. Новая порция крошек сыпалась с ее пальцев. Наверное, поэтому Саймон и глядел так сурово из-под черных кустистых бровей.

– Вы, молодые, верите, что способны разрушить скрепы, изменить мир и пройти этот путь в белом, незапятнанном костюме. А так не бывает. Без пыли, грязи и пота дом не снесешь и не построишь. Так-то.

И снова это твердое «так-то», похожее на удар молотка, вбивающего гвоздь. Не точка, а восклицательный знак, после которого и говорить-то неловко.

Саймон вернулся к кухонным хлопотам, а Флори, погруженная в мрачные мысли, заперлась в спальне, чтобы все обдумать. Она чувствовала себя совершенно разбитой и потерянной. Так бывает, когда окружаешь себя иллюзиями, а потом со всего размаху врезаешься лбом в суровую реальность.

Не выдержав и получаса наедине с переживаниями, Флори решила выбраться из дома, хотя ливень не утихал, а Саймон поглядел на нее как на безумную, когда она попросила у него зонт. Однако после первого порыва ветра, швырнувшего ей в лицо дождевые капли, прогулка уже не казалась хорошей затеей.

Стена ливня превратила малознакомые улицы в размытую картину. Флори старалась держаться курса, чтобы не заблудиться, и никуда не сворачивала, пока не добралась до пересечения Корабельной и Штормящей улиц, где начиналась цепочка лавок, магазинчиков и торговых павильонов; она тянулась вдоль дороги и плавно перетекала в рыночную площадь. Каждый день они проезжали это место по пути из города к окраинам, где стояло большинство безлюдей. Даже в такую непогоду среди торговых рядов было много народу. Продавали здесь на каждом шагу, всё и вся без разбору, и Флори надеялась отыскать подарок сестре, до встречи с которой оставалась еще неделя.

Она укрылась от дождя под сводами крытой галереи с торговыми лавками. Яркие вывески, пестрые витрины и раскатистые крики зазывал сбили ее с толку. Это было совсем непохоже на рыночные ряды в Пьер-э-Метале и уютные магазинчики в Лиме. Столичный размах поражал ее воображение провинциалки, и первое время Флори глазела вокруг, пока не заметила в толпе знакомое лицо с темными, будто испачканными черничным соком, губами.

Илайн двигалась по другой стороне рядов, выделяясь на фоне праздно гуляющих покупателей своей быстрой и решительной походкой. Одетая в привычный рабочий комбинезон, она несла на плече вместительный кожаный саквояж и выглядела как человек, спешащий по делам.

Случайная встреча казалась исключительной удачей. Вот уже несколько дней она ломала голову над заданиями из списка и не решалась попросить помощи у домтер. Теперь же им представился шанс поговорить с глазу на глаз, и Флори не желала его упускать. Не раздумывая больше ни секунды, она бросилась следом, стараясь не отставать и не терять ее из виду. Только когда Илайн свернула к неприметной лавке и скрылась за дверью, Флори смогла выдохнуть.

Заведение вполне справедливо носило вывеску «Головокружение», предупреждающую о последствиях. Зайдя внутрь, Флори окунулась в море запахов: крепкий аромат хвои, бодрящий цитрусовый, сладкая ваниль, терпкий багульник, а дальше – только невообразимая смесь, дурманящая сознание. Было темно, громко играла шарманка, полки, заполнявшие небольшое пространство, напоминали соты. В них хранились флаконы и пузырьки, бутылки и склянки, мешки с травами, ящики с мылом, колбы и мензурки, словно из химической лаборатории. Хозяин всего этого богатства возился за прилавком, а Илайн со скучающим видом ждала свой заказ.

Звук дверной погремушки заставил обоих отвлечься и посмотреть на того, кто пришел.

– О, госпожа помощница, – Илайн ничуть не удивилась ее появлению, – какими судьбами?

– Ищу подарок для сестры, – быстро нашлась она.

В ответ губы, накрашенные темно-сливовой помадой, дрогнули в ухмылке. Неужели Илайн так быстро вычислила, что ее пытаются обмануть? Сердце Флори тревожно заколотилось. Дождавшись, когда лавочник скроется в подсобке, она, пытаясь придать голосу непринужденность, осмелилась спросить:

– Ты используешь в работе химикаты?

– А еще мозги. Рекомендую взять на вооружение, – Илайн издевательски подмигнула, одной фразой давая понять, что не настроена на мирную беседу.

– Видела, как ты успокаивала безлюдя микстурой, – невозмутимо продолжила Флори. – Мы используем сандаловые благовония, а ты?

– И на какого домографа ты хочешь произвести впечатление? – внезапно спросила Илайн, не оборачиваясь, как будто обращалась к стеллажам.

– Ни на одного.

– Ну-ну.

Они стояли у прилавка: Илайн – устало завалившись на него, Флори – скромно держась в сторонке. Хриплая шарманка издевательски отыгрывала какую-то задорную мелодию, а когда прерывалась или затихала, становилось слышно шум из подсобки. Лавочник что-то бормотал себе под нос, двигал коробки, гремел мерными емкостями, шуршал пакетами. Но как бы окружающие звуки ни пытались сгладить напряженную атмосферу, молчание все равно нависло над ними грозовым облаком.

– Я тебя не знаю, Флориана, – после затянувшейся паузы сказала Илайн. Оказывается, ей было известно ее имя. – Может, ты милая девушка, а может, хитрая змея. Мне, в общем-то, плевать. Я не доверюсь ни той ни другой.

От ее испепеляющего взгляда Флори спас лавочник, вернувшийся с целым ящиком бутылок, пузырьков и свертков. Он обратился к Илайн, назвав внушительную сумму за заказ, который она оплатила увесистым мешочком с монетами. Пока учтивый торговец складывал все в саквояж, домтер похлопала по карманам комбинезона и извлекла из одного маленький пузырек. Внутри плескалась маслянистая жидкость янтарного цвета.

– Вот, держи, – сказала она, обращаясь к Флориане. – У меня как раз завалялся. Делай с ним что хочешь. Исследуй, вынюхивай, пытайся разложить запах на составляющие… А лучше выпей и внимательно изучи ощущения. Удачи!

Илайн подхватила заполненный саквояж и ушла, громко хлопнув дверью. Погремушка, закрепленная над притолокой, упала и с треском разбилась, выплюнув на пол мелкие круглые камешки, издающие характерный звук.

– Госпожа, – подал голос лавочник. – Не советую вам это пить.

– Спасибо за беспокойство, – сконфуженно пробормотала Флори и поспешила прочь.

Под ногами захрустели рассыпанные бусины.

Если у нее было скверное настроение, она готовила. Стряпня успокаивала, отвлекала и давала ей ощущение домашнего уюта. Поэтому, вернувшись после прогулки, Флори известила Саймона, читающего газету, что займется ужином. Тот с радостью уступил ей место на кухне, и вскоре соблазняющий аромат выпечки распространился на весь дом, приманив его обитателей. Никого приглашать к столу не пришлось, они расселись сами: Рин, Ризердайн и Саймон.

Раньше Флори думала, что мажордом ест отдельно, как положено слугам, но теперь у нее закралось подозрение, что он по доброй воле отказывался от совместных трапез, испытывая неловкость за собственные кулинарные творения. Сегодняшний ужин стал для него приятным исключением. О полезных блюдах, вроде желе из водорослей, он уже позабыл. Хорошо, если бы навсегда.

Разговор за ужином пришел к обсуждению гастрономических различий между югом и западом, а свелся к лестным словам в адрес Флори.

– Мне было совсем несложно, – смутившись, ответила она. – К тому же на кухне я быстрее согрелась после прогулки.

– Прогулки? По такой погоде? – удивился Ризердайн. Просидев в кабинете весь день, он даже не заметил ее отсутствия.

– Говоришь так, будто ты бумажный и можешь утонуть в ближайшей луже, – поддел приятеля Рин. Он снова был нетрезв и весел, не думая о том, что говорит. С таким домографом Десмонд наверняка нашел бы общий язык. Или все-таки подрался бы.

– Я ходила по делам. И в парфюмерной лавке…

Рин прервал ее громким смешком.

– Дела в парфюмерной лавке! Этот серьезный женский подход!

С трудом Флори заставила себя не отвечать на колкость, хотя заметила, как Ризердайн бросил в приятеля предупреждающий взгляд.

– Хотела занять себя одной загадкой, – невозмутимо продолжала она. – Меня заинтересовала микстура, которой Илайн успокаивает дома.

Рин тут же поменялся в лице. Как Флори и подозревала, шутник-домограф напрягся, что его маленький секрет раскроется. Он дал ей список экзаменационных заданий, и среди них было нечто похожее: «Предложить и обосновать десять способов усмирения безлюдей». Одна случайная фраза могла все испортить. Конечно, Флори не собиралась этого делать, но не упустила шанса подразнить домографа.

– Вы можете спросить формулу у нее, – сказал Ризердайн, словно говорил о какой-то другой Илайн.

Флори не стала спорить. С ним домтер вела себя иначе – пусть дерзко, упрямо, но всегда сохраняя уважение. Возможно, Ризердайн видел ее отзывчивой и дружелюбной, однако на саму Флори эта благосклонность не распространялась.

– Разгадать головоломку интереснее, чем сразу получить ответ, – ответила она в итоге. – Разве не так?

– Тогда можете воспользоваться моими записями и вывести свою формулу, если хотите.

Флори просияла.

– Это бы мне очень помогло.

Ризердайн кивнул и отлучился, чтобы принести из кабинета заметки, о которых говорил. Саймон вскочил следом и принялся убирать посуду. Едва он скрылся на кухне, Рин наклонился поближе к Флори, опершись локтем на стол, и тихо сказал:

– Вы умница, что прислушались к моему совету.

Он явно хотел примириться и надеялся, что похвала сможет закрыть брешь, пробитую его пьяной болтовней. В прошлый раз Флори не смогла скрыть обиды и сбежала с ужина. Сегодня проявила стойкость и сдержанность, уколов в ответ. В следующий раз она не будет ждать – и ударит первой, чтобы навсегда отучить господина Эверрайна от насмешек в свой адрес.

– Раз вы так любите советы, вот вам один, – деловито сказала она. – Поменьше болтайте, когда пьяны.

Домограф вальяжно откинулся на спинку стула.

– А раньше вам не нравилось, что я скуп на слова.

– Просто не была знакома с вашим многословием, – иронично подняв бровь, ответила Флори. – Оно еще хуже.

К счастью для них обоих, разговор не получил продолжения. Вернулся Ризердайн. Обещанных записей при нем не было, поскольку он предложил Флори занять один из его кабинетов. Такой щедрости не удостаивался даже Рин, но ему хватило ума оставить свои колкости при себе.

Коридор на первом этаже имел форму буквы «Т» – его длинная часть вела из столовой в кабинет. Стены в нем были сплошь завешаны чертежами, картами, исчерканными страницами. Флори впервые оказалась здесь, и это напомнило ей рабочее место отца в архитектурном бюро. Пока она с восторгом осматривалась вокруг, Ризердайн закрыл дверь, отрезав их от остального дома.

– Прошу прощения, что вам приходится терпеть колкости Рина, – сказал он с виноватой улыбкой.

– Вы не должны извиняться за него.

– Позвольте мне самому распоряжаться своими извинениями.

Его слова прозвучали мягко, едва ли не ласково, однако донесли до нее главную мысль: он не потерпит, чтобы ему указывали, как себя вести и что говорить. Иногда Флори забывалась, что за человек перед ней. Он был обходителен, дружелюбен и скромен, – это усыпляло бдительность и расслабляло; но стоило немного осмелеть, ступить за границу дозволенного, и в нем раскрывалась другая сторона его личности. Разговаривать с ним было все равно что ходить по кромке льда: никогда не знаешь, что принесет следующий шаг.

Оранжевый свет лампы на миг превратил Ризердайна в бронзовую скульптуру. Затем его выразительное лицо ожило, и наваждение исчезло. Он нахмурился, нервно облизнул губы и произнес:

– Я отчасти виноват, что Рин выбрал вас целью своего злословия. – Он невесело усмехнулся. – В академии нас всегда сравнивали и ставили в пример друг другу, чтобы подстегнуть стараться лучше. Так что мы привыкли соперничать. На этом выросла наша дружба.

Он прервался, чтобы глубоко вздохнуть и выразить сожаление о том, что прошлое странным образом объединяло их как добрых приятелей и вечных конкурентов.

– Рину сложно находиться здесь и осознавать, что я сделал то, чего он не смог.

– Тогда почему бы ему не вернуться в Пьер-э-Металь и не повторить ваш успех?

– Он человек порядка. Часть системы. Его связывает намного больше обязательств, чем меня. Не всякое бунтарство – созидание. Иногда это влечет за собой лишь разрушения.

Флори замерла и внимательно посмотрела на Ризердайна: что он хотел сказать на самом деле? Ее не покидало ощущение, что в его словах скрыт иной смысл, а весь разговор затеян вовсе не для того, чтобы оправдать чье-то поведение. Он говорил так, будто разгадал ее мотивы и прочел мысли. Сложно было придумать более подходящий момент, чтобы завести речь о реформе. Она уже хотела задать свой главный вопрос, но Ризердайн опередил ее.

– Не думайте, что он это всерьез… Он злится на меня, а срывается на вас.

Ризердайн снова вернулся к тому, с чего начал. Подходящий момент был упущен.

– Будем считать, что я работаю громоотводом, – отшутилась она. Ей не хотелось вымещать обиду на Ризердайне. Что бы он ни говорил, его вины здесь не было.

– А я – та крыша, в которую не бьет молния.

Он примирительно улыбнулся и ушел, оставив кабинет в ее распоряжении.

Она просидела с бумагами допоздна и не помнила, как добралась до кровати и уснула, зато сразу поняла, что ее разбудило. Громкий стук и механический звонок прозвучали по очереди, потом одновременно, а следом к ним добавились бранные крики.

Нырнув в платье, Флори выскочила в коридор – и оказалась последней. С лестницы уже доносились торопливые шаги, из холла – беспокойные голоса.

Илайн, явившаяся среди ночи, была на взводе и выглядела растерянной. Заметив Ризердайна, она кинулась к нему навстречу и выпалила:

– Проблемы в Доме с эвкалиптом.

– Ты послала дежурного? – спросил Ризердайн, спускаясь.

– Да. И Флинн со мной. Боюсь, там что-то серьезное.

– Мы поедем с вами, – вызвался Рин: собранный и представительный, как обычно.

Илайн полоснула его взглядом.

– Это не ознакомительная прогулка.

– Брось, Ила, – второпях обуваясь, сказал Ризердайн. – Лишние руки нам не помешают.

– Вот именно, что «лишние», – пробормотала домтер, но спорить больше не стала.

Снаружи ждал автомобиль, а за рулем – Флинн, парень в пижаме и… шляпе. Видимо, новость застала его врасплох, и он, не успев сменить спальную одежду, попытался компенсировать это строгим головным убором. Не успели двери закрыться, как водитель нажал на педаль, и машина рванула с места. Флори откинуло назад и впечатало в сиденье. Они чудом никуда не врезались и, пролетев петляющие улицы, прибыли на место целыми и невредимыми.

Выбравшись, Флори сразу почуяла запах эвкалипта и мокрой земли, а затем увидела двухэтажное здание под куполом раскидистого дерева. С виду дом казался самым обычным – прямоугольный, с выпирающей вперед крышей, наполовину скрытой листвой. Однако, подойдя ближе и прислушавшись, можно было различить полухрип-полустон и треск досок, что доносились изнутри.

Во дворе суетились люди, где-то плакал ребенок, и в этой тревожной суете было сложно отличить жителей дома от простых зевак. Илайн ринулась сквозь толпу.

– Пропустите! Прочь с дороги!

Своим напором она проложила дорогу остальным. Один за другим они зашагали по живому коридору, ловя на себе взгляды. Нарастающая тревога чувствовалась в воздухе, словно надвигающаяся гроза.

– Безумный дом! Опасный дом! – доносилось из толпы. Вначале осторожным шепотом, потом громче и громче, переходя в истеричные возгласы.

– Внутри кто-то есть? – спросил Ризердайн, перекрикивая гвалт.

К нему подскочила босая женщина в пледе и заговорила сбивчиво, нервозно, глотая слоги. С трудом все же удалось понять, что безлюдь пуст.

Ризердайн кивнул и направился к дому, где уже работали Илайн и Флинн. Вооружившись десятком аптекарских склянок и щедро проливая их содержимое на землю, они обошли периметр.

Рин не спешил присоединяться к ним. Такие методы были ему неизвестны, и без своего портфеля, полного привычных инструментов, он не мог ничего предпринять. От представительного образа домографа остался только костюм, но даже в нем Рин выглядел потерянным и беспомощным.

– Не понимаю, что они делают.

– Используют масло шалфея, чтобы успокоить безлюдя, – объяснила Флори.

Он посмотрел на нее с недоумением.

– Откуда вы знаете?

– Прочитала.

– Делаете успехи!

Она проигнорировала его похвалу, обратив внимание на Флинна, который бросился к машине и вскоре вернулся с парой больших мотков веревки.

– Нужна твоя помощь, – сказал он Рину и, не сбавляя шага, бросил ему бобину.

Флори осталась одна на растерзание толпы, тут же обступившей ее. Гул недовольства, звучащий как рой пчел, прокатился среди зевак. Она хотела успокоить их, но получилось только разозлить.

– Эй, милочка, – крикнула женщина с суровым каменным лицом, – если он навредит моему дому, я вашу контору засужу.

Несколько человек поддержали ее одобрительными возгласами. Другие наперебой стали рассказывать о том, что слышали из окон плач. Флори попыталась объяснить, что это был голос самого безлюдя, чей вой и впрямь напоминал человеческий, и снова столкнулась с непониманием. От нее требовали действий, а не слов: что бы она ни говорила – все звучало для них неубедительно.

Не выдержав, Флори метнулась к дому, уже оплетенному веревками. Она огляделась по сторонам и, не найдя никого из своих, решила, что справится в одиночку. Ей не придется даже переступать порог, достаточно швырнуть пузырек с успокоительным внутрь безлюдя, чтобы он замолчал и больше не пугал людей. Ничего серьезного, что могло бы осложнить ситуацию или навредить.

Как же она ошибалась. Во всем: начиная с отношения делмарцев к безлюдям и заканчивая тем, что ее план достаточно продуман.

Флори беспрепятственно подкралась к двери, толкнула ее и швырнула на пол пузырек. В нос ударил резкий, концентрированный запах – неприятный, слезоточивый, совсем непохожий на тот, что обычно. Она отпрянула, но не успела ступить и шагу. Пол ушел из-под ног, затрясся и накренился. Не удержавшись, Флори упала через порог, едва не напоровшись на осколки, и кубарем вкатилась в холл. Она попыталась подняться на локтях, однако резкие наклоны, вибрации и перемещения опоры не позволили сделать этого. Вокруг стоял оглушительный грохот, с которым рушились вещи. Ползком она все же добралась до двери и обнаружила ее наглухо запертой.

Успокаивающая микстура дала обратный эффект. Раз хваленые методы домтер не сработали, стоило обратиться к старому, проверенному способу. У Флори не было с собой сандаловых благовоний, зато наверняка в доме хранились спички. Подгадав момент между накатывающими приступами безлюдя, она бросилась в ту сторону, где предполагала обнаружить кухню. Но длинный коридор привел ее в странную комнату – круглую, скудно обставленную мебелью. В центре, точно опорная колонна, возвышался бледный ствол эвкалипта, покрытый клочьями отслоившейся коры. Флори сразу поняла, что оказалась в хартруме: его выдали окна, подернутые пленкой, хриплое дыхание и ощущение живого существа.

Она отыскала спички на столике рядом с ингалятором, но зажечь их не получилось – отсырели. Воздух в комнате был настолько влажным и плотным, что в нем могли бы плавать рыбы, тогда как Флори ощущала себя жалким моллюском, выброшенным на берег. Кислорода не хватало, дышать становилось все тяжелее. «Нужно уходить», – подумала она, а тело решило по-другому. Обессиленно упало, покрылось игольчатой болью, задрожало, будто от лихорадки.

Флори не понимала, что с ней, хотела позвать на помощь, но с губ сорвался только слабый стон. Мучительно-медленно к ней пришла мысль, что всему виной воздух, и для спасения нужно пробраться к окну. Из последних сил она поползла к ближайшему проему, сокрушаясь над тем, что подоконники слишком высоки. С каждым новым движением дышать становилось больнее. Ее замутило, в ушах глухо зашумело. Флори продолжала пробираться за спасительным глотком свежего воздуха, но потом ее охватил ужас от мысли, что прямо здесь и сейчас ее жизнь может оборваться. Сквозь затуманенное сознание прорезался голос. Вначале он казался чужим и далеким, но потом обрел знакомое звучание. Ризердайн. Проваливаясь в обморок, Флори не различала слов и не осознавала, что происходит, а лишь улавливала отдельные ощущения: холодные прикосновения к коже, головокружение, дрожь… Пространство вращалось, словно дом был гончарным кругом, а она – податливой, мягкой, бесформенной глиной, попавшей в руки мастера. Чувство собственной бестелесности странным образом успокаивало. Если нет тела – умирать нечему. Невыносимая боль в легких отделилась от нее и постепенно потухла. Дальше пришла темнота.

Первое, что она ощутила, когда очнулась, была влажная прохлада травы. Флори лежала на спине, запрокинув голову к темному небу без звезд. Теперь тело казалось тяжелым, словно ее глиняную фигуру закалили в печи и оставили остывать. С трудом она перевернулась. Желудок свело судорогой, и ее стошнило. Тут же подоспел Флинн с флягой воды и пилюлей, которую Флори проглотила без раздумий. Как только стало легче, она спросила:

– Все живы?

– Да, обошлось.

Флори огляделась, но не увидела вокруг никого: ни толпы зевак, ни домографов, ни Илайн. Безлюдь, чьи окна были распахнуты настежь, остался где-то в стороне.

– А где остальные?

– Осматривают дом.

– Воздух в безлюде отравлен?

Каждое слово ощущалось камнем на языке: тяжелое, неудобное.

– Не воздух, почва. Эвкалипт работает как насос и впитывает влагу. Так яд попал внутрь. Похожее нападение уже случалось, но мы и подумать не… – Флинн осекся на полуслове.

Надеясь отвлечь ее, он полез в чемодан и, вытащив оттуда полоску бумаги, свернутую в несколько раз, протянул Флориане.

– Держи мятную пастилку.

Закинув ее в рот, Флори поинтересовалась, как скоро лекарство подействует.

– Вообще-то Риз велел показать тебя врачевателю.

– Ты и есть врачеватель.

– Домолог, – исправил он. – Я врачую безлюдей.

– Какая разница? Ты видишь, что я в порядке. Ну же, Флинн. – Она изобразила на лице подобие улыбки и протянула руку, чтобы он помог подняться с земли.

Уговоры сработали. Флинн не повез ее в лечебницу, но и к безлюдю не пустил. Флори пришлось согласиться, чтобы он вернул ее домой и передал под опеку Саймона.

В автомобиле ее снова замутило, и всю дорогу она думала лишь о том, как унять это мерзкое ощущение. Тем радостнее было снова оказаться в доме Ризердайна, в кресле у зажженного камина. После дождя ночь выдалась прохладной. Пролежав на мокрой траве, Флори продрогла и теперь тянулась к теплу, чтобы унять озноб. Вопреки слабости она не торопилась вернуться в постель, а устроилась в гостиной с намерением дождаться домографов.

Жар и треск огня убаюкали ее. Казалось, она закрыла глаза лишь на минуту, а когда вновь открыла их – обнаружила, что прошло немало времени. Поленья в камине почти догорели, и теперь прохладный воздух стелился по полу. Это ее и разбудило. Где-то поблизости была открыта дверь.

Поднявшись, Флори выскользнула в коридор и почти сразу нашла Ризердайна. Его остроплечая фигура застыла за прозрачной дверью, ведущей на веранду. Опершись на перила, он стоял не шелохнувшись, похожий на засушенного богомола под стеклом. Было в его неподвижности что-то печальное, безысходное. Едва подумав об этом, Флори испытала чувство вины. Если бы она не пошла на поводу у зевак, если бы не полезла к безлюдю в одиночку и не вела себя так самонадеянно…

Она хотела объясниться, но не нашла в себе смелости просто так нарушить уединение Ризердайна. Пришлось искать предлог, чтобы составить ему компанию. Чайник на плите был еще теплым, и Флори воспользовалась хитростью Саймона: тот всегда находил повод, чтобы неожиданно появиться там, где его не ждали.

Она осторожно проскользнула в приоткрытую дверь. Веранда представляла собой площадку в форме полукруга, выходящую на часть сада с апельсиновыми деревьями у изгороди. Воздух пропитался терпкой сладостью перезревших фруктов и неприятной горечью. Флори узнала запах и убедилась, что не ошиблась, когда увидела табачный дым, вьющийся вокруг Ризердайна.

– Как себя чувствуете? – внезапно спросил он, не оборачиваясь.

– Спасибо, уже лучше. Саймон заварил ромашковый чай. Я и вам принесла. – Она протянула чашку, объясняющую ее внезапное появление.

– Благодарю, но у меня есть это. – Легким жестом он продемонстрировал сигару и выпустил дым тонкой струйкой сквозь едва приоткрытые губы.

Резкий, бьющий в нос запах ассоциировался у нее с Прилсом, Гленном и другими богатеями Пьер-э-Металя. Ризердайн никак не вписывался в их компанию.

– Островной табак?

– Да вы знаток.

– Доводилось слышать. В наших краях островной табак – привилегия богачей.

– А в моих – способ успокоить нервы.

– Может, лучше попросить Илайн замешать успокаивающую микстуру и для вас?

Шутка показалась ей забавной, но лицо Ризердайна помрачнело.

– Кстати об этом… В безлюде вы использовали микстуру от Илайн?

Отпираться было бессмысленно, поэтому Флори кивнула. Наверняка они успели обсудить это без ее участия.

– Не делайте так больше.

– Что именно?

– Не используйте микстуры, не подумав о химических реакциях. – Его голос стал строгим, превратив дальнейшие слова в нотации: – Если бы можно было успокоить безлюдя обычной микстурой, мы бы так и сделали. Неужели вы думаете, что никто бы не додумался до этого? Но мы не применяем химические вещества там, где они могут создать опасное соединение. Поэтому мы работали снаружи.

Щеки Флори защипало от стыда.

– Простите, – с трудом выдохнула она. Кружка на блюдце нервно зазвенела, выдав дрожь в руках.

– Я объяснил вам это, чтобы предостеречь, а не обвинить. – Ризердайн выдержал паузу, затем потушил сигару о перила и, выпустив в воздух последнее кольцо дыма, добавил: – Как бы вы ни поступили, исход был бы тем же.

Забывшись, Флори сделала глоток чая, чтобы избавиться от сухости во рту, и лишь после вспомнила, что принесла чашку не для себя.

– Я так гордился этим безлюдем. – Его тон внезапно переменился, отрешенный взгляд устремился в глубину сада. – Мы построили дом для мальчика с астмой. Ради него семья переехала к морю, испробовала разные методы лечения, но ничего не давало результатов. И тогда они обратились ко мне. Не потому, что верили, а из-за отчаяния. И я доказал им, что безлюди могут помогать там, где остальные бессильны. А теперь это уничтожено. И дальше будет только хуже.

Слушать монолог Ризердайна было мучительно. Флори знала, как вслед за потерей приходило глубокое чувство вины оттого, что не удалось предотвратить беду. Эта червоточина разъедала сердце и становилась бездонной дырой.

– Безлюдь был обречен: нервная система поражена отравой, дыхание слабое. Я даже не попытался сохранить ему жизнь.

– Да-да, а еще вы виноваты в том, что появились на свет, обладаете пытливым умом, совершили прорыв в истории безлюдей, освободили лютенов и взвалили на свои плечи колоссальную ответственность. Как вас еще совесть не загрызла, м?

Губы Ризердайна дрогнули в полуулыбке.

– Это не отменяет того, что я…

– Прекратите! – перебила она. – Вы нужны другим безлюдям. Тем, кто еще жив и может стать новой мишенью. Скурите хоть весь урожай островного табака, продолжая оплакивать потерю, проблема так не решится.

Когда ее пламенная речь оборвалась, над ними зависла звенящая тишина, нарушаемая лишь сонным шелестом ветра. Флори оставила попытки утешить Ризердайна, а у него было бессчетное множество причин, чтобы промолчать.

Они долго стояли на веранде, созерцая небо, наливающееся бледно-розовым светом, а потом ладонь Ризердайна мягко накрыла ее озябшие пальцы, лежащие на каменных перилах. Это была отчаянная просьба о помощи. Он словно падал в пропасть и пытался найти спасение в чем угодно: в табачном дыме, скорби, прикосновении. Флори позволила его руке остаться. И когда Ризердайн крепче сжал ее пальцы, этого оказалось достаточно, чтобы выразить то, что он так и не смог облечь в слова.

Глава 5

Дом без дверей

Дарт

Зачеркнутые слова, смятая бумага, пальцы в чернилах, – вот лишь некоторые из причин, почему Дарт не выносил писем. Но он должен написать одно, вытащить из головы хотя бы несколько толковых фраз, достойных прочтения. Прошлые попытки не удались, сразу же обратившись в пепел, изодранные клочки или скомканные листы, а это послание-долгожитель продержалось уже неделю. Ежедневно он добавлял туда по паре строчек, а если настроение располагало, мог расщедриться и на большее.

Сегодня все благоволило ему: и погода, позволившая расположиться на веранде, и отсутствие дел, и ясный ум изобретателя, легко находивший нужные слова. Дарт едва поспевал за полетом мысли. Правая рука, перепачканная чернилами, скользила по бумаге, а левая рассеянно трепала Бо за ухо. Пес устроился в соседнем кресле, положив морду на плетеный подлокотник.

Внезапно ручка дрогнула, оставив на бумаге случайный росчерк. Мысль прервалась, вытесненная шумом в ушах. Когда он стал громче, Дарт встревожился. Личность изобретателя, выпавшая ему на частностях сегодня, прежде страдала от мигрени, и Бильяне стоило огромных усилий, чтобы ослабить приступы лечебными отварами. Шум в ушах был первым предвестником боли, – вспомнив эти ощущения, Дарт напрягся, приготовившись к худшему. Бо тоже насторожился. Вскоре стало ясно, что их обоих потревожил автомобиль, приближающийся к дому в облаке дорожной пыли. Дарт приободрился, поняв, что опасения не подтвердились, однако общество Рэйлинноэлы Хоттон было для него пострашнее мигрени.

Он судорожно сгреб бумаги, прежде чем госпожа без-пяти-минут-Эверрайн показалась из автомобиля, сияющего на солнце перламутром.

– Дартиэль, как здорово, что я застала тебя здесь! – радостно воскликнула она, когда оказалась у крыльца. Тонкие губы изогнулись, обнажая ослепительно-белые зубы.

«Она когда-нибудь прекратит коверкать мое имя?» – Дарт хотел спросить напрямую, да не рискнул признавать, что это задело его.

– Это конфетная фабрика, – сказал он, сам поражаясь тому, как спокойно звучит голос. – А я Дарт.

– Ох, прости. – Рэйлин приложила руку к губам, изобразив смущение. Из нее вышла бы скверная актриса.

Она стала подниматься по лестнице и вдруг застыла на полпути при виде охотничьего пса. Тревога вспыхнула на ее лице и тут же обратилась в презрительную гримасу.

– Убери его. У меня аллергия на шерсть.

– А аллергии на лютенов у тебя нет?

– Если только они не обращаются в каких-нибудь лохматых зверюг.

– И не задают глупых вопросов, – пробормотал он, будучи вынужденным исполнить просьбу и спровадить Бо в дом.

Всякий раз Дарту приходилось изображать учтивость, сдерживая себя напоминанием, что перед ним – будущая жена Эверрайна. Впрочем, он сомневался, что его позовут на эту свадьбу. Хотя бы потому, что не смогут заполнить в приглашении графу «фамилия».

Рэйлин поднялась на веранду и присела на краешек кресла, рискуя свалиться с него во имя собственного высокомерия. Она всегда выбирала полумеры, если хотела подчеркнуть презрительное отношение: держалась вежливо, но без любезностей; отвечала полуулыбкой; смотрела на собеседника, но вскользь, точно он был пустым местом; соглашалась на чаепитие, но даже к чашке не прикасалась, будто брезговала. В ее обществе Дарт чувствовал себя получеловеком, отчего каждая встреча с Рэйлин больше смахивала на пытку.

– Рин прислал письмо, – деловито сообщила она. – Он по-прежнему обеспокоен из-за Общины.

Им всем стоило опасаться слухов о том, что фанатики ждут нового лидера, который восстановит справедливость. Под справедливостью они понимали уничтожение безлюдей и арест лютенов, виновных в смерти их дражайшего главы. Его внезапная кончина сильно ударила по Общине, где все привыкли к властной руке, ведущей их по жизни.

Дарт так увлекся размышлениями, что перестал слушать Рэйлин и безнадежно запутался в ее речи, звучащей с частотой барабанной дроби.

– Можно взглянуть на письмо? – спросил он. – Не воспринимаю информацию на слух.

– Так слушай внимательнее, – небрежно пожав плечами, ответила Рэйлин и продолжила, пересказывая то, о чем Дарт знал и без нее.

Своим новым лидером Община видела сына почившего главы, и сама идея передать власть по наследству уже говорила об их далеко идущих, почти королевских, планах. Месть за отца была способна распалить жертвенный костер, и в нем фанатики хотели сжечь всех виновных.

– Слишком много недоброжелателей. Горожане жалуются на опасное соседство безлюдей. Фанатики требуют расправы над лютенами. Если так продолжится, это может в корне изменить отношение властей. Безлюди являются собственностью города. Пьер-э-Металь – как коробка спичек. Хватит искры, чтобы вспыхнуть.

– Знаешь, – перебил ее Дарт. – Я не доверяю красивым словам. Обычно ими прикрывают неприятную правду. – Он внимательно посмотрел на Рэйлин, и по одному движению опущенных ресниц понял, что оказался прав. – Так что оставим это и сразу обсудим: что нужно сделать? Рин дал задание? Или морской воздух вдохновил его написать мемуары?

Рэйлин недовольно поджала губы.

– Тебе стоит записать поручения. – Небрежным жестом она подтолкнула к нему ручку, брошенную на столе.

Дарт удивленно взглянул на Рэйлин. Едва сдержав эмоции, он в очередной раз напомнил себе, кто она такая. Однако статус невесты домографа не давал ей право командовать им. В рабочих вопросах она оставалась простым архивариусом – в должности на пару звеньев выше самих лютенов. Он пожалел, что сегодня на частностях ему выпал рассудительный изобретатель, а не порывистый пьянчуга, который хамил так же легко, как дышал.

– Под диктовку? Серьезно? – Он заставил себя усмехнуться, еще надеясь перевести все в безобидную шутку.

– Твое упрямство утомляет, – с тяжелым вздохом ответила Рэйлин. – Будь хорошим мальчиком и делай, что говорят.

– Я тебе не дрессированная собачка.

– Зато натаскан исполнять поручения, – хлесткие слова были как пощечина. На миг Дарт ошарашенно застыл, а потом ощутил накатывающую волну злости. Ему и раньше доводилось слышать издевки, но получить их от Рэйлин оказалось вдвойне унизительным.

– У лютена есть только один хозяин – безлюдь. Будешь приказывать мне, когда окаменеешь и обзаведешься хартрумом.

Щеки Рэйлин вспыхнули гневным румянцем, губы вытянулись кривой змейкой. Через пару мгновений ее лицо вновь приняло привычное выражение – спокойное, благодушное и едва ли не смущенное, как будто ей стало неловко. За этим могла разразиться настоящая буря, однако Рэйлин лишь тихо сказала:

– Понимаю, я раздражаю тебя. – Она чопорно разгладила несуществующие складки на платье. – Увы, нашей взаимной неприязни недостаточно, чтобы исключить общение. Мы работаем в одной сфере и связаны тем, что Рин доверяет нам.

Бла-бла-бла. Дарту захотелось закатить глаза.

– Не делай из себя заложницу обстоятельств, Рэйлин. Это я нахожусь на службе без шанса отказаться от нее. А ты можешь уйти в любой момент. – Он подался вперед, сократив расстояние между ними, и поинтересовался: – Зачем тебе должность архивариуса?

От его внимательного взгляда не ускользнуло, как Рэйлин передернуло от простого вопроса.

– Мы – единственные, на кого Рин может всегда положиться. Разве у нас есть выбор? – голос ее стал мягче и мелодичнее. – Я бы показала письмо, но так торопилась, что забыла его. Могла записать список поручений своей рукой, но у меня мудреный почерк. Поэтому, если тебе не трудно, запиши все сам. Пожалуйста.

Дарт оценил ее шаг к примирению и согласно кивнул. Они и так потеряли время на пустые пререкания.

Поначалу задание домографа казалось простым: Дарту следовало встретиться с одним человеком и кое-что выведать у него. Однако дело осложнялось тем, что речь шла о землевладельце Монке – обладателе влиятельного имени, отцовского состояния и заносчивого характера, о котором говорили чаще, нежели о его трудовых заслугах. Но самое важное в нем было то, что он знал Аластора Доу – их главную цель. По слухам, землевладелец приехал в Пьер-э-Металь с рабочим визитом, а свободное время коротал в увеселительных заведениях. Дарт понимал, что выловить Монке в элитных клубах и тавернах, закрытых для пришлых гостей, будет непросто, но еще тяжелее – выудить из него нужную информацию: такого не задобришь монетой, не припугнешь и не прижмешь к стенке; с таким не договоришься и не поболтаешь по-дружески.

– Что мы ищем? – спросил Дарт.

– Любые сведения об этом… Доу. – Рэйлин рассеянно пожала плечами. – Кто он такой, где живет и как с ним можно связаться, его жизненные обстоятельства и финансовое положение.

– Надеетесь от него откупиться?

– Рассчитываем понять, с кем придется иметь дело.

Дарт скептически посмотрел на нее, не будучи так уверен, что знания о загадочном наследнике Общины способны переломить ситуацию.

– Кстати о деньгах, – спохватилась Рэйлин. – Вот, возьми. – Она положила на стол бархатный мешочек, на вид полный монет, и лукаво улыбнулась: – Едва не сказала про твою нищету, но раз мы теперь лучшие друзья, то не буду тебя смущать.

Нахмурившись, Дарт молча сгреб подачку, желая лишь того, чтобы Рэйлин исчезла прежде, чем у него закончится терпение.

Оставив последнее слово за собой, она победоносно удалилась. Когда ее перламутровый автомобиль исчез из виду, Дарт отправился на постоялый двор, где остановился Монке. Монеты развязали языки местным работникам, и те охотно доложили, где пропадает их жилец. Монке выбрал для развлечений закрытый клуб «Сан-Порт» – о нем было известно лишь то, что заведение принимало самых почетных и богатых гостей, привлекая изысканными блюдами, элитным алкоголем и приватностью. Попасть туда могли только «избранные», оплачивающие ежемесячный взнос, а Дарт не имел никакого отношения к подобной роскоши, поскольку, как справедливо заметила Рэйлин, кошелек лютенов всегда пустовал. Они находились на обеспечении города и получали в распоряжение ровно столько, сколько хватало на еду и содержание безлюдя, что считалось одной из мер против побегов и бунтов. Ни накопить, ни потратить лишку с их скудным жалованьем было невозможно. Словом, двери «Сан-Порта» были закрыты для таких, как Дарт.

Он подумал о Рине и Рэйлин, предположив, что у кого-то из них есть доступ в клуб богачей. Однако от идеи пришлось отказаться: Эверрайн никогда не питал любви к подобным развлечениям и кичливости, а что касается Рэйлин… встречаться с ней еще раз Дарт решительно не хотел. Хватит с него на сегодня. Конечно, существовали и другие способы добраться до Монке; самый простой – подловить его на постоялом дворе. Однако чутье подсказывало, что люди болтливее и сговорчивее, когда отдыхают. К тому же появление в стенах «Сан-Порта» уже считалось гарантией доверия. Случайные люди туда не приходили, но Дарт собирался исправить это сегодняшним вечером и знал лишь одного человека, способного ему помочь.

Хмельной квартал в дневное время казался заброшенным: пустые улицы, безмолвие, закрытые ставни заведений, дремлющих перед началом новой рабочей ночи. По пути ему встретилось только двое – местный попрошайка и мусорщик, еще не закончивший смену. Его тележка уже была под завязку заполнена мешками, а он упорно пытался затолкать еще три. Один из них лопнул, выплюнув половину содержимого прямо в мусорщика, а тот зашелся грязными ругательствами. Его истошный вопль эхом разнесся на весь Хмельной квартал и преследовал Дарта до самой «Паршивой овцы». Юркнув за дверь, он погрузился в тишину таверны, вдохнул приторный запах солода и меда, от воздуха можно было уже охмелеть.

Темный коридор уводил вглубь служебных помещений, откуда выкатилась пивная бочка под управлением Здоровяка Бола.

– Лютер, рад видеть! – пробасил он, протягивая огромную ручищу, способную раздробить кости пальцев одним пожатием. На сей раз обошлось.

Однажды добродушный здоровяк услышал, что Дарт – лютен, и ошибочно принял это за имя.

– Хозяина ищешь? Так он в подсобке, за кухней. Раскладывает ловушки для крыс.

Кухни располагались в тупике за складами и пивными погребами. Дарт редко захаживал сюда и не сразу нашел путь в лабиринте петляющих коридоров. Наконец он достиг цели и оказался в просторном помещении. Без суеты работников и криков кухарки оно выглядело заброшенным. Хотя обнаружить признаки жизни все-таки удалось. Из-за двери, ведущей в подсобку, раздавались приглушенные звуки – и они, как ни старалась фантазия, совсем не вязались с охотой на крыс. Дарт попятился к выходу, решив, что заглянет позже. Уже в коридоре он услышал, как дверь подсобки хлопнула, и вернулся, поскольку дело было важное.

На кухне он застал Деса, чей внешний вид вмиг разоблачил его: лицо безмятежное, с блуждающей улыбкой, рубашка перекособочена из-за неправильно застегнутых пуговиц. Именно так выглядит человек, расставивший ловушки для крыс. Дарт невольно усмехнулся. Увидев его, Дес вздрогнул, будто привидение встретил, затем пробурчал приветствие и рассеянно взъерошил волосы, оставив на них муку, в которой были выпачканы руки.

– Охотишься на крыс?

– Иногда.

– Одна, кажется, тебя укусила. – Дарт провел рукой по своей шее.

– На себе не показывай, – в шутку пригрозил Дес и поднял воротник рубашки, пытаясь скрыть красное пятно, изобличающее его времяпрепровождение.

В этот момент хрупкая фигурка замаячила за его спиной. Дарт сделал вид, что не заметил ее, дав шанс остаться таинственной незнакомкой из подсобки, однако не всем удалось сохранять ясность мысли в такой нелепой ситуации.

– Простите, я спешу, – пролепетала блондинка, бочком протискиваясь между Десом и кухонным столом. – Работа ждет.

Дарт сразу узнал в ней местную стаканщицу Солу. Ее одежда была напрочь испачкана в муке – там, где блуждали руки несостоявшегося крысолова. Несколько следов имели четкий отпечаток его ладоней. Когда она, смущенно опустив голову, проскользнула мимо, Дарт успел шепнуть ей пару слов, после чего Сола судорожно принялась отряхивать платье.

– У меня к тебе дело, – повернувшись к Десу, сказал он как ни в чем не бывало. Дарт привык к выходкам друга и ситуациям разной степени неловкости, в которые тот втягивал его. Удивляться уже не приходилось.

Он кратко объяснил, зачем пришел, пока друг заново застегивал пуговицы на рубашке.

– Попасть в «Сан-Порт» не так просто, – ответил Дес. – Ты хоть представляешь, как работают такие заведения?

Пропустив справедливый вопрос мимо ушей, Дарт выдал главный аргумент:

– Завтра Монке уезжает. Это последний шанс его поймать.

– Ладно, к вечеру что-нибудь придумаю. – Дес устало вздохнул и, заметив замешательство Дарта, спросил: – Нужно сделать что-то еще, о чем тебе сложно попросить?

Дарт и впрямь сомневался, стоит ли озвучивать мысли, никак не касающиеся ни дела, ни его самого. Он никогда не читал другу морали и не следил за тем, как стремительно меняется его окружение. Порой он удивлялся, что какая-нибудь пассия оставалась с ним надолго, а потом случайно узнавал, что это были три разных, просто очень похожих между собой девушки. Он бы промолчал и сейчас, если бы Дес всю прошлую неделю не мучил его рассказами о прекрасной солистке бродячей труппы, что проездом оказалась в Пьер-э-Метале. Он ходил на выступления по всем тавернам и кабакам Хмельного квартала, переживал из-за ее отказов познакомиться, а когда она укатила в соседний город, поехал следом, чтобы в двадцатый раз послушать незатейливый репертуар, который к тому времени уже знал наизусть. Дарт наивно полагал, что другом движут искренние чувства, а теперь не понимал ничего.

– Не знал, что вы с Солой, – осторожно сказал он, не желая показаться навязчивым или любопытным.

– Мы не вместе, – коротко ответил Дес.

– А что с той певицей?

– Ее зовут Чармэйн.

– Рад за нее. Так что с ней? Я слушал рассказы о ней неделю и вправе узнать, чем все закончилось.

Вначале Дес рассеянно пожал плечами, как будто сам не знал финал этой истории, но все-таки ответил:

– Чармэйн научила меня не увлекаться приезжими девушками. Они появляются яркой звездой, ослепляют сердце, а в следующий миг исчезают, оставив тебя в темноте.

В этот момент в мыслях Дарта мелькнуло имя Флори, но он тут же одернул себя, словно подумал о чем-то запретном.

– В Пьер-э-Метале проще, здесь все знакомо и привычно, хоть и выбор ограничен, – продолжал Дес, скорчив гримасу мыслителя, что, как он рассчитывал, придало ему должной серьезности.

– Интересно, что ты будешь делать, когда в городе закончатся девушки?

– Перееду.

Они переглянулись и засмеялись, а потом так же дружно замолчали.

– Зря ты так с Солой, – неожиданно для самого себя выдал Дарт. Только он дал волю мыслям, как одна из них вырвалась словами, полными осуждения.

– Да ладно тебе, не драматизируй, – отмахнулся Дес, считая, что и на сей раз прикроется вольными взглядами на жизнь. – Я ей ничего не обещал.

– Ведешь себя как твой папаша.

В глазах друга вспыхнула обида.

– Эй, расслабься. И, кстати, про это. В «Платьях на пол!» еще надеются, что ты осчастливишь кое-кого своим присутствием. Тебя там частенько вспоминают.

– Да неужели?

– Спрашивают, что случилось, а я отвечаю, что ты запал на благочестивую девушку и теперь из кожи вон лезешь, чтобы ей соответствовать.

На миг Дарт потерял над собой контроль и не сразу осознал, почему вдруг Дес запрокинул голову назад и закрыл лицо руками. Затем тот подвигал челюстью, куда пришелся удар, и прокряхтел:

– И что это изменит, дружище? Она вернется и прыгнет в твои невинные объятия?

– Заткнись! – сквозь зубы процедил Дарт, сжимая кулаки. Первый раз он бил неосознанно, но сейчас находился на грани того, чтобы врезать снова. И, сделай он так, это было бы самое взвешенное решение в его жизни.

– По старой дружбе готов предоставить свое лицо, чтобы ты выместил всю злость и досаду. Ну же!

Едва сдержав новую волну гнева, Дарт развернулся, чтобы уйти. Кто-то должен был прекратить это.

– Лучше быть честным с каждой, чем врать одной, – бросил ему в спину Дес.

– Что? – Дарт застыл на пороге и обернулся. Смесь из самых разных чувств бурлила в нем, словно кипящее масло. Казалось, оно вот-вот прожжет тело насквозь и вскоре от него ничего не останется.

– Ты врешь, что сможешь смириться с правилами. Врешь, что готов быть для нее просто другом. Врешь, что согласен ее отпустить. Думаешь, это честнее?

– Да пошел ты! – только и смог сказать он, после чего вылетел в коридор как ошпаренный.

– Я уже в пути. Встретимся на повороте, – донеслось ему вслед.

Дарт не помнил, как вернулся домой. Ноги сами, по привычке, привели его в Голодный дом. Будь он с закрытыми глазами, в плену хмеля или как сейчас, – чувствуя себя слепым и пьяным одновременно, – Дарт всегда возвращался к безлюдю, точно сам состоял из железа и тянулся к магниту против собственной воли.

Бо, как обычно, встретил его у дверей и не успокоился, пока не привлек внимание. Усевшись на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, Дарт позволил псу облизать ему лицо и уши. Не сказать, что в этом было что-то приятное, Дарт бы с радостью заменил подобные нежности на что-то более практичное: например, чтобы питомец замешивал угольную одурь и приносил ее в постель, спасая от похмелья. Правда, существовал риск, что пса с такими способностями тут же прибрал бы к рукам Дес.

Имя друга отозвалось зудящим в груди разочарованием. Ссоры с ним случались редко, но совершенно некстати. В минуту, когда Дарт нуждался в его помощи, их угораздило сыграть партию в «молчуна». Так в местных тавернах называли незатейливое развлечение. О нем обычно вспоминали под конец вечера, когда посетители становились смелее и безрассуднее. Суть игры заключалась в том, что двое соперников, определенных жребием, затевали словесную перепалку. Победителем становился тот, кто своим изобретательным оскорблением мог вынудить противника пустить в дело кулаки. Собственно, это зачастую и провоцировало драки в Хмельном квартале. Бывало, участники становились непримиримыми врагами и в жизни, превращая забаву в причину совсем нешуточной мести. Несмотря на последствия, развлечение нравилось всем. Зрителей привлекали не только зрелищность и накал страстей, но и разглашенные тайны, которыми щедро сыпали игроки. Дарт помнил, как однажды в «Паршивой овце» жребий выпал супружеской паре. Их словесная перепалка превратилась в грандиозный скандал с рассекречиванием таких пикантных подробностей, что партию пришлось прервать. Впрочем, это не спасло сам союз. Выдворенные из таверны, муж с женой продолжили ругань на улице, а наутро явились в контору, чтобы разорвать брак.

Ни Дарт, ни Десмонд в «молчуна» не играли, во многом из-за того, что боялись оказаться противниками. Если бы такое произошло, их дружбе наверняка пришел бы конец. Они знали друг о друге то, что принято помещать в платяной шкаф к остальным скелетам и запирать на ключ. И пусть опыта им недоставало, зато многочисленные партии, виданные в местных заведениях, сделали из них толковых игроков. Дес справился за пару ходов, безошибочно определив его больное место.

Флори. Как странно, что один человек может быть и главной слабостью, и главным источником силы. Подумав о ней, Дарт неосознанно поправил на шее цепочку с карманными часами, подаренными ею. Ему нравилось носить их на теле, ощущать тяжесть и холодное прикосновение металла, слышать мерное тиканье и утешать себя надеждой, что часовой механизм знает решение его проблем. Пару раз он и впрямь поверил в это. Впервые – когда решился проверить, поможет ли мелодия, заключенная в механизме, успокоить Тринадцатого. Тогда эксперимент провалился, и, если бы не Дес, все снова закончилось бы битыми зеркалами и стеклами. Долгое время Дарт боялся повторить попытку, но стремление подчинить себе способности одержало верх. В другой раз он не стал звать друга на помощь и рассчитывал только на себя. Помогла ли сила убеждения, или сама усыпляющая колыбельная из часов, но ему удалось подавить желание все крушить и ломать в поисках подходящих осколков. Он собирал их не для того, чтобы напасть на кого-то или причинить вред себе. Он защищался. Осколок под подушкой, под кроватью, в кармане – много осколков, способных отпугнуть тех, кто попытается на него напасть. В приюте ножей было не достать, пожаловаться – некому. Воспитанники кучковались, образовывали шайки, осознавая, что выжить здесь можно только вместе. Одиночкам вроде Дарта приходилось искать другие способы обороняться. Нездоровая тяга к осколкам стала въедливой привычкой и захватывала его разум всякий раз, когда частности выпускали Тринадцатого.

Сегодня, чтобы провернуть дело самому, снова придется рискнуть. Дарт задумался, какая из личностей справится лучше. Циркач слыл ловкачом и хитрецом, детектив обладал предусмотрительностью и подмечал детали, охотник добивался желаемого напористостью, художник больше полагался на собственное обаяние, изобретатель мог строить в воображении сотни грандиозных планов, но тушевался, когда дело доходило до реализации. Вот и сейчас Дарт, имея в арсенале такой выбор личностей, не знал, как ему поступить. Войти в «Сан-Порт» под видом выступающего циркача? Или надеть лучший костюм и отыграть роль одного из гостей? Проскользнуть тенью, как это сделал бы безделушник, или двинуться напролом, как предпочитал действовать охотник? Множество личностей только все усложняли: один план наслаивался на другой, и в итоге Дарт не мог выстроить в голове ничего дельного. Единственное, в чем он был уверен после долгих раздумий, – полагаться на изобретателя нельзя. Его стихия – чертежи устройств и тихое уединение, в реализации хитроумных планов он не силен. Ловкость циркача тоже вряд ли пригодится. От личности художника он также отказался, поскольку его обаяние привлекало девушек, а для расположения Монке вряд ли понадобилось бы. Охотник действовал слишком прямолинейно и резко, тогда как в деле требовалась осторожность или, как сказал бы Рин, деликатность. Доверять безделушнику тоже не стоило: он хоть и отличался проворностью, но мыслил как подросток, а подростку такое задание не доверишь. Вот так, исключая одну личность за другой, Дарт остановил выбор на детективе – у него была хорошая интуиция, он обращал внимание на детали и умел повернуть разговор в нужное русло. Идеальный вариант.

Дарт щелкнул кнопкой на часах, их крышка мягко откинулась, выпустив наружу печальную мелодию. Услышав первые ноты колыбельной, он судорожно вздохнул. Циферблат показывал шесть часов вечера. На подготовку оставалось немного времени. Как удалось выяснить, сбор гостей в «Сан-Порте» начинался в восемь, за час до открытия сцены. Следовало поторопиться.

Дарт встал со ступенек, потревожив дремавшего рядом Бо, и поднялся в спальню, чтобы переодеться. Детективу предназначался удобный костюм из тонкой шерсти, но сегодня, нарушив традицию, он выбрал одежду другой личности. Тоже костюм, но принадлежащий художнику. Джентльменская «тройка» досталась ему вместе с безлюдем, как и несколько других вещей: цирковой камзол, охотничья куртка, фартук повара и видавший виды полосатый халат. Весь гардероб не стоил столько, сколько один этот костюм, а тот ничуть не проигрывал дорогой одежде Рина, пошитой по индивидуальному заказу.

Дарту было плевать на стоимость обертки, в которую ему приходилось облачаться, но другие люди обращали на это пристальное внимание. Он всегда выбирал личность художника или хотя бы его наряд, если хотел вызвать доверие и заручиться поддержкой. Сегодня Дарт рассчитывал, что добротный костюм и сообразительность детектива сыграют в его пользу.

Он делал все нарочито медленно: копался в шкафу, подбирал рубашку, зацепив вешалку за дверцу, рассматривал пиджак, отряхивая его от воображаемых пылинок. Так он оттягивал момент обращения в другую личность. Процесс этот отнимал много сил и всегда проходил непредсказуемо. Порой после такой перемены у него кружилась голова, а бывали случаи, когда метаморфозы вызывали неприятную дрожь в теле, будто внутри переключался механизм, элементы которого резонировали от вмешательства.

Дарт предусмотрительно оставил костюм на вешалке и лег на кровать. Перевоплощаясь, лютены теряли сознание. Обморок длился пару секунд, но их хватало, чтобы перейти из одного состояния в другое. Дарт медленно опустил веки и сосредоточился на образе: циферблат частностей с двенадцатью фигурками и стрелка, скользящая по кругу. Раньше ему было достаточно перевести ее вручную, но теперь он старался не упрощать задачу, а учился самостоятельно, без помощи безлюдя, обращаться со своей силой. Его пальцы сжали часы на цепочке. Пусть они не спасали от появления Тринадцатого, но придавали уверенности. Дарт сфокусировал внимание на звуках: басовитое тиканье частностей, мерный ритм механизма на груди и глухой стук сердца. Когда они слились в один, он мысленно перевел стрелку на латунную фигурку в форме круга с лабиринтом внутри и потянулся к личности, которая была способна решить эту головоломку.

Детектив. Его образ имел четко очерченные границы и острые края. При соприкосновении с ним Дарт ощутил вспышку боли и погрузился в темноту. Когда он очнулся, то почувствовал на щеке что-то теплое и вязкое. Сел, стараясь дышать как можно глубже и ровнее, утер кровь. Каждое обращение сопровождалось резким скачком давления, что нередко вызывало кровотечение из носа. Телу требовалось привыкнуть к новым условиям.

На ватных ногах Дарт поплелся в ванну, чтобы умыться. Вначале личность детектива воспринималась как инородный предмет, помещенный в его голову, а потом ощущение медленно угасло.

Облачившись в свой лучший костюм, он покинул дом с тяжелым сердцем и нарастающим волнением. Интуиция подсказывала, что ничего не сработает, но упрямство твердило, что стоит хотя бы попытаться. В крайнем случае можно поменять личность на хмельного, знающего толк в применении силы и грабежах (Дарт надеялся, что ничего из этого ему не понадобится).

Здание «Сан-Порта» ничем не выделялось из общего архитектурного ансамбля, оправдывая статус особого заведения. Человек незнающий наверняка прошел бы мимо, даже не помыслив о том, что скрывается за тяжелыми деревянными дверьми. С виду здесь могла располагаться академия, городская контора или что угодно – все здания на Озерных землях выглядели солидно и роскошно.

От простых увеселительных заведений «Сан-Порт» отличало отсутствие вывески и суеты вокруг. Гости прибывали по одному или парами, выскальзывали из автомобилей и тут же ныряли в двери, распахнутые перед ними. Все происходило так быстро, что порой трудно было разглядеть лица.

Какое-то время Дарт наблюдал со стороны, пытаясь узнать кого-нибудь. Ему предстояло назвать подходящее имя, чтобы охрана его пропустила. Он начал вспоминать местных богачей: ему нужен тот, кто состоял в закрытом клубе, но сегодня на вечер не пришел. Горъюсты и рассудители, крупные фермеры, владельцы строительных компаний, промышленники, торговцы, землевладельцы, высшие чины, властители города… Он перебрал всех. Сегодня был выходной день, середина лета: в такое время фермерам не до развлечений, в отличие от торговцев; после Ярмарки они заработали столько, что могли себе позволить кутить остаток сезона. Горъюсты наверняка тоже прохлаждались, поскольку заседания проходили только в будни. Представители власти, получая деньги из городской казны, могли отдыхать в любой из дней и не вылезать из «Сан-Порта» неделями. Наверняка каждого завсегдатая знали в лицо, а значит, никто из городской управы не мог служить прикрытием. Предугадать действия остальных оказалось еще сложнее, поэтому Дарт выбрал личность некоего Горана Адамайна – фермера, владеющего пшеничными полями на юге Пьер-э-Металя.

Дождавшись, когда распахнутые двери проглотят очередную порцию гостей, Дарт решительно шагнул следом. На входе его встретили двое портье в униформе и кипенно-белых перчатках. Круглые фуражки-таблетки, держащиеся на головах при помощи резинки, носил весь обслуживающий персонал. Одинаковая форма и будто приклеенные улыбки делали портье почти близнецами – и действия их были столь слаженны, будто управлялись единым механизмом. Они в унисон поприветствовали Дарта и попросили представиться. С трудом он выдавил из себя присвоенное минуту назад имя и замер в ожидании, когда один из «близнецов» уткнулся в список участников. Заметив, как сквозь натянутую гримасу проступает искренняя растерянность, Дарт понял, что просчитался. Ну, конечно, разве ему могло повезти?

– Простите, – виновато сказал второй портье и, выхватив у напарника плашку со списком, поспешил исправить заминку. – Одну секунду…

Пока он водил пальцем по строчкам, губы его беззвучно двигались, проговаривая фамилии. К тому времени, как он дошел до последней, убеждаясь, что названной персоны там нет, за спиной Дарта скопилась небольшая очередь. Грузный мужчина, пыхтящий, как паровой котел, возмутился, что его заставляют ждать. Портье, не занятый списком, выкрутил улыбку на максимум и елейным голосом пообещал разобраться за пару секунд. Дарту следовало поторопиться.

– Это недоразумение, – попытался возразить он. За его спиной раздались недовольные возгласы. Дарт понял, что терпение гостей иссякает и они готовы без участия портье выдворить его вон. – Мой помощник должен был все устроить. И если это чья-то ошибка, то я…

– То вы пройдете по моему приглашению, дорогой друг, – раздалось позади Дарта.

Он обернулся и увидел, как сквозь недовольную толпу протиснулся Дес. Его волосы были непривычно прилизаны, а изысканный пиджак, под который забыли надеть рубашку, сверкал латунными пуговицами в два ряда.

– Добрый вечер, господин Гленн! – в унисон воскликнули портье. Список исчез за ненадобностью.

Дес ответил им легким кивком головы и, выудив из кармана пару монет, одну за другой подбросил их в воздух. Руки в белых перчатках взметнулись вверх, будто птицы, и ловко поймали монеты на лету. «Чудесно!» – буркнул под нос Дес и прошествовал мимо.

Дарту оставалось только засеменить следом, как послушной собачке, сопровождающей хозяина. Не успел он объясниться с другом, как их встретила другая служащая «Сан-Порта» – статная девушка с каштановыми волосами, туго затянутыми в хвост. В ней было столько гордости, что причудливую фуражку-таблетку она носила будто корону. Девушка проводила их за свободный стол, и в работу включились официанты. Язык не поворачивался назвать их, изысканно приодетых и учтивых, просто «стаканщиками» из таверн. Это были какие-то элитные стаканщики, эволюционировавшие до отглаженной формы и хороших манер.

Дарт растерялся, когда ему в руки вложили деревяшку с меню: названия блюд оказались незнакомыми и больше напоминали древние заклинания – длинные, труднопроизносимые. Прочитав это вслух, можно было ненароком вызвать демона. Богатого, очень богатого демона. Дарт не стал рисковать и выбрал единственное из известных ему наименований – сырный хлеб. Друг предостерегающе покосился на него и исправил ситуацию тем, что заказал две порции «чего-то там», не забыв про выпивку. Избавившись от официантов, чья услужливость граничила с навязчивостью, Дес склонился к Дарту и тихо проворил:

– Хватит делать испуганное лицо. Выглядишь так, будто здесь впервые.

– Зато ты, как я смотрю, местная знаменитость, – проворчал Дарт, припомнив, как портье сразу узнали в нем господина Гленна. Удивительно, что Дес, отказавшийся от фамилии отца, иногда пользовался ею. – И часто ты здесь бываешь?

– Захаживаю иногда, – уклончиво ответил Дес.

– И называешься фамилией, которую якобы презираешь?

– Меня давно знают тут как Гленна, – он пожал плечами. – С двенадцати лет я таскался за отцом по таким заведениям. Много где бывал, многое видел…

– Ты об этом никогда не рассказывал.

– Ну, это и не повод для гордости. – Дес цокнул языком и беспокойно заерзал на стуле, всем видом показывая, что тема ему неприятна.

Дарт умолк и обвел взглядом зал. Пол и стены были обшиты бежевым мрамором, в его глянцевой поверхности отражались огни люстр, низко свисающих с потолка. Свет искрился в бокалах, преломлялся в украшениях дам, озарял лица служащих, чьи улыбки сияли ничуть не меньше драгоценностей.

Дарт не удержался от вопроса:

– Ты же не платишь взносы за участие?

– Конечно нет, – фыркнул Дес. – Я не идиот, чтобы регулярно спускать кучу денег на то, чтобы мое имя не вычеркнули. Господин Гленн у них в списках есть, а я им так примелькался, что моя наглая рожа работает как пропускной жетон. Неловко признавать, но иногда я пользуюсь привилегиями отца.

– Чтобы поесть блюда с названиями, которых не выговорить?

– Чтобы встретить девушек с именами, которых не выговорить.

– Изобретательно.

Дес постучал указательным пальцем по виску. Он обладал особым видом сообразительности, помогающей ему находить выход из самых разных ситуаций и получать желаемое.

– Кстати, назвался ты неудачно, – заявил Дес, дабы сменить тему. – Адамайн уже не состоит в клубе. Неурожайный год сильно бьет по карману фермеров, и в первую очередь им приходится отказываться от сомнительных удовольствий вроде членства в «Сан-Порте».

– Дурак, – пробормотал Дарт, обращаясь к себе. – Мог бы и догадаться.

– Ага.

Они помолчали, пока официант выставлял на стол бокалы с пуншем. Тонкий хрусталь, в котором плескался темно-красный напиток, не имел ничего общего с дешевыми стаканами из таверн, но в руках Деса смотрелся так же уместно, как грубое мутное стекло. Он сразу опустошил свой бокал, а затем, спросив у Дарта разрешения, разделался и со вторым.

– Ну-с, – потерев руки в перстнях, сказал Дес. – Теперь я в деле. Кого мы ищем?

Дарт знал только фамилию и теперь ругал себя за то, что не удосужился расспросить о том, как Монке выглядит. Пришлось признаться, что в спешке упустил важный момент. Дес хмыкнул, одернул лацканы пиджака и жестом подозвал одного из официантов.

Спустя пару реплик они знали, что господин Монке сидит в противоположном конце зала и пришел сюда один.

– Как я его понимаю, – пробормотал Дес, на чьих губах снова заиграла хитрая ухмылка.

Они встали из-за стола и направились через весь зал в закуток перед сценой с опущенным занавесом. По пути Дарт судорожно пытался придумать, как начать разговор. Детектив, несмотря на способности, оказался не готов здраво мыслить в чуждой ему обстановке, да еще под любопытными взглядами гостей. Вероятно, завсегдатаи клуба разглядывали его, потому что не узнавали, а новенькие в любом сформировавшемся коллективе вызывали всеобщий интерес и затаенную враждебность.

Наконец, их путь завершился у большого стола, заставленного блюдами. Его занимал худощавый, будто бы сплющенный по бокам, молодой человек. На фоне щедрого застолья он смотрелся комично, поскольку слабо верилось, что этот дрыщ способен вместить в себя столько еды. Возможно, он кого-то ждал, но им повезло застать его в одиночестве, что увеличивало шансы на успех.

Монке владел землями на севере и управлял активами, перешедшими ему от отца. Толку от этого управления, по слухам, не было никакого, но богачи могли позволить детям любые игрушки. Теперь Монке дорос до того, чтобы изображать серьезного дельца, и, кажется, неплохо вжился в образ. Весь его вид излучал принадлежность к бомонду: каштановые волосы набриолинены, губы-линии капризно изогнуты, лицо надменно и холодно.

Заметив перед собой двух неопределенных личностей, Монке удивленно вскинул одну бровь. Вторая, с выбритой вертикальной полосой, осталась неподвижна.

– Монке, рад тебя видеть! – воскликнул Дес, словно приветствовал давнего знакомого, и без приглашения уселся напротив. Затем вальяжно откинулся на спинку стула, обозначив, что собирается задержаться надолго.

– Мы знакомы? – сухо отозвался Монке, не торопясь рассыпаться в ответных приветствиях.

– Скорее всего, нет. Хотя наши отцы прекрасно знают друг друга. Так что заочно мы с тобой товарищи. Сколько о тебе слышал, столько мечтал познакомиться.

Слова польстили Монке, и он заметно подобрел.

– Что ж, я могу осуществить эту мечту прямо сейчас. Даулеткерей Беккали Монке. А ваши имена, господа? – Он бросил взгляд на Дарта и снисходительно сказал: – Присаживайся.

Дарт, потрясенный его замысловатым именем, послушно опустился на стул рядом с другом.

– Дейлор Максимиллиан Гленн, – без запинки проговорил Дес. Удивительно, как легко он вернулся к настоящему имени, от которого пытался избавиться уже несколько лет.

– Кажется, я о тебе слышал. – Монке задумчиво постучал по столешнице, словно нарочно демонстрируя увесистые перстни на пальцах.

– Лесопильное производство. Крупнейшее на западе, – представился Дес, протягивая руку, унизанную перстнями попроще; никаких разноцветных каменьев, только холодная сдержанность червленого серебра.

– Землевладельцы. Крупнейшие владения на севере.

Они обменялись рукопожатием, стукнувшись перстнями, точно стаканами, по крайней мере, звучало очень похоже. Их знакомство происходило по всем правилам, принятым у богачей. Вначале следовало назвать полное имя, чтобы обозначить статус, – чем оно длиннее, тем больше капитал. Затем указывался род деятельности, чтобы собеседник понял, насколько полезным для него окажется эта встреча. Дальнейшее общение Монке и Гленна могло принести обоим неплохие перспективы: северные земли славились древесиной, особенно город Фористале, откуда и был родом Монке. Производственных мощностей для обработки не хватало, а потому большая часть сырья уходила прямиком на лесопилки. Дарт видел, как лицо Монке меняется, пока в его голове просчитываются выгоды. Хитрый взгляд вцепился в Деса, который представил Дарта. Вернее, он успел сказать только «А это мой…» и сложить губы трубочкой, чтобы назвать его другом. Дарт вовремя спохватился и перебил:

– Счетовод.

Это было больше похоже на правду. Личность детектива не обладала актерскими способностями, чтобы Дарт смог правдоподобно отыграть ровню этим двоим. Да и наскоро сочинить длинное имя, свое происхождение и влиятельного папашу он не успел бы. Потому оставалось притвориться кем-то, чей статус был ниже и оправдывал его поведение.

– Значит, выдаешь премию походами в элитные заведения? Чудак. – Узкие губы Монке искривились. – Но мне нравится.

Отныне Дарт перестал существовать в их разговоре. Имя его так и осталось неназванным, да и ни к чему им был этот мыльный огрызок. Он стал тенью, никем, что позволило ему пристально наблюдать за Монке, попутно раздумывая над тем, как выудить из него нужные сведения.

Десу отлично удавалась роль богатого сыночка – по правде, он и был им, даже если назло отцу отказался от своего имени и наследства. В обществе местного бомонда, в окружении надменной роскоши он держался легко и естественно, играя по правилам, усвоенным еще в детстве.

Тем временем над сценой зажглись прожекторы, занавес поднялся, и перед зрителями предстали артисты, при виде которых Дес тут же подскочил на стуле, едва не свалившись на пол. Дарт тоже узнал труппу, на чьих выступлениях бывал не раз: вначале в «Паршивой овце», а затем и в остальных тавернах, куда его таскал друг, окрыленный чувствами к солистке. Она стояла в центре, похожая на фарфоровую статуэтку розовощекой пастушки. Ее природная красота не нарушалась ничем, являя очарование естественности: белые кудри, ниспадающие на плечи, кристально-голубые глаза в обрамлении длинных белесых ресниц, румянец на щеках и пухлые губы, которые она все время покусывала от волнения. Зато на остальных грима не пожалели: веки, густо подведенные сурьмой, у скрипачки и клавишницы губы накрашены алым, у музыкантов с аккордеоном и контрабасом – черным. Гитаристу и трубачу каким-то образом удалось избежать размалеванных ртов (вероятно, закончилась краска).

Дес тоже смотрел на сцену, но взгляд его не блуждал изучающе, а был прикован к Чармэйн – прекрасной, недоступной, неуловимой. От внимания Монке не ускользнула его заинтересованность.

– Ты знаешь их? – разочарованно спросил Монке, а потом капризно добавил: – Обещали новинку.

– Просто люблю музыку, – отозвался Дес и, наконец, оторвал взгляд от белокурой певицы.

– Какое приятное совпадение, я тоже! – Землевладелец довольно улыбнулся и, подцепив двумя пальцами моченую сливу, отправил ее в рот. – Угощайтесь. Я заказал полное меню, чтобы выбрать фаворита. Поможете?

Дес с радостью воспользовался приглашением и умыкнул со стола фаршированный гриб. Дарт к деликатесам не притронулся – из-за волнения он бы и куска проглотить не смог. К тому же головокружение после смены личности до конца не прошло, и он боялся, что от любой еды его стошнит.

С началом представления разговор пришлось прервать. Они сидели слишком близко к сцене и не смогли бы перекричать музыку. Мелодия началась с лиричной скрипки, затем ее поддержал ритм контрабаса, а следом вступили остальные. Мотив становился все задорнее, но никто не покидал своих мест и не пускался в пляс, даже когда скрипачка закружила по залу, умудряясь виртуозно играть и выделывать замысловатые па. В перерывах между партиями она успевала делать акробатические кульбиты, а в финале песни растянулась в шпагате. Как бы она ни старалась увлечь зрителей, их взгляды все равно возвращались к Чармэйн. Ее голос – звонкий, чистый, будто хрусталь бокалов, приковывал внимание. Когда она пела, брови ее трогательно складывались домиком, а руки упирались в узкую талию, стянутую корсетом.

Отвлекшись, Дарт упустил момент, когда сам стал объектом интереса. Ему не повезло сидеть с краю и попасть в поле зрения скрипачки, которая бесцеремонно запрыгнула к нему на колени и, продолжив играть партию, двинула плечом в скулу, да так, что он прикусил язык. Когда же назойливая артистка метнулась к новой жертве, Дарт с облегчением выдохнул и на всякий случай отодвинулся подальше, дабы оградить себя от дальнейших поползновений.

Труппа исполнила еще пару заводных песен и ушла под скудные аплодисменты. Прожекторы над сценой временно погасли, занавес опустился, официанты засновали по залу, и вечер снова превратился в чинный ужин. Веселье в представлении завсегдатаев «Сан-Порта» выглядело более чем странно и уныло. Неудивительно, что Дес предпочел этому шумный, безумный, разгульный Хмельной квартал.

– Прелестно, не так ли? – подал голос Монке, обращаясь к Десу, но тот проигнорировал его, занятый другими мыслями.

– Я на минуту, простите. – Он вскочил из-за стола и бросился мимо сцены к двери, за которой минуту назад скрылась вся труппа.

– Куда это он? – пробормотал Монке, хмурясь, как обиженный ребенок, чью игрушку отобрали.

– Поблагодарить артистов, – тут же нашелся Дарт. – Господин Гленн очень щедр.

– А ты, как я вижу, этим пользуешься?

– В смысле?

Монке ухмыльнулся и опрокинул в рот раковину с каким-то морским гадом. Дарт таких отродясь не видел, названия не знал и уж тем более не пробовал, хотя был уверен, что вкус окажется отвратительным. Прожевав, Монке промокнул губы салфеткой и лишь тогда удосужился ответить.

– Посещаешь с ним заведения, которые тебе не по статусу. Принимаешь угощения, за которые не сможешь заплатить…

Дарт почувствовал себя мелким моллюском на тарелке: его бы могли ткнуть вилкой и проглотить, не подавившись.

– Господин Гленн мой друг. И я благодарен, что его не смущает дружба с простолюдином вроде меня. Разве среди ваших приятелей нет обычных людей?

Это была непростительная дерзость, слишком грубый и неумелый намек.

– Есть, – помедлив, все-таки признал Монке. – В людях, как и в землях, я ценю ресурсы. А облагородить можно любую землю и любого человека.

– Ваш друг тоже из помощников?

– Нет.

Повисло неловкое молчание. Чтобы скрыть конфуз, Дарт потянулся к столу, отщипнул от виноградной кисти одну ягоду и проглотил целиком.

Десу хватило бы пары фраз, чтобы разговорить любого, а у детектива не нашлось ни слова, только неутешительный вывод: Монке осторожничал и не был расположен к откровениям. Дарт бросил отчаянный взгляд на дверь за сценой. Проклятие, где же его демоны носят? Стоило о нем подумать, как Дес вернулся, старательно пряча улыбку. Но все было столь очевидным, что не ускользнуло даже от нового знакомого.

– Тебе понравилась та блондинка, певичка? – внезапно спросил он. – Если хочешь, я куплю ее.

Дес опешил. Впервые его маска притворства дала трещину, и сквозь нее проступили истинные чувства: удивление, граничащее с презрением.

– Она певица, а не…

– Да брось, – перебил Монке. – Все они так говорят, пока не предложишь достаточно.

Вцепившись в стол, Дес был готов перевернуть его на человека, сидящего напротив, чтобы стереть с надменного лица гадкую самодовольную усмешку. Они были в шаге от провала, и Монке приближал этот момент каждым словом, жестом, поступком.

– Расслабься, дорогуша, – откинувшись на спинку стула, продолжал он. – Что случается в стенах «Сан-Порта», здесь и остается.

– Кстати, – вмешался Дарт, пытаясь своей наигранной веселостью закрыть брешь в их шатком приятельстве, – в Пьер-э-Метале полно мест для хорошего отдыха, и…

– И в одном из них тебя уже заждались. – Монке прогонял его, как блохастого пса, что путался под ногами.

– В самом деле. Поезжай, – поддакнул Дес. Вспышка гнева прошла, и теперь он снова выражал уверенность человека, у которого есть план.

Дарт встал из-за стола и, вежливо попрощавшись, ушел. И без личности детектива мог бы догадаться, что действует Монке на нервы. Единственный шанс что-то вызнать у него – удалиться и предоставить дело Десу, надеясь, что ему хватит ума и выдержки, чтобы не сорваться.

Дарт не стал ошиваться перед дверьми «Сан-Порта» и остановился поодаль, беспокойно следя за входом. Он прождал достаточно долго – так ему показалось. Ужин стали покидать первые гости. Каждый раз, когда двери открывались, Дарт надеялся увидеть друга, однако тот появился с другой стороны здания, где располагалась пожарная лестница. Оттуда он, кажется, и спустился. Шагнув из темноты под освещение газовых фонарей, Дес брезгливо сощурился и стремительно двинулся вниз по улице.

– Ты должен мне весь алкоголь этого мира. Понял? – выпалил он на ходу.

– Что произошло?

Дес не ответил, только ускорил шаг, едва не перейдя на бег.

– Ты в порядке? – спросил Дарт чуть погодя, когда они свернули в безлюдный проулок, где друг оставил ржавую колымагу.

– Нет, – мрачно отозвался он. – Я разбил бутылку дорогущего кальвадоса о голову дорогуши.

– Ты горюешь о кальвадосе или о Монке? – уточнил Дарт, забираясь в автомобиль. Кажется, им следовало поскорее уносить ноги. – Что с ним?

– Впитался в ковер, смешался с осколками.

– Надеюсь, ты не о Монке.

Дес устало вздохнул и закатил глаза.

– Он жив-здоров, просто немного разбит из-за испорченного вечера, но ты можешь вернуться к нему и утешить.

– Он что-нибудь рассказал?

– Кое-что предложил, – хмыкнул Дес и замолчал, предлагая угадать.

– Разделить с ним кальвадос и курительную смесь?

– Кальвадос, курево и официантку, которая их принесла.

– Отлично, – уныло пробормотал Дарт. – Все, что мы выяснили, это предпочтения Монке.

Дес завел мотор и осторожно тронулся с места. Руки в перстнях на погнутом обшарпанном руле смотрелись нелепо, особенно после слепящей роскоши «Сан-Порта». Зато теперь Дарт чувствовал себя в своей стихии разрухи и нищеты.

– Монке дал наводку, – с самодовольной усмешкой сообщил Дес, когда вырулил на дорогу. – Говорит, ей известно, где искать Доу. И ты не представляешь, кто она… Твоя хорошая знакомая, кстати. Лина.

Танцовщица из клуба «Платья на пол!», куда они изредка захаживали вместе. Она была там главной звездой и пользовалась особыми привилегиями: имела личную комнату и могла сама выбирать компанию на ночь, если того желала. Так Дарт с ней и встретился, а после они стали кем-то вроде приятелей. Благодаря Лине, показавшей ему все тайные ходы в здании, он придумал хитроумный способ удирать от следящих, что не раз выручало его. Проводя с ним вечера, она таскала из кухни бесплатный алкоголь, с любопытством расспрашивала о службе лютена и шутила, что их работа схожа тем, что отрицает чувства.

К тому моменту, когда Дарт и Дес добрались до Хмельного квартала, его улочки уже заполнились разгульными компаниями, торговцами и воришками, ищущими легкой наживы. Пару раз их грохочущая колымага едва не наехала на пьянчуг, которых так и тянуло под колеса, а один из них умудрился швырнуть в дверь бутылку, сопроводив бросок потоком отборной брани. Дес затормозил посреди дороги, намереваясь разобраться со смельчаком, и Дарту стоило огромных усилий угомонить друга.

– Ладно, – сдался он, – обещаю никого не бить, пока ношу этот пиджак.

Приехав на место, они пристроили машину в тупике между домами и направились на задворки, чтобы пробраться через черный ход. Однако сегодня судьба играла против них, и Дарт убедился в этом, когда обнаружил запертую дверь. Проклятие! Они обогнули здание и направились на мерцающий свет вывески, что зазывала прохожих в заведение с говорящим названием «Платья на пол!».

Веселье было в самом разгаре: играла музыка, смеялись люди, а вокруг клубился сладкий дым. У входа стоял вышибала. Ему уже накидали монет, и он, задобренный, без лишних расспросов пропустил Дарта и Деса наверх.

На втором этаже располагались «танцевальные комнаты», где посетители могли уединиться. Чтобы попасть туда, следовало преодолеть рубеж – дежурного, открывающего решетчатую дверь только после оплаты.

Коридор по ту сторону казался полосатым, будто расчерченным карандашными линиями. И фигура, занимавшая сразу три полосы, выглядела плоской, картонной. Но вот она задвигалась и превратилась в пожилую даму с брезгливым выражением лица. Оставалось догадываться, каким ветром ее сюда занесло. Обычно здесь дежурил амбал, способный в два счета разобраться с нарушителями порядка, что в подобных заведениях случалось нередко. А эта щуплая бабуля могла разве что настучать дебоширу тростью, припрятанной в углу как секретное оружие.

– Томный вечер, – прокряхтела она, подражая приветствию здешних девиц. – Кого надо?

– Лина из Пурпурной, – ответил Дарт.

– И? – то ли спросила, то ли икнула она и подозрительно сощурила крысиные глазки: маленькие, хитрые, чуть навыкате.

– Что «и»?

– А твой друг пока на коленках у меня посидит? – проворчала она сердито. – Кто вторая?

Пока Дарт думал, что ответить, Дес ляпнул:

– Мы вместе.

Пожилая дама смерила их двоих оценивающим взглядом, а затем изрекла:

– Рада за вас, но Лина никого не принимает. Выбирайте другую, мальчики.

Дес отпрянул от решетки, растеряв весь запал переговорщика, а Дарт, наконец, сообразил, как выйти из глупой ситуации.

– Она меня знает. Передайте, что к ней пришел Дарт.

– Дружочек, значит? – с хитрой, крысиной ухмылкой переспросила дежурная и поудобнее устроилась на стуле, явно не собираясь куда-то идти и о чем-то спрашивать.

Вместо этого она открыла шкатулку, лежащую у нее на коленях, – ящик для денег со встроенными в крышку счетами. Послюнявив палец, пожилая дама принялась деловито щелкать деревянными костяшками, подводя странные, одной ей понятные вычисления. Полученная сумма оказалась внушительной.

– Ого, как-то многовато, – присвистнул Дес, за что получил гневный взгляд с той стороны решетки.

– Вас тоже «ого, как многовато», – процедили ему в ответ. – Платите или проваливайте.

Дарт молча выгреб из кармана монеты, отсчитал и, просунув руку через прутья, высыпал все в шкатулку, которую ему нетерпеливо подсунули. После оплаты замок открылся, и дверь отъехала в сторону с грохотом вагонетки, промчавшейся по тоннелю.

– Дорогу найдете? – лениво спросила дежурная и довольно гикнула, когда Дарт ответил, что справится сам. Вдвоем с Десом они зашагали по длинному коридору со множеством дверей по обе стороны и вдогонку услышали предупреждение: – Если она откажет, деньги не верну!

Дверь в комнату Лины была выкрашена в пурпурный цвет, и раньше Дарт считал, будто это что-то значит. Он пытался найти закономерность или логику в распределении по цветам, пока не узнал историю о том, что для покраски использовали остатки материалов, купленные по уценке. Вот и весь секрет местного антуража. Куда интереснее дело обстояло с деревянными шкатулками, прикрепленными к дверям подобно почтовым ящикам. Так принимали монеты за анонимность. Заплативший мог быть спокоен, что его визит сюда останется тайным.

Дарт постучал и через несколько мгновений получил разрешение войти. В полумраке комнаты дым от благовоний выглядел воздушными лентами, что вились и таяли вокруг единственного источника света – громоздкого канделябра, вмещавшего больше десятка свечей. Он стоял у прикроватного столика, больше напоминавшего табуретку, а на самой постели в груде смятых тканей сидела Лина. Ее плечи торчали из-под простыни, в которую она куталась, точно в кокон, черные кудри были небрежно собраны на макушке, но несколько прядей спадали на лицо, отбрасывая причудливые тени.

При виде Дарта она радостно встрепенулась, но потом, заметив второго, сердито нахмурилась. Их приятельская встреча грозилась обернуться скандалом и позорным изгнанием за дверь. Лина могла себе это позволить.

– Я думала, ко мне опять эта карга приперлась. Хотела послать ее, а тут вы. Вот вы тогда и проваливайте!

– Мы пришли поговорить, – кротко вступил Дес, сама невинность. Дарт никогда не видел, чтобы друг так улыбался: мягко, почти застенчиво.

– Я не занимаюсь словоблудием, – фыркнула Лина и перевела укорительный взор на Дарта: – И не помогаю тем, кто вспоминает о моем существовании, только если ему что-то нужно.

Он почувствовал укол совести, но вовсе не из-за упреков, а потому что признавал свой обман. На самом деле не было веских причин, чтобы тащить Деса с собой, просто Дарт не хотел наведываться сюда в одиночку. Он подозревал, что Лина обижена его давним отсутствием, а объясняться с ней не собирался.

– Извини. – Дарт не нашел больше ничего, что мог бы сказать ей. – Можно войти?

Пауза. Острый взгляд. И, наконец, кивок. Лина была вспыльчивой, но отходчивой. Когда дверь закрылась за ними, первым делом она сказала:

– Слышала, решетка гремела. Вы что, заплатили этой карге? Чего ради?

– У нас деловой визит, – пошутил Дес, но Лина даже не улыбнулась.

– Мы ищем Аластора Доу.

– Кто вас прислал? – голос ее предательски дрогнул. – Следящие? Община? Папаша Монке?

– Сам Монке и прислал. Говорит, тебе известно, где пропадает ваш общий друг, – ответил Дес. Он уже освоился в комнате и расположился на ковре: вытянув ноги, прислонившись спиной к стене.

– Расскажи о нем, – попросил Дарт, по-прежнему стоя у двери. – Дело важное.

Она выдержала долгую паузу, задумчиво покрутила прядь у виска и, наконец, сдалась.

– Ладно. Я расскажу, потому что считаю тебя хорошим человеком, Дарт.

Лина строго посмотрела на него, будто предупреждая, что будет с ним, если он предаст ее доверие, и устроилась поудобнее, готовясь к долгому разговору.

– Я родом из Больи, маленькой деревни с той стороны холмов, – начала она. – В пятнадцать меня забрали из приюта и отправили работать в Общину. Там я и встретила Ала. В те годы его отец уже заправлял всеми и был одержим своей верой. Мы сбежали из Общины, как только смогли. Ярмарочные торговцы подобрали нас и привезли в Фористале. Мы бедствовали, пока я не попала в таверну танцовщицей, где меня заметил Монке. Он предложил работу в семейном поместье: вначале туда перебралась я, а потом и Ал. Мы согласились выполнять мелкие поручения всех домочадцев, зато получили крышу над головой и верного друга в лице Монке. Вы ни за что не поймете, что для каждого из нас значила эта дружба. Мы обрели дом, семью, свободу. То, о чем не могли мечтать сиротка из Больи, сын одержимого фанатика и мальчик в золотой клетке. – Она печально улыбнулась, а когда продолжила, из ее голоса исчезла прежняя теплота: – Наш Монке был одинок и несчастен. В их огромном доме не нашлось того, кто бы его выслушал и принял, пока он не встретил нас. Три года мы были неразлучны, а потом папаша Монке внезапно вспомнил о сыне. И знаете, что этому послужило? Появление богатой невесты.

Лина замолчала, сжав кулаки от бессильной злобы, вызванной этим воспоминанием. Ни Дарт, ни Дес не посмели поторопить ее или задать вопрос, и на время комнату заполнила вязкая тишина.

– Все эти «выгодные браки» похожи на разведение породистых собак, вы не находите? – вдруг спросила она, а затем пояснила: – Есть у богачей придурь. Они женятся на достойных, чтобы увеличить семейный капитал. Ложатся в постель, чтобы родить наследника. Стараются урвать побольше, чтобы сколотить приличное состояние для своих детей. А потом заставляют их делать то же самое…

Она яростно сверкнула глазами, в которых отражалось пламя свечей; казалось, что в самих зрачках танцует огонь.

– В таком браке нет ничего для удовольствия, все ради денег.

– Поэтому удовольствия ищут за пределами брака, – хмуро добавил Дес, явно вспомнив о своем отце.

Повисла неловкая пауза. Лина попросила напомнить, на чем она остановилась.

– Ах да, Монке… Всегда звала его по фамилии. Родители придумывали ему имечко в лихорадочном бреду; ни запомнить, ни выговорить. Лишь бы звучало богато. Так что я не удивилась, узнав, что ему нашли подходящую партию по той же логике. В новую семейную жизнь Монке мы не вписывались, и нас вырвали с корнем, как сорняки. Не он сам, конечно, а его папаша. Вот и все. Я вернулась в Пьер-э-Металь, Ал сбежал на юг. И уже два года мы не виделись.

Внимательно слушая историю, Дарт отметил, что Лина, равно как и Монке, почти ничего не говорит про Аластора. Если они были лучшими друзьями, то наверняка знали о нем гораздо больше, но намеренно скрывали, словно оберегали его.

– Почему вы разъехались по разным городам? – спросил Дарт. – Могли бы сбежать вдвоем, как уже делали.

– Это было бы предательством с нашей стороны. Монке такого не заслужил.

– И вы не пытались связаться? Узнать друг у друга, как дела?

– Изредка он шлет мне письма, – нехотя призналась Лина, понимая, к чему ведет разговор. – Мы читаем их с Монке, когда он приезжает проведать меня.

– Значит, у тебя есть адрес?

– Я его не выдам. Ал не хочет, чтобы его нашли. Я сообщила ему о смерти отца и о том, что в Общине снова заговорили о нем. Он даже на похороны не приехал. Его искали в Фористале, пытались поговорить с Монке и даже со мной. Но здесь я в безопасности, сюда они не придут. Так что пусть не стараются. Я не раскрою секрет, а он ни за что не вернется в Общину.

– Тогда помоги связаться с ним.

Лина помолчала. Поковыряла ногтем затертый угол гобеленовой обивки, торчащей из-под одеял и простыней. Несмотря на сомнения и осторожность, тернистый путь убеждений привел ее к верному решению:

– Хорошо. Я отправлю письмо сегодня же, раз это так важно. Что ему передать?

Аластор Доу был окутан тайнами, поэтому оставалось только гадать, какое предложение способно его заинтересовать.

– Напиши, что господин Эверрайн предлагает помощь и сотрудничество, – осторожно начал Дарт, надеясь, что Лина сама подскажет ответ.

– Деньги ему не нужны, – решительно заявила она.

Личность детектива беспокойно заворочалась в его голове, складывая деталь за деталью. Беглецам всегда нужны средства, если только у них нет богатого покровителя, который их обеспечивает. Поэтому Монке навещал Лину, а та отправляла Аластору письма. Хитроумная схема, чтобы скрыть свою дружбу.

– Речь не о деньгах. А о том, чтобы Община вас больше не беспокоила. Вас троих, – сказал Дарт.

Ее глаза наполнились влажным блеском, голос задрожал, и Лина, забывшись, в сердцах выпалила:

– Когда накопим достаточно, мы исчезнем! И все призраки прошлого останутся за дверью!

Дес кашлянул из темноты, привлекая к себе внимание.

– Извини, но призраки ходят сквозь стены. Так что дверь их тоже не остановит. Призраков надо изгонять. Вот с этим вам и предлагают помочь, чтобы Община, наконец, угомонилась. Верно, Дарт?

Он кивнул, подтвердив его слова. Лина замерла в задумчивости, глядя на танцующие огни, под которыми плавился воск свечей, а потом сказала:

– Приходи за ответом через неделю. Буду ждать тебя здесь. Одного.

Дес горестно вздохнул, подшучивая над ее условиями и тем, как быстро Дарт согласился. Дым благовоний пропитал одежду, въелся в волосы и вызвал головокружение. Дарт понимал, что, если задержится здесь хотя бы на минуту, Десу придется тащить его на себе.

– И что же, вы просто уйдете? – удивилась Лина. – Могу станцевать, если хотите.

– Хотим. – Тут же встрепенулся Дес.

– Мы спешим! – отрезал Дарт и бросил в него самый строгий взгляд, какой только мог изобразить. Дес капризно надул губы:

– Мне нужно снять стресс.

– Так и быть, отведу тебя к врачевателю, до-ро-гу-ша! – Дарт распахнул дверь и вытолкал друга из комнаты.

– Слово-то какое дурацкое, – скривился Дес, одергивая пиджак.

– Ты его часто используешь.

– Отрежь мне язык, если скажу это еще хоть раз.

В коридоре было свежо и прохладно, сквозняк разгонял дым благовоний, тянущийся из комнат. Где-то хлопала оконная рама, но даже этот звук не мог разбудить дежурную, чей забористый храп простирался на весь этаж. Они не стали ее тревожить и спустились по запасной лестнице, более привычной для Дарта.

Тайные коридоры и узкие пролеты привели их к двери черного хода. Кто-то задвинул металлический засов изнутри. Такое уже случалось после визита трубочистов, для которых и предназначались эти лестницы, пронизывающие все этажи от подвала до крыши.

– Ну и ночка выдалась, – протянул Дес и пнул пустую бутылку, попавшуюся под ноги. Та со звоном покатилась по булыжнику, и эхо, разбившись на осколки, разлетелось вокруг.

Они остановились на задворках, чтобы перевести дух.

– Что ж получается, Монке женат? – хмыкнул Дес.

– До тех пор, пока втихую не соберет приличный капитал, с которым можно потеряться.

– С чего ты взял?

Дарт устало вздохнул. Личность детектива только и ждала подходящего вопроса, чтобы поделиться догадками.

– Как думаешь, почему Лина вернулась в Пьер-э-Металь? Зачем ей так рисковать?

– Не знаю. – Дес рассеянно пожал плечами. – Это ты с ней тесно общался, вот и ответь.

Проигнорировав его подколку, Дарт принялся объяснять:

– Они следуют заранее оговоренному плану. Монке подчинился воле отца, чтобы постепенно вывести капитал и обеспечить себе безбедное существование после побега. Лина остановилась в Пьер-э-Метале, чтобы Монке, приезжая в город по делам, мог навещать ее тайно. А «Платья на пол!» как раз предоставляют эту анонимность. Даже если бы кто-то узнал о его визите, никто бы не посмотрел дальше простыней.

– Я что-то и сам дальше простыней не вижу. – Дес в замешательстве почесал нос.

– Монке встречается с Линой, чтобы отдать платежные бумаги, которые она переправляет Доу. Крупные суммы монетами не пошлешь, зато документы – легко. Она проболталась, что отправит письмо сегодня, но Плавучая почта не работает по ночам. Ее послания доставляют более надежным способом. Доу прячут вовсе не от Общины, в чем нас пытаются убедить, а потому что он – сокровищница. Вот где оседают деньги Монке. Сейчас Доу скрывается в каком-то южном городе. Если ответа ждать неделю, значит, он уехал недалеко. Это либо приграничный город вроде Лима, либо Делмар, куда переброшены самые быстрые суда.

Дарт закончил речь и выдохнул. Детектив в голове угомонился, и пульсирующая боль в висках отступила.

– Охренеть. – Дес присвистнул. – Ты меня почти убедил. Но ты видел ее слезы? Кажется, она боится Общину по-настоящему.

– Лина хорошая актриса, поэтому Монке и отправил тебя к ней. Она лжет намного искуснее, чем он. И это тоже часть плана.

Дес поднял руки, признав свое безоговорочное поражение, а Дарт медленно осел на землю, привалившись к стене. То ли на него резко нахлынула усталость, то ли виноградина, вставшая поперек горла с ужина в «Сан-Порте», перебродила и ударила в голову. Дарту было плевать, почему ноги больше не держат его.

– Эй, ты как? – Дес помог ему подняться и подставил плечо для опоры.

Так они добрались до автомобиля, забравшись в который Дарт смог, наконец, ненадолго расслабиться. Впереди ждала веселая ночка наедине с Тринадцатым, но он старался не думать об этом. Они ехали в молчании. Наверно, друг полагал, что Дарт задремал, однако спать было нельзя, иначе бы при пробуждении их ждал сюрприз в виде Тринадцатого. Он следил за дорогой из-под полуприкрытых век и больно щипал себя всякий раз, когда чувствовал, что проваливается в забытье. Он пытался договориться сам с собой, напоминая о пузырьке сонной одури, что хранился в левом кармане: «Протяни еще немного, – и получишь настоящий отдых».

Ему все-таки удалось продержаться, но силы покинули его, стоило ему переступить порог своего безлюдя. Карабкаясь по лестнице, Дарт пожалел, что отказался от помощи и отправил друга домой. Весомый аргумент «я справлюсь» иссякал с каждой преодоленной ступенькой. Дарт с облегчением выдохнул, когда завершил восхождение, и, опираясь на стену, добрел до спальни. Бо, следующего за ним по пятам, он предусмотрительно выпроводил из комнаты, поскольку боялся, что Тринадцатый может случайно навредить ему.

Замкнул дверь. Ключ спрятал в глубине шкафа. Теперь, чтобы выбраться из заточения, придется залезть внутрь, на что Тринадцатый вряд ли осмелится. С тех пор как приютская шайка закрыла его в шкафу на целую ночь, он с настороженностью относился к мебели с дверцами, что запирались на замки.

Управившись, Дарт разделся, рухнул на кровать и жадно приложился к пузырьку с сонной одурью. Один глоток, чтобы постепенно погрузиться в крепкий сон, второй – чтобы отключить сознание, третий – чтобы не пробуждаться как можно дольше.

Он закрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь успокоить частое сердцебиение. Но стало только хуже. В висках появилась тупая боль, словно голову сжали тиски. Он полежал так несколько минут, надеясь, что сонная одурь подействует. Бесполезно.

В тишине комнаты частности гулко дребезжали и звякали, будто бы нарочно мешая провалиться в дрему или издевательски хохоча противным, механическим смехом. Это действовало на нервы. Захотелось швырнуть в них чем-нибудь тяжелым, но под рукой не оказалось ничего, кроме пузырька сонной одури, который следовало поберечь.

Дарт сделал глоток. Потом, спустя время, еще. И еще. Потянувшись за склянкой в четвертый раз, он остановил себя. Слишком большая доза могла его убить, а он планировал очнуться завтра.

Неосознанно он потянулся к часам на шее и открыл их, позволив мелодии вырваться из недр заводного механизма. После того как Флори удалось успокоить Тринадцатого колыбельной, она решила, будто нашла к нему ключ. Поначалу Дарт тоже верил этому, а теперь знал, что дело вовсе не в мелодии. Ему нужна она. До нее он никогда не засыпал от ласковых прикосновений, не чувствовал себя таким спокойным и защищенным. Сейчас, когда ее не было рядом, навязчивая мелодия только раздражала, и Дарт боролся с желанием швырнуть часы в частности, чтобы заткнулись и те и другие.

Он снова был безвольным и слабым, а потому возвращался к мысли, что нужно спрятать осколок под подушкой. Он хотел встать и разбить что-нибудь, однако тело его не слушалось: сделалось ватным и неподъемным, будто бы растворилось в постели. Может, оно и к лучшему, думал Дарт, разглядывая складки балдахина, нависавшего над кроватью грозовым облаком. Раньше это казалось ему уютным, а сейчас давило и мешало дышать.

Чтобы отвлечься, он позволил себе подумать о Флори. Сперва странные обрывки мыслей сбили его с толку, однако позже он осознал, что с ним творится то, чего никогда прежде не случалось: все личности перемешались и, получив разрешение, заговорили наперебой. Находясь на границе сна и яви, он отчетливо различал их голоса в голове.

– Когда она злится, ее глаза меняют оттенок и темнеют: словно зеленый виноград становится диким, – подмечал художник.

– Помнится, у пруда с карпами она расстроилась, что не успела загадать желание, – рассуждал изобретатель. – Мне бы стоило смастерить устройство для ловли карпов, чтобы она могла загадать столько желаний, сколько захочет.

– Брось, с таким характером она исполнит свои желания сама, – усмехался охотник.

– Потому что у нее острый ум, – подчеркивал детектив.

– И волосы пахнут так пряно, словно посыпаны мускатным орехом, – невпопад добавлял повар.

Музыкант невнятно напевал строчку из старой песни, которая отныне напоминала ему о Флори.

– Она похожа на цветущий сад: глаза цвета молодой листвы, румянец, словно лепестки пионов коснулись ее щек, и россыпь веснушек, будто пыльца одуванчика попала на кожу… – изрекал писатель, упиваясь лиричной многословностью.

– Ее безрассудная смелость поражает, – перебивал его смельчак.

– Она такая красивая, что я не осмелился бы ее поцеловать, – говорил трус.

– Она такая красивая, что я не мог устоять, чтобы не поцеловать ее, – заявлял циркач.

– Хочу научить колокольчик звенеть ее смехом, чтобы носить его на шее, – мечтал безделушник.

– Я хочу ее, – без тени стыда признавался хмельной.

На несколько мгновений все голоса сконфуженно замолкали. Потом паузу прерывал кроткий голос Тринадцатого:

– Когда она рядом, засыпать не страшно…

И все они засыпали – медленно, мучительно, погружаясь на самое дно сознания, снова обретая целостность.

Дарт и вправду уснул. Когда до него донесся стук в дверь и лай Бо, он с трудом разлепил свинцовые веки. Во рту еще ощущался вяжущий привкус сонной одури.

Стук повторился, к нему добавилось дребезжание стекол. Кто-то настойчиво ломился в дом, и безлюдю это явно не нравилось.

Выругавшись, Дарт принялся в спешке одеваться. За окном только начинало рассветать. В сумраке комнаты он не нашел брошенный на полу костюм и полез в шкаф, вместе с одеждой выудив оттуда и ключ. На ходу натягивая штаны и рубашку, Дарт прислушивался к ощущениям: голова раскалывалась, словно после попойки, но ни мыслей об осколках, ни желания разбить зеркало у него не было. Уже хорошо. Приободренный, он ступил на лестницу – и вдруг застыл, увидев в окне синий мундир следящего.

Прятаться или притворяться, будто дома никого нет, было бессмысленно. Его уже заметили. Дарт нервно сглотнул, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. Он сунул босые ноги в ботинки, нарочно медля под пристальным наблюдением следящего. Затем приструнил лающего Бо, щелкнул замками и распахнул дверь.

Следящих было двое. Один седой и кашляющий, другой пацан-переросток, шмыгающий носом. Тот, что старше, грозно спросил:

– Даэртон?

Язык во рту онемел, и Дарт ответил кивком.

– Придется пойти с нами, – выдавил седой и зашелся в приступе басовитого кашля.

– Можно узнать, в чем де…

Он не успел договорить, потому что второй следящий сделал резкий выпад вперед и со всей силы двинул его ногой в живот, чего Дарт никак не ожидал. Не устояв на ногах, которые и без того еле держали его, он рухнул через порог. Внутренности обожгло болью, из груди весь воздух вышибло. Прежде чем он успел прийти в себя, его схватили за ногу и потащили.

В дом следящие не заходили – и правильно делали. Рискни они переступить порог безлюдя с таким враждебным настроем, непременно пожалели бы об этом. Кажется, их предупредили, что придется иметь дело с лютеном, из-за чего они с опаской отнеслись к дому и не церемонились с самим Дартом. Рывком его подняли на ноги и тут же заломили руки, чтобы он не смог сопротивляться. Даже будь он свободен, не смог бы. Из-за сонной одури он стал заторможенным и отупевшим.

Его потащили к служебному автомобилю. Когда Дарта заталкивали внутрь, он увидел, что позади уже кто-то сидит. В этот момент его тоже заметили и бодро приветствовали голосом Деса:

– Доброе утро, дорогуша!

Дарт понял, что за его шутливым обращением скрывается дельный дружеский совет: ни в чем не признаваться и молчать, будто тебе отрезали язык.

Глава 6

Живой дом, мертвый дом

Флориана

Несчастье, настигшее Дом с эвкалиптом, заставило Ризердайна отложить все прочие дела и заняться последствиями, что угрожали репутации всех его безлюдей. Семья, оставшаяся без крыши над головой, получила внушительную денежную компенсацию и оплаченные апартаменты в лучшем пансионате на побережье. Другого он предложить не мог. Чтобы вырастить нового безлюдя, потребовалось бы длительное время. К тому же Ризердайн опасался, что нападки на безлюдей продолжатся, и не хотел рисковать. Он поступил честно и по-своему безрассудно. Спустя неделю вопрос был решен, но отголоски случившегося продолжали его беспокоить.

Все это стоило Ризердайну нескольких сорванных сделок, десятка тревожных писем от домовладельцев, а также последних запасов спокойствия. В один из рабочих вечеров, разбирая выписки из счетов в конторе, где они теперь обосновались, он сорвался на Илайн. Повод был глупым, и никто не ожидал, что ее слова вызовут такую реакцию.

– Мы должны что-то предпринять. Так не может продолжаться, – вздохнула она, нервно постукивая карандашом по столу.

– Спасибо, что говоришь очевидные вещи, – отозвался Ризердайн, не отрываясь от бумаг.

– Я их говорю, потому что ты не делаешь очевидных шагов.

– Делать очевидные вещи – заведомо проигрышная стратегия. – Он метнул в нее ледяной взгляд, но Илайн это не остановило:

– Не делать ничего – еще хуже.

Ризердайн швырнул бумаги на стол и, порывисто вскочив, вылетел в коридор. Дверь громко захлопнулась за ним, и они вдруг оказались в звенящей тишине кабинета.

– А что я такого сказала? – пробормотала Илайн и взглянула на Флори, будто искала у нее поддержки. Та лишь пожала плечами.

Рин, невозмутимо продолжая заполнять документы для портовых перевозок, вдруг спросил:

– Знаете, какая надпись встречает суда в главном порту Делмара?

– «Проваливайте отсюда»? – мрачно предположила Илайн, не расположенная решать его загадки.

Рин изобразил на лице слабое подобие улыбки и процитировал:

– Шторм невозможно усмирить, его можно только переждать.

После этого все трое склонились над бумагами и занялись каждый своим делом.

Улицы Делмара, всегда похожие на торговые ряды, в выходной день становились бурным потоком, несущимся сквозь нагромождение лотков, палаток и тележек. Попав в эпицентр галдящей толпы, Флори окончательно убедилась, что не стоило отправляться на рынок в такое время. Ей пришлось взять Илайн за руку, чтобы не потеряться, но рвущиеся к прилавкам покупатели и настойчивые продавцы так и норовили пролезть между ними. Торговая улица тянулась дальше, а они повернули налево, в тихий проулок, образованный тыльными фасадами зданий.

– Этот город с ума меня сведет, – проворчала Илайн, обмахиваясь руками.

Флори любопытно оглядела место, куда они забрели. Вряд ли в таком закутке кто-нибудь додумается открыть лавку, а если и додумается – то быстро прогорит. Покатые крыши домов почти смыкались над узкой дорогой, создавая тень. У стен выстроились мусорные баки, один из них гремел и ходил ходуном. Кто-то упорно копошился в отбросах. Она подумала о котах и крысах, однако внезапно из горы объедков вынырнула грязная взлохмаченная голова – человеческая! Флори пораженно ахнула и отпрянула, когда поняла, что перед ней ребенок. Чумазое лицо и спутанные волосы не позволяли сразу определить, мальчик это или девочка. Илайн не то что не испугалась, но даже не удивилась и без колебаний сказала:

– Привет, милая. Вылезай оттуда, получишь монетку.

– Сначала покажи.

Малышка внимательно проследила, как рука нырнула в карман и вытащила обещанную деньгу. Убедившись, что ее не обманывают, она ловко выбралась из бака и, схватив подаяние, бросилась наутек. Илайн не пыталась ее остановить или догнать.

– Боится, что ее схватят, – вздохнула она.

– Разве в приюте хуже, чем на улице?

– Беспризорников ловят не с благими намерениями. И отводят их вовсе не в приюты.

Илайн одарила Флори все тем же скептическим взглядом, который не исчез даже после их примирения.

– У вас что, нет удильщиков?

Флори не слышала о них ни в одном из городов, где жила. И если беззаботная жизнь в Лиме могла оберегать ее от неприглядной действительности, то в Пьер-э-Метале она наверняка узнала бы об этом.

Илайн решительно зашагала вниз, и Флори последовала за ней. Дома здесь стояли так тесно друг к другу, что сливались в одну сплошную каменную гряду.

– Эти твари ловят беспризорных и продают как дешевую рабочую силу: в порты, на поля и фермы, на ткацкие фабрики и к безлюдям. Риз несколько лет добивался, чтобы в Делмаре запретили назначать лютенами детей. Так удильщики стали вывозить их в другие города. – Илайн завершила рассказ каким-то неизвестным словом, которое, вероятно, было местным ругательством.

Сквозной проулок вывел их в другой квартал – просторный и людный. Делмар снова надел маску богатого, пышущего жизнью города, но теперь весь его лоск казался обманом.

– Нужно переждать самое пекло. Пойдем-ка, – неожиданно заявила Илайн и, схватив Флори за руку, потащила к пестрой двери, где белой краской неаккуратно и неразборчиво написали название. За ней скрывалось шумное заведение, где наперебой звучали голоса, музыка и звон посуды.

Флори не стала возражать и напоминать, что они отправились в город по делам: Илайн собиралась заглянуть в лавку за химикатами, а она напросилась с ней, надеясь обзавестись удобной одеждой для работы. После ситуации с пузырьком микстуры домтер держалась дружелюбно, словно пыталась загладить вину.

– Здесь делают лучшие островные напитки. Вкуснее даже там не найдешь! – заверила Илайн и села, закинув длинные ноги на соседний стул. Флори досталось место напротив.

– Значит, ты – островитянка?

Уголки ее губ дрогнули.

– Да, я родилась и выросла на Ислу. Его относят к Делмару, но это словно другой мир. Вспоминая о нем, я иногда думаю, будто его вообще не существует.

– А твоя семья? Осталась на острове?

Тут настроение домтер переменилось. Она спустила ноги со стула и сцепила руки на груди, будто бы закрылась от неприятного разговора. Флори поздно спохватилась, что не стоило спрашивать такие личные вещи. Илайн имела полное право промолчать, но, в задумчивости покусав губу, все же ответила:

– У меня слишком большая семья, чтобы возить их с собой в дорожном чемоданчике, – голос ее стал ниже и тише. Флори пришлось склониться над столом, чтобы разобрать слова. – Нас в семье так много, что можно не поместиться. Собственно говоря, вот она я. Не поместилась.

Илайн развела руки в стороны, точно была фокусником, провернувшим обманный трюк. Но как бы она ни пыталась скрыть все за шуткой и игрой, в ее словах чувствовалась горечь. Флори уже пожалела, что завела эту тему. Могла бы спросить что-нибудь о безлюдях и работе или невзначай напомнить о вещевых лавках, которые они планировали посетить.

Их спасла стаканщица – пышная румяная женщина в белом чепце. Ее появление будто бы стерло неловкое молчание, и когда она ушла, Илайн вернулась к разго- вору:

– Местные зовут остров Осколком. Когда-то он был частью столицы, но после землетрясения часть суши откололась, и появился наш Ислу. – Она замолчала и выразительно посмотрела на Флори. Неизвестно, что Илайн прочитала на ее лице, но продолжила такими словами: – Я это тебе говорю, чтобы ты понимала, из какой дыры я родом. Пока материковый Делмар процветал, Ислу беднел и голодал. На такой земле почти ничего не растет. Торговлей на острове тоже не заработаешь. Ты либо пашешь на плантациях табака, не разгибая спины; либо добываешь вулканический туф; либо чинишь столичные суда. Больше там делать нечего. В общем, выжить на Ислу могут лишь мужчины. Ну а женщинам остается надеяться на трудолюбивого мужа и рожать сыновей. Чем больше в семье работающих рук, тем она богаче. Моей матери повезло родить после меня пятерых мальчиков. Думаю, в будущем она станет обеспеченной женщиной. Ну а я, чтобы не тащить благосостояние родных ко дну, при первой же возможности уехала.

– Откололась от семьи?

– Да, стала нищим островом. – Илайн усмехнулась, но уже не так весело, как прежде. – Думала, что в столице с работой попроще, даже для тех, кто ничего не умеет. Три года перебивалась случайными заработками, пока не встретила Риза. Он в свои двадцать уже мог похвастать хорошим образованием, амбициозной целью и парой безлюдей, приносящих доход. А я работала стаканщицей в таверне и была тупа как пробка.

Флори впервые слышала, чтобы Илайн говорила о себе столь нелицеприятные вещи. Образ самовлюбленной девицы стремительно таял, а какая-то другая – ранимая, искренняя, но сильная духом Илайн проявлялась все отчетливее.

– Как вы познакомились с Ризом?

– Да глупая история… – Илайн рассеянно поковыряла ногтем щербинку на деревянной столешнице. – Я подкармливала бродячих собак, и он, как оказалось, тоже. Однажды я его поймала с поличным и сказала, чтобы он нашел себе других подопечных, в соседнем квартале, например. Вот так и познакомились. Он тогда ничего не сказал и больше в нашем заведении не появлялся. А потом несколько недель спустя нашел меня, чтобы предложить работу. Вижу, говорит, у вас отлично получается дрессировать. Конечно! У меня пять младших братьев, и за всеми я приглядывала. Разве есть кто-то более подходящий на эту должность?

– Дрессировщица безлюдей, – догадалась Фло.

– Домтер, – она произнесла это с такой нежностью, словно ничего дороже в жизни не имела. Возможно, так оно и было.

Их прервала стаканщица, вернувшаяся с подносом. Пряный горячий аромат обжег нос, когда перед Флори поставили кружку. Сливочный напиток, щедро сдобренный пряностями, заставил позабыть обо всем.

– Островные зовут это молочным гейзером, – сказала Илайн, осторожно сдувая пенку, чтобы сделать глоток.

Нарушить ее идиллию не смог даже разносчик газет, который ввалился с улицы и тут же посеял хаос вокруг. Его короткие волосы стояли дыбом, глаза смешно таращились, а щеки раздувались, как каминные меха.

– Свежие новости! – горланил он, размахивая свернутой в рулон газетой. – Продовольствие дорожает! Читайте распоряжение градоначальника! А также рецепты будущего: суп из подошвы и лепешки из картофельных очистков. Колонка оракула с советами, как защитить дом от голода, и многое другое в новом выпуске «Делмар-Информер».

Посетители заговорили наперебой и, судя по фразам, доносящимся с разных сторон, их беспокоили вовсе не рецепты и советы оракула.

– А в чем дело? Западники опять зерно зажали? – спросила стаканщица, застыв между столами со стопкой грязных тарелок.

– Да читал я ваши новости, – пробасил амбал у винной стойки. – Ризердайн Уолтон закрыл фермы.

Волна возмущения прокатилась по залу.

– Нажрался, поди? – прогнусавил сидящий за соседним столом мужик и брезгливо сплюнул на пол.

– Да все они хороши, засади им в спину гарпун!

Люди кричали и кричали, сыпали ругательствами и кляли местных богачей, попутно успевая доставать из карманов монеты, чтобы купить газетенку.

Флори взглянула на Илайн и поразилась, каким суровым сделалось ее лицо. Казалось, она собирается с силами, чтобы устроить взбучку каждому, кто хоть словом обмолвился о Ризердайне. Желающих приобрести свежий выпуск «Делмар-Информер» было много, и всклокоченный паренек метался от одного стола к другому. Илайн молча наблюдала за суетой, откинувшись на спинку стула, как будто хотела сказать: «Это не моя забота». Когда разносчик газет подскочил к их столу, ожидая получить очередную монету, она лишь смерила его презрительным взглядом.

– Газеты для глупцов, – во всеуслышание заявила Илайн.

– Кто это там умничает? – пробасил амбал и угрожающе вытянулся в полный рост, скользя взглядом над головами посетителей, пока не нашел Илайн. Ее сложно было не заметить, тем более когда она жаждала привлечь внимание.

В тот момент Флори поняла, что скрывалось за напускным спокойствием Илайн. Как хищница, она выжидала подходящего момента, чтобы напасть. Ее глаза вспыхнули недобрым блеском. Точно передразнивая амбала, она так же медленно и неуклюже поднялась из-за стола:

– Специально для вас повторю.

Флори хотела ее остановить, но Илайн уже не слышала предостережений, а вскочила на стул и, оказавшись у всех на виду, продолжила представление.

– Спешу сообщить свежую новость: «Делмар-Информер» пишет чушь! А те, кто в нее верят, несусветные тупицы! – Гул голосов нарастал, но Илайн могла перекричать их все: – Да будет вам известно, Ризердайн Уолтон не закрывал фермы. Их отравили.

По залу прокатился нарастающий ропот. Сплетники не торопились принимать ее слова на веру, но желали поскорее обсудить новую версию произошедшего.

Флори поспешно отсчитала монеты за напитки, готовясь к тому, что покидать заведение им придется стремительно и не прощаясь.

– И теперь, – продолжала Илайн с театральным пафосом, – можете спросить у газетного оракула, до каких пор Лэрду будут сходить с рук его грязные дела.

Она собиралась сказать что-то еще, но Флори уже стащила ее со стула. Представление зашло слишком далеко.

– Что ты мелешь, пустословка? Давно по губам не получала? – пробасил амбал и сделал пару предупреждающих шагов в их сторону.

– Не трогайте ее, – вступился почтенный господин с сединой в волосах. Поймав на себе суровый взгляд амбала, он сразу сник и примкнул к нему в союзники: – Какой спрос со вздорной бабы?

В ответ оба получили от Илайн неприличный жест, который она изобразила свободной рукой. За вторую Флори тянула ее к дверям, мечтая поскорее скрыться. Повезло, что никто не пошел следом, и они, завернув за угол, остановились, чтобы перевести дух.

– Ты что натворила? – выпалила Флори. – Отравленные фермы, махинации власти… С ума сошла?

– Эти засранцы и мизинца его не стоят, а еще рты разевают! – Илайн гневно выпрямилась, поправляя одежду.

– Ты поступила необдуманно.

– Риз несколько лет потратил на то, чтобы заслужить доброе имя. И я не позволю каким-то пьянчугам говорить о нем гадости, – сквозь зубы процедила Илайн. – Не ты была рядом с ним, когда он создавал все это, и не тебе учить меня, как я должна защищать нашу работу!

Флори ничего не ответила, только обняла ее за плечи, как утешала младшую сестру. На мгновение показалось, что Илайн смягчилась и поддалась, но строптивый нрав возобладал, и она отпрянула, сконфуженно пробормотав:

– Ладно, забудь.

Они молча двинулись к торговым рядам, делая вид, что ничего не случилось. За пару часов скитаний в лабиринтах палаток и павильонов им удалось отвлечься.

– Это все несерьезно, – заявила Илайн, разглядывая в витринах легкие платья из поплина и юбки в рюшах. – Профессионалам нужна форма. Нечто уникальное, чтобы любому сразу было понятно, что перед ним – специалист. Одежда должна рассказывать, кто ты.

– Как твой комбинезон?

– Именно. Так что отведу-ка я тебя в ателье, чтобы тебе пошили подобающую форму. Но! – Илайн многозначительно подняла указательный палец. – Даже не надейся, что я позволю тебе носить комбинезон.

Когда она говорила про ателье, Флори вообразила простенькое помещение, где швея, манекен и ширма для примерки сражаются за каждый клочок пространства. Именно такой и была швейная лавка, принадлежавшая ее матери в Лиме. Воспоминания о крохотной комнате, полной тканей и разноцветных катушек с нитками, по которым маленькую Офелию учили различать цвета и считать, казались далекими и будто бы из чужой жизни.

Столичное ателье было лишено всякого уюта, поражая неуместной помпезностью просторного зала со сводчатыми потолками и колоннами. Ширмы здесь стояли в ряд, напротив с бойким стрекотом работал швейный цех, а пространство между ними занимали столы, где возлежали пухлые рулоны ткани. К ним-то первым делом и направилась Илайн, ища нечто особенное.

– Лучше выбирать одежду зеленого оттенка. Он притупляет агрессию безлюдей. Безопасность домографу не помешает, ведь так?

– Не видела, чтобы Риз ходил в зеленых костюмах, – пробормотала Флори. Не то что она ожидала обмана, но версия с успокаивающим цветом звучала издевательски.

Лицо Илайн при этом оставалось серьезным и сосредоточенным: ни единого намека на ухмылку.

– Он исключительный домограф и может делать в безлюде что угодно, хоть отбивать чечетку. То, как он чувствует безлюдей, это… природный дар. А мы с тобой просто зубрилы. – Она легонько толкнула ее бедром и подмигнула.

Флори отыскала среди пестрых тканей однотонный отрез бледного зеленовато-серого цвета, чтобы показать Илайн:

– Знаешь, как зовется у нас этот оттенок? Лягушка в обмороке.

– Да ладно, – неверяще хмыкнула Илайн. – Стесняюсь спросить, кому пришло в голову это проверять.

– А вот, гляди, цвет влюбленной жабы.

– Святые жабры! У вас что, культ квакающих?

Флори хихикнула. Удивление всезнайки Илайн ее забавляло.

– В Пьер-э-Метале даже рынок жабий.

– Дай-ка угадаю, – в задумчивости сказала она, постукивая пальцем по губам. – Потому что продавщицы там – жадные ведьмы в бородавках?

– Нет. Там и вправду продают жаб.

– Быть такого не может! – Илайн фыркнула, подозревая, что ее пытаются обмануть.

– В Пьер-э-Метале много полей, садов и плантаций. Жаб покупают, чтобы избавиться от вредителей.

Флори не только знала сей факт, но и воочию наблюдала, как все устроено: на пятачке земли за главной рыночной площадью выстраивали баррикады из деревянных ящиков, где держали живой товар, а сами лоточники носили суконные прихватки, чтобы не касаться жаб голыми руками.

– Болото этот ваш Пьер-э-Металь, – подытожила Илайн.

Ткань была выбрана, и Флори загнали за ширму, чтобы снять мерки. Даже жетон домографа подвергся замерам, поскольку Илайн пришло в голову сделать на жилете специальный кармашек, чтобы носить жетон на манер карманных часов. В тот миг, когда Илайн скрупулезно объясняла швее, как должно выглядеть готовое изделие, Флори подумала о том, что они с домтер и впрямь могли бы подружиться. Обстоятельства вынудили проводить вместе больше времени и терпеть общество друг друга, а инцидент с «Делмар-Информер» сплотил их.

Когда они вышли из ателье, уже вечерело. Жара начала слабеть, уступая свежему ветру с побережья. Воздух был сладок и свеж, как стакан холодного лимонада. Они неспешно прогулялись по широкой улице, разглядывая вывески и витрины, а потом снова нырнули в извилистый проулок, где скрывалась москательная лавка. Дверь ее была открыта, выпуская наружу едкий запах химикатов, и Флори невольно зажала нос рукой.

– Стой здесь, – сжалилась Илайн. – Чтобы новая одежда не провоняла.

Флори осталась дожидаться ее под аркой, ведущей на задворки, откуда тянуло сквозняком. Свертки и коробки с покупками, перевязанные бечевкой, она пристроила на каменном выступе, а сама устало прислонилась к прохладной стене. После серости Пьер-э-Металя архитектура столицы казалась слишком пестрой и вычурной, от нее рябило в глазах. Флори с тоской подумала о сдержанном облике Голодного дома, и в этот миг кто-то набросился на нее сзади. Крепкие руки обхватили ее и потащили в глубину арки. Флори не успела даже вскрикнуть, потная ладонь зажала ей рот. Нападавших она не видела, но быстро поняла, что их двое. Один прижал ее лицом к стене, другой пригрозил ножом, чтобы она даже не думала вырываться. А Флори не могла не то что пошевелиться, но даже вздохнуть, – с такой силой ее впечатали в холодный камень. Вначале она приняла атаковавших ее мужчин за уличных грабителей и пришла в ужас от мысли, что откупиться ей нечем: ни монет, ни дорогих украшений. Однако их не интересовала нажива.

– Будь так любезна, пташка, передай-ка своему домографу послание, – прорычал тот, что был вооружен. Острие ножа заскользило по ее виску, очертило изгиб уха, прошло вниз и остановилось у шеи, прямо на пульсирующей вене.

– Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами, – прохрипел второй. – Запомнила?

С трудом она смогла кивнуть.

– Вот умничка. А теперь лети, пташка.

Ее швырнули на землю, и она упала ничком, ладонями напоровшись на что-то острое. Нападавшие исчезли, словно призраки, – беззвучно растворились в пространстве, оставив после себя только страх и холод. Дрожа всем телом, она попыталась встать, но разбитые колени отказывались разгибаться. Такой ее и нашла Илайн.

– Святые жабры! – Она бросилась на помощь. – Ты цела?

Флори хотела ответить, но горло душили едва сдерживаемые слезы.

Она смутно помнила, как они добрались до дома Ризердайна. Дверь отворил Саймон и тут же разохался, закружил вокруг, наводя лишнюю суету, ничем особо не помогая. Илайн отослала его, чтоб позвал Риза, а сама, усадив Флори в гостиной, сбегала за йодом и бинтом. Обработать ссадины она не успела, потому что в комнату ворвались двое домографов – один испуганнее другого. Неизвестно, что сказал им Саймон и какую жуткую картину они успели представить. Обнаружив Флориану живой и целехонькой (сбитые колени спрятались под юбкой, а порез на ладони вряд ли можно было причислить к серьезной ране), они застыли в дверном проеме.

– На нее напали, – сказала Илайн. По пути ей удалось вызнать то немногое, что запомнила Флори. – И передали послание.

Все, что от нас пытаются скрыть, мы забираем сами.

Домографы повторили это друг за другом, точно каждый хотел попробовать слова на вкус. Горькие. Острые. Вяжущие.

– Нужно сегодня же отправить первого безлюдя, – подытожил Рин.

– Что-то здесь не так. – Ризердайн зажмурился и устало потер виски. – Не могли же они узнать о наших планах.

– Это я во всем виновата, – неожиданно вмешалась Илайн, и все взгляды обратились на нее. Она растерянно покрутила в руках склянку с йодом. – Сегодня в одной забегаловке… обсуждали новости и хаяли Риза за повышение цен на продовольствие. Я… просто не смогла промолчать.

На мгновение в комнате зависла тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, доносящимся из кухни. Кажется, Саймон заваривал чай или прятал все хрупкие вещи подальше, предчувствуя назревающую бурю. Второе было бы намного разумнее.

– И что ты сказала? – спросил Ризердайн, мрачнея.

– Что это Лэрд отравил фермы.

– Вы же дали слово, – растерянно пробормотал он и замолк, когда Рин предупреждающе коснулся его плеча.

Они и без того были ослаблены, им стоило держаться вместе, сообща, а не размениваться на ссоры. Флори прочитала это в одном жесте, однако вряд ли остальные смогли понять его.

– Он распускает слухи. Порочит твое имя.

– Пусть, – небрежно ответил Ризердайн. – Я не буду ему уподобляться.

– Ты больше не имеешь права молчать! – выпалила Илайн, гневный румянец залил ее бледное лицо. – Это не только твое дело. На тебя работают десятки людей. Они не должны страдать из-за твоего благородства.

Ризердайн шумно выдохнул и покачал головой.

– Я молчу, чтобы не привлекать внимания к моему конфликту с Лэрдом.

– Разочарую тебя, но все только об этом и судачат, – фыркнула Илайн и сложила руки на груди.

– Им известна малая часть того, что происходит. Я не могу показать, насколько слаб. Если они узнают, то нападут всей стаей. Каждый, кто когда-либо пытался мне навредить, кто ждал момента, кто хотел урвать долю. Они объединятся и растащат безлюдей на куски. Этого ты хочешь?

– Я просто пытаюсь защитить тебя. Твое дело. Наших безлюдей. – Илайн вложила в эти слова всю нежность, на которую была способна. Никогда прежде ее голос не звучал столь мягко, почти умоляюще.

Ризердайн остался холоден и непреклонен.

– Нам всем нужно успокоиться, – попыталась вмешаться Флори, но ее, конечно, никто не услышал.

Казалось, эти двое вообще забыли о существовании остальных и растворились в споре, испепеляя друг друга взглядами.

– Ты не должен бездействовать! – продолжала Илайн, разозленная его молчанием. – А если у тебя в штанах чего-то не хватает, чтобы дать отпор Лэрду, так это твои проблемы!

Рин предупреждающе кашлянул, но было поздно.

– Ты права. Теперь это только мои проблемы. – В глазах Ризердайна появилось нечто пугающее, неестественное. Как будто бушующее море вдруг заледенело. – Потому что ты уволена.

– Что? – едва смогла выдохнуть Илайн.

– Ты оглохла? – тихо, почти шепотом проговорил он. – Я сказал, что ты уволена.

– Нет.

– Прости? – Он удивленно изогнул бровь.

– Ты не можешь выгнать меня. Не сейчас, когда тебе нужна поддержка.

– У меня есть помощники.

– Эти двое из Пьер-э-Металя? Им ты доверяешься больше, чем мне?

Она говорила так, точно их здесь не было. Флори и Рин невольно переглянулись, дабы убедиться, что еще распознаются человеческим зрением.

– Может, ты забыл, но это я нашла тебя избитого на стройке. Я позаботилась о тебе. Я разыграла сценку с разъяренным безлюдем, чтобы объяснить твои синяки.

Флори вспомнила их первую встречу с Ризердайном, когда приняла его свежие ушибы за последствия борьбы с безлюдем. Что ж, Илайн отлично справилась с представлением, чего нельзя было сказать об ее умении хранить секреты.

Ризердайн опешил. Его челюсть сжалась от напряжения, кожа на острых скулах натянулась, и казалось, что они вот-вот прорвут ее – как металлическое перо рвет тонкую бумагу. Достаточно одного неосторожного движения.

– Пожалуйста, остановись, – хрипло выдохнул он.

– Ты молчишь, потому что боишься показаться слабым, и Лэрд это знает. Он будет бить до тех пор, пока тебя не прикончит. А потом заберет то, что останется от твоего дела. Вот как поступают с теми, кто избегает драк.

– Хватит! Прекрати! – не выдержал он.

Флори метнулась к Илайн, чтобы уберечь ее от большей глупости. То же самое, кажется, попытался сделать Рин, схватив Ризердайна под локоть. Они опоздали и не смогли предотвратить неизбежное.

– Что ты пытаешься скрыть, Ри? Все давно наслышаны о том, как тебе в глотку затолкали ржавый ключ! – бросила Илайн сгоряча и тут же закрыла рот ладонью, словно это могло вернуть сказанное обратно.

Ризердайн отшатнулся, будто от пощечины. Он был поражен, растерян и унижен. Осознав, что натворила, Илайн с ужасом уставилась на него.

– Прочь из моего дома, – сказал он тихо, будто бы стыдясь своих слов.

Возникшее молчание – тяжелое, гнетущее, – поглотило их. Спустя минуту внутренней борьбы Илайн развернулась, чтобы уйти. Флори хотела последовать за ней, но та не позволила.

– Будь здесь. И не позволь ему разрушить то, что осталось. – Илайн бегло коснулась ее руки и выскользнула из гостиной.

Они слышали, как затихают ее шаги; слышали ее голос, когда она попрощалась с Саймоном; слышали, как за ней закрылась дверь, – и с этим звуком что-то оборвалось: внутри Флорианы, между Ризом и Илайн, в самом доме.

– Мы едем в порт. Отправим безлюдя сегодня же, – сказал Ризердайн. Он весь дрожал, точно его прошиб лихорадочный озноб.

– Это может быть ловушкой, – попыталась отговорить Флори, а он даже слушать не стал. Вихрем промчался мимо и взлетел по лестнице.

– Вам лучше остаться, – вместо него ответил Рин.

Она не стала перечить, внезапно ощутив невероятную усталость. Тело заныло, напомнив о каждом ушибе и ссадине. Флори опустилась в кресло и отвернулась к камину. В топке не осталось ничего, даже золы.

Чуть погодя, проводив домографов, к ней присоединился Саймон: уселся напротив и помог забинтовать руку. Раны Флори уже обработала сама, не рассчитывая на чье-то участие. Она вспомнила, как после падения в Паучьем доме ее уложили на мягкие перины; как хлопотала над ней сестра, как Дарт осторожно касался ее, поправляя одеяло, думая, что она спит. А Флори лежала неподвижно, едва дыша, и боялась, что он уйдет, если заметит, что она очнулась. Но сейчас их не было рядом, и никто не мог ее утешить.

Всю ночь Флори ждала, когда домографы вернутся из порта, о чем пожалела наутро. Голова казалась чугунной, в глаза – будто песка насыпали. Она поморщилась и села в постели.

Комнату заливал яркий солнечный свет, на стенах танцевали силуэты деревьев. Прежде она не заставала здесь театр теней, поскольку не имела обыкновения спать до полудня. Флори позволила себе неспешно собраться: надела новые вещи, уложила волосы, постояла перед зеркалом, привыкая к измененному облику. Потом вспомнила про вчерашнее платье, что следовало отправить в стирку, и принялась освобождать карманы. Мятные пастилки, которыми угощал Флинн, четвертинки монет, клочок бумаги из ателье… – среди этой мелочи не хватало единственной ценной вещи. Ее именной жетон исчез.

Она обыскала всю комнату: заглянула в шкаф, перетрясла постель, обшарила пол, заглянула под кровать и даже ванную осмотрела. Может, обронила где? Или забыла в ателье? Нет, вряд ли. Она бы заметила это. Значит… жетон украли, когда напали на нее.

Флори выскочила из комнаты и бросилась к двери, ведущей в спальню Рина. Постучала раз, другой, потом не выдержала – ворвалась внутрь, но никого не застала. Конечно, кто же засиживается в спальне до обеда? Гневя себя за глупость, Флори спустилась на первый этаж. В гостиной никого. Столовая и кухня пусты. Неужели домографы еще не вернулись? Она позвала Ризердайна, затем остальных. Никто не ответил, словно целый дом вымер.

Обнаружив на кухне дверь на задний дворик, она выглянула на улицу, где Саймон, насвистывая, чистил рыбу к обеду. Поблескивая чешуей, застрявшей в усах, он сказал, что Ризердайн в кабинете наверху, а дальше Флори не дослушала, поскольку спешила поделиться важной новостью.

Дом отражал всю одержимость Риза работой, а потому кабинеты занимали большую часть его пространства. Флори проверила три из них, но все оказались пусты. Она уже собиралась спуститься, когда заметила в конце коридора пятно света. Проверила – и не ошиблась. За поворотом скрывалась лестница, ведущая на крышу. Поднявшись, Флори оказалась в закутке, образовавшемся между пролетом ступеней и дверью из темного дерева. Сложно было придумать более уединенное место для работы.

Преисполненная нетерпения, Флори позабыла о приличиях и, не стучась, распахнула дверь в просторную комнату с треугольным потолком, нависающим над странным интерьером. Книжный стеллаж у стены набит разными пузырьками и склянками, будто из лаборатории. Солнечный свет из окошка-люкарны озаряет широкий стол, заваленный заметками и чертежами, рядом с ним стоит ванна на гнутых ножках в форме львиных лап, а в ней – Ризердайн: голова запрокинута, глаза закрыты, острые плечи торчат над водой. Неподвижный, бледный и будто бы не живой. От этой безумной мысли по коже Флори побежали мурашки. Она уже хотела броситься на помощь, когда дверь за ее спиной захлопнулась, и Ризердайн, вздрогнув, повернулся на звук. Прежде чем их взгляды успели встретиться, Флори ринулась прочь, но неожиданно натолкнулась на преграду и ушибла плечо. Дверь была заперта.

– Это все безлюдь, – с нервным смешком сообщил Ризердайн. – Просто шутка. Подождите немного, он откроет, когда ему надоест.

– Шутка? – возмущенно фыркнула Флори, не находя ничего смешного в этой жутко нелепой ситуации. Она ведь и впрямь испугалась, что с Ризердайном что-то случилось. А он, подражая своему безлюдю, насмехался над ней.

– Согласен, с чувством юмора у него беда.

Не собираясь задерживаться здесь, Флори с усилием подергала ручку еще раз, признала невозможность выбраться из ловушки и сникла.

– Если постоите, не оборачиваясь, я помогу, – голос Ризердайна звучал мягко и, должно быть, успокаивающе, однако на нее подействовал как раздражитель.

Она слышала плеск воды и мягкий шорох ткани, постепенно осознавая всю неловкость своего положения, а потом напряглась, почувствовав приближение Ризердайна. Он нервно кашлянул, дав знак, что ей можно поворачиваться. Осторожно, точно ожидая подвоха, Флори оглянулась через плечо; приметив на нем рубашку и брюки, она облегченно выдохнула, хотя продолжала сгорать от стыда. Если бы к ее щекам поднесли свечу, фитиль тут же бы вспыхнул. На лице Ризердайна тоже появилась краска – два красных пятна на скулах. Смущенным он не выглядел, так что, скорее, это был румянец от горячей воды в ванне. Откуда только она здесь взялась…

По милости безлюдя они оказались заперты, что вынудило их завести разговор.

– Извините, что без стука. – Флори задумчиво осмотрела комнату, словно искала возможность сбежать отсюда иным способом. – Я думала, это кабинет.

– Так и есть.

– С ванной?

– И письменным столом. – Действительно! – Что вас смутило?

– Ваш вид.

– Я уже одет, а вы все стесняетесь.

Она так растерялась от его замечания, что позабыла, для чего пришла.

– Вы ворвались так, будто хотели сказать что-то срочное, – напомнил Ризердайн и вопрошающе поднял брови.

– У меня украли жетон. Вчера, когда напали.

Он вздохнул, устало смежил веки, словно собираясь сказать: «Как же мне все надоело». Фраза идеально подходила случаю, но так и не прозвучала. Вместо этого он проговорил:

– Нужно предупредить Рина, чтобы охрана его конторы была начеку. Я пошлю письмо немедленно.

В растерянности она захлопала глазами, будто только что проснулась. От внезапного осознания внутри нее будто что-то треснуло.

Ризердайн заметил, как она взволнована, и поспешил объясниться:

– Утром мы отправили в Пьер-э-Металь первого безлюдя. Рин вынужден вернуться, чтобы подготовить место для остальных.

– Но…

Флори так и замолкла, не договорив. Клубок из мыслей в голове и клубок из чувств в груди не давали рассуждать здраво. Она не имела права упрекать Рина. Он все делал правильно: помогал товарищу, спасал безлюдя, возвращался домой. А Флори снова оказалась одна в незнакомом городе. Ее будто бы лишили опоры, выбили из-под ног лестницу.

– Флориана? – окликнул ее встревоженный голос. – Вам плохо?

Она застыла, не зная, что сказать: ложь будет слишком очевидной, а правда потребует дальнейших откровений, на которые она не способна. Ризердайн протянул ей руку, точно предлагая помощь, но Флори отпрянула, и прикосновения не случилось. Он изобразил кривую улыбку, чтобы не выглядеть обиженным.

И тут замки на двери щелкнули. Возможно, безлюдь решил, что два потерянных и одиноких человека – слишком много для такой маленькой комнаты.

Глава 7

Отчий дом

Дарт

Лина была мертва. Дарту пришлось повторить это несколько раз, чтобы по-настоящему осмыслить произошедшее. Утром ее нашли в Пурпурной комнате: задушенную в постели, с застывшим на руках воском, натекшим от догоревших за ночь свечей. Место и обстоятельства убийства были описаны следящим столь подробно, что Дарта замутило.

Кандалы на запястьях тянули вниз, и когда он попытался выпрямиться, то чуть не сверзился со скамьи, привинченной к полу. Напротив него за аскетичным столом, закрепленным тем же бесхитростным способом, сидел следящий с рыхлым обескровленным лицом, напоминавшим вареный картофель, какой в дешевых тавернах подавали к выпивке. Дарт старался на него не смотреть, борясь с приступом тошноты. На вопросы отвечал через силу, благо ему достаточно было говорить «да» или «нет».

– Ранее задерживался?

– Да.

– Судим?

– Нет.

– Состоишь на службе лютеном?

– Да.

– Значит, фамилии у тебя нет?

– Нет.

– Что «нет»? Фамилии нет?

– Да.

Следящий раздраженно рыкнул и сжал кулаки, обтянутые серой кожей и оттого похожие на булыжники. Дарт понимал, что, если продолжит в том же духе, ему наверняка влетит этим самым булыжником по ребрам. По лицу следящие не били.

Покончив с формальными вопросами, синий мундир приступил к разбирательству самого дела, и жонглирование односложными ответами продолжилось.

– Был вечером в «Сан-Порте»?

– Да.

– Попал туда по приглашению Гленна?

– Да.

– С тобой был друг, Десмонд Говард, он же Гленн-младший?

Бессмысленно было отрицать очевидное, поэтому:

– Да.

– И в клубе «Платья на пол!» были вместе?

– Да.

– Тамошняя дежурная утверждает, что в комнату убитой вы пошли вдвоем.

Ну, раз так ему доложили, то:

– Да.

– И долго вы там пробыли?

Простые вопросы закончились, и Дарту пришлось приложить усилия, чтобы ответить:

– Мы не засекали время.

– Хотя бы примерно, – раздраженно сказал следящий. – Пять минут? Десять?

Дарт посмотрел на него с легким недоумением и криво усмехнулся:

– Вы нас как-то недооцениваете, капитан.

Он не мог объяснить, зачем это сказал. Так необдуманно и дерзко шутил только хмельной. Дарт напрягся, поняв, что странные метаморфозы его силы продолжают преподносить сюрпризы. Не хватало только, чтобы посреди допроса в нем проснулась личность, которая доставляла кучу проблем и все портила. В любом случае лучше прикусить язык и не дерзить, о чем ему и намекнул следящий:

– Еще одна подобная выходка – и будешь веселиться за решеткой, понял?

Дарт кивнул и был вынужден подобрать более подходящий ответ.

– Около часа.

– Вышибала не видел, чтобы вы покидали клуб.

– Мы… воспользовались черным ходом.

– Спешили покинуть место преступления?

– Мы никого не убивали.

– Может, не хотели убивать? – пожал плечами следящий. – Нередко убийства случаются по неосторожности. Особенно в стенах борделя.

Он озвучил это так просто и небрежно, словно речь шла о прогнозе погоды: «В течение дня в Пьер-э-Метале солнечно. Ветер юго-западный. В борделях – жарко, облачно, возможны убийства». Дарта передернуло.

– Мы ее не убивали, – повторил он, стараясь вложить в голос как можно больше твердости. – Когда уходили, она была жива и собиралась отправлять письмо. Вы нашли его в комнате?

– Нет. Но пальцы у нее и впрямь были в чернилах.

– Значит, она успела отправить его. Найдите того, кому она передала письмо. Возможно, он последний, кто видел ее живой.

– И что за контора, по-твоему, принимает почту по ночам?

– Ваша задача выяснить это, капитан.

Ни один мускул не дрогнул на рыхлом «картофельном» лице, но по тому, как сипло задышал следящий, Дарт понял, что разозлил его.

– Послушай-ка сюда. Уловка с письмом хороша, но я на нее не поведусь. У вас двоих были аресты, оба какие-то мутные… Исходные данные, как видишь, неважные. Что имеем по фактам? Вы с дружком решили развлечься. Вначале прошли по чужому приглашению в «Сан-Порт», хлебнули лишку, а потом заявились в бордель. Никто не видел, когда вы ушли, потому что вы предусмотрительно воспользовались черным ходом. Внятных объяснений у вас тоже нет, поручиться за вас некому. А теперь ты сидишь здесь, заторможенно отвечая на мои вопросы, от тебя несет какой-то травяной настойкой, из чего я делаю вывод, что ночью ты был в дымину пьян.

– Это сонная одурь, – пробормотал Дарт, хотя не рассчитывал, что подобное сойдет за оправдание.

– Ее экстракт входит в состав галлюциногенных, так что помалкивай, а не то припишу тебе до кучи.

– Спасибо за совет, – мрачно сказал Дарт.

– Что ж, продолжим, – кивнул следящий. – Допускаю, ты можешь даже не осознавать, что натворил. Такое часто бывает.

– Я совершенно точно знаю, что не убивал Лину.

Впервые в этих тюремных стенах прозвучало ее имя. Следящий называл ее «убитой», «жертвой» и «шлюхой». Ужасные слова, уже от их навязчивого повторения становилось тошно. Дарт облизал пересохшие губы и тихо добавил:

– Мы давно знакомы и были… приятелями.

– Допустим. А что твой друг с липовым именем? Может, это он ее случайно придушил? Если подтвердишь, отделаешься легким испугом.

– Он здесь ни при чем.

Следящие не хотели найти преступника, куда важнее им было назначить виновного. Будут ли это двое дураков или только один из них – неважно. Главное, отчитаться, что дело раскрыто. Вот и все, что им нужно.

– Но придется что-то решать. – Следящий задумчиво постучал пальцами по столу. – Залог, как я понимаю, тебе платить нечем?

– Откуда у лютенов деньги? – ответил Дарт, закипая от злости.

Следящий не зря начал с двух важнейших вопросов: кто он и есть ли у него фамилия. Отсутствие фамилии говорило о том, что у него нет семьи, способной внести залог. Статус лютена означал, что Дарт не сможет откупиться сам. Если бы следящий нашел хоть один шанс обобрать обвиняемого, допрос прошел бы совсем в другом ключе.

– Кто вас знает, демонов? – хмыкнул он в ответ. – Может, у вас есть влиятельный покровитель из белокаменного замка.

Вне всяких сомнений, речь шла о домографе и его конторе. Значит, история о первом оправданном лютене, избежавшем виселицы, снискала популярность среди следящих. В таком случае шансов выбраться из этой передряги у Дарта нет. Засадить его за решетку стало для них делом принципа.

– Кто нашел Лину? – спросил Дарт, желая как-то увести разговор подальше от Эверрайна. На удивление, следящий охотно ответил:

– Утром к ней заявился посетитель, дежурная пошла, чтобы позвать ее. И обнаружила в комнате труп. – Еще одно жуткое слово, сказанное безучастным тоном.

– Утренний посетитель? Вам не показалось это странным? – Дарт догадывался, что это был Монке. От него же скорее всего следящие узнали о «Сан-Порте». Дес представился настоящим именем, так что выйти на его отца было несложно.

– Мне кажется странным, что ты слишком много болтаешь, – предупреждающе ответил следящий.

– И вы просто так отпустили его, не проверив, не причастен ли он?

– Это я должен задавать вопросы, дружок. Так что закрой пасть и не рассказывай, как мне работать.

Дарт успел убедиться, что следящие отлично знают свое дело. Живот еще крутило после удара при задержании, а на рубашке остался грязный след от ботинка. Уроды.

Не успели они продолжить, как в камеру заглянул тот самый шмыгающий пацан-переросток, что оставил отпечаток ботинка на память.

– Разрешите, капитан?

Следящий смерил его недовольным взглядом, встал из-за стола и вышел. Вернувшись, он приказал Дарту следовать за ним и привел в комнату, уже меньше напоминавшую пыточную. Здесь хотя бы обзавелись окном и обычной мебелью. На одном из таких обычных стульев сидел Дес с разбитой и опухшей губой.

– Смотрю, с тобой тоже мило побеседовали, – не удержался Дарт. В ответ друг невесело усмехнулся и, скользнув взглядом по рубашке с отпечатком подошвы, понимающе вздохнул.

– Будете много болтать – уйдете отсюда немыми, – пригрозил капитан с нескрываемой злостью.

– Да брось ты, Нобэрр. За них уже заплатили, – сказал седовласый следящий, в кабинете которого они оказались. Судя по всему, это был новый тюремный командир. Присмирив цепного пса в синем мундире, он обратился к задержанным: – Что ж, с вами вопрос пока закрыт. Подозрений мы не снимаем, но отпускаем под залог. Советую затаиться и вести праведный образ жизни, дабы не попасться еще на чем-то. Иначе залог уже не поможет. Вам ясно?

Дарт и Дес молча закивали.

– Вот и славно, – хмыкнул командир. – Нобэрр, сними оковы с наших гостей и проводи до машины. Не хочется задерживать занятого человека. – Он как-то неоднозначно усмехнулся, что придало его словам налет издевки.

Дарт с облегчением выдохнул, когда с его рук сняли кандалы, и потер затекшие запястья. Вдвоем с Десом их выставили за дверь, но провожать не стали. Получив свое, капитан Нобэрр потерял к ним всякий интерес.

Не говоря друг другу ни слова, они миновали коридоры с низкими, давящими потолками, прошли холл и, наконец, оказались на улице.

– Вот дерьмо! – выругался Дес, увидев автомобиль, поджидающий их прямо у дверей.

– Придется ехать с ним, – чтобы смириться, Дарт проговорил это вслух.

– И выслушивать, какие мы тупицы.

– Ну, тебе не впервой.

– Пойдем, – хмыкнул он и отплатил тем же: – Не упускай шанса почувствовать себя сыном богача.

Так же, как и его друг, Дарт не горел желанием садиться в машину господина Гленна. Их предыдущая встреча прошла при совершенно иных обстоятельствах. Тогда Рин пригласил Гленна на переговоры, запер дверь и пригрозил серьезными обвинениями.

Сегодня хозяином ситуации был господин Гленн. Ледяная строгость, исходящая от него, накрыла их, едва они оказались на заднем сиденье автомобиля.

– Привет, – небрежно бросил Дес, пытаясь держаться легко. Он мог обманывать себя, что у него хорошо получается, но Дарт отчетливо слышал, что голос друга дрожит.

– Добрый день, господин Гленн, – подхватил Дарт, избрав вежливый тон.

– У нас тут вышло недоразумение… – начал Дес, но отец перебил его жестом. Он просто поднял руку, сверкнув увесистым перстнем на пальце, и Дес тут же замолк. Никому еще не удавалось заткнуть его так быстро.

– Позже, – сухо сказал Гленн, и это было последнее слово, произнесенное за всю дорогу.

Когда кованые ворота распахнулись, Дес нервно заерзал. Весь его вид кричал о том, что он подумывает удрать, едва автомобиль остановится. Место, куда их привезли, явно внушало ему совсем не те чувства, которые должен вызывать родительский дом.

Прежде Дарту не приходилось бывать здесь, и он загляделся на бронзовые статуи по обе стороны уличной лестницы. Минуя дверь с вырезанными в дереве инициалами, он поразился тщеславию хозяина, а затем и вовсе потерял дар речи, нырнув в море золота. Оно было повсюду: на окнах, вазах, зеркалах, мебели, на рамах, обрамляющих картины, и даже на потолке в виде вычурной люстры в несколько ярусов.

В гостиной ждала госпожа Гленн. Когда они вошли, женщина встрепенулась и бросилась к Десу с объятиями.

Дарт впервые лицезрел семью друга в полном составе и сейчас невольно отметил, что даже внешне Дес не перенял у отца ничего: ни хмурого взгляда исподлобья, ни квадратного подбородка, ни тонкогубого рта. Зато он был поразительно похож на мать. Вот только общие черты выражали разные эмоции. Дес, как всегда, хитро шнырял глазами и защищался лукавой улыбкой, а на лице госпожи застыло сплошное волнение.

Глава семейства со снисходительным видом понаблюдал за проявлением материнской любви, а потом без намека на чувства произнес:

– Оставь нас, Мэйбер. Это мужской разговор.

– Будем обсуждать сигары, виски и всякое такое… – с нервным смешком сказал Дес, нехотя отстраняясь от матери. Напрасно он пытался смягчить слова отца, чье суровое лицо выдавало все его мысли.

Госпожа Гленн бросила на супруга печальный взор и, не смея перечить, покинула комнату.

– А вот теперь обсудим, что произошло. Сядьте.

И они послушно, как двое цирковых псов, исполнили команду. Широкий диван с подушками, заменяющими спинку, казался слишком мягким и неудобным для тела, привыкшего к тюремной скамье. Это был обманчивый уют, не стоило расслабляться.

Гленн подошел к стоявшим на столе бутылкам и налил себе бренди. Прежде чем заговорить, он осушил стакан, и Дарт подумал, что Дес был похож на отца сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.

– Как ты узнал, что меня арестовали? – спросил он, опережая нотации.

– Следящие сами нашли меня. Интересовались, кто прошел по моему приглашению в «Сан-Порт». Заодно уточнили, нет ли у тебя второго имени… Десмонд Говард. – С отвращением произнес господин Гленн и плеснул в стакан еще. – Позорище.

Дес цокнул языком и закатил глаза.

– Меня ничуть не расстраивает, что ты втихую пользуешься моим членством в клубе. Развлекайся в «Сан-Порте», сынок. Это куда безопаснее, чем таскаться по падшим девицам и попадать из койки за решетку.

– Ты же не думаешь, что мы могли…

– Убить ее? Нет, ну что ты. – Гленн усмехнулся и сел напротив, пристроив на колене стакан. – Посмотрите в зеркало. Единственные, кого вы можете угробить, так это самих себя.

– Боюсь, ты опоздал с нравоучениями.

– Я лишь хочу посоветовать, чтобы вы поосторожнее выбирали развлечения на ночь. Хотя бы иногда думайте головой.

Дес наигранно вздохнул, словно раскаиваясь.

– Жаль, что нельзя научить тому, чем не владеешь сам, правда?

Гленн смерил сына гневным взглядом, но не нашел что ответить, поэтому обратился к Дарту:

– А ты? Тебе тоже не нужны мои нотации?

– О нет, – отозвался Дарт любезно. Он был искренне благодарен ему за спасение, а потому хотел проявить хотя бы немного уважения. – Я с удовольствием послушаю вас.

– Прямо-таки с удовольствием? – обиженно хмыкнул Дес. У него был такой вид, словно он готов забиться в истерике и капризно заорать, что так нечестно. – Желаю достигнуть пика наслаждения!

Он вскочил с места, чтобы гордо удалиться, но отец остановил его одним словом:

– Сядь!

Дес замер, словно раздумывая над тем, во что ему обойдется непослушание.

– Тебе придется меня выслушать, или отправишься обратно в камеру. А я еще доплачу, чтобы тебе хорошенько вправили мозги.

– А ведь он не шутит, – хмыкнул Дес, обращаясь к Дарту, и плюхнулся обратно.

Гленн опрокинул в себя остатки крепкого напитка и смерил их двоих гневным взглядом:

– Где хотя бы толика благодарности за то, что я вытащил вас из-за решетки?

– Спасибо, па. Я все верну. Не хочу оставаться у тебя в долгу.

– Уверен, что сумма тебе по карману?

– Сколько? – небрежно спросил Дес, откинувшись на диванную подушку, точно владел несметными богатствами, храня их в подвале таверны и доплачивая крысам за охрану.

– Тысяча…

– Верну.

– За каждого!

– Вот дерьмо, – пробормотал Дес и сразу как-то сник.

А после их ждал нудный монолог о том, как подобает вести себя взрослому, разумному мужчине. И Дарт в целом мог бы со всем согласиться, если бы наставления не звучали из уст Гленна. Зная многочисленные истории из жизни этого «проповедника», Дарт едва сдерживался, чтобы не отвесить какой-нибудь едкий комментарий. Десу тоже было тяжело: он нервно трепал узел повязки, скрывающей запястье, и старался не смотреть на отца.

Их спасла госпожа Мэйбер. Она вошла в гостиную, неумело держа поднос с чайным сервизом. Если бы дело и впрямь касалось чая, его бы подала одна из золотых жужжащих пчелок – служанки ждали за дверью, и еще минуту назад Дарт слышал, как они увлеченно перешептывались, забыв о приличиях. Госпожа Мэйбер просто искала повод, чтобы появиться.

– Смотрю, вы все уладили, – сказала она невозмутимо, игнорируя гнев супруга, который прервался на полуслове. – Самое время выпить чаю, мальчики.

Ее мягкий голос и домашняя суета сгладили острые углы их разговора. Она вручила каждому по чашке, а потом села рядом с сыном, словно обозначив, чью сторону заняла. Гленн остался на своем диване в одиночестве.

– Скажи-ка мне, Дарт, – хмурясь, снова заговорил он, – ты тоже так общаешься с родителями?

– У меня нет родителей, господин Гленн. Как большинство лютенов, я из приютских.

– Оу, мне жаль.

Пожалуй, это был первый случай, когда тон Гленна прозвучал по-отечески ласково, а сам он хотя бы изобразил какое-то подобие сочувствия. Но уже в следующий миг на его лице вновь проступила надменная гримаса, предназначенная сыну.

– Вот видишь. Ты не ценишь то, что у тебя есть родители и дом. Все устраиваешь протесты. А для кого-то семья – непозволительная роскошь.

– Семья – это не портреты в золотых рамах, па-па, – последнее слово Дес произнес по слогам, будто дразня его.

Гленн раздраженно вздохнул и закатил глаза к потолку.

– Ты невыносим…

– О, мое любимое начинается. – Дес легонько толкнул Дарта в плечо, все еще надеясь заручиться дружеской поддержкой, однако тот не собирался участвовать в семейных разборках.

– Иногда я отказываюсь признавать, что положил жизнь к ногам этого неблагодарного олуха, – заявил Гленн куда-то в пустоту, не обращаясь конкретно ни к кому, но желая, чтобы все его услышали.

– Увы. Иметь одного ребенка – все равно что идти на охоту с одним патроном. Никаких гарантий, нет права на ошибку и велик риск остаться ни с чем, – парировал Дес, с вызовом глядя на отца. Они сидели друг напротив друга и зачем-то пытались прикрыть чувства обидными словами, будто вели нескончаемую партию в «молчуна».

Ощутив, как стремительно развивается конфликт, госпожа Мэйбер вновь попыталась вмешаться и многозначительно кашлянула, точно подавала сигнал о спасении.

– Благодарю вас за помощь, но мне пора, – сказал Дарт и вернул чашку на поднос. – Служба не ждет.

Гленн безучастно кивнул, точно считал свое молчание суровым наказанием для них. Дарт не стал его разочаровывать.

– Дес, ты со мной?

– В моем доме его зовут Дейлор Максимиллиан! – сердито рявкнул Гленн. Вид у него был такой, словно он собирался плеснуть горячим чаем Дарту в лицо.

– У короткоименных на это аллергия, – попытался отшутиться тот.

– Вот видишь, па, никому не нравится твоя скороговорка, – сказал Дес, уходя.

Гленн выдал в ответ кислую гримасу и на вежливое прощание Дарта никак не отреагировал.

Госпожа Мэйбер проводила их до ворот и напоследок попыталась по-матерински вразумить Деса:

– Не обижайся на отца, милый. Он искренне переживает за тебя. И по-своему любит.

– И я его обожаю, мама, – с сарказмом ответил Дес. – Пошлю ему открытку с признаниями.

– Десми, ну хватит, – сконфуженно пробормотала она. Сейчас ее голос источал столько нежности, сколько не смогло бы вместить в себя ни одно из его настоящих имен. Пожалуй, господин Гленн разозлился бы еще больше, услышь он, как супруга зовет сына «чужим» именем.

На прощание они обменялись вежливыми улыбками, каждый с облегчением принимая момент расставания.

Оказавшись за воротами, Дес решительно зашагал вниз по улице. Он знал район Зеленых холмов так же хорошо, как Дарт – тоннели безлюдей. Дорога то спускалась, то поднималась, взмывая вверх многоступенчатыми лестницами. Это была другая сторона района богачей – не помпезные кварталы с роскошными фасадами домов, а потайные закутки, лазейки и утопающие в зелени подворья. Благодаря Десу удалось сократить путь, хотя и пришлось преодолевать заборы, газонные лужайки, чьи-то сады и даже частную пристань.

Пройдя через арку, скрытую зарослями дикого винограда, они оказались на улочке рядом с Серпом – пешеходным мостом.

Половину пути они говорили о пустяках и не касались того, что с ними произошло. Но, преодолев многолюдный мост и оказавшись на тихих улочках, где их не могли подслушать, они осмелились обсудить то, что действительно их волновало.

– Как думаешь, кто убил ее? – спросил Дес и пнул камень, попавшийся под ноги.

– Спроси позже, когда буду детективом.

– Что, если это с подачи папаши Монке? Узнал об их плане и…

Дарт покачал головой. Обычно такие совпадения порождали неверные версии, к которым усиленно подбирались подходящие факты. Рин говорил о таких «прав по неправильной причине».

– Скорее всего в этом замешана Община, – предположил он. – Мы знаем, что они ищут Доу. И раз он не горит желанием заявлять о себе, то его пытаются разыскать любыми способами.

– Община – это поселение религиозных фанатиков, а не преступная банда.

– А ты что-нибудь знаешь об их религии?

Дес стушевался. Они и впрямь не имели представления о том, что творилось за каменными стенами Общины. Лина назвала ее «гиблым местом», а сын главы выбрал скитания, лишь бы не оставаться там. Это уже говорило о том, что не добродетель скрывается в крепости на окраине города. Дарту довелось побывать в ее пределах, пробравшись туда во время Ярмарки под видом артиста. И хотя на первый взгляд Община казалась безобидным поселением инакомыслящих, корни проблемы уходили намного глубже. Разжигание розни и слепая ненависть к безлюдям, использование детского труда, из-за чего множество сирот стали рабами на полях, нажива под видом благотворительности, жадность и беспринципность их лидера – разве этого недостаточно, чтобы осознать опасность Общины? В конце концов, именно она вскормила Элберта и насытилась бы сама, не прояви их глава недальновидную жад- ность.

Возможно, Дес подумал о том же, потому что в итоге сказал:

– Ты прав. Мы ничего не знаем.

И всем было удобно не знать: власти, простым горожанам, благотворителям, тем, кто отправлял сирот «на перевоспитание», и самим жителям Общины. Каждый видел в ней свою иллюзию. Для властей это было поселением, которое кормило себя само. Для простых горожан – сосредоточением ненависти к безлюдям, не чуждой многим. Меценаты находили в Общине отражение собственной благодетели, а все последователи, заточившие себя в крепости, думали, что обрели дом. Но Община была чем‐то другим. Возможно, более страшным и опасным, чем кто-либо мог себе представить.

– Что будешь делать? – спросил Дес чуть погодя, когда они уже подбирались к Хмельному кварталу.

– Попробую узнать, через кого Лина передавала письма. Если она так быстро отправила послание среди ночи, значит, искать стоит кого-то поблизости.

Проснувшись, Дарт по одной головной боли и бранным мыслям, наводняющим его разум, понял, что на частностях ему выпал хмельной. Не лучшая кандидатура, чтобы решать дела, однако перебирать личности и снова упражняться со своей силой он не хотел. Организм еще не оправился после недавних обращений.

Он бы с удовольствием провел этот день в постели, а вместо того заставил себя плестись в ванную и бодриться холодным душем.

Потом Дарт вспомнил, что он лютен, и наведался в хартрум, дабы проверить, как поживает старина безлюдь. Он открыл дверь и заглянул в темную комнату с круглым витражом вместо окна. Поверхность стекла тут же подернулась пленкой, и безлюдь обратил единственный глаз на Дарта.

– Ты как тут?

– Отвратительно. Наблюдаю за тем, как ты нарушаешь…

– Пошел ты к демонам, – бросил Дарт в темноту и захлопнул дверь. Слушать истерики безлюдя он не собирался и выбрал компанию Бо.

Устроившись на ступеньках, Дарт в задумчивости жевал кусок черствого хлеба, пока пес патрулировал двор и лаял на стрекоз, облюбовавших заросли репейника. Совать нос в колючки Бо не стал, уже наученный горьким опытом, и презирал их с безопасного расстояния. Осмотрительности у него оказалось больше, чем у самого Дарта, который влип в серьезные неприятности и теперь планировал, как усугубить свое положение.

У него из головы не выходило это злосчастное письмо Лины, их единственная зацепка. Если она отправила его, то Доу должен ответить через несколько дней. Тогда у Дарта есть время, чтобы понять, как организована переписка, и напрямую связаться с ним. Если же послание перехватили убийцы, то они знают, где искать Доу, и уже на шаг впереди.

Потом он вспомнил о третьем. Монке одним из первых узнал о смерти Лины и наверняка захотел предупредить друга об опасности. И раз уж действовать ему приходилось в спешке, он мог забыть о предосторожности и послать письмо сразу из Пьер-э-Металя. Дарту следовало наведаться в Плавучую почту и проследить вчерашние отправления, чтобы подтвердить или опровергнуть свои доводы. Если повезет, то один из этих путей приведет к Доу. Если же нет… Дарт распишется в собственном бессилии и напомнит господину домографу, что он простой лютен, а не следопыт.

Контора Плавучей почты располагалась у причала, втиснутого между мостами. Перейдя Серп, как всегда заполненный прохожими и торгашами, Дарт оказался в холмистой части города. Взгляд его невольно заскользил по взгорью, которое раньше было обезображено Паучьим домом – жутковатым сооружением, сколоченным из смоляных досок. Сейчас на его месте осталась только проплешина, не успевшая зарасти травой. После всех преступлений, совершенных при помощи безлюдей, домографа вынудили избавиться от опасных экземпляров. Так с лица города были стерты Паучий дом, Ящерный дом, Ползущий дом и Дом иллюзий. Уничтожение безлюдей немного успокоило горожан и власти, позволив остальным спокойно существовать на землях Пьер-э-Металя. Но теперь, кажется, затишью пришел конец. Дарт подозревал, что Община не упустит шанса воспользоваться уязвимостью безлюдей, а хмельной был не прочь внести в этот процесс немного беспорядка лично от себя.

С этой мыслью он толкнул дверь конторы и шагнул к деревянной стойке, за которой возился служащий – паренек с прилежно уложенной набок челкой. Типичный образ клерка дополняли очки и белый воротник рубашки. Худыми ручонками, как будто созданными специально для того, чтобы перекладывать письма, он именно это и делал: рылся в ящике, полном зеленых конвертов.

– Вы отправить или получить? – кинул клерк заученную фразу.

– Спросить.

Зная личность хмельного, Дарт старался контролировать каждое свое движение. Но, подойдя к стойке, не смог отказать себе в удовольствии опереться на нее локтями, точно собирался перелезть на другую сторону. Клерк нахмурился, расценив это как покушение на территорию.

– Часы консультаций до полудня, – отчеканил он.

Дарт вытянул губы трубочкой и шумно выдохнул. Говорят, это должно успокаивать, но ему не помогло. Он оглядел помещение: деревянные ящики на колесах для перевозки посылок, стеллажи с ячейками для конвертов, распределенных по цветам, стойку, за которой прятался до поры до времени смелый клерк, и круглую стеклянную вазу с букетом ромашек.

Дарт собрал остатки вежливости и произнес:

– Не могли бы вы оказать любезность и позволить взглянуть на журнал вчерашних отправлений. Кажется, мой помощник отправил письмо не туда. Хочу убедиться, что все в порядке.

– Назовите адрес, я проверю регистрацию, – заявил клерк, потянувшись к пухлому журналу с записями. Отдавать его он не спешил, а Дарт не мог дотянуться, не перевалившись через стойку.

– Я же говорю, что адрес может быть перепутан. Откуда мне знать, что было в голове у этого кретина…

– Тогда назовите город.

Проклятие. Дарт молча буравил служащего взглядом, пытаясь совладать с собой и придумать подходящую отговорку.

– Какое направление у письма? – переспросил клерк раздраженно, не дождавшись ответа.

– Направление письма не знаю, но могу подсказать твое, – сквозь зубы процедил Дарт. Ну вот, опять хмельной все испортил. – Просто дай сюда.

Не внемля его вежливой просьбе, упрямый клерк убрал журнал на место.

– Это служебные документы. Если вопросов больше нет, освободите помещение, уважаемый.

– Ладно, – пробормотал Дарт. – Тогда до свидания.

Он прошел к выходу, но передумал. Перевернул табличку стороной «закрыто», задвинул засов изнутри и вернулся к стойке.

– Я вам уже все сказал, – проворчал клерк и отвлекся от конвертов, которые снова скрупулезно перебирал.

– Так вы еще не знаете, о чем я хочу спросить, – примирительно сказал Дарт, опершись на стойку. Он дернулся, зацепил локтем вазу и с удовольствием проследил, как она рухнула на пол, разбившись вдребезги.

– Ах! Простите.

Дарт сделал вид, что бросился сметать осколки. На самом деле он бегло осмотрел их, выбирая тот, что побольше да поострее, и подхватил один, длинный, с угрожающе острым краем. Когда Дарт выпрямился, то обнаружил клерка, любопытно заглядывающего через стойку. Идеальный момент, чтобы…

Он схватил его за воротник и стащил на пол. Сделать это было несложно, поскольку парень так неуклюже пытался вырваться, что свалился сам. Дарт лишь задал верное направление. Одной рукой он прижал клерка к полу, а вторую приставил к горлу, чуть повыше белого воротничка.

– Вот что, уважаемый, – выпалил Дарт, тяжело дыша. Несмотря на щуплый вид, клерк сопротивлялся отчаянно, и требовались усилия, чтобы удержать его. – Не дергайся, твою мать! – рявкнул он, сильнее вдавливая парня в пол. – Или хочешь стать конвертом из Лима? Мм?

Парень нервно сглотнул, наверняка вспомнив, что письма из Лима доставляются в красных конвертах. В кроваво-красных.

С осколком у горла клерк оказался услужливее настолько, что проводил Дарта за стойку, открыл журнал и стал читать вслух, водя пальцами по строчкам. На его счастье, вчерашним утром было немного писем. К сожалению, Монке среди них так и не встретился. Тогда Дарт потребовал читать графу адресатов, но никакого Аластора Доу, понятное дело, там не нашлось. Загадка оказалась сложнее, чем он себе представлял. Возможно, стоило вернуться к ней, будучи детективом.

– Рви страницы, – потребовал Дарт.

– Это же документ… – промямлил клерк, не желая идти на такие жертвы.

– А это осколок, которым можно перерезать горло. Показать как? – Он угрожающе приблизил острый обломок к шее, не обращая внимания на то, что сам порезался.

Больше клерк не сопротивлялся и вырвал страницы из журнала с перечнем последних отправлений.

– Большое спасибо, – любезно сказал Дарт. – Приятно, когда тебя понимают.

Затем он резко толкнул клерка на пол и бросился прочь из конторы, все еще сжимая осколок в руке. Когда Дарт выскочил на улицу, рядом никого не оказалось, чему он несказанно обрадовался, а следом выругался, почувствовав, как по пальцам течет кровь от пореза. Он выбросил осколок в воду канала и поспешил в «Паршивую овцу».

В обеденное время таверна напоминала сонную муху: едва жужжащую, почти недвижимую. В основном зале сидело несколько человек, забредших на обед. Они тихо переговаривались, стучали ложками по дну тарелок, зачерпывая похлебку (или что там подавали сегодня?), и почти сливались с окружением.

За винной стойкой, ограждающей зал от стены, куда встроили четыре бочки с краниками, сидели двое. Третий – стаканщик – стоял по другую сторону и с интересом следил за играющими в кости.

Дарту пришлось прервать их партию. Дес встретил его радостным возгласом, а вот второй игрок, разнорабочий с кухни, скорчил кислую гримасу, когда Дарт бесцеремонно согнал его с места.

– Надо поговорить, – выпалил он, наблюдая, как меркнет улыбка Деса. Не задавая лишних вопросов, друг отправил подчиненных «погулять», а сам подсел поближе.

Дарт выложил перед ним лист, добытый в почтовой конторе, и объяснил, что нужно сделать. Слушая его, Дес несколько раз менялся в лице, а потом выразил мысли, не стесняясь в выражениях. Он подхватил журнальный лист и потряс им в воздухе:

– Здесь около сотни пунктов. Хочешь, чтобы я проверил всех отправителей? Да ты спятил.

– Только отправления в южные города. Чем ты слушал?

В ответ друг цокнул языком, выражая недовольство.

– На это уйдут сутки, если я начну прямо сейчас.

– Вот и займись делом.

– Сегодня не могу. Труппа Чармэйн согласилась сыграть здесь вечером.

– Ты видел их выступление раз двадцать. Ничего не случится, если пропустишь одно.

– Нет, – категорично заявил Дес и сложил руки на груди. – Только не сейчас, когда Чармэйн, наконец, ответила мне взаимностью.

– После того, как встретила тебя в «Сан-Порте»? Какая молодец. – Дарт усмехнулся и заметил, как в глазах Деса вспыхнул мрачный огонь.

– Зато Фло ничего от тебя не надо.

– Не смей говорить о ней! – выпалил Дарт, уже жалея о том, что позволил себе комментарий в адрес Чармэйн.

– Ладно. – Дес пожал плечами. – Но ты как-то не вовремя о правилах вспомнил. Из-за этого я не могу сообщить о письме, которое прислала тебе та-чье-священное-имя-нельзя-произносить-своим-поганым-ртом.

– Отдай его.

– И не подумаю. Ведь я тебе ничего не говорил, как ты мне велел.

– Отдай – иначе силой отберу.

– Да когда меня пугал твой кулак? Просто попроси. Скажи «пожалуйста».

Он дразнил его, как лающего пса за забором.

– Лучше скажу, чтобы ты шел к демонам.

– Что ж. Уйду – прихвачу письмо. Ищи-свищи меня потом.

– Отдай, – закипая от злости, повторил Дарт. Личность хмельного, которую он подавлял в течение дня, все отчетливее проступала в его сознании.

– Ты в шаге от письма…

– Пожалуйста, – сдался он.

Дес самодовольно усмехнулся и вытащил из-за пазухи синий конверт. Почта Делмара! Если бы Дарт знал, что все это время друг держал послание при себе, точно бы не стал церемониться и вытряхнул бы его, как кошелек с монетами.

Он в нетерпении разорвал конверт, пытаясь унять дрожь в руках, удивляясь, что хмельной при своей неотесанности может быть таким сентиментальным.

Письмо оказалось коротким – намного меньше того, что Дарт писал уже две недели. Оно начиналось с нескольких сдержанных строк об архитектуре Делмара, его погоде и климате. Неизвестно, на кой демон сдалась метеосводка ему – жителю Пьер-э-Металя. Путевые заметки выглядели как насмешка, учитывая, что лютены были привязаны к безлюдю и не могли покидать город. Потом Флориана как бы невзначай упомянула о практике у столичного домографа и призналась, что пока работа дается ей непросто, а обстоятельства вынуждают задержаться на неделю, а то и больше. Но хуже всего, писала она, дела обстоят с местной кухней, где умудряются делать из рыбы даже десерты. «Как же я скучаю…» – многообещающе начиналось следующее предложение, обрываясь в конце страницы. Дарт в нетерпении перевернул лист и прочитал: «…по рогаликам и сырным пирогам». Проклятие, да она издевается! Он с такой силой сжал клочок бумажки, что смял его по краям. Порвал бы в клочья, если бы любопытство не пересилило.

Дарт продолжил читать, сцепив зубы. Еще оставалось несколько предложений, способных все исправить. Или окончательно испортить. После ностальгии по выпечке Флориана вспомнила о сестре и призналась, что беспокоится о ней. Это было прелюдией к тому, чтобы попросить его, Дарта, навестить Офелию в Хоттоне и приглядеть за ней.

Конец.

Он растерянно уставился на последнюю точку, за которой начиналась пустота неисписанной страницы, заскользил взглядом по невидимым строчкам, будто всерьез верил, что сейчас буквы проявятся и сложатся в тайное послание – слишком личное, чтобы стать частью формального письма.

Конечно же, ничего подобного не случилось.

Это было все, что хотела сказать ему Флориана.

Он не сразу расслышал, что кто-то зовет его по имени. Голос этот был размытым, далеким и гулким. Дарт оторвал взгляд от письма и увидел перед собой обеспокоенное лицо Деса.

– Эй, дружище? – повторил он и, когда Дарт кивнул, спросил: – Что пишет Фло? Все в порядке?

Вероятно, вид у него был такой, что Дес успел представить ужасные новости. Разве мог Дарт признаться, что столь глупо отреагировал на сообщение о булочках и дождике в Делмаре. Ладонь сама сжалась в кулак, превратив письмо в комок бумаги.

– Мне нужно выпить, – прохрипел Дарт, позволив личности хмельного воспользоваться случаем. – Что-нибудь покрепче.

Без лишних вопросов друг организовал графин орехового ликера. Сола, эта симпатичная белокурая стаканщица, с которой недавно развлекался Дес, взгромоздила поднос на стол и задержалась, рассчитывая, что ее личность еще кому-то интересна. Она покрутилась перед ними, не зная, что сказать или сделать, дабы привлечь внимание, а после так и ушла ни с чем.

Это всего лишь письмо, думал он. Тогда почему ему так больно от того, что от каждой строчки сквозит холодным безразличием? Она могла бы написать что-то личное, трогательное или хотя бы спросить, как он поживает… А вместо этого прислала сводку новостей и очередное поручение.

В раздумьях Дарт опустошал одну рюмку за другой. Он не остановился, пока рот не свело от сладкого привкуса ликера, а хмель не шибанул по голове, точно деревянная дубина. Незаметно стол опустел, а потом Дарта подхватили под руки и куда-то повели.

Позже он обнаружил себя лежащим на бархатной софе в комнате для важных персон. Уличных окон здесь не было, отчего Дарт не понимал, как долго проспал. Судя по тому, что голова по-прежнему казалась набитой ватой, прошло немного времени.

В помещении было тихо и прохладно, если не сказать уютно. Он не торопился уходить, а позволил себе поваляться, пока к нему не пришла внезапная идея. Ему стоило поговорить с Рэйлин: в красках описать, чем обернулись поиски Доу, предупредить, как опасно связываться с Общиной, и объяснить, что без господина домографа им не справиться. Одним словом, он задумал руками Рэйлин вернуть в Пьер-э-Металь Рина, а вместе с ним и Флориану.

Этим вечером Рэйлин была чуточку дружелюбнее, чем обычно, – хотя бы чаю предложила. Дарт оценил сей широкий жест, но все равно отказался. Он пытался сосредоточиться на мыслях и не упустить ничего важного. Хмельная голова соображала с трудом и требовала крепкого сна, а он вместо этого уже битый час разглагольствовал о поисках Аластора Доу.

В гостиной, где они сидели, стоял свежий букет красных лилий, которые, по мнению Дарта, были созданы природой для пыток. Тяжелый, пряный запах цветов затопил всю комнату, и с каждой секундой дышать становилось сложнее. Хотелось схватить это сосредоточение зла и выкинуть в окно.

Рэйлин, напротив, держалась совершенно расслабленно. Завернутая в кипенно-белый шелк, она напоминала заснеженную скалу: сидела не шелохнувшись, не говоря ни слова, точно язык примерз к нёбу. Рэйлин не спешила паниковать и звать на помощь Рина. При каждом упоминании его имени она почему-то все больше каменела.

– Мы не справимся одни, – напрямую заявил Дарт, потеряв терпение. Как оказалось, плести интриги он не умел. Оставалось надеяться на силу убеждения. – Нужно, чтобы Рин вернулся. Как можно скорее.

– Он не вернется, – отрезала Рэйлин. Ее уверенность пугала.

– Почему ты так думаешь?

– Он говорил, что уезжает на несколько дней. Потом обещал приехать через неделю. А теперь написал, что останется в Делмаре на неопределенный срок. – В голосе Рэйлин слышалась обида, злость, разочарование. Все то, что он уже испытал сегодня, читая послание от Флорианы.

– Возможно, планы поменялись, – предположил он, успокаивая заодно и самого себя. – Дела такая вещь, что…

– Брось, Дарт. Мы оба знаем, какие у него дела.

– Я не знаю. Он мне писем не пишет.

Рэйлин недовольно фыркнула и дернула плечами.

– Девчонка прилипла к нему как репей. Уж конечно, Рин для нее – счастливый билет в будущее, эта пигалица своего не упустит.

– Ее зовут Флориана. – Дарт нахмурился, не желая слушать пренебрежительный тон, каким Рэйлин озвучивала бредовые догадки.

– Какая разница, – бросила она. – Важно то, что мой жених отложил свадьбу, чтобы уехать с ней в Делмар.

– Вот и закати истерику ему. Я здесь ни при чем.

Он вскочил с дивана, намереваясь немедленно уйти, и все же что-то заставило его остаться. Какая-то колючая мысль, горькое осознание в глубине души. Дарт помнил, с каким волнением и трепетом Флориана ждала встреч с Эверрайном и с каким разочарованием отреагировала на новость, что он помолвлен. Несмотря на это, она была благодарна Рину, доверяла ему и именно с ним уехала в столицу, откуда отправила то злополучное письмо…

Словно бы продолжая его мысли, Рэйлин заявила:

– Ты наивный болван, если думаешь, что между ними ничего нет.

– Они в Делмаре всего две недели, а ты уже с ума сходишь.

Рэйлин горько усмехнулась и тоже встала, словно хотела уравнять шансы в споре. Похожая на призрак, она скользнула к нему и внезапно оказалась так близко, что он больше не смог игнорировать ее гладкую оливковую кожу, капризный излом губ и черные как смоль завитки волос, обрамлявшие беспристрастно красивое лицо. Она медленно склонилась к Дарту и прошептала:

– Спорим, мне хватит для этого одной ночи?

Ему не пришлось спрашивать, что она имеет в виду. Все стало очевидным, когда Рэйлин притянула его к себе и поцеловала, не мимолетным касанием губ, а требовательно, с вызовом, будто это было очередным неукоснительным поручением. Впервые Дарт был готов ей подчиниться, и когда хмель, дурманящий запах лилий и горячая волна желания лишили его остатков разума, он ответил на поцелуй – крепко, почти грубо. Руки заскользили по ее телу, словно ища опору, чтобы удержать равновесие.

– Не здесь. Нас могут увидеть, – шепнула Рэйлин и увлекла его за собой. Ему было все равно куда: хоть на крышу, хоть в подземелье, хоть на самое дно.

Она оказалась предсказуема и банальна, не сумев подыскать в огромном доме ничего лучше, чем кровать. Шелковый плед на ней был ледяным и скользким. Такими же казались пальцы Рэйлин, пока она возилась с его рубашкой. Каждая следующая расстегнутая пуговица сопровождалась навязчивым голосом в его голове:

Ты не должен.

Не должен.

Не должен.

Не…

На четвертой пуговице он сдался и позволил себе погрязнуть в ощущениях собственного тела: прикосновениях, напряжении, внутреннем жаре, способном выжечь весь этот мерзкий, как змеиная кожа, шелк. Но где-то в глубине сознания продолжала истерично пульсировать одна и та же мысль: Остановись. Проклятие, как же ему не хотелось останавливаться. Он так разозлился на себя, что слишком крепко сжал пальцы, отчего Рэйлин коротко ахнула.

Дарт отстранился и убрал руку, чувствуя накатывающее головокружение. Тело прошибло мелкой дрожью, а в ушах зашумело, словно он нырнул в ледяную воду. А потом, не успев понять, что с ним происходит, он провалился в темноту.

Очнулся Дарт от тычков в плечи, грудь, под ребра, сопровождаемых оглушительным визгом. Он терпел, пока не осознал, что под его отяжелевшим телом извивается и бьется в истерике испуганная Рэйлин. Дарт сделал над собой усилие, чтобы подняться на локтях, перенеся вес на руки.

Несколько мгновений он заторможенно наблюдал, как Рэйлин пытается выбраться, а потом заметил, как белоснежный шелк ее одеяния покрывается пятнами. В слабом свете прикроватных ламп они выглядели как чернильные кляксы.

– Простите, – виновато пробормотал Дарт, прикладывая ладонь к кровоточащему носу. Только сейчас до него дошло, что случилось.

Он умудрился сменить личность и свалиться в обморок.

– Слезь с меня! – заверещала Рэйлин, брезгливо отталкивая его, и он перекатился на бок. Она тут же вскочила с кровати, запахивая халат, хотя Дарт не успел толком ничего увидеть. Только коснуться. И то за это отвечали руки хмельного. – Чем ты болен? Это заразно?

– Ни… ничем, – прохрипел Дарт, все еще пытаясь остановить кровь из носа. У него ничего не получилось, пока Рэйлин не принесла ему клочок ваты. – Не переживайте, это просто давление.

– Не переживать? О, это неверно описывает мои чувства. Я вовсе не переживаю. Я… обескуражена. Возмущена. Шокирована. И…

– Разочарованы? – подсказал он, чем привел Рэйлин в бешенство. Она схватила со стола подсвечник и швырнула в Дарта. Он едва успел увернуться, и латунный снаряд, на полпути обронив огарок свечи, угодил в мягкую спинку кровати.

– Придурок! – взвизгнула Рэйлин.

– Извините, – снова пробормотал он, одной рукой держа вату, а другой пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке. Больше всего на свете ему хотелось немедленно сбежать отсюда, но он понимал, что если попытается встать, то грохнется в обморок опять. Чтобы оправиться от обращения, Дарту требовалось несколько минут покоя, и все это время ему предстояло сгорать от стыда, медленно осознавая всю абсурдность ситуации. Он оказался в доме друга, в постели с невестой друга, с которой едва не… Мысль прервалась, потому что кровь хлынула сильнее.

– Не могли бы вы подать еще ваты? – спросил он гнусаво, зажимая переносицу.

Рэйлин метнула в него гневный взгляд (благо не подсвечник) и снизошла до помощи. Она принесла целый рулон и бросила его рядом с Дартом, боясь подходить к нему ближе, словно до сих пор считала заразным.

– Надеюсь, этого хватит.

Она поспешно отошла и отвернулась к окну, чтобы не смущать Дарта и не смущаться самой, хотя вряд ли в данном случае имело значение, смотрят они друг на друга или нет.

– Рэйлин, простите меня, это все последствия смены личности…

– Мне плевать, – одернула она резко.

– Нам не стоило…

– Это я уже поняла.

– Простите, что не оправдал ожиданий.

Рэйлин гневно вздохнула.

– Да заткнись ты, наконец! И, пожалуйста, не помри на моей кровати.

– Я могу спуститься на пол.

– Умирать на полу тоже не надо, – смилостивилась она. – Просто прекрати болтать, соберись с силами и проваливай. Забудем об этом как о легком недоразумении.

«Легкое недоразумение», – как будто они случайно столкнулись лбами, когда склонились в приветственном поклоне.

Он не стал спорить и послушно прилег на подушку, чтобы поскорее оправиться после обморока и сбежать от позора. Да будь проклят хмельной, который довел его до такого. Кажется, не ту личность он держит в комнате под замком.

Шелковый плед неприятно холодил кожу, и Дарту мерещилось, что он лежит на дрейфующей льдине, уносящей его в океан. Постепенно он успокоился и, наконец, осознал, что впервые смог переключить личности так быстро и безо всякой помощи. Сегодня ему не потребовались ни частности, ни карманные часы. Только отчаянное желание поскорее убрать из головы хмельного, потерявшего контроль над собой. Все произошло так внезапно, что Дарт не успел выбрать замену. Если бы выбирал, то доверил решение проблемы детективу или охотнику – первый был серьезен, второй до умиления весел. Кто-то из них точно бы придумал, как выйти из ситуации. Но сейчас всем заправлял безделушник. Дарт чувствовал его стыд как свой, отчего оба были совершенно потеряны, не зная, как себя вести и что говорить. Да и что тут можно сказать?

Он отвлекся, услышав странный звук. Взглянув на Рэйлин, он заметил, как ее плечи слегка подрагивают, словно от плача. На самом деле она безостановочно хихикала, как истеричка.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил он. У него не было сомнений, что так и есть.

– Нет. Я смеюсь над собой. Какая же я несусветная дура, что втянула нас в эту глупую ситуацию!

– Согласен. Ситуация – дура, вы – глупая.

Она снова засмеялась. Уже без истерики или издевки. По-доброму.

– Ты странно себя ведешь. Как…

– Ребенок?

Она неуверенно кивнула и нахмурилась. Очевидно, подобное предположение ей не понравилось. Еще бы. Томный вечер обещал ей неотесанного мужлана – грубого и решительного, а в итоге на кровати сидел задохлик с ватой в носу. Что ж, Рэйлин жаждала новых ощущений – и она их получила.

– В первые минуты после обращения всегда так, – признался Дарт. – Потом эта личность словно бы растворяется в моем сознании. Похоже на осадок в бутылке.

Он принялся лепетать что-то еще, пытаясь объяснить перемены в себе и тот конфуз, что случился между ними.

– Вот оно как. Не знала твоей особенности. – Она произнесла это так, словно речь шла о болезни, но Дарту было не до обид. Единственное чувство, которое он испытывал сейчас, – всепоглощающий стыд.

– Можно умыться?

Приглашающим жестом Рэйлин указала на дверь, ведущую из спальни в ванную комнату, где Дарт плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы и застегнул рубашку вплоть до верхней, самой неудобной, пуговицы. Несмотря на то, что внешний вид удалось поправить, он по-прежнему чувствовал себя отвратительно. И дело было не только в смене личности.

За время его отсутствия Рэйлин успела переодеться. Ее шелковый халат, что Дарт умудрился запачкать собственной кровью, оказался брошенным на полу у кровати, небрежно скомканным, похожим на сугроб. Почему-то Дарт был уверен, что этой вещи Рэйлин больше никогда не коснется.

Не прощаясь, он прошмыгнул к двери, но требовательный оклик поймал его на пороге. Дарт был вынужден остановиться и обернуться. Рэйлин стояла у окна, обхватив себя руками, как будто ей было холодно от самой себя.

– Не рассказывай Рину о нас, – выпалила она и тихо добавила: – Пожалуйста.

В ее глазах читалась отчаянная просьба. Дарт картинно нахмурился, будто собирался ответить отказом, а потом спросил с невозмутимостью, которой научился у друга:

– А разве между нами что-то было?

Глава 8

Связанный дом

Ризердайн

Свежий выпуск «Делмар-Информер» подали к завтраку, что окончательно испортило Ризердайну аппетит. Газету положили перед его тарелкой, между рыбным паштетом и бруском сливочного масла, словно вместо хлеба, и свернули так, чтобы главную новость можно было прочесть сразу. Старания не прошли даром, и Ризердайн, едва сев за стол, увидел перед собой весь текст.

Ризердайн Уолтон: нелюдь из безлюдя

Небезызвестный хроникам изобретатель, а ныне – амбициозный делец Ризердайн Уолтон уже не скрывает притязаний на власть в столице. Несколько недель назад он прекратил поставки продовольствия с безлюдских ферм, чем спровоцировал дефицит продуктов и рост цен на рынке. Из достоверных источников стало известно, что причина столь резкого решения кроется в желании Уолтона занять место градоначальника. И пока нынешний хранитель делмарского ключа у власти, жителям столицы придется затянуть ремни. О том, кто одержит победу – дерзкая молодость или благородная мудрость, читайте в предсказании Оракула на четвертой странице.

Его имя в статье повторили трижды, в то время как Лэрда упомянули косвенно, дабы не запятнать знаменитую фамилию «хранителя делмарского ключа». Газету напечатали и распространили позавчера, в рыночный день. Так горожане узнали о сплетнях быстрее: один прочитал, пересказал другому, обсудил с третьим. Значит, Лэрду недостаточно разрушить дело безлюдей, он хотел уничтожить имя Ризердайна. И что толку от выступлений Илайн, когда в газетах его выставили мелочным, алчным и жестоким дельцом, рвущимся к власти. Кто поверит, что фермы пострадали из-за самого Лэрда? Он избрал самый надежный вариант уничтожения: тихий, незримый и почти недоказуемый, точно яд, медленно отравляющий организм. Если бы он поджег фермы – все увидели бы дым; если бы вмешался в торговлю – это не осталось бы незамеченным. Но его план был выверенным, хладнокровным и точным, чтобы медленно избавиться от безлюдей, а потом и от самого Риза.

Нелюдь из безлюдя – вот кем его нарекли газетчики.

– Никакой прессы в моем доме! – выпалил Риз, сметая со стола все, до чего мог дотянуться. Грохот был такой, будто разом разбились все окна. Осколки посуды, разлитый чай, столовые приборы и газетные страницы перемешались с едой на полу.

Саймон прибежал на шум.

– Ни единой газеты! Ни единой новости! Знать об этом не хочу! Понял?!

– Как скажешь, Риз, – невозмутимо ответил он, утирая руки полотенцем, перекинутым через плечо. – Но ее принес не я.

Ризердайн сразу смолк и застыл в смятении.

– Это сделала я, сынок. – В столовой появилась Ма, как всегда в своей неподражаемой манере: со строгим лицом и гордой осанкой.

– Я не знал, что ты приехала.

Риз тут же почувствовал неловкость. Он повел себя как капризный мальчишка, не сумев совладать с собой и учинив беспорядок.

– Прости, дорогой. – На лице матери проступила примирительная улыбка. Она никогда не злилась на него. – Я приехала без предупреждения, но ситуация не оставляла времени на формальности.

Ма кивнула на газету, лежащую в луже разлитого чая, и тогда Риз понял, что заставило мать нагрянуть так внезапно. Он ни словом не обмолвился ей о неприятностях, в которых погряз, и запретил Саймону, ее верному доносчику, рассказывать что-то об этом.

– Подумать не могла, что буду узнавать о проблемах сына из газет.

– Да брось, – Риз запнулся и нервно почесал висок. – Просто небольшие сложности на работе.

– Если от небольших сложностей у тебя такая истерика, то это уже проблема.

Риз не нашел что ответить. Пока он молчал, Ма расположилась за опустевшим столом, чопорно поправила залом скатерти, как будто этого хватило, чтобы навести порядок, и проговорила:

– Как понимаешь, я бы не сорвалась к тебе из-за единственной заметки. – Ма бросила на него пронзительный взгляд. – О тебе и раньше говорили всякое. Приписывали романы, и будь правдой хотя бы один из них, я бы уже нянчила ораву внуков. – Она вдруг замолчала, ожидая реакции, но, так и не получив ее, продолжила: – Еще помню скептические статьи о реформе, сплетни о том, что ты запираешь женщин в безлюдях, язвительные заметки о твоих неудачах, остроумные, по мнению тупоголовых художников, карикатуры…

– В газетах пишут чушь. – Он постарался, чтобы его слабый аргумент прозвучал убедительно.

– Утром на рынке мне не продали овощи. – Кажется, Ма хотела добавить что-то еще, но деликатно промолчала. Риз не стал заставлять ее повторять то, что говорили о нем местные. – Люди верят газетам, даже если в них написана чушь.

Не подавая виду, что услышанное его встревожило, он предложил матери отдохнуть после дороги. Напрасно Риз пытался перевести тему. Ма всегда виртуозно справлялась с его уловками и возвращала разговор к тому, что хотела обсудить.

– Саймон сказал, что моя комната занята. И что там девушка.

– Надеюсь, он рассказал и то, что Флориана здесь по работе, учится на домографа.

Он бросил взгляд на Саймона, который уже орудовал метлой, убирая осколки. Но даже его пышные, лихо закрученные усы не смогли скрыть плутоватой ухмылки. Что же наплел этот старый лис?

– Я ни в коем разе не вмешиваюсь в твою жизнь. Но я не могу спокойно сидеть, зная, что ты в беде, – продолжала Ма. – Тебе угрожают, дорогой?

Он покачал головой – считай, не соврал. Ему ведь не поступало прямых угроз от Лэрда, хотя все происходящее кричало о том, что дальше будет только хуже. Он не хотел ничего объяснять.

– Значит, разговоры о той драке – лишь сплетни?

– Это была не драка, мама. Меня просто избили. – Она уже собралась задать следующий вопрос, но Риз ее опередил: – И про ключ тоже правда. Именно поэтому я прошу тебя уехать из города в безопасное место.

– Ты спятил? Как я оставлю тебя одного в этом кошмаре?

– Я не один.

– Маригольд, он прав, – внезапно в их разговор вступил Саймон.

То, что он назвал ее полное имя, удивило Риза. Внутри семьи к ней обращались не иначе как Ма: первый слог ее нескладного имени и ласковое сокращение слова «мама». В остальных случаях она была для всех госпожой Уолтон, дочерью зажиточного торговца, чьи деньги позволяли давать детям длинные имена, но чья фамилия изобличала их скромное происхождение. В обществе Уолтонов пренебрежительно звали «спекулянтами», что сделало их изгоями и среди богачей, и среди простого люда. Риз в очередной раз напомнил себе об этом, пока Ма и Саймон спорили.

– Как ты собираешься его защитить? – продолжал мажордом. – Нападешь на Лэрда с вязальными спицами?

– Спасибо за идею, Саймон. Так и сделаю! – фыркнула Ма.

– Так мы ничего не решим, – бросил Ризердайн, и оба тут же замолчали.

В доме стало так тихо, что были слышны шаги наверху. Риз подумал о Флориане, которая до сих пор не спустилась к завтраку. После той нелепой встречи в кабинете она старалась его избегать и, казалось, вообще не покидала комнату.

Преисполненная гордого протеста, Ма спросила:

– Как далеко мне нужно уехать? Хафн подойдет? Наведаюсь в гости к твоей тетке…

– Нет. Слишком близко.

– Может, тогда спрятаться в катакомбах? – Она нахмурилась. – Риззи, ты меня пугаешь.

– Поезжай туда, где нет родственников и знакомых. Куда-нибудь подальше.

– Святые жабры, ты что, в ссылку меня отправляешь? – Ма всплеснула руками. – Я чокнусь одна в незнакомом городе, да еще зная, что ты здесь, в опасности… Нет-нет. Если я и заберусь так далеко, то лишь с сопровождающим. Саймон, не составишь мне компанию?

От нежданного приглашения мажордом впал в ступор и стал похожим на часового на посту, только вместо ружья у него в руках была метла.

– Я бы с радостью, но Ризу нужно помочь…

– Решено! – перебил тот, согласный избавиться от двоих «помощников» разом. – Поезжайте вместе. Саймон, без тебя дом не развалится. Я управлюсь здесь за пару недель и тоже укачу куда-нибудь на время, пока все не уладится.

– Ты уверен? – спросил Саймон. По одному его взгляду стало понятно, что он не разделяет оптимистичный настрой Риза. Да он и сам в них не верил, молол чушь, лишь бы успокоить Ма.

– Уверен, – солгал Риз. Он понимал, что если Лэрд прознает о безлюдях, которых вывозят в Пьер-э-Металь, то перейдет к более жестким мерам.

– Что ж, тогда я предпочту Лим, – сказала Ма. – Слышала, улицы там имеют цветочные названия, а каждой семье положено выбирать растение-оберег для дома. А еще там есть чудный театр с легендарной постановкой. Все костюмы выполнены из цветов. Представляете?

Она все говорила и говорила, совсем не заметив, как в столовую вошла Флориана.

– Слышала, вы собираетесь в Лим? – спросила она, усаживаясь за стол. Ма замолкла и взглянула на нее, будто на диковинку: не предвзято, не оценивающе, а почти восхищенно, как будто одно появление девушки рядом с ее сыном заставляло материнское сердце трепетать от восторга. Флориана не смутилась и продолжила: – Если позволите, я могу подсказать самые уютные места в городе.

– Вы, что же, бывали в Лиме?

– Я там выросла.

Настала очередь Риза удивляться. До этого момента он полагал, что Флориана – уроженка Пьер-э-Металя, которая прожила в суровом городе, чудом не утратив кротости и мягкости. Теперь же все встало на свои места. Она была настоящим воплощением Лима: его изящной архитектуры, светлых, благоухающих цветами улиц, мягкого нрава местных жителей и теплого климата. В какой-то момент Риз поймал себя на том, что наблюдает за Флорианой с безмятежной улыбкой, словно, наконец, нашел решение сложной головоломки.

Из-за визита Ма и ее поспешных сборов в Лим пришлось отложить дела до обеда. Проволочки всегда нервировали Риза, а сейчас и вовсе вызывали тихую панику. Он чувствовал, как время стремительно утекает, приближая его к неизбежному финалу, и пытался уберечь от него хотя бы своих безлюдей.

За пару недель им удалось подготовить к перевозке несколько домов. Рассчитывать на спасение могли лишь те, что расположены на возвышенности, неподалеку от железнодорожных рельс или вблизи песчаного берега, по которому поедут полозья. На каждое перемещение у них была одна ночь, чтобы проскользнуть незамеченными. В прошлый раз им это удалось: безлюдя спрятали под полосатым шатром и провезли на паровом грузовике, размалеванном как цирковой фургон. Даже если бы и нашелся очевидец этому, он загляделся бы на яркие вывески и никогда не догадался, что за груз прячется под куполом передвижного цирка. Эту смелую идею предложила Илайн – по части притворства ей не было равных. Она могла скрыть что угодно, конечно, если того хотела. Жаль, что воплощать задумку пришлось уже без нее.

Цирковые артисты частенько заявлялись в столицу, однако провернуть такое во второй раз казалось рискованным. Используя то, что безлюдь стоял на побережье, они решили поставить его на полозья и протянуть по песчаной дороге к самой кромке воды, а потом загнать на борт баржи.

Дом накрыли парусиной, для надежности обвязав канатами, и превратили в некое подобие корабельной конструкции, чье появление на берегу не вызвало бы вопросов. В документах груз предназначался для Эверрайна-старшего с тем расчетом, что его влиятельное имя упростит процедуру проверки. Они тщательно подготовились и все продумали, оставалось лишь закрепить веревки и дождаться баржу под управлением шкипера Диллона. Они условились встретиться у заброшенного пирса сразу после полуночи, и, хотя времени оставалось предостаточно, Ризердайн нервничал. С первым безлюдем ему помогали Илайн и Рин, а теперь осталась одна Флориана – она не могла управлять безлюдем, как Илайн, и плести крепкие узлы из канатов, как это делал Рин.

Карабкаясь на крышу, Ризердайн старался не смотреть вниз и молился о том, чтобы не грохнуться в обморок. Смешно подумать, но страх высоты тянулся за ним с самого детства. Возможно, все из-за его неумения расставаться со старыми вещами.

Флориана осталась внизу, скрепляя веревки чугунными крюками. Работа требовала усилий, однако ничего легче Риз предложить не мог. Она справлялась с задачей не хуже техников и ни разу не подала виду, что ей тяжело.

Когда с обвязкой дома было покончено, они позволили себе отдых и, выбравшись за пределы ограждающего щита, переместились на берег – высматривать баржу. Солнце медленно клонилось к горизонту, обещая еще пару часов томительного ожидания. Возвращаться домой Риз не хотел. Здесь, у заброшенного пирса, рядом со своим безлюдем, ему было гораздо спокойнее.

– Извините, что нагружаю вас сложными заданиями, – сказал Риз, усаживаясь рядом с Флорианой, которая возилась с кожаными перчатками, пытаясь снять их. – Обычно работа домографа спокойнее…

– Я не ожидала, что будет легко, – коротко ответила она, пожав плечами, и отправилась к воде, чтобы ополоснуть руки.

Риз больше не совершал попыток заговорить, пока Флориана не сделала первый шаг.

– Что умеет этот безлюдь?

– Выращивает золото.

– Выращивает? – переспросила она, смешно изогнув брови. Наверняка думала, что он смеется над ней.

Прежде чем пуститься в объяснения, Риз достал из кармана портсигар – нечищеный, изъеденный заскорузлой ржавчиной, покрытый вмятинами и царапинами. Внутри он бы пуст и казался почти невесомым.

– Дедушкин портсигар, – гордо представил Риз. Флориана неуверенно кивнула, как при неловком знакомстве. – Достался мне по наследству.

Она покосилась на невзрачную жестянку в его руках, уже утвердившись во мнении, что ей рассказывают небылицы.

– Любой безлюдь начинается с ресурса в его основании, так определяется сила дома. Пять лет назад я зарыл золотой портсигар в землю и построил над ним безлюдя. Когда в его стенах образовались золотые жилы, я смог приумножить истраченный ресурс.

– Значит, безлюдь выкачал из портсигара все золото?

Риз кивнул, подтвердив догадку. Флориана быстро схватывала, достаточно было подтолкнуть, выдать простейшую подсказку, полунамек – и ее глаза вспыхивали, озаренные идеями. В академии она бы наверняка оказалась в списках любимчиков у профессоров.

– Давно следовало перестроить безлюдя и подбросить ему новую золотую вещицу, да времени никак не находил. Теперь не отвертеться, – с горькой усмешкой сказал Риз.

Они снова замолчали, будто их голоса мешали наблюдать за закатом. Небо менялось каждую минуту, напоминая калейдоскоп. В детстве Риз подолгу изучал причудливые узоры, воображая их витражами круглых окон, куда он заглядывал.

– Как ваши безлюди обходятся без лютенов?

На сей раз он оказался не готов к вопросу и помедлил с ответом. Объяснить бы все, да так, чтобы не сболтнуть лишнего, – задача не из простых.

– Дома должны за кого-то держаться. Лютены – это своего рода якорь, который помогает им устоять на месте, не поддавшись течению времени. Большинство моих безлюдей созданы и выращены искусственно. Те, что образовались естественным образом, по-прежнему связаны с лютенами. Но они больше не слуги, не рабы и не заключенные. Просто смотрители.

– И у каждого безлюдя свой лютен?

– Зависит от характера дома. Кому-то из лютенов и с одним приходится сложно, а кто-то управляется с целым десятком. – Он осекся от укола тревожной мысли. – Почему вы спрашиваете?

Флориана невинно захлопала ресницами.

– Стремлюсь изучить как можно глубже природу лютенов и безлюдей. Это плохо?

– Скорее странно. – Говорить с ней строго и нравоучительно было испытанием. Чтобы не видеть, как на ее лице проступает разочарование и обида, Риз отвел взгляд. – Судьбы лютенов в наших городах слишком разные, чтобы применять такие знания в Пьер-э-Метале. Я бы на вашем месте спросил что-то о работе домографа.

– Ладно, – фыркнула Флориана, даже не пытаясь скрыть, что оскорблена. Извиняться Риз не стал. Иначе в качестве примирительного жеста ему пришлось бы провести целую лекцию, а он слишком устал. К тому же у нее были припасены и другие вопросы: – Тогда расскажите, как определяете, что дом – безлюдь. По словам Рина, домограф должен… – Тут она запнулась, пытаясь подобрать изящную формулировку.

– Быть счастлив в любви? – подсказал Риз, с удовольствием наблюдая, как она смущается. – О да, безлюди такое сразу чуют. Безодиночество для них как лакмусовая бумажка. Стоит какому-нибудь счастливчику появиться на пороге – и безлюдь выдает себя, даже если хотел притвориться обычным домом.

– Но вы определяете безлюдей как-то иначе? – напористо продолжила она.

Риз усмехнулся. Это был бы оригинальный способ вывести его на откровения о личной жизни, но Флориана явно не питала к нему того интереса, чтобы ее заботило, одинок ли он. Так что вопросы проявляли дотошность старательной ученицы – только и всего.

– Я убежден, что профессиональные способности не должны зависеть от чувств.

Риз прервался, не желая объяснять, как пришел к таким выводам. Слишком длинной и сумбурной получилась бы речь.

Он привык, что жизнь меняется непредсказуемым образом. В шестнадцать казалось, что его чувства долговечнее, чем море Делмара. Но не прошло и года, как его иллюзии потерпели крушение и затонули на дне. Девушка, которую он любил, предпочла выйти замуж за успешного мужчину, едва выпал такой шанс. Долгое время Риза преследовала мысль, что он смог бы удержать ее, если бы хоть что-то собой представлял.

В академии он усердно учился, дабы стать кем-то более важным и значимым. Там он познакомился с Элен. Дисциплины давались ей нелегко, но с поддержкой Риза она благополучно преодолевала трудности, а взамен таскала ему книги из библиотеки, где подрабатывала. Эти отношения, выросшие из дружбы и поддержки, казались непоколебимыми и крепкими, как делмарские горы. Но они разрушились, едва учеба закончилась. Элен исчезла. По слухам, она вернулась в родной город, где для нее придержали место архитектора. Для взлета к вершинам карьеры ей не требовался балласт в виде дотошного всезнайки, в которого Риз превратился.

Следующий год он провел, постигая тайны безлюдей. В округе ему попадались только рассказчики местных поверий и легенд, поэтому Риз расширил географию поисков и исследовал весь материк, путешествуя на грузовых баржах. Денег с него не брали, поддерживая тягу к знаниям. Чужая добродетель привела Риза в дом судовладельца, где он встретил его дочь, Мари. Она не разделяла одержимости безлюдями и презрительно кривила губы при одном упоминании о них. Когда Риз увлекался и заводил речь о своих изысканиях, она зевала от скуки. А говорить о другом он не мог – все мысли тогда занимала идея изменить отношение к безлюдям и лютенам. Однажды он вернулся из затяжной поездки, а Мари попросту не пустила его на порог, заявив, что не намерена терпеть это и дальше. «И еще, – сказала она напоследок, по обыкновению поморщившись, – от твоей одежды несет старьем и плесенью». Так, вероятно, пахли заброшенные дома, где он проводил исследования. Больше Риз к Мари не приближался, даже когда его костюмы пропитались запахом изысканных парфюмов, которые он смог позволить себе с первых заработков.

Мельничные безлюди на побережье были началом его дела. Так он распорядился дедушкиным наследством. Утрата близкого человека что-то надломила в нем, разрушила ощущение семьи, и Риз отчаянно нуждался хотя бы в иллюзии, что она есть. Мельницы дали работу первым освобожденным лютенам.

Благодаря смелым идеям, отчаянности и безрассудству Риз за короткое время достиг успеха, закрепив его строительством Механического дома. Фамилия спекулянта не помешала ему войти в круг знатных богатеев, удостоенных приглашения на благотворительные вечера. На одном из них Риз встретил Патрицию – дочь господина Армеля, больше известного в кругах как «мраморный человек». Она жила в Марбре, но расстояние не стало помехой чувствам. Романтические письма, редкие встречи и тайная связь, так и оставшаяся неразглашенной. Если бы господин Армель узнал, что его дочь состоит в отношениях с инженером без имени и рода, Ризердайн не избежал бы проблем. Но, видимо, они искусно скрывали влюбленность. В редкие встречи на благотворительных вечерах они разыгрывали на публике холодное безразличие друг к другу, а потом незаметно ускользали с ужина, чтобы уже не притворяться. Риз знал Механический дом наизусть, каждую комнату и каждый тайный уголок, где они могли побыть наедине. Но и эта безумная история закончилась внезапно – одним письмом, в котором Патриция сообщила, что помолвлена с другим. Он был каким-то крупным промышленником с громким именем, звучащим для ее отца куда убедительнее, чем фамилия Уолтон. И Патриция, сколько бы признаний в любви она ни отправила почтой, сколько бы пылких слов ни слетело с ее уст в минуты близости, подчинилась воле господина Армеля.

Так происходило всегда: стоило Ризу решить, будто жизнь, наконец, обрела прочный фундамент и крепкую форму, как неукротимый смерч настигал его, оставляя после себя лишь руины и обломки. Постепенно он свыкся с мыслью, что стремление к постоянству и определенности влечет за собой новые болезненные разрушения. Он построил крепость внутри себя, и одиночество сделало его другом для безлюдей, пока остальные домографы играли роль раздражителей и строгих управленцев, призывающих живые дома к порядку. Риз не нуждался в таких дешевых уловках.

Конечно, он не стал рассказывать душещипательные истории, а ограничился лишь короткой фразой, объяснявшей все: «Личной жизни свойственно меняться». Это был ненадежный помощник. Нельзя полагаться на одни лишь чувства. Вот и все, что ей нужно усвоить.

Размытый ответ Флориану явно не устроил. Не выдержав пытливого взгляда, Риз устало вздохнул и уступил. Настал его черед задавать вопросы.

– Что вы чувствуете, когда оказываетесь в безлюде?

– Кажется, ничего, – помедлив, сказала она. – Я полгода прожила в безлюде, даже не подозревая об этом.

– Занятно, – Риз присвистнул. Он не стал говорить, как опасно находиться в неизведанных пространствах. Наверняка столь очевидная истина была ей известна. – Моего безлюдя вы тоже не услышали.

Она кивнула, да так и оставила голову склоненной, будто стыдясь собственного невежества.

– Пойдемте-ка со мной.

У них был не один час в запасе. И поскольку бесцельно просиживать на берегу порядком утомило обоих, следовало подыскать более интересное и полезное занятие.

Они прошли вдоль кромки воды, перебрались через заброшенный пирс, стараясь заранее вычислить прогнившие доски, и спустя пару минут набрели на небольшое строение. Оно стояло в отдалении от воды и все равно покрылось налетом соли и плесени.

Лет десять назад здесь задумали сделать сторожку береговой охраны. Здание кое-как соорудили, посадили туда ворчливого следящего в отставке, и пару лет он исправно гонял местную детвору, собирающую на берегу коралловый известняк. Когда промышленники прибрали к рукам здесь все до последнего камня, надобность в охране исчезла, и здание опустело. Теперь оно просто торчало посреди песчаного берега.

Риз рассказывал об этом, пока Флориана медленно обходила помещение. Руками она ничего не трогала, предусмотрительно спрятав их в карманы брюк. Похвальная привычка для будущего домографа.

– Что чувствуете? – спросил Риз, когда решил, что осмотр затянулся.

Даже в сумерках было видно, как Флориана напряглась. Она застыла посреди комнаты и прикрыла глаза – вылитая прорицательница, обратившая внутренний взор в само будущее. Какое-то время он позволил ей действовать самой, с интересом наблюдая, что еще она выкинет, однако ничего, кроме задумчивой статуи, так и не дождался.

– Вы должны изучать пространство, а не свой внутренний мир, – не сдержался Риз. – Ну же, Флориана, где ваш холодный ум?

– Минутку, только сбегаю за своей головой. Кажется, оставила ее остывать в воде, – огрызнулась она. Поразительно, как одной фразой он смог обратить робкую тихоню в раздражительное создание.

– Открою вам секрет. Мы познаем пространство через органы чувств. Слышали о таких?

– Слух, зрение, обоняние, осязание, вкус, – пробормотала она, а потом возмущенно фыркнула. – Мне что, надо потрогать стены и лизнуть пол?

– Если вам того захочется, удержать я вас не смогу, – все так же насмешливо продолжал Риз. – Но на всякий случай предупреждаю, что полы здесь из неотесанных досок. Можно загнать занозу.

Флориана метнула в него уничижительный взгляд. До сего момента она никогда не позволяла себе такой дерзости.

– Вы нарочно меня сбиваете.

Она не просто слушала, а цепко хваталась за каждое слово, выискивая скрытый смысл или очередную остроту.

– Что ж, приступим. – Риз прислонился к дверному косяку, чувствуя, как под его плечом трухлявое дерево проседает, будто губка. – Любой безлюдь всегда дышит. И это становится очевидным, если слушать внимательно. Визуальный осмотр помогает зацепиться за детали: трещины на стенах могут быть нервными окончаниями, окна – видящими глазами, плесень – защитным слоем, подобным коже. Кроме того, у каждого безлюдя есть запах. Стоит уловить его хотя бы раз – и вы его ни с чем не спутаете. То же самое справедливо сказать и о вкусе, воздух в безлюдях совершенно определенно имеет особый привкус. Любое прикосновение для безлюдя – это раздражитель. Ваши ноги, стоящие на полу, руки, что касаются стен, вызывают у дома реакцию. Чуткое восприятие домографа способно ощущать вибрацию, дрожь или покачивание безлюдя. Когда вы осмотрите сотню домов, у вас разовьется интуитивное чувство. Это вопрос практики и опыта.

– Слишком сложно, вы не находите?

– Полагаете, найти взаимную любовь проще? – с вызовом спросил он, будто считал ее виноватой в сердечных трудностях. – А сохранить ее на долгие годы, чтобы не терять профессиональные навыки в моменты расставаний?

Здесь Флориана явно растерялась, не зная, что ответить.

– Предлагаю вам исследовать здание и вынести вердикт: безлюдь это или нет. Можете использовать любые инструменты и уловки. А я пока побуду на улице, чтобы вас не сбивать.

Он вышел из сторожки, сел на песок и приготовился ждать. У них в запасе было много времени, но Флориана освободилась довольно быстро.

– Вы пропустили красивый закат, – сказал Риз, когда она показалась на пороге. – Что узнали?

– Полагаю, вы привели меня к безлюдю, – голос ее звучал неуверенно, выдавая, что ничего она так и не узнала, а просто выбрала наугад один из вариантов.

– Как вы это поняли?

– Воздух соленый и едкий. Полы движутся, – загибая пальцы, перечислила она и на этом затихла, как будто считала, что назвала достаточно аргументов.

– Соленый привкус от морского воздуха. Полы проседают, потому что доски сгнили. Что-нибудь еще? – Флориана покачала головой. – Неудивительно, потому что это не безлюдь.

Он объявил это с таким торжеством, будто только что выиграл спор и сорвал куш. А Флориана выглядела точь-в-точь как человек, который одним неверным решением лишился целого состояния. Столько драмы – и все из-за какой-то заброшенной сторожки на берегу.

– Вы забыли одну важную вещь, – назидательно продолжил Риз. – История. Обстоятельства. Говорил же, нельзя полагаться на одни чувства.

Флориана демонстративно сложила руки на груди, словно бы замкнулась от его нравоучений. Несмотря на воинственный настрой, спорить она не стала, позволив ему договорить.

– Безлюдями становятся заброшенные дома, а здесь никто не жил. Надеюсь, урок удался, и вы вспомните о нем в следующий раз.

– Благодарю, – пробурчала Флориана, подразумевая явно что-то иное.

Они двинулись обратно в тишине и темноте. Сумерки стали густыми и черными, как смола. Только вдалеке, прячась за горой, мерцал сигнальный прожектор маяка, и казалось, будто над вершиной сияет золотой венец. Риз видел эту картину не впервой, но всякий раз испытывал благоговейный трепет. Он исколесил материк вдоль и поперек и теперь мог утверждать, что Делмар по праву считался столицей, даже после того, как утратил официальный статус. Некогда существовавшая страна превратилась в суверенные города, но Делмар сохранил свое величие. В этот момент Риз зацепился ногой о трухлявую доску пирса и едва не упал. «Вот тебе и величие».

Когда они вернулись на прежнее место, Флориана решилась задать очередной вопрос. Видимо, все никак не могла смириться, что ошиблась.

– И какой же у безлюдя запах? И вкус воздуха?

– Сложно описать.

– Ну, вы уж попытайтесь. Профессионалам и не такое под силу, – едко сказала Флориана. Он был и рад прекратить обмен язвительными фразами, но процесс оказался необратим. Она поймала его на слове, поразила тем же оружием, и теперь ждала, что он скажет.

Ризу никогда не приходилось обсуждать работу в таких деталях. Ощущения, позволявшие ему вычислять безлюдей, не поддавались точному описанию. Он не задумывался о том, что они значат для других. В его понимании безлюди вызывали в нем те же чувства, что и дом отца. Но как объяснить это тому, кто там не был? Все равно что слепцу рассказывать о цвете. Риз попытался отыскать образы, знакомые каждому. В доме отца пахло пылью, миндальной мукой, старым пергаментом и жженым деревом. Он вдыхал смесь ароматов, и воздух, опускаясь в горло, приобретал отчетливый привкус – сухой и сладкий, будто ему набили рот корицей. Это можно было считать признаком ветхости дома или особенной чертой запертых пространств, но даже в изъеденных плесенью безлюдях вместо кислого запаха сырости стоял тот самый, сухой и сладковатый.

Удовлетворив любознательность, Флориана надолго замолкла. Теперь ничто не отвлекало Риза от мрачных мыслей. Чем ближе время подходило к назначенному часу, тем сильнее он нервничал, тем больше сомнений и страхов всплывало со дна той бездны, что поглотила его. Уж лучше было отвечать на вопросы, нежели мучиться тревожным ожиданием. Дважды он возвращался к безлюдю: дергал за веревки, проверяя прочность узлов и креплений, водил рукой по просмоленной парусине, убеждаясь, что нет зазоров и прорех. Увлекшись, чуть не свалился в яму – его спасло лишь то, что он схватился за веревку.

Ризу казалось, что прошла вечность, прежде чем на горизонте вспыхнули огни баржи. Вскоре до берега донесся ее глухой рокот, нарастая с каждой минутой и став оглушительным, когда баржа пристала к старому пирсу. На фоне судоходной громадины причал выглядел хлипким, как щепка. Такой бы не выдержал вес дома, поэтому служил не грузовой площадкой, а лишь ориентиром для шкипера. Тот остановил баржу у самого мелководья, рискуя брюхом зацепить дно. В их плане было столько сложностей и допущений, что в любой момент все могло пойти наперекосяк. Ризу оставалось лишь надеяться на успех и молиться Хранителю, в благосклонности которого он уже успел усомниться.

В предрассветный час грузовой порт оказался на удивление многолюден, что заставило Риза спрятаться в ближайшей прокуренной забегаловке, еще не закрывшей двери с ночи. Он выбрал место у окна, откуда мог наблюдать за причалом и баржей. Флориана осталась там, чтобы помочь с документами и встретиться с доверенным лицом, сопровождающим Золотой дом до Пьер-э-Металя. Риз полагался на ценовщика Лоурелла, который умело обращался с безлюдями и имел надежные связи среди портовых следящих. И пока другие решали его дела, сам Риз ждал, забившись в угол, точно крыса. Многие в городе знали его в лицо, а после статьи в «Делмар-Информер» и имя было на слуху. В порту наверняка нашлись бы те, кто вычислил его в толпе, попытался заговорить или окликнуть. Одна случайная встреча – и о присутствии Риза судачил бы весь порт. Чтобы не рисковать, он спрятался среди пьянчуг, успокаивая себя тем, что поступает осмотрительно, но мысли возвращались к словам Илайн, считавшей, что его осторожность – признак слабости.

Музыка в забегаловке давно стихла. Вместо нее звучали храп спящих, утонувших в выпивке, и пьяный бубнеж тех, кто еще держался на плаву. Стаканщик за стойкой взирал на всех с одинаковым безразличием и елозил по подносам сальной тряпкой, которая уже не делала поверхности чище, а лишь добавляла слой грязи на них.

Он ждал долго, и это уже начало действовать ему на нервы. Когда же на другой стороне улицы появилась Флориана, Риз поспешил выйти ей навстречу, чтобы она не видела, в какой помойке он коротал последние пару часов.

– Все в порядке? – нетерпеливо спросил он.

С мягкой успокаивающей улыбкой Флориана заверила, что волноваться незачем, и повела его к каменной лестнице, откуда открывался вид на порт. Издалека все баржи казались одинаковыми, но одна из них выделялась грузом, похожим на огромный валун. Они немного постояли, провожая судно с безлюдем, а потом медленно зашагали выше, чтобы попасть на следующую улицу. Поднявшись, они оказались в другой, еще спящей, части города. Пекарни только открывались, но запах свежего хлеба уже витал в воздухе.

Только сейчас Риз позволил себе помыслить о сытном завтраке и мягкой постели. Тело начинало подозревать, что его использовали без отдыха, – и наливалось тяжелой усталостью. Голова раскалывалась от тупой боли в висках, и громыхание тележки, которую волочили по булыжнику, лишь усиливало неприятное чувство. Когда мусорщик остановился, чтобы опустошить бак, Риз услышал нарастающий гул, вначале приняв его за шум в ушах, а затем различив топот и голоса. Идущая впереди Флориана тоже насторожилась и замедлила шаг.

Из-за угла в проулок высыпали дети: неуправляемая толпа, истерично кричащая лишь одно слово: «Уды! Уды!» Клич тревоги означал, что удильщики вышли на охоту. Они считались преступной бандой, поэтому формы не носили. Тем не менее их можно было отличить по одежде бежевых или рыжих оттенков, позволяющей оставаться незаметными на фоне улиц. Риз огляделся. Две фигуры скользили по крышам, карауля тех, кто попытается улизнуть поверху, а третья преследовала беспризорников в проулке. Наверняка поблизости прятались и другие; обычно удильщики охотились вместе, окружая добычу и создавая капкан. Оружия они никогда не применяли, поскольку дети нужны были им живыми и невредимыми, однако менее опасными удильщики от этого не становились.

Когда мимо промчались двое ребят постарше, Риз понял, что должен что-то предпринять. Времени на раздумья не оставалось, и он опрометчиво бросился наперерез бандиту, надеясь задержать его, но в следующее мгновение пожалел об этом. В проулке показалась еще одна фигура: она двигалась быстрее и стремительно нагоняла беглецов. Риз не обладал особой силой, секретными трюками или оружием, чтобы обезвредить двух удильщиков. Все, на что он мог рассчитывать, – внезапность. Отчаянный рывок к тачке мусорщика, сильный толчок – и громоздкая конструкция с грохотом снесла преследователя с ног. Второй оказался проворнее и вильнул в сторону, уйдя от столкновения. Риз не успел отпраздновать маленькую победу, поскольку уцелевший удильщик бросился прямо на него. Грудную клетку обожгло от резкого удара. Риз отшатнулся и едва не упал.

– С дороги, ублюдок, – прохрипел нападавший, выдав яростную гримасу, отчего шрам, проходящий по диагонали, от левой брови к правой скуле, зазмеился на коже. Это было женское лицо. Внезапное открытие остановило Риза, готового нанести ответный удар. Он помедлил лишь мгновение, но удильщица использовала шанс и атаковала первой.

Боль, вспыхнувшая на его руке, подействовала отрезвляюще. Риз ошибался. Удильщики носили оружие, и сейчас он убедился в этом, заработав порез ножом. Будь она опытной убийцей, хватило бы одного удара, чтобы прикончить его. Больше не испытывая судьбу, он скользнул влево и удивился, что противница не последовала за ним. Обернувшись, Риз увидел, как она валится с ног. Флориана, о которой в пылу схватки он совсем позабыл, стояла рядом и выглядела потерянной, будто это не ее рука сжимала горлышко бутылки, разбитой о голову удильщицы.

На миг улица погрузилась в звенящую тишину. Беспризорники затаились где-то, силуэты исчезли с крыш, пустившись на поиски добычи. Мусорщик тоже куда-то подевался. Его тележка, пущенная в расход, лежала колесами вверх и походила на гигантское насекомое в горе отходов, откуда, злобно рыча, выбирался первый обезвреженный удильщик. Когда в его руке блеснуло лезвие, Флориана вскрикнула: «Бежим!» – а затем схватила Риза за рукав и потянула за собой.

Рядом с ними оказалась дверь, ведущая на пищевой склад. В углу, между мешками с мукой и крупами, прятался напуганный мусорщик. Видимо, Флориана заметила, куда он прошмыгнул, и последовала за ним. Им повезло, что никто не видел их внезапного появления, и когда они выскочили со склада, кухарка лишь прикрикнула, приняв их за праздношатающихся разнорабочих. Они промчались мимо, и вслед посыпались ругательства и угрозы лишить жалованья. Ее брань внезапно сменилась испуганным криком, и Риз понял, что удильщик гонится за ними.

Они выбрались через центральный вход, на оживленную сторону улицы, и снова юркнули в какую-то дверь. На этот раз она привела их в зал столовой.

– Для посетителей закрыто! – гаркнула женщина, расставлявшая стулья. Одним из них она преградила дорогу, полагая, что это их остановит.

– Проверка! – бросила Флориана и проскользнула мимо прежде, чем работница столовой успела оправиться от шока.

Они беспрепятственно проскочили кухню и склад. Дверь запасного выхода оказалась заперта, но засов задержал их лишь на несколько мгновений.

Затем Флориана отыскала овощную лавку, мастерскую портного и булочную. Пекарь, вышедший на задворки с дымящей трубкой, едва не проглотил ее от удивления, наблюдая, как парочка наглецов скрывается за дверьми его лавки.

– Воры! – истошно заверещал он и бросился вдогонку, но Риз успел накинуть дверной крючок, что позволило выгадать еще немного времени.

Флориана провернула свой хитрый трюк несколько раз. Она прошла как игла, петляя по глади улиц и прокалывая слой за слоем, а Риз проследовал за ней, точно нить. Так они прошили насквозь два квартала и остановились, лишь когда нашли подходящее укрытие. Им стала каменная плита, подпирающая перила лестницы, чьи ступени уходили вниз, к берегу. Конструкция по обе стороны имела полукруглые изгибы, напоминающие крылья. На них водрузили скульптуры в виде рыб с позолоченной чешуей. Место, привлекающее взор, позволило им самим стать незаметными и перевести дух. Вдвоем они устало осели на землю, прислонившись к холодному камню.

– Сумасшедший! – выругалась Флориана, тяжело дыша. Волосы ее растрепались, щеки стали пунцовыми от бега.

– Я пытался спасти детей, – отозвался он, мысленно признавая, что это не оправдание его поступку.

– А в итоге мне пришлось спасать нас двоих, Риз, – огрызнулась она.

– Премного благодарен.

– Тише ты! – шикнула она, даже не заметив, как перешла границу, которую долго и упорно воздвигала между ними. Риз пораженно уставился на нее. Он был рад избавиться от длинных имен и обходительных обращений на «вы», но предпочел бы более приятный повод для этого.

Они замолкли, прислушиваясь к тому, что происходит на улице: ни торопливых шагов преследователя, ни испуганных возгласов прохожих, увидевших человека с ножом в руке; лишь безмятежный гул утреннего города. Пока они тревожно ждали, Риз размышлял о том, какую глупость совершил. В стычке с удильщиками ему повезло отделаться порезанным рукавом и царапиной на руке. Он рисковал не только собой, но и жизнью Флорианы. Не было в этом ни логики, ни чести, ни геройства – сплошное безумие, жалкая попытка противостоять тем, кто отравлял собою город. Но злодеи остались несокрушенными: Лэрд так и продолжит уничтожать безлюдей, а удильщики – охотиться на беспризорников.

Наконец Флориана облегченно выдохнула, признавая, что им удалось скрыться от преследователя. Риз решился нарушить молчание:

– Признаю, идея побега сработала гениально! Как тебе такое в голову пришло?

Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что эта хрупкая, кроткая девушка не растерялась в минуту опасности и вытащила их из передряги.

Флориана бросила на него взгляд, полный лукавства.

– Научилась у одного опытного беглеца.

Глава 9

Дом ключей

Дарт

Жонглирование личностями не прошло бесследно. Вторые сутки Дарт не мог прийти в себя и спасался сном. Когда среди ночи его разбудил звонок, он накрыл голову подушкой, лишь бы не слышать дребезжание колокольчика. Следом добавился лай Бо, потом – настойчивый стук. Однако с постели Дарта поднял возмущенный гул самого безлюдя, которому не доставляло никакого удовольствия получать тумаки от незваного гостя.

За дверью оказался коренастый мужчина в строгом костюме, с лицом как будто бы знакомым и в то же время неразличимым. Дарт потер заспанные глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, где видел этого человека.

– Госпожа Хоттон прислала за вами машину. – Одна его фраза все прояснила и вместе с тем запутала сильнее. От удивления Дарт сразу же проснулся и вытаращился на водителя Рэйлин.

– Я никуда не поеду, – заявил Дарт и демонстративно сложил руки на груди. Если Рэйлин воспринимает его вещью, которую ей могут привезти по первому требованию, она заблуждается.

– В домографной конторе беспорядки. Госпожа Хоттон просила передать, что ей нужна помощь.

– Что там могло случиться? Фонарь перегорел? – проворчал Дарт. Ситуация отдавала дешевым фарсом. Он уже хотел захлопнуть дверь, когда получил внезапный ответ:

– Взлом. Возможно, что-то украли.

Дарт тихо выругался. Для полного счастья ему не хватало разве что проблем с конторой. Он почти не сомневался, что происшествие связано с поисками Аластора Доу. Вероятно, так Община ответила на их слабые детективные потуги. Проклятие, во что же они вляпались…

Он думал об этом по пути, готовясь встретить толпу следящих, опрашивающих свидетелей, однако автомобиль, подъехав к белесому зданию конторы, остановился на совершенно безлюдной, темной улице. Лишь на втором этаже горел свет в окне. И в этом мрачном безмолвии было что-то тревожное. Входные двери оказались заперты и нетронуты, что противоречило представлениям о взломе и ограблении. Хмурясь, Дарт открыл замок своим жетоном и попал в холодный мраморный зал. Гулкое эхо шагов преследовало его, пока он шел к лестнице и поднимался на второй этаж. Здесь звуки скрадывались узкими коридорами и стенами, обитыми деревом.

У дверей архива Дарт наткнулся на обломок перекладины, а вскоре нашел и остальную лестницу, разбитую в щепки, словно здесь орудовали топором.

В помещении, где он оказался, теперь с трудом можно было узнать сам архив. Полки стеллажей опустели, а их содержимое застилало пол. Картонные папки, бумаги, сшивки, журналы и свернутые в рулон чертежи – все было измято, разорвано и покрыто маслянистыми пятнами. В воздухе стоял густой и резкий запах керосина. Очевидно, хранилище собирались поджечь, но не успели. Из разбитого окна тянуло сквозняком. Осколки покрывали широкий мраморный подоконник, стол архивариуса и пол. В окружении погрома, примостившись на уцелевшем стуле, сидела Рэйлин, нервно покачиваясь вперед-назад, точно игрушка на пружине.

Увидев Дарта, она встрепенулась, со слезами бросилась к нему и обхватила руками за плечи, будто не могла устоять на ногах без опоры. Придерживая ее за локти, чтобы она и впрямь не упала в истерике, Дарт попросил объяснить, что произошло. Пришлось дожидаться, пока Рэйлин уймет всхлипы и сможет выдавить из себя хотя бы пару слов.

– Здесь кто-то был… Двое… – Всхлип. – Или трое. В темноте не различишь. – Судорожный выдох. – Я была в коридоре, когда услышала звук разбитого стекла. Пока добежала сюда, они выбрались через окно.

– Что-нибудь пропало?

– Разве тут можно что-то понять?

Ответ находился прямо перед ними: груда изуродованных документов, покрывающих пол. Возможно, злоумышленники хотели просто навредить домографу, оставить предупреждение? Тогда бы устроили простой поджог. Вместо этого они перевернули архив вверх дном, значит, что-то искали.

– Они могли что-нибудь украсть? – спросил он иначе.

Рэйлин досконально знала все бумаги, книги и ведомости, просиживая здесь сутками напролет, и не оставила их, даже когда в помощницы ей записали Флори. Поразмыслив немного, она могла хотя бы предположить, что ценного хранилось в архиве. Однако, глядя на ее заплаканное лицо, Дарт понял, что сейчас Рэйлин не в состоянии рассуждать здраво. Зато он еще не потерял способность мыслить и сразу заметил одну странную деталь.

– Когда это произошло?

– Час назад или около того…

– И что ты делала здесь в такое время?

Ее руки, до сих пор лежащие у него на плечах, дрогнули. За этим последовал истеричный вздох. Чувствуя, как Рэйлин дернулась, пытаясь отвернуться, он лишь крепче сжал ее локти.

– Кто ты такой, чтобы я отчитывалась перед тобой? – фыркнула Рэйлин, и ее лицо исказилось, снова став надменной маской. Слезы разом исчезли, будто впитались кожей.

– А кто я такой, чтобы решать твои проблемы?

– Это не только мои проблемы, – сквозь зубы процедила она. – Это проблема для всех нас.

– Тогда объясни, что ты здесь делала.

Глаза Рэйлин стали похожи на угли: черные, блестящие, горящие. Если бы взглядом можно было поджечь, от Дарта осталась бы лишь кучка пепла.

– Чего ты добиваешься?

– Скажи правду, или Рин обо всем узнает.

– Узнает о чем? – зло прошипела Рэйлин. – Как ты едва не оказался в постели со мной, его невестой, в его доме? – Интонацией она подчеркивала каждое слово. Правда, произнесенная вслух, оказалась намного хуже и постыднее, чем он себе представлял. И пока Дарт стоял, пылая от позора, голос Рэйлин продолжал вколачивать в него гвозди. – Давай, расскажи ему все. Выпиши себе билет на виселицу, кретин!

Рэйлин оттолкнула его от себя. На ее лице вновь отразилась та смесь разочарования, презрения и жалости, какой она удостаивала Дарта прежде.

– Не жди от меня помощи. Я не нанимался тебя утешать и прикрывать твою ложь. И когда Рин вернется, я…

– Что-то расскажешь мне? – спросил знакомый голос за спиной.

Внезапное появление Рина потрясло их обоих. Дарт в ужасе оцепенел, гадая, какую часть разговора он слышал, а Рэйлин, изумленно ахнув, бросилась к нему, уже заливаясь горькими слезами. Сейчас ее истерика оказалась как нельзя кстати, отвлекая внимание и тем самым избавляя Дарта от необходимости отвечать.

Глядя на этих двоих, он с разочарованием осознал, что пойман в ловушку. Что бы он ни сказал, Рин примет сторону невесты. А она, несомненно, сможет придумать убедительный рассказ. Даже если правда вскроется, ей все сойдет с рук. Будто бы в подтверждение его мыслей Рэйлин жалостливо забормотала о том, как испугалась, когда столкнулась с налетчиками. Слушая, Рин мрачнел все сильнее и обводил взглядом разгромленный архив, пока не остановил взгляд на Дарте, точно требуя объяснений.

– Меня здесь не было, – ответил он коротко, полагая, что этого достаточно.

– Что заставило тебя вернуться, дорогой? – проворковала Рэйлин, пытаясь завладеть его вниманием.

– Предчувствие, – отозвался Рин, ласково смахивая слезы с ее щек.

Дарт едва сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. Наблюдать со стороны, как они обманывают друг друга, было забавно. Он точно знал, что существовала лишь одна причина его приезда – важные дела. Все, что когда-либо совершал домограф, имело под собой логичную основу, лишь изредка к этому прилагались чувства. Возможно, Рэйлин и сама понимала, что Рин лукавил, но была не в том положении, чтобы уличать благоверного в обмане. Так они и стояли: обнявшись, взращивая между собой и вокруг колючие побеги лжи.

Пользуясь моментом, когда эти двое поглощены друг другом, Дарт медленно направился к выходу, но стоило ему сдвинуться с места, и Рин окликнул его:

– Постой. Нужно поговорить.

Рэйлин тут же снова завелась, повторяя нытье слово в слово; даже не потрудилась придумать что-то новое. Рин пообещал отвезти ее домой, чтобы она отдохнула и выспалась. Возразить госпожа без-трех-минут-Эверрайн не могла, дабы не разрушать старательно выстроенный образ жертвы.

– Я побуду здесь, пока ты занят, – подхватил Дарт. Если Рэйлин не хочет, чтобы их разговор состоялся, необходимо всеми силами добиться обратного. Ей назло. – Вызову охрану, попробую разобрать уцелевшие документы.

Рин согласно кивнул и увел Рэйлин. Без них в комнате стало тихо и спокойно, даже невзирая на общий бардак.

Первым делом Дарт вызвал охрану, воспользовавшись трубкой в кабинете Рина, уже не удивляясь, что Рэйлин не сделала этого сама. Ночного сторожа в конторе не было, никогда не возникало угрозы, что кому-то в голову взбредет грабить архив, напичканный чертежами и прочими бумагами. Защитой от взломов служили жетоны: ими сотрудники открывали двери, ими подтверждали свою личность. Тем больше вопросов вызывало появление воров в стенах конторы. Дарт находил лишь два объяснения этому: либо они украли чей-то жетон, либо кто-то впустил их сам. Так и не получив объяснений от Рэйлин, явившейся сюда среди ночи, Дарт был склонен полагать, что дело не обошлось без нее. Но кидаться столь серьезными обвинениями без доказательств он не мог.

В задумчивости Дарт обошел кабинет домографа в поисках улик. Казалось, что здесь ничего не тронуто, однако всякий, кто сталкивался с педантичностью Рина, заметил бы чужое вмешательство. Здесь что-то искали, хоть и старательно пытались скрыть. Дверцы шкафа кое-где закрыты не до упора, книги на полке стоят неровно, папки сложены небрежно, документы в них торчат углами наружу, корреспонденция, которую всегда складывали аккуратной стопкой, рассыпалась конвертами по столу. Дарт просмотрел их и отметил, что порядок нарушен. В отсутствие Рина письма копились на его столе в хронологическом порядке: от самой ранней даты внизу до самой поздней наверху. Однако со штампами на конвертах вышла какая-то путаница. Кто-то перетасовал их, будто колоду карт. Возможно, и разгром в хранилище служил лишь для отвлечения внимания, когда на самом деле целью было нечто другое.

Слишком много вопросов вызывала эта неурядица. Беспокойство не позволило Дарту сидеть на месте, и все время до возвращения Рина он провел, разгребая архив – а точнее то, что от него осталось. Многие чертежи и бумаги были залиты керосином или изодраны в клочья. Проще найти то, что уцелело, чем перебрать все.

Рин вернулся вместе с вызванным охранником, чье лицо перекосилось при виде беспорядка, учиненного грабителями. На миг Дарт обрадовался, что уборку архива поручили не ему, но один взгляд на домографа напомнил, что должность лютена ничем не лучше. Без слов Дарт понял, что ему нужно поторопиться и следовать за ним.

Оставив охранника устранять последствия погрома, они покинули контору. Автомобиль стоял у самого входа, и как только дверцы захлопнулись, Рин сухо, без всяких эмоций сообщил:

– Рэйлин мне все рассказала.

Дарт в оцепенении ждал, что последует за этим, и пока длилась пауза – долгая, мучительная, в его воображении отчетливо проступала картина будущего: его сажают за решетку, обвиняют в нарушении Протокола, выводят на помост виселицы, накидывают на голову мешок с надписью «предатель»… Он представил это с такой ясностью, что почувствовал удушье.

– Спасибо, что помогаешь с поисками Доу, – продолжил Рин. Его голос звучал глухо, будто из колодца. – Важно связаться с ним раньше, чем он получит предложение от Общины.

– Возможно, через несколько дней мы получим ответ, – хрипло отозвался Дарт и откашлялся, все еще борясь с фантомным удушьем.

– Надеюсь, он доверится нам, – сказал Рин, барабаня пальцами по рулю. До сих пор автомобиль не тронулся с места. – Мы не можем допустить, чтобы Община получила нового лидера. Если это произойдет, безлюди пострадают. – Тут он замолчал и задумчиво почесал подбородок. – Месть сына за смерть отца – достойное прикрытие, чтобы развязать вражду. Это в духе религиозных оправданий: прикрыть нетерпимость праведным делом.

– Доу сбежал из Общины много лет назад и не собирается туда возвращаться. Да он даже на похороны отца не приехал! И уж тем более не станет им помогать. Все решится в нашу пользу без нашего вмешательства.

– Ты меня не понял, – нахмурившись, сказал Рин. – Я хочу найти его, чтобы убедить принять предложение Общины.

Услышанное так потрясло Дарта, что вопрос встал комком в горле и вместо слов вырвался непонятный звук, похожий на смешок, хотя ему было вовсе не до смеха. Скорее наоборот, захотелось забиться в истерике.

– Я уже лишился нескольких домов, – напомнил Рин. – Если позволю Общине и дальше диктовать условия, безлюдей уничтожат моими же руками.

– И чего ты хочешь?

– Развалить Общину изнутри. Сейчас самое время сделать это: она ослаблена и уязвима, ищет поддержки в новом лидере. Если нам удастся посадить туда своего человека, он уничтожит все прежде, чем фанатики притронутся к безлюдям.

– Амбициозно, – хмыкнул Дарт в ответ. – И давно ты это придумал?

– Действую по ситуации, – мрачно сказал Рин, умудрившись толком не ответить на вопрос.

Он завел мотор, как бы обозначив, что разговор окончен, и медленно вырулил на дорогу. Какое-то время Дарт молча смотрел в окно, пытаясь угадать, куда они направляются. Перебрав разные варианты, постепенно отметая один за другим, он предположил, что маршрут вел прямиком в порт. Когда они остановились у ржавого контейнера, качающегося на волнах, Дарт с нервным смешком спросил:

– Собрался меня утопить?

– Не думал, что по твоим плоским шуткам можно скучать, – поддел его Рин, выбираясь из автомобиля.

Они оказались на другом берегу и могли наблюдать за работой порта издалека. Но в воздухе все равно пахло мокрой древесиной, железом и мазутом. Слышался лязг грузовых кранов – их длинные шеи медленно поворачивались на фоне сереющего перед рассветом неба.

Рин зашагал по каменному пирсу и привел Дарта к странной конструкции под металлическим куполом. С виду это напоминало простой грузовой контейнер, но Дарт сразу почувствовал неладное. Вначале он не мог объяснить ощущения, но потом, подойдя ближе и протянув руку, понял, что страх не его собственный, а принадлежит тому, что находится внутри. Под ржавым панцирем скрывалось что-то огромное и… живое.

– Безлюдь? – ахнул Дарт.

– Делмарский безлюдь, – не без гордости заявил Рин. Вот что заставило его вернуться. Он привез из столицы экземпляр искусственно выращенного безлюдя, проявляющего больше разума, чем местные дома. – Мы вынуждены взять на обеспечение несколько безлюдей Ризердайна, пока он не уладит дела.

– А где остальные? – Дарт огляделся по сторонам, но не заметил больше ни безлюдей, ни конструкций, под которыми их могли прятать.

– Их вывезут в течение пары недель. Мы сможем переправить шесть домов. Для них нужно найти надежное укрытие. Есть идеи?

– Я лютен, а не домограф. Лучше посоветуйся с Флори. – Долгое время Дарт держался, чтобы не задавать волнующий его вопрос, но больше не мог молчать: – Как она?

– Думаю, что в порядке. – Рин замялся, прежде чем добавить: – Она осталась с Ризердайном.

– В каком это смысле?

– Значение какого слова тебе нужно прояснить?

– Почему она осталась… в Делмаре?

– Много причин. – Рин пожал плечами. – С какой начать?

– Можешь не утруждаться, – бросил Дарт и отвернулся, не желая показывать разочарование. Однако и этой минутной слабости оказалось достаточно, чтобы Рин сделал правильные выводы.

– Извини, не хотел тебя огорчать, – пробормотал он. – Но ты говорил, что между вами ничего нет…

– Мы друзья. Я интересуюсь, как дела у моего друга. Или лютенам теперь и дружить запрещено?

– Да-а-арт, не кипятись. Учись скрывать эмоции, мало ли что. – Рин успокаивающе похлопал его по плечу, и Дарт вдруг почувствовал себя задиристым псом, которого хозяин пытается усмирить напоминанием о том, каким суровым окажется наказание. – Вспомни, что случилось с Ви.

– Ты отправил ее на виселицу. Сделаешь то же самое со мной?

Повисла долгая пауза, точно домограф раздумывал, какой приговор вынести. В итоге он сказал:

– Нет. И мне жаль, что ты так думаешь.

– Ты сам вынуждаешь меня.

– Успокойся и выслушай! – одернул Эверрайн и добавил уже примирительно: – У меня есть для тебя предложение.

– Да неужели? – мрачно спросил Дарт. – Кажется, это называется поручением.

В ответ Рин покачал головой и обреченно вздохнул, словно не было на свете участи печальнее, чем его.

Глава 10

Потерянный дом

Флориана

От Лоурелла не было вестей вот уже несколько дней. Ризердайн не находил себе места, был задумчив и мрачен и надолго пропадал где-то, надеясь получить подтверждение, что второй его безлюдь достиг берегов Пьер-э-Металя и передан в заботливые руки местного домографа.

Флори предпочитала не мешать и проводила дни за изучением журналов с заметками Риза, коими тот любезно поделился. После того как она распрощалась с целой стопкой листов, где скрупулезно изложила все ответы для экзамена, оставался один вопрос, не дающий покоя.

За три недели, проведенные в Делмаре, она ничего толком не узнала о реформе. Риз всегда говорил об этом с неохотой и, рассеянно пожимая плечами, ограничивался парой размытых фраз, словно рассуждал о чем-то простом и безынтересном. Проявлять настойчивость Флори опасалась, не желая навлечь на себя лишние подозрения. В последние дни Риз сделался мнительным и тревожным. Поэтому она штудировала те немногие доступные материалы, пытаясь разобраться в них.

Ее занятие прервал звук дверного колокольчика. Вначале Флори не обратила на него внимания – просто отметила, что шум сбивает ее с мысли. Потом все-таки определила, что звонят в дверь: один раз, другой, третий… И лишь на четвертом звонке вспомнила, что мажордом уехал и встречать гостей некому. Спохватившись, она бросилась вниз, спустилась по лестнице и с удивлением обнаружила в холле Риза, который сам принял посылку. Две круглые коробки, перевязанные лентами, стояли у двери.

– Это для тебя, – кивнул он.

Флори смутилась и подошла коробкам, чтобы прочитать надпись на крышках. Слово оказалось витиеватым, но знакомым. Кажется, это было имя владелицы ателье. Богатой, очень богатой владелицы. Флори знала содержимое, но все равно поразилась, когда поочередно извлекла из них брюки, темно-зеленую юбку и жилет с жесткими ребрами, напоминающий корсет. Слева, по задумке Илайн, был кармашек с вышитым ключом, повторяющим оттиск на латунных пуговицах.

Внезапно ее уколола неприятная мысль, и она повернулась к Ризу.

– Я должна была оплатить остаток.

– Не волнуйся, я все уладил.

– Так не пойдет. – Флори нахмурилась. – Я верну деньги.

– Это подарок.

– Не вижу поводов для праздника. – Она демонстративно сложила жилет в коробку, а затем пнула ее, заставив скользить по гладкому полу. Коробка проделала короткий путь и остановилась четко перед Ризом, слегка ударившись о мысок его ботинка.

– Забрал бы вещи себе, но размер не мой. – Он театрально вздохнул, словно и впрямь опечалился, что одежда ему не подходит, и отправил коробку обратно к Флори тем же незатейливым способом.

– Я верну деньги.

– Это в счет зарплаты.

– Я здесь не работаю.

– Работаешь.

– Риз!

– Флори?

Она молча уставилась на него, сверля взглядом. Ее упрямый собеседник смотрел в ответ: его глаза светились простодушием и добротой.

– В Делмаре так не принято, – продолжал настаивать Риз. – Если тебе дарят что-то, нужно ответить «спасибо» и проявить интерес к подарку. А в Лиме какие традиции?

– Поцелуй каждой щеке в благодарность, – не задумываясь, ответила Флори и вдруг осеклась.

– Это нравится мне даже больше, – бодро заявил Риз и расправил плечи, точно готовясь испытать на себе традиции Лима.

Его выдала лукавая улыбка. Конечно, он заранее знал об обычае Лима и нарочно спросил, чтобы смутить ее. Вот насколько предсказуемой она была.

– Пойду примерю. Мы ведь все-таки в Делмаре.

Стараясь не придавать значения их разговору, Флори сгребла коробки с вещами и удалилась в спальню, где стояло огромное зеркало. Большое, обрамленное вычурной рамой, оно занимало половину стены и, отражая человека в полный рост, явно предназначалось для примерки нарядов. Офелии наверняка понравилось бы. Вспомнив о ней, Флори ощутила щемящую тоску. Глубоко в душе она понимала, что скучает не только по сестре, однако освободить чувства не посмела и заставила себя отвлечься.

Новый жилет сел на нее как влитой, подчеркнув фигуру, что Флори посчитала недостатком. Она пожалела, что не выбрала просторный балахон, дабы скрыть хрупкое телосложение, превращавшее ее в вечную девочку-подростка, которой недоставало степенности и строгости. Пустующий карман, предназначенный для утерянного жетона, лишь усугублял ощущение потерянности. Флори аккуратно сложила жилет в чемодан, а сама облачилась в зеленый костюм. Широкие брюки скрывали тощие ноги, а летящая рубашка, перетянутая кожаными подтяжками, сглаживала изгибы тела. От смены одежды домографом она не стала, но почувствовала себя увереннее.

В таком виде Флори спустилась в гостиную, чтобы поблагодарить дарителя за щедрость. Риз просиял, но лишь на пару мгновений, потом он вспомнил о предстоящих делах и вновь нацепил на лицо мрачное выражение, сообщив, что отправляется на почту. По его подсчетам, Лоурелл уже три дня назад должен был причалить к берегам Пьер-э-Металя. Ни письма от домографа, принявшего безлюдя, ни визита ценовщика, доставившего ценный груз, Риз так и не дождался. Баржа также не вернулась в порт. Нельзя было и дальше сидеть сложа руки.

Риз предложил составить ему компанию, и Флори охотно согласилась. Так они оказались в здании городской почты вдвоем.

Более странного сооружения Флори еще не встречала. Оно было вмуровано в подножие скалы, словно бы проклевывалось сквозь скорлупу, и тянуло стеклянные трубы к вершине. Как выяснилось позже, так работала пневмопочта Делмара. По другую сторону каменной гряды располагался маленький городок Охо, который вырос из наблюдательного пункта. Лучшие картографы, информаторы и навигаторы поселились там, став глазами и ушами столицы. Никто не знал больше, никто не видел дальше и не слышал острее. Неудивительно, что услуги Охо стоили немалых денег. Ризердайна это не остановило. У его отчаяния была высокая цена.

Внутри здание почты напоминало улей: множество маленьких ячеек, непрекращающийся гул и суета. Повсюду сновали люди, громыхали тележки, гудели пневмотрубы.

Риз привел ее к стеклянной будке, где, точно в аквариуме, сидела служащая, назвал замысловатую комбинацию цифр (вероятно, код именной ячейки) и принялся ждать, нервно постукивая пальцами по стеклу. Ждать пришлось долго. За это время можно было не то что найти письмо, но даже написать его. Наконец служащая вернулась с пестрой охапкой отправлений. Среди них Флори заметила зеленый конверт из Пьер-э-Металя, красный из Лима, коричневый из Фористале, а три других – белый, желтый и бирюзовый – остались неопознанными. Но по тому, что Риз первым делом потянулся к бирюзовому письму, Флори определила, что именно оно прибыло из Охо. Не отходя от кабинки, Риз разорвал конверт с изображением маяка, увенчанного глазом.

– Опустошать ячейки принято раз в декаду, – проворчала служащая, исподлобья взирая на нарушителя правил. – В следующий раз выпишу штраф.

– Спасибо, – отозвался Риз, не отвлекаясь от послания, развернулся и невидяще побрел прочь. Поглощенный текстом, он вряд ли вообще разобрал, что ему сказали.

Флори сгребла оставшиеся конверты и нагнала его у дверей.

– Ну, что там? – спросила она нетерпеливо, хотя ответ читался на лице Ризердайна. Письмо сообщало нечто плохое.

– Баржа стоит в порту Марбра.

– Значит, она никуда не делась. Просто какая-то накладка, – попыталась подбодрить его Флори. Аргумент вышел слабым и прозвучал, скорее, глупо, нежели утешающе.

– Все идет не по плану.

– Ты не можешь предусмотреть все! – воскликнула она, а потом резко перешла на шепот, чтобы окружающие не услышали ее слов: – Главное, два твоих безлюдя далеко от столицы.

Чуть помедлив, Риз кивнул. На его лице по-прежнему читалась растерянность. Очевидно, не такой ответ он рассчитывал получить. Чтобы отвлечь его от мрачных размышлений, Флори вручила веер разноцветных конвертов.

– Прочту по пути, – заявил Ризердайн, пряча их во внутренний карман пиджака.

Но время в дороге прошло за обсуждением плана. Если вначале к перевозке готовились шесть домов, то теперь обстоятельства вынуждали ограничиться четырьмя. Дело шло слишком медленно, а одна баржа, курсирующая по одному маршруту, уже могла вызвать подозрения. Риз ждал новостей от Лоурелла, после чего намеревался отправить безлюдя в сопровождении Флорианы. Со своим подопечным она и приехала знакомиться на окраину города.

Дом, уже опоясанный канатами для переправы, располагался на каменистом берегу в тени громадного утеса и представлял собой небольшое сооружение с единственным окном – круглым, с темно-фиолетовым стеклом. Так были созданы идеальные условия для роста плесени, скапливающейся на стенах безлюдя. Ризердайн рассказал, что местные врачеватели нашли ей применение в создании лекарства. На поставках сырья он почти не заработал, поскольку речь шла не о промышленных масштабах, а о малых закупках для снадобий. Тем не менее Риз знал многих людей, кому лечение помогло, в их числе была его мать, у которой в период зимовки на побережье развилось воспаление легких. После болезни она перебралась в центр города, подальше от пронизывающих ветров и холода.

Знакомясь с историями строительства делмарских безлюдей, Флори убеждалась, что их краеугольным камнем была вовсе не жажда наживы. Появление каждого живого дома объяснялось стремлением Риза кому-то помочь. Это был ответ на беды, трогавшие его сердце. В самый голодный год он построил фермы, чтобы обеспечить город продовольствием. После эпидемии малярии открыл лазарет и нашел способ производства плесени, используемой для лекарств. Узнав о пожаре в приюте, возвел новый корпус и спроектировал фабричного безлюдя, где в будущем смогли бы работать воспитанники. Флори собирала факты по крупицам: о чем-то спрашивала сама, что-то упоминали Саймон и Илайн, о чем-то мог обмолвиться сам Риз, хотя он всегда скромничал и принижал собственные заслуги. Теперь она понимала, кто такой господин Уолтон, и чем больше истины о нем открывалось, тем сильнее хотелось ему помочь.

Четвертым безлюдем, который готовили к переезду, стал Пернатый дом. Летать на нем все еще было опасно, и Риз не мог доверить это кому-то другому. Не надеясь, что молодой безлюдь выдержит неблизкий путь от Делмара до Пьер-э-Металя, он собирался перегнать его к западному побережью и приземлить прямо на баржу. Дерзкий маневр позволил бы обойти досмотр в порту и ускользнуть из города незамеченным. Риз выказал опасения, что из Делмара его могут не выпустить, а потому рассчитывал спасти и безлюдя, и заодно себя.

Поддерживать упаднический настрой Флори не стала, попытавшись занять его непрочитанными посланиями. Кажется, он забыл о них, тогда как она сгорала от любопытства, то и дело возвращаясь мыслями к письмам, спрятанным в кармане.

Риз управлял автомобилем сам (мера предосторожности, вызванная недоверием ко всем сотрудникам) и не мог отвлечься, поэтому вручил стопку конвертов Флори, сопроводив жест снисходительным словом «читайте». За этим безразличием скрывалось нечто другое, похожее на обиду, как будто он уже знал содержимое писем и предпочел бы избавиться от них поскорее.

Флори нетерпеливо вскрыла первый конверт – ярко-красный, как черепица на крышах Лима. За ним последовали остальные. Она читала вслух, стараясь не обращать внимания на то, как лицо Ризердайна делается все более хмурым. Послания были короткими и многословными, формальными и приятельскими, состоящими из полунамеков и наглых предложений, но все имели одну цель – заполучить безлюдей. Кому-то хватало такта проявить сострадание или прикрыть меркантильный интерес заботой, другие же пытались сыграть на чувствах и осмеливались на резкие высказывания, подчеркивая его незавидное положение.

«Наслышан о ваших проблемах, – писал господин Баррет из Лима, – и готов оказать финансовую поддержку. Меня интересуют автоматизированные безлюди. Если такие экземпляры есть, я предлагаю за них высокую цену. Если нет, то готов выкупить подробные чертежи Механического дома, который вы строили для господина Брадена. Надеюсь на взаимовыгодное сотрудничество».

«Мне известно, что ваши дела терпят крах, – с этого начал господин Иржи из Ридо. – Я заинтересован в приобретении овощных ферм. Рассчитываю на серьезную денежную уступку, поскольку дома, как мне известно, находятся в плачевном состоянии и требуют твердой управленческой руки. Жду положительного ответа». От этих слов отдавало мерзостью и цинизмом. Флори подумала, что, будь Иржи единственным человеком, способным прийти на помощь, Ризердайн предпочел бы сдаться, нежели обратиться к нему.

В зеленом конверте из Пьер-э-Металя скрывалось письмо от господина Гленна. После стольких бед он не оставлял идею обзавестись личным безлюдем. Кажется, все увещевания Деса оказались пустым звуком для упрямца-отца. Гленн был готов приехать в столицу, чтобы заключить сделку и выбрать подходящий дом, считая это чем-то вроде примерки наряда. Флори презрительно фыркнула и перешла к белому конверту из Марбра. Резким движением разломив сургучную печать, она принялась вслух зачитывать письмо от господина Армеля.

– Как я и ожидал, ваша дерзость привела к бедственному положению. Мне вас ничуть не жаль, но моя дочь выказала беспокойство о вашей судьбе, и я, заботясь исключительно о ее чувствах, готов финансово посодействовать вам. Мое предложение таково: весь комплекс мельничных безлюдей, включая лютенов. – У Флори перехватило дыхание от такого заявления. Для господина Армеля лютены по-прежнему были рабами, что он подтверждал далее: – Подчеркиваю, мне важны не просто здания, а отлаженная система с рабочей силой, чтобы…

– Хватит, – не выдержав, выпалил Риз. – Выброси их! Все до единого!

– Прямо в окно? – пораженно переспросила Флори. – А если их кто-то прочитает?

– То узнают имена стервятников.

Спорить она не стала и, открыв окно, вышвырнула ворох бумаги. Поток ветра подхватил листы и унес их прочь. Вслед за ними та же участь постигла разноцветные конверты. Флори безжалостно избавилась от последнего запечатанного письма, сама не желая знать, какая мерзость скрывается в нем.

После прочитанного осталось неприятное послевкусие, чем-то напомнившее желе из водорослей. Она сникла и отвернулась к окну, хотя горный пейзаж не мог отвлечь от дурных мыслей.

Когда автомобиль, набрав скорость, нырнул в тоннель, Флори вдруг осознала, что дорога ей незнакома. Если вначале они и впрямь направлялись к дому Ризердайна, то теперь планы изменились. И всему виной проклятые письма. Слова принадлежали другим, но, озвученные голосом Флори, будто делали ее пособницей, отчего она чувствовала себя виноватой.

За тоннелем начинался крутой виток дороги, нисходящий к побережью. Дома здесь встречались редко, разбросанные среди густой листвы и травы, отвоевавших кусок суши. Вначале была видна лишь узкая полоска песка между кромкой воды и зарослями, но после спуска по склону все вокруг стало зеленым. Затененная улица под сенью громадных деревьев тянулась вдоль живых изгородей и каменных заборов. У одного из таких автомобиль остановился.

– Зачем мы здесь? – спросила Флори.

– Хочу показать тебе кое-что.

За оградой из ракушечника скрывался уютный дом. Риз по-хозяйски открыл его ключом, спрятанным под садовым камнем, и поманил Флори за собой.

– Попробуешь определить: безлюдь это или нет?

Она обошла каждый угол и с уверенностью заявила, что это не безлюдь. В ответ Риз неоднозначно хмыкнул, что могло в равной степени обозначать и подтверждение ее слов, и насмешку над глупой ошибкой.

– Почему ты так решила? – спросил он, не торопясь раскрывать все карты.

– Дом молчит. Здесь никто не живет, хотя иногда ночует. Пахнет мятой, шалфеем и вереском. Ими обычно набивают подушки. – Она кивнула на круглые льняные «плюшки», небрежно брошенные на диване в гостиной. – Дом стоит на побережье и защищен деревьями лишь с одной стороны. Летом здесь приятная прохлада, но зимой наверняка дуют холодные ветра. – Она медленно прошла к окну и, отодвинув соломенные занавески, выглянула на улицу. Широкая веранда срослась с пирсом, уходящим в море. – Думаю, это жилище твоей матушки.

– Бываю здесь иногда, чтобы отвлечься от работы.

Ризердайн довольно улыбнулся и распахнул стеклянные двери. Вместе с потоком ветра внутрь ворвался мягкий рокот волн. До чего капризны столичные жители, подумала Флори, раз дом у моря может им претить. Поживи они на улице Опаленных с видом на трущобы, научились бы ценить то, что им щедро предлагает Делмар.

Она молча последовала за Ризом, который не остался в прохладной тени деревьев, а направился по дощатому настилу прямо под палящее солнце. Чем дальше они уходили, тем громче становился голос моря.

Свежий бриз трепал просторные рукава ее рубашки. Раздуваясь и опадая, они напоминали паруса. Распущенные волосы Флори пришлось подвязать лентой, чтобы не падали на лицо. Пока она воевала с ветром, Риз остановился у края пирса и оперся на деревянные перила.

– Море меня успокаивает, – сказал он.

– А меня – тревожит, – призналась Флори, рассеянно ковыряя ногтем трещины на выцветшей краске. Бледно-голубые чешуйки, падая в воду, навевали мысли о девах с серебряными хвостами, утянувших на дно Озерный дом. Она хотела спросить, знает ли Риз эту легенду, но передумала. Домографы не читают сказки о безлюдях.

– Правда? – искренне поразился Риз, словно услышал что-то невероятное.

– До недавнего времени я знала о море лишь по рассказам мамы, – слова слетели с губ сами собой, и Флори поразилась, услышав свой печальный голос. Теперь, чувствуя немой вопрос Риза, она была вынуждена довести мысль до конца: – Папа был слишком занят и вечно откладывал поездки. Шутил, что Лим рухнет, если он уедет.

Она замолчала и подняла голову, не позволив внезапно подступившим слезам упасть. Линия горизонта, где ультрамариновая гладь моря превращалась в небесную лазурь, дрожала от марева. Если бы пришлось объяснять, почему она плачет, слепящее солнце сошло бы за оправдание, но ей это не понадобилось. Риз на нее уже не смотрел.

– Надо же… – пробормотал он. – Мой отец говорил нечто похожее про дом: – «Да куда я уйду, на мне весь дом держится», – голос его зазвучал совсем по-другому, ворчливо, низко и, наверное, похоже на оригинал, поскольку Риз усмехнулся, а затем как бы невзначай бросил: – Мой отец был лютеном.

Пораженная внезапным откровением, Флори повернулась к Ризердайну. Отстраненный и задумчивый, он смотрел на воду как сквозь тонкое стекло, будто надеялся встретить там прошлое, о котором рассказывал. Наверное, сама память и была такой прозрачной и хрупкой, позволяя увидеть минувшее, но не дающее к нему прикоснуться. Со временем стекло мутнело, четкость воспоминаний пропадала, детали искажались, а что-то и вовсе бесследно исчезало, растворяясь и уносясь течением времени.

– В детстве я почти не знал его. Мы виделись редко. Маме приходилось скрывать меня вначале от отца, чтобы нас не увидели вместе, а затем и от окружающих. Взрослея, я все больше становился похожим на него, и мама боялась, что недоброжелатели могут донести домографу о нарушении. Отец привил мне любовь к безлюдям, а мама – ненависть к Протоколам, превращающим лютенов в рабов. С детства я мечтал лишь о том, чтобы он получил свободу. И как только у меня появились силы что-либо изменить, я сделал это.

– Ты прошел огромный путь.

– Да, – сказал Риз, вцепившись в перила. – Поэтому мне невыносима сама мысль, что безлюдей по-прежнему считают монстрами, а лютенов – рабами, которых можно купить, как товар.

Флори протяжно вздохнула, не найдя подходящих слов.

– Саймон как-то сказал мне, что изменить можно лишь то, что готово меняться. Мы не в силах управлять разумом других людей.

– Он и мне говорил это. Думает, что звучит утешающе, – невесело усмехнулся Риз, убрал руки с перил и, обнаружив на ладонях прилипшие чешуйки краски, принялся скрупулезно отколупывать их. – Саймон тот еще скептик. От затеи перевезти безлюдей он тоже меня отговаривал. Но я не послушал. Хочу, чтобы после меня что-то осталось.

– Куда это ты собрался? – нахмурилась она. Его слова звучали тревожно.

– Флори, я отлично понимаю, к чему все идет. С Лэрдом воюют только дураки и самоубийцы. Я и то и другое.

– Не говори так.

Их взгляды встретились – впервые за время, проведенное на пирсе. Его глаза были обманчивы, как морская вода: их манящая глубина могла пробирать до мурашек, а могла быть теплой, согретой солнцем. Не узнаешь, пока не нырнешь.

– Извини. Не должен я… – сконфуженно пробормотал Риз.

– Ты справишься, – твердо заявила она, прервав его оправдания. – Потому что ты сильный человек. Кто-то думает, что, отобрав твои деньги, статус и окружение, сделает тебя слабым. Но это не так. Потому что ты – больше, чем все это. Твоя сила вот здесь. – Она прижала ладонь к груди Риза, и его сердце под ее пальцами забилось чаще. – И этого им ни за что не отнять.

– Флори, – тяжело выдохнул он и, больше не сумев сказать ни слова, подался вперед. Его пальцы скользнули по ее щеке, дотронулись до волос.

Она напряглась от одной мысли, что может последовать за этим, и вспыхнула, когда осознала, что потянулась к нему в ответ. Но прежде чем их губы соприкоснулись, Флори отпрянула от Риза, и неловкость заполнила пространство между ними, как морская вода заполняет трещины в камне.

– Ох, прости, я тороплю события, – выдохнул он, нервно улыбнувшись.

– Нет-нет, все нормально, – пробормотала Флори, хотя понимала, что говорит полную глупость. Ничего больше не было «нормально».

– Всегда, если я становлюсь откровенен, выходит какая-то глупость.

Он отвел взгляд, стыдясь смотреть на нее. На острых скулах проступили пунцовые пятна.

– Риз, – с трудом произнесла Флори. Его имя будто бы превратилось в осколок и, сказанное вслух, оцарапало язык. – Я должна кое в чем признаться.

Растерянность на его лице сменилась откровенным страхом.

– Только не говори, что работаешь на Лэрда…

– О нет, я твой друг.

Он выдохнул и устало опустил веки, будто ощутил на себе весь груз несправедливых подозрений.

– Это хорошо, потому что я доверил тебе то, что не говорил никому. А тебе проболтался. Как мальчишка, который хочет впечатлить.

– И ты впечатляешь, правда. Дело во мне, – начала Флори и прервалась, чтобы подобрать слова. – Я приехала в Делмар не только за практикой домографа. Мне интересен твой опыт реформатора.

Он помолчал, медленно осознавая смысл услышанного, а потом спросил:

– Очевидно, у тебя есть серьезные причины озаботиться положением лютенов?

Под взглядом Риза – острым и пронзительным – ей стало не по себе. Она кивнула.

– А он в курсе, что ты собираешься его спасать?

Флори оцепенела. Получив подтверждение своих догадок, он шагнул назад, возвращая расстояние между ними.

– Ты влюблена в него?

– Будет странно, если ты узнаешь об этом раньше, чем он.

– Понимаю. Можешь не отвечать.

Они замолчали, каждый замкнувшись в своем чувстве. Несколько минут, показавшихся бесконечными, тишину заполнял лишь плеск волн. Флори ощущала этот звук внутри себя, словно волны бились о ребра, пытаясь вытолкнуть наружу страх и разочарование. Внезапно этот мерный шум нарушил голос Риза:

– Я могу рассказать о своем опыте, но вряд ли это поможет.

– Тогда приезжай в Пьер-э-Металь, когда все наладится, – тут же подхватила Флори, понимая, что нельзя упускать ни малейшего шанса. – Неужели тебя не волнует положение лютенов в других городах?

– Я не могу объять все. Сама видишь, – он развел руками, – даже в одном городе я не могу гарантировать безлюдям спокойное существование.

– Я не прошу изменить мир. Я прошу помочь уничтожить этот треклятый Протокол в Пьер-э-Метале!

– Флори, остановись. – Риз взял ее за плечи, словно она рассыпалась на куски, а он пытался предотвратить неизбежное. – Не будь такой наивной. Спустя пять лет борьбы безлюдей по-прежнему считают опасными. Лютенов готовы покупать, как вещи. Такой опыт реформатора тебе нужен?

– Но мы должны хотя бы попытаться! – упрямо продолжила Флори, уже не стараясь сохранять спокойствие. Ее колотила нервная дрожь, которую Риз не мог не заметить.

– А ты спросила у него, хочет ли он этого?

Вопрос прозвучал как пощечина, заставив ее признаться самой себе, что она не знает истинных желаний Дарта. Она ведь даже не сказала ему, зачем на самом деле поехала в Делмар. И если прежде это решение казалось верным, пусть и отчаянным, то одна реплика Ризердайна вдребезги разбила наивную иллюзию. Пока Флори пораженно молчала, он продолжал говорить.

– Знаешь, что сказал мой отец, узнав о начале реформы? – Его губы искривились в печальной усмешке. – Что я наивный дурак, раз пытаюсь насильно сделать всех счастливыми. Он жил в привычном мире, который я, под видом благодетеля, пришел рушить. Свобода была ему не нужна. Он не знал, что с ней делать, и предпочел сохранить своего безлюдя. Так и остался с ним до самой смерти. – Ризердайн прервался, чтобы перевести дыхание, а затем довершил рассказ: – Только спустя годы я понял, что делал это ради себя. Я хотел настоящую семью и чтобы грязные слухи о моем рождении прекратились. Мне даже в голову не пришло, что отец хочет совершенно иного: покоя, тишины, затворничества. Того, к чему привык за долгие годы.

– Все лютены разные. Кто-то мечтает о свободе, – заявила Флори.

– Тогда почему здесь ты, а не «кто-то»? Почему он по-прежнему сидит в ненавистном безлюде и прилежно исполняет Протокол?

– Потому что он предан службе!

– Но не тебе, – холодно произнес Ризердайн.

Не в силах больше выдержать его пронзительный взгляд, Флори бросилась прочь. Ее торопливые шаги не поспевали за ритмом бешеного сердца. Оно металось в груди, как пойманная рыба, и ничто не могло его успокоить.

Чемодан лежал собранный. Достаточно было щелкнуть замками и схватиться за металлическую ручку, чтобы бесследно исчезнуть из временной обители, но что-то останавливало ее, не давая покинуть дом Ризердайна с той же решимостью, с какой ей удавалось прощаться с другими. Пусть он отказал ей в помощи, свои обещания она собиралась исполнить. Когда грузовая баржа вернется, Флори перевезет безлюдя в Пьер-э-Металь, как и было запланировано.

Вместо того чтобы захлопнуть чемодан, она нырнула рукой в боковой кармашек, пришитый к клетчатой подкладке. Холодный металл, зажатый кончиками пальцев, оказался маленьким ключом – безделушкой из Голодного дома. Она стащила его давно, накануне отъезда в Лим. Когда-то ключ отпирал почтовый ящик – ни тот ни другой уже давно не исполняли своих обязанностей. Голодный дом, точно ворчливый старик, беспощадно уничтожал все приходящие письма и газеты и наверняка был не прочь расправиться с почтарем. Вряд ли Дарт мог обнаружить пропажу столь бесполезной вещицы или страдать от ее утраты, в то время как для Флори она стала памятным талисманом. Чувствовалось в этой затее влияние безделушника – самой забавной личности Дарта, тяготевшей к собирательству мелочей. Флори всегда с интересом разглядывала на его шее переплетение цепочек и шнурков с пуговицами, монетками, бусинами и прочими побрякушками. В отличие от безделушника она носила трофей в чемодане. Ее успокаивала сама мысль, что частица, связывающая с Дартом, находится рядом, но сейчас этого было недостаточно.

Флори рассеянно крутила ключ, пока не придумала, что с ним делать. Ради идеи она отрезала кусочек корсетной ленты – совсем немного, чтобы длины хватило завязать ее на шее. Так ключик, нанизанный на атласную полоску, превратился в подвеску. Флори посмотрела в зеркало. Нежно-розовый атлас почти сливался с цветом кожи, отчего казалось, будто ключ держится сам по себе, найдя место в ямочке меж ключиц. Она расправила ленту, раздумывая о том, что бы Дарт сказал, увидев ее той, кем она стала.

Беспечные мысли прервал звон дверных колокольчиков. Флори не хотела покидать комнату и уж тем более ради того, чтобы открывать гостям, но заставила себя сделать и то и другое. Вряд ли Ризердайн после минувшего разговора будет расположен к общению. Он и в хорошие времена не особо жаловал приемы. Саймон любил напоминать об этом, поскольку далее главным героем рассказа становился он сам – прекрасный мажордом, всегда проявляющий радушие. Его и вправду не хватало. Казалось, безлюдь тоже тоскует по нему.

Пока она преодолевала длинный путь из спальни в холл, дверные колокольчики не умолкали. Если бы не замки, визитер уже ворвался бы в дом и поделился важными новостями. А они, несомненно, были важными. Иначе зачем так трезвонить?

За дверью скрывался Флинн, и, хотя в прошлые встречи он показался Флори спокойным и даже застенчивым, сейчас он напоминал огненный смерч.

– Где Риз? – вместо приветствия бросил он.

– Я ему не нянька, чтобы всегда находиться рядом, – проворчала она, запирая за ним дверь.

– Можешь его позвать? Разговор срочный.

– Ты и сам отлично справишься, – Флори махнула рукой, приглашая Флинна лично отправиться на поиски. Она не желала объяснять, почему избегает Ризердайна.

Флинн не захотел тратить время на препирательства, а сразу устремился к лестнице, надеясь обнаружить Риза в одном из кабинетов, но встретились они гораздо раньше. Очевидно, хозяин дома соизволил отреагировать на дверной звонок, хоть и с запозданием. В гостиной, освещенной лишь отблесками света из холла, они собрались втроем.

– Нам удалось вычислить предателя, – выпалил Флинн. Его истеричная речь создавала иллюзию, будто он весь искрится, а рыжие волосы усиливали это сходство. – Мы знаем, кто отравил фермы и Дом с эвкалиптом. Среди соседей нашлись те, кто видел подозрительного человека, а потом один лавочник подтвердил, что продавал ему несколько химикатов. И оба совпали с образцами…

– Кто это? – холодно спросил Риз. Его не интересовал долгий путь к ответу, только сам ответ.

– Лоурелл.

Даже в полумраке было видно, как лицо Риза побелело от ужаса.

Флинн еще не догадывался, что опоздал с разоблачением. Безлюдь уже отправился на барже в сопровождении предателя. И теперь можно было с уверенностью сказать, что Золотой дом не причалит к берегам Пьер-э-Металя.

Глава 11

Дом под водой

Офелия

Офелия плакала. Горько, но беззвучно, чтобы не услышали. Забившись в дальний угол между книжными стеллажами, так, что никто из вошедших не заметил бы ее. Галстук от формы, заменивший ей носовой платок, промок, и слезы теперь безостановочно текли по щекам, грозясь затопить школу. Едва одна истерика затихала, как накатывала другая – и они, волна за волной, превращались в нескончаемый шторм.

Офелия сидела на полу библиотеки, обхватив колени руками, а вокруг нее вздымались высокие стеллажи, пестревшие книжными корешками. В убежище было так тихо, что она слышала каждый шаг в коридоре – осторожную поступь, беспокойный стук каблуков и гулкий топот. А потом среди этой безликой череды звуков она различила знакомое шарканье, сопровождавшее походку Нила. Офелия и не заметила бы его особенности, если бы учителя не делали ему замечаний. Госпожа Солейл, преподавательница по этикету, так вообще хваталась за сердце, когда Нил проходил мимо. Зато его появление не могло застать врасплох.

Шарканье заглохло где-то совсем рядом. Всего пара-тройка шагов – и он бы нашел Офелию сам. Вместо этого Нил негромко позвал ее по имени, а когда она не ответила, добавил: «Я знаю, что ты здесь».

– Мне лучше побыть одной.

– Ладно, так Дарту и передам.

Тут же передумав, Офелия утерла слезы рукавом и выглянула из своего укрытия. Нил стоял у соседнего стеллажа и рылся в сумке, переброшенной через одно плечо. Что-то искал.

– Ты даже не спросил, чего это я тут прячусь…

– А зачем спрашивать, если знаю? – ответил он, доставая из сумки пару столовых ложек. Затем протянул их Офелии и пояснил: – Приложи к глазам, если не хочешь, чтобы все обсуждали, как ты от слез опухла.

– Спасибо, – невесело усмехнулась она, принимая чудесное спасение для плакс. – Твои слова поддержки звучат чудесно.

Нил улыбнулся.

Офелия вновь скрылась за стеллажами и приложила холодный металл к разбухшим векам.

– Я скоро. Попроси, чтобы подождал чуть-чуть.

– Будешь должна мне эссе, – напоследок бросил Нил и зашаркал прочь.

Спустя несколько минут Офелия высунула шмыгающий нос из библиотеки и, прикрыв лицо волосами, спешно зашагала по коридору. Прежде чем выйти на улицу, она умылась ледяной водой, чтобы скрыть последствия рыданий. Несмотря на ее уловки, Дарт сразу заподозрил неладное и, помрачнев, вместо приветствия сказал:

– Чего это с тобой?

Офелия сделала попытку отшутиться, но провести его не удалось.

– Зачем плакала?

Вопрос застал ее врасплох. Если бы он спросил «почему» – она бы назвала причину; если бы спросил «от чего» – ответила, что от горя и обиды. А он вдруг спросил «зачем». Офелия пожала плечами. Уж сколько раз она рыдала, никогда не задумывалась, зачем это делает. Слезы решали за нее, просто текли – и все.

Некоторое время он терпеливо ждал, от нечего делать разрывая листок платана, подобранный с земли. Офелия наблюдала, как зеленые клочки летят по ветру, и вспоминала об уродливых лоскутах на дне платяного шкафа…

Утром, распахнув дверцы, она обнаружила на вешалках не платья, а искромсанные, изувеченные до неузнаваемости отрепья. Россыпь оторванных пуговиц, карманов, воротничков и смятых обрезков валялась внизу. Единственной нетронутой вещью осталась школьная форма, как будто в последний момент вредители смилостивились над ней.

Ни глупые слезы, ни жалобы директрисе не могли вернуть ей платья – не просто одежду, а важный символ прошлого. Все они были созданы мамиными руками и хранили воспоминания о ней.

Офелия любила наблюдать за маминой работой в мастерской. Она всегда напевала за шитьем, и в каждый стежок, в каждую его нить, вплетался ее голос. Монотонный, тягучий мотив заполнял тесную комнатку, пропахшую лежалой шерстью, деревом, маслом и мылом, и действовал лучше колыбельной. Так, незаметно для Офелии, из бесформенных отрезов ткани получались платья – то, что мама оставила после себя в доказательство, что она была: пела, шила, любила, жила. И платья, скроенные с ее заботой, тоже жили. А теперь превратились в груду изрезанных лоскутов, похороненных в платяном гробу.

Рассказав обо всем Дарту, Офелия не смогла сдержать слез. Она плакала о маме, которая никогда не подарит ей новые платья, о вещах, хранивших теплые воспоминания, обо всем утраченном. И вдруг в этой беспросветной пелене вспыхнул огонек – вопрос, заставивший Офелию отвлечься и отнять руки от лица.

– А ты думала, что будет, когда вырастешь из своих платьев?

Дарт смотрел на нее внимательно, испытующе. В ответ Офелия растерянно пожала плечами.

– Мне кажется, – продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, – память не зависит от вещей, из нее не вырастают. Она всегда хранится здесь. – Дарт приложил ладонь к своей груди, где сердце. – И готов поспорить, что вы с сестрой более важные творения четы Гордер, нежели мамины платья и отцовские чертежи. Что скажешь?

– Так и есть, – промямлила она, чувствуя, как душевная боль медленно затухает под действием теплого чувства. Он говорил так, будто давно знал их семью, будто сам был ее частью.

– Но оставлять подлость безнаказанной нельзя, – снова помрачнев, заявил Дарт. – Надо рассказать директрисе.

– Ты не мой опекун. Тебя не станут слушать.

– Тогда подключим Рина.

– Нет уж, – фыркнула Офелия. – Меня и так дразнят, что я тут «по знакомству». Не нужно мне его заступничество. Лучше расскажи, как сам справлялся в приюте с такими дураками. Они ведь были, да?

– Они есть повсюду. И лучше сразу давать им отпор.

– Я подумаю над этим, спасибо.

– Тогда чем тебе помочь сейчас?

Офелия попросила принести ей пару платьев из дома. Из гардероба уцелел только полосатый костюм, а идти в нем на отчетный концерт, выставляя себя посмешищем, ей не хотелось.

– Начало в девять. Успеешь? – с надеждой спросила она.

– Обижаешь. Я уже одной ногой стою у вас на пороге.

– Заодно цветы полей.

– Похоже на коварный сговор с сестрой, – хмыкнул Дарт.

– Вовсе нет, но Флори будет приятно узнать, что ты внимателен к тому, что ей дорого.

– Это тебе Дес подсказал способ, как мной манипулировать?

Тут Офелия уже не сдержалась и хихикнула. Обычно Дарт не говорил о своих чувствах, запечатав сердце сургучом, а рот – выдержкой из Протокола лютенов. Но сегодня как-то разоткровенничался. Может, нарочно, или ляпнул не подумавши. Впрочем, растерянным он не выглядел, скорее печальным, беспокойным и уставшим. Офелия постеснялась спросить, что его тревожит. У ворот они попрощались обнадеживающим «до вечера» – и Дарт ушел, оставив ее в крепости Хоттона.

Она вернулась к обеду, когда главные часы в холле отбили два гулких удара, и отправилась на поиски Нила.

Ее путь лежал через галерею с портретами почетных учеников Хоттона. Стены заполонили лица: бледные и остроскулые, – точно мраморные; румяные и щекастые, – словно слепленные из теста; смуглые, надменные и благородные, – похожие на высеченные из бронзы барельефы… Минуя картины, подписанные длинными, трудночитаемыми именами, Офелия думала о тех, кто появится здесь позже. Будет ли красоваться в золотом обрамлении ледяное лицо Джинджер? Или следующее поколение хоттонцев будет любоваться розовощекой Беатрис?

Среди множества незнакомцев Офелия легко отыскала портреты Рэйлин и Рина. Расположенные рядом и обращенные друг к другу, будто вот-вот заговорят, они даже здесь выглядели парой. Зная позерство и зазнайство Рэйлин, с трудом верилось, что это вышло случайно. Удивительно еще, что их изображения шли вровень с остальными, а не занимали всю стену, невзначай намекая, кто тут самый почетный и прекрасный.

Из галереи Офелия попала в столовую и сразу нашла взглядом троицу крыс-вредительниц. Они сидели среди кучки смеющихся девчонок и о чем-то сплетничали. Глядя на их пеструю компанию, Офелия почувствовала себя неловко в своей школьной форме, ставшей вдруг тяжелой и неудобной, и, подхватив стакан медового молока, поспешила найти свободное место где-нибудь в уголке.

– Эй, Фиф, ты потерялась во времени? – вдогонку крикнул ей мальчишка из школьного театра. – Сегодня выходной, а не День послушания.

Фифом звали героя «Жабьего балета» – комедии про тупоголового лягушонка, который вечно все путал. Очень остроумно. Сидящие рядом с ним дружно разразились хохотом, а Офелия едва удержалась, чтобы не опрокинуть стакан молока кому-нибудь на голову.

– Не слушай тупиц, – сказал Нил, нагнав ее у свободного стола.

– Надеюсь, у тебя в кармане затычки для ушей?

Друг виновато развел руками и переключил внимание на еду. Быстро расправившись с обедом, он увел Офелию из галдящей столовой прежде, чем ее стакан с медовым молоком опустел. Но даже на улице не удалось скрыться от насмешливых взглядов и шушуканья.

Они устроились в тени главного корпуса и разложили на траве игровое поле для «камешков» – мальчишеской забавы с подкидываниями и ловлей мелких камней, раскрашенных в разные цвета. Правила придумывали и меняли на ходу, поэтому развлечение не надоедало.

Сбросив пиджак и закатав рукава рубашки, Офелия увлеченно бросала камни, ведя в счете до тех пор, пока не стала отвлекаться. Чем ближе время подходило к вечеру, тем чаще она посматривала на ворота школы, дожидаясь Дарта. От беспокойства Офелия стала совсем рассеянной, и Нил, потеряв интерес к игре, ушел по каким-то важным делам. Она осталась в одиночестве, продолжив пялиться на школьные ворота, но, кроме зевающего сторожа, там никто не появился.

Дарт не пришел ни в назначенное время, ни намного позже, когда сумерки стали медленно наползать, точно туман. Ей пришлось покинуть наблюдательный пункт, чтобы не опоздать к началу концерта.

В школьном коридоре Офелия смешалась с толпой хоттонцев, которая перетекала на цокольный этаж, прямиком в музыкальный зал. Никто не обратил на нее внимания, найдя новый повод для обсуждения. Невольно прислушиваясь к разговорам, Офелия узнала о забавном инциденте за ужином, когда Беатрис, Джинджер и Алисия обнаружили в своих сумках рыбьи головы. Оглушительный визг слышали даже на втором этаже, и кто-то шутил, что теперь, с заложенными ушами, высидеть вечерний концерт будет намного проще. Ребята смеялись, злорадствовали и подбрасывали новые остроты, их тут же подхватывали другие и разносили дальше. Заслушавшись и растерявшись в толпе, Офелия не заметила рядом идущего человека и столкнулась с ним в дверях. Она повернулась, чтобы извиниться, да так и замерла с открытым от удивления ртом. Перед ней стоял ее «брат-близнец» в сером полосатом костюме и тоже без галстука.

– Ты зачем так вырядился? – шикнула она. Только обрадовалась, что про нее все забыли, а тут появился Нил, чтобы напомнить остальным, над кем они подшучивали раньше.

– Поддерживаю новую моду, – с серьезным лицом ответил он, но раскололся под укорительным взглядом Офелии. Его кобальтовые глаза округлились и стали похожи на блюдца из неприкасаемых сервизов, что всегда томятся в буфете как украшение и никогда не добираются до стола.

Многие хоттонцы уже заняли свои места, и опоздавшим пришлось протискиваться в дальнее крыло зала, где еще остались пустые кресла. Позади Офелии уселся тот самый мальчишка из школьного театра, что дразнил ее Фифом, а теперь вместе с друзьями старательно выдумывал новые прозвища для троицы впечатлительных девчонок, испугавшихся рыбьих голов.

Нил тоже их слышал, и на его губах нет-нет да проскальзывала довольная ухмылка, выдающая в нем виновника переполоха. Он был горд собой и уверен в собственной безнаказанности. Ему и впрямь все сходило с рук: прогулы, дерзкие ответы преподавателям, ночные блуждания по коридорам и мелкие выходки, вроде этой. Офелия не знала, можно ли благодарить за подобное, но в душе испытывала бесстыдную радость за то, что друг заступился за нее.

Будто бы в честь их тайного триумфа со сцены грянули фанфары, и зал умолк на ближайший час, напоминая о себе лишь редкими аплодисментами. Еженедельные концерты были традицией Хоттона, призванной приобщить воспитанников к искусству. Согнав всех в тесный зал, их вынуждали слушать неумелую игру школьного ансамбля, и Офелия считала это занятие более утомительным, чем уроки госпожи Уилкинсон с ее болтовней о кошках. Громкая несмолкаемая музыка заполняла пространство вокруг, поэтому никто не заметил приближение беды, и она застала их врасплох.

В закрытые двери что-то ударило, а в следующий миг створки разлетелись в разные стороны, с грохотом врезавшись в стены. В концертный зал хлынул бешеный поток воды, принесший с собой обломки и мусор. Музыка прервалась, ее заменили испуганные крики. Люди бросились врассыпную, кто-то к сцене, чтобы забраться повыше, кто-то к дверям, а Офелия не могла сдвинуться с места. Тело, еще помнящее, каково это – тонуть, – будто окаменело и пошло бы ко дну, не окажись рядом Нила. Он успел схватить ее за руку, прежде чем волна сбила их с ног, поволокла за собой. Держась вместе, они смогли помочь друг другу и подняться, отталкиваясь от кресел, исчезнувших из виду.

Их отбросило к стене, еще дальше от спасительного выхода, где уже началась давка.

– Наверх! Все наверх! – вещал громкоговоритель, подгоняя и заставляя барахтаться, толкаться локтями, прорываться вперед.

Вода стремительно прибывала, и Офелия держалась на плаву только благодаря Нилу, который упрямо тащил ее за собой, не давая нырнуть в бурлящий поток.

– Еще немного, ну же, – подбадривал он, тяжело дыша.

Если бы она могла плавать, то они были бы уже у самых дверей, но вместо того, чтобы помочь другу, Офелия тянула его вниз, обрекая их двоих. И страх погубить Нила был настолько сильным, что она совершила безрассудный поступок: выдернула руку из его хватки. Нил обернулся, пытаясь понять, что произошло, но было уже поздно. Новая волна накрыла ее, швырнула куда-то.

Она снова тонула, и вода, смыкаясь над головой, шептала ей на ухо: «глупая, глупая, глупая Офелия…»

Глава 12

Блудный дом

Дарт

Обратная сторона Хмельного квартала разительно отличалась от главных улиц. Пока размалеванные фасады и разряженные зазывалы обещали посетителям разгульное веселье, задворки наглядно показывали, чем все закончится: битыми бутылками, раскуроченными в драках стульями, мусорными баками, полными под завязку, и пустыми ящиками от дешевого пойла. Чем бы ни привлекала яркая вывеска, с изнанки все заведения выглядели одинаково.

Но черный ход, ведущий в «Платья на пол!», имел отличительную черту. Каждый день после обеда прачка растягивала над ним бельевые веревки и сушила простыни. Точно сигнальные флаги, они появлялись, чтобы открыть путь тем, кто желал проскользнуть в клуб в нерабочее время. После утренней уборки (а стирку всегда затевали в последнюю очередь) здесь наступало затишье. Все расходились по домам или отсыпались в закутках, а дамы с апартаментами наверху получали пару часов самоуправства. Они принимали гостей, подворовывали деньги из шкатулок и еду с кухни.

Дарт, посвященный во все тайны местных обитателей, был одним из немногих, кто мог пробраться незаметно, однако необъяснимая тревога не покидала его с того момента, как он увидел белые полотнища, реющие над улицей. Мокрые простыни трепыхалась на ветру с хлопающим звуком, будто кто-то аплодировал небывалому представлению.

Пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, Дарт огляделся по сторонам, а затем проскользнул в неприметную дверь. Он нередко пользовался тайным ходом, чтобы попасть на второй этаж: по узкому коридору, едва не касаясь стен, покрытых копотью, вверх по металлической лестнице – такой крутой, что приходилось карабкаться по ней, держась руками за верхние ступеньки. Раньше он проделывал этот путь с предвкушением приятного вечера, а сейчас чувствовал лишь тяжелое сердце, бьющее по ребрам.

Соваться сюда было рискованно, но выбора не оставалось. Список отправлений из Почтовой конторы не помог им вычислить адрес Доу, они только впустую потратили время. Поэтому Дарт решился проверить комнату Лины в надежде найти там какую-нибудь зацепку: старые письма, важную заметку или другую деталь, способную подтолкнуть к разгадке.

Он беспокоился не из-за того, что боялся попасться. Ни одной его личности не хватало хладнокровия, чтобы спокойно войти в комнату, где убили Лину, копаться в ее вещах и пытаться раскрыть секреты, которые она унесла с собой.

Оказавшись у пурпурной двери, Дарт помедлил и пожалел об этом, услышав в коридоре шаги. Он инстинктивно бросился назад, к лестнице, чтобы спрятаться, но там и попался. Его схватили за шиворот и рывком потянули. Будь с ним личность циркача, он мог бы вывернуться и сбежать. Изобретатель не придумал ничего лучше, чем неуклюже врезать нападавшему локтем в живот и ногой в колено. Едва Дарта отпустила одна рука, как тут же схватили другие. Ему даже польстило, что за ним отправили троих человек, хотя напрасно его считали сильным противником. Он согнулся пополам от пары ударов. В глазах потемнело. «От боли», – подумал Дарт и тут же ощутил, как на шее затягиваются завязки, превращаясь в удавку. Ему нацепили на голову мешок, пропитанный смердящей жидкостью. Он попытался вырваться или хотя бы вздохнуть, но лишь получил порцию обжигающего горло воздуха.

Если бы его хотели убить, то он уже лежал бы с ножом под ребрами и марал кровью надраенный пол. Ему даже явственно представилось, как местная поломойка ругается и лупит шваброй его бездыханное тело, нарушившее лоск коридора. Однако он был нужен кому-то живым, пусть и временно без сознания.

Чувствуя, как мутнеет рассудок, Дарт перестал сопротивляться и, понимая, что его ждет, стал судорожно перебирать в голове личности, выискивая ту, которая сможет выдержать боль. Определиться он так и не успел: мысли в голове запутались, а затем и вовсе утонули во тьме.

Возвращение в сознание оказалось процессом более медленным и мучительным, нежели его потеря. Гул в ушах звучал оглушающе, отчего казалось, что череп вот-вот расколется надвое, как грецкий орех. Дарт хотел глубоко вздохнуть, запрокинуть голову, чтобы подавить приступ тошноты, пошевелить руками и размять затекшие запястья, но заставил себя не двигаться. Пока его похитители думают, что он под действием дурмана, у него есть время что-то предпринять.

Дарт прислушался к ощущениям: руки сведены за спиной и туго перетянуты на запястьях; лопатки упирались во что-то очень холодное и шершавое; веревки нестерпимо давили на грудь. Похоже, его примотали к трубе. Воздух был сырой и затхлый, как в подвалах… или старых портовых складах. Он слышал далекий лязг металла и рокот барж – как и той ночью, когда Рин привез его в порт, чтобы показать делмарского безлюдя. Догадка на миг озарила разум и тут же погасла от мрачного осознания. В городе полно злачных мест, где можно держать пленника или по-тихому с ним разобраться, а его почему-то притащили на заброшенный склад около грузового порта.

Дарт снова вернулся к идее сменить личность. Нужен кто-то крепкий, принципиальный, но рассуждающий здраво. Если ситуация выйдет из-под контроля, он должен сдаться. Умирать здесь привязанным к трубе он не планировал. Пожалуй, следовало предупредить об этом тех, кто его сюда притащил.

Он слышал голоса. Судя по обрывкам фраз, похитители негодовали, что им приходится ждать так долго. Вот почему его никто не трогал. Посыльные доставили его на разговор, а сам получатель где-то задерживался, давая Дарту шанс подготовиться к этой встрече.

Выбранная личность была ему хорошо знакома, ей он доверял в самых сложных ситуациях – не таких ужасных, как нынешняя, но тоже малоприятных. Дарт прислушался к тихому звуку часов под рубашкой и мысленно соединил его с биением собственного сердца. Пусть не сразу, но ему удалось привести их к одному ритму, и тогда внутренним взором он увидел циферблат частностей, а потом заставил стрелку переместиться к латунной фигурке, обозначающей детектива. Он позволил ей заполнить мысли, разум и тело, стать его частью. Новая личность проникла в каждую трещину и каждый излом и незаметно затянула его на самую глубину сознания…

Очнувшись, Дарт ощутил липкую кровь на губах и подбородке. Голова напоминала мешок, в котором ворочают осколки, он почти слышал их звонкий скрежет.

Его пихнули в плечо – не сильно, а из любопытства, будто палкой в мусор ткнули. Над ухом раздался удивленный голос:

– Он живой?

– Да не трогай, а то развалится, – сказал кто-то второй, с голосом грубым и хриплым.

Дарт не отреагировал ни на один из них, притворившись, что до сих пор не очнулся. С бывалыми бандитами эта уловка не прошла бы, из чего он сделал вывод, что похитители несведущи в подобных делах. Уже легче.

– Скорее заплачет от ужаса, – подал голос третий, гнусавый и булькающий. – Надо бы кровь стереть. А то подумают, что это мы ему нос расшибли.

Они начали спорить. Речь их была неграмотна, сбивчива и сводилась к тому, что никто не хотел марать руки о пленника. А потом все разом стихли, и в напряженном молчании послышалось эхо шагов. Оно приближалось, нагнетало и вскоре дополнилось словами.

– Я же сказал, чтобы вы его не трогали. – Голос у пришедшего был резкий и пронзительный, больше похожий на птичий крик.

– Дык он сам, – прогнусавили ему в ответ.

– В самом деле?

Все звуки внезапно исчезли: ни голоса, ни шороха шагов. Пришедший затянул длинную паузу, а потом выдал:

– Что с вами? Приняли что-то для храбрости?

– Никак нет, – поспешно начал участливый и, похоже, самый трусливый. – Мы просто умывались.

– Чистили глаза мятным порошком, – продолжил гнусавый.

– Зачем?

– Чтобы смыть позор блудного дома, – добавил грубый и хриплый.

– В следующий раз советую содрать с себя кожу, чтоб наверняка, – бросили в ответ.

Их короткий разговор прояснил одно – Дарт попал в лапы Общины. Только чокнутые фанатики могли придумать для себя подобные вещи и всерьез им следовать. Они носили робы, вели аскетичную жизнь и почти не выходили за пределы крепости, дабы не встречаться с ужасами внешнего мира. Под ужасами они понимали увеселительные заведения любого толка и сами увеселения, проклятые дома и тех, кто с ними связан.

Мысль прервалась, когда он ощутил холодное прикосновение металла на лице. Поддев подбородок, Дарта заставили поднять голову. Еще не оправившись от обморока, он увидел перед собой только размытый облик.

– Ты искал меня? – спросило пятно.

Постепенно зрение обрело четкость, и Дарт смог разглядеть человека перед собой. Вопрошающий обладал скуластым смуглым лицом, заостренным книзу, глазами-стекляшками и прилизанными волосами цвета пепла, то ли вылинявших, то ли сгоревших на солнце. Зато брови были иссиня-черными, хмуро сходящимися над переносицей, что, возможно, внушало бы страх, окажись их обладатель грозным верзилой. Но Дарт видел почти своего ровесника, одетого в неподходяще торжественный камзол, расшитый серебряной нитью. Выглядел он как ряженый актер с Ярмарки, которому досталась роль самовлюбленного принца. Зато оружие у него было вполне настоящее и осязаемое: рукоять ножа упиралась в подбородок Дарта, а острие смотрело в грудь самому главарю. Хорошо, что не наоборот.

– Ты что, немой? – Он нахмурился, а затем с подозрением покосился на подчиненных, чьи красные воспаленные глаза тупо таращились на него. – Вы ему язык отрезали?

– Никак нет, – пробормотал коротышка гнусаво. В двух других, рослых и крепких, Дарт приметил нападавших. Он предпочел не представлять, что его скрутил и связал человек с комплекцией ребенка.

– Что ж, попробуем снова, – с усталым вздохом ряженый блондин повернулся к Дарту и повторил: – Ты искал меня?

– Нет, – хрипло ответил он. – Я даже не знаю, кто ты.

– Тогда догадайся. – Тонкие губы искривились в злорадной усмешке. – Ну же, хочу убедиться, что ты соображаешь, прежде чем заводить серьезный разговор. Кто я такой?

Смысл сказанного и присутствие общинных наводили лишь на одно ужасное предположение:

– Аластор… Доу.

– Умница. – Он убрал нож, будто поощряя Дарта за правильный ответ. – А как обращаться к тебе?

– Твои люди не спрашивали мое имя, так что отбросим условности и перейдем к делу. Зачем я тебе?

– Кажется, это ты хотел что-то мне предложить. И вот я здесь. Можешь начинать. Даю тебе шанс задать вектор нашего общения.

– Кажется, он уже задан, – Дарт опустил взгляд на веревки, которыми его привязали к трубе.

– Ты изворотлив, но глуп. Думаешь, я о тебе ничего не знаю? – Доу сощурился, словно целясь в мишень, и понизил голос почти до хриплого шепота: – Ты верный прислужник домографа, один из грешников, живущих в проклятых домах.

Трое общинных за его спиной схватились за пустые склянки, что болтались на их шеях. Затем каждый откупорил пузырек и, приложив к носу, шумно вдохнул. После пробки молниеносно были возвращены на место, дабы не израсходовать лишнего.

Все религиозные люди верили, что воздух в башнях Хранителя целебен, но только фанатики наполняли им склянки, чтобы носить на теле как оберег. Действо, которое наблюдал Дарт, должно было защитить общинных от лютена, от него. Ему отчаянно захотелось плюнуть в каждого, чтобы понаблюдать, как они бросятся начищать себе морды мятным порошком. К сожалению, цели находились в недосягаемости плевка, а Дарт в путах не мог сдвинуться с места.

Доу, очевидно, позабавила реакция на его слова, и он с энтузиазмом продолжил издеваться, наивно полагая, что может этим задеть.

– От тебя разит плесенью. Думаю, если вспороть твой живот, то можно увидеть, как она выела тебя изнутри.

– Вряд ли тебе интересен мой внутренний мир, – скептически заметил Дарт, пытаясь сохранить невозмутимость. – Что тебе надо?

– Найти дом, который убил моего отца.

– Твоего отца прикончил ублюдок, пригретый Общиной.

Воспоминание об Элберте и его жертвах резануло по сердцу лезвием. Прошло слишком мало времени, чтобы прежние раны затянулись.

– Все, кто связан с проклятыми домами, становятся одержимы. Яд отравляет разум. И мой бедный отец навлек на себя проклятие, когда задумал разбогатеть на одном из них.

Несомненно, Доу говорил про Ящерный дом – источник редкого яда, столь же ценного, сколь опасного.

– Где эта тварь теперь?

– Безлюдя разрушили.

– Отведи меня к руинам, чтобы я смог выжечь их дотла.

– Нет никаких руин.

Доу с сомнением покачал головой.

– Скажи мне, разве такое возможно? Был дом – да исчез. Ни одной щепки, ни одного камня не осталось… Кажется, твой господин пытается всех обмануть.

– Думаешь, он прячет дом в кармане?

– Я знаю, что он привез с собой из Делмара, – прошипел Доу, наклоняясь к нему. – Так если возможно перевезти в другой город целый дом, что стоит его спрятать?

– Значит, в архиве вы искали безлюдя?

– Я надеялся найти ответ, где домограф скрывает его.

– Но, видимо, не нашел, раз обратился ко мне.

Его слова разозлили праведника Доу. Не будь здесь общинных, он давно прибегнул бы к другим методам, чтобы добиться правды. Не исключено, что фантазии о вспоротом брюхе нашли бы свое воплощение.

– Не рискуй жизнью ради проклятых. Покайся, и я помогу тебе. Ты плененный человек. Так здесь поступают с теми, кто попадает в лапы этих тварей.

– А что происходит с теми, кто попадает в лапы Общины? Их благочестиво убивают, как Лину?

– Не смей даже упоминать о ней! – Доу замахнулся для удара, но в последний момент остановился. Медленно, точно тело его было механическим, опустил руку. – Она погибла по твоей вине.

Дарт нервно сглотнул. То, чего он боялся, произошло. Фанатики первыми добрались до Аластора Доу и смогли убедить его, что проклятый дом убил его отца, а лютен – дорогую сердцу девушку. Вот почему человек, несколько лет скрывающийся от Общины, примкнул к ней. Тлеющий костер мести воспылал со всей силой.

– Они обманывают тебя. Нашли твое слабое место и…

– Заткнись! – Доу бросился на Дарта, и тот послушно умолк, чтобы нож не нашел себе пристанище где-нибудь между его ребер.

– Лучше скажи как есть, – вмешался гнусавый коротышка.

На миг в его сознании мелькнула картинка, как он срывает с шеи пустую склянку, разбивает ее и острым осколком пронзает фанатику горло. Дарт увидел это так четко, что почувствовал кровь на руках. Ее теплое вязкое прикосновение никогда прежде не казалось таким манящим. Подавляя безумную фантазию Тринадцатого, он тихо сказал:

– Я ничего не знаю.

– Тогда кто знает? Может, та премилая особа, у которой мы забрали это? – Доу вытащил из кармана жетон домографной конторы и, брезгливо держа двумя пальцами, потряс им в воздухе. На металлической пластине было выгравировано имя: «Флориана Гордер».

Дарт осознавал, что если выкажет хоть каплю беспокойства о Флори, то подвергнет ее риску куда большему, чем ограбление. Он изобразил презрительную усмешку и сказал:

– Сомневаюсь, что сотрудниц низшего звена посвящают в тайны. Если эти тайны вообще существуют.

– Возможно, нам стоит спросить у нее еще раз? Понастойчивее? – произнес Доу, не обращаясь ни к кому, словно просто размышлял вслух.

Сердце, бившееся где-то в горле, ухнуло вниз, будто проглоченное.

– Пошел ты к демонам, – сквозь зубы процедил Дарт.

Услышав это, общинные схватились за обереги и тревожно зашептали молитвы. Вспышка гнева заставила Доу забыть о сдержанном величии, которое он старательно играл на протяжении разговора, и за резким выпадом последовал удар в живот.

– Он сам напросился, – оправдался Доу, потирая ушибленные костяшки пальцев. – Видит Хранитель, я не хотел…

– Видит, и не только это, – прохрипел Дарт.

Их окружила напряженная, звенящая тишина, какая обычно случается после потрясения. С минуту Доу молчал, зажмурившись, раскачиваясь на ногах, пока его не прервал далекий низкий рокот. Барабаны – сигнал городской тревоги. Прежде Дарт слышал его дважды, в детстве: когда на окраине полыхал целый квартал и когда первый паром, пущенный по каналу, потерпел крушение. Этот звук растворился в далеком прошлом, а сейчас пробудился с новой силой.

– Пора уходить, – прогнусавил коротышка, уже не скрывая беспокойства.

На сей раз Доу послушался совета и, прежде чем сбежать, с презрением бросил:

– Покайся Хранителю перед смертью. А если чудом останешься жив, передай своему хозяину, что дружба с монстрами делает монстром его самого.

Затем Доу развернулся и устремился прочь. Двое общинных сразу последовали за ним, а вот коротышка с фонарем в руке так и остался стоять, растерянно поглядывая то на Дарта, то на веревки, словно раздумывал, достоин ли тот помощи. В конце концов фанатик сделал неуверенный шаг навстречу, достал из-за пазухи нож… Но тут его остановил резкий возглас Доу:

– Не трогай!

Коротышка вздрогнул от испуга и поспешил скрыться, унося с собой последний источник света. В приоткрытой двери мелькнули вечерние сумерки, рассеянные желтым отблеском фонаря, но вскоре и они исчезли. Дарт остался в темноте, ощущая земляную сырость подвала и веревки, что вгрызлись в тело.

Звук барабанов стал еще громче, извещая о надвигающейся беде. Дарт пошевелил пальцами, нащупал узел на запястье, но зацепиться за края не удалось. Тогда он вжался спиной в трубу и расслабил ноги в коленях, чтобы перенести основной вес на веревки, сдавившие грудь. Они были затянуты так крепко, что не оставляли даже малейшего шанса. Какой-нибудь плечистый верзила освободился бы, применив силу, а Дарт был слишком худощавым и мелким, чтобы рвать путы голыми руками и гнуть металлические трубы лопатками.

Пальцы одеревенели и не слушались, безуспешно царапая веревки. Детектив никогда не отличался ловкостью рук, а сейчас, поддавшись волнению, и вовсе стал неуклюжим. Его способности концентрировались в голове, а потому он сразу понял, что следует сделать – обратиться за помощью к той личности, что могла справиться с узлами.

В подвале была кромешная тьма, но он по привычке закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Стук барабанов превратился в далекий гул, а тиканье часового механизма заполнило собой все пространство, однако внезапный грохот вернул его в реальность. Входную дверь вышибло, и с улицы хлынул бешеный поток, несущий за собой обломки досок, камни и грязную муть.

Стараясь не думать о том, что стоит уже по щиколотку в воде, Дарт прислушался к сердцебиению, но стук барабанов, чьи-то крики и собственная паника мешали ему. Сердце колотилось как бешеное и не хотело попадать в ритм с часовым механизмом. Циферблат частностей начинал проявляться в воображении и тут же исчезал, словно смытый рисунок на песке.

Разрушительная сила воды кидала в Дарта все, что удалось притащить с улицы. В бурлящем потоке оказалось бревно, которое в недавнем прошлом могло служить опорой для пирса или балкой крыши. Его, точно щепку, швырнуло в Дарта, и тот взвыл от боли, когда что-то острое вспороло ему ногу. Было не разглядеть, насколько глубока рана, хотя он явственно ощущал кусок железа в своем теле. На поверхности, скалясь кривыми гвоздями, торчал кусок бревна.

Дарт мог утонуть, умереть от потери крови или ее заражения. Еще никогда судьба не предоставляла ему столь разнообразного выбора.

Пульсирующая боль в бедре заставила его собраться с силами. Это было детской привычкой, приобретенной за годы жизни в приюте. Боль пробуждала в нем такой инстинкт самосохранения, что все остальные чувства притуплялись. Он перестал различать ритм сердца и звук часов; он мог думать лишь о ране, пульсации крови и гвозде под кожей. Дарт понимал, как опасно менять личность сейчас, когда подступающая вода вот-вот накроет его. Отключиться хотя бы на мгновение значило потерять контроль над ситуацией. Если он не успеет задержать дыхание, то захлебнется, не приходя в сознание. Времени на сомнения больше не было.

На сей раз Дарт не видел перед собой циферблат и не перемещал стрелки от одной фигурки к другой; он просто потянулся к нужному образу и вцепился в красный камзол.

Циркач ворвался в сознание сумасшедшим кульбитом, ослепительной вспышкой, новой волной острой боли, ударившей по вискам. Мышцы свело судорогой, из носа хлынула кровь. Если он и отключился, то не заметил этого, поглощенный изменениями внутри себя.

Дарт успел сделать глубокий вдох, прежде чем поверхность воды сомкнулась над его головой. И теперь, когда на спасение оставалась пара минут, выражение «смертельный трюк» приобрело буквальное значение.

У циркача было гибкое тело и ловкие пальцы. Чтобы поддеть узел на веревках, он вывернул руки под каким-то немыслимым углом и смог высвободить запястья. Путы, прижимавшие его к трубе, развязать оказалось куда сложнее. Многочисленные узлы, набухшие от влаги, накрепко затянулись. Жжение и тяжесть в груди намекали, что время истекает. Вместо того чтобы разбираться с узлами, Дарт вцепился в веревки, пытаясь их ослабить, а затем, используя вес своего тела, рванул вниз. Спина скользнула по трубе, и это соприкосновение оставило после себя жгучую полосу на коже. Выскользнув из одних пут, Дарт принялся за последние, связывающие ноги. Узлы оказались слабее прежних и быстро поддались.

Он был свободен, но еще не спасен. Вокруг бурлила грязная вода, стоило ему двинуться вперед – и встречный поток отбрасывал его обратно, как мусор. Вынырнув на поверхность, Дарт обнаружил, что подвал затопило почти доверху. Судорожно глотая воздух, он задрал голову и увидел над собой потолок, пронизанный сетью труб. Не пройдет и минуты, как они утонут в воде.

Чувствуя, как слабеет, он потянулся к трубе и повис на ней, точно мешок. Костлявый, истекающий кровью мешок. В мыслях он уже сдался, но тело продолжало действовать само. Руки согнулись в локтях, корпус подтянулся вверх, а затем отклонился, чтобы ноги могли обхватить трубу. Прижавшись животом к шершавому металлу, изъеденному коррозией, он весь превратился в гибкую пружину. Окажись на его месте тот плечистый здоровяк, способный рвать веревки голыми руками, он бы рухнул вместе с трубой. Но вес Дарта позволял ему ловко перемещаться поверху, спасаясь от бушующей массы воды.

Наконец он выбрался на улицу, где поток был не таким бурным. Стихия изменила окрестности до неузнаваемости, а сумерки скрыли последние ориентиры. Груда искореженных досок напоминала пирс, дежурные лодки перевернуло и разбило в щепки, из-под деревьев вымыло почву, отчего одни покосились, а другие рухнули в воду, устремившись вслед за течением.

До сих пор не зная, что произошло, он вскарабкался на крышу здания, чтобы оглядеться. Каменные выступы, похожие на перекладины лестницы, позволили подняться за считаные секунды. С удивлением Дарт обнаружил, что не он один воспользовался легким подъемом. На металлическом скате сидел сутулый человек и чиркал отсыревшими спичками, пытаясь выбить огонь, чтобы закурить сигарету, которую нервно жевал.

Дарт окинул взглядом панораму города: в потемках вспыхивал свет, двигались тени. Город терпел бедствие. Но окраина и его безлюдь оставались в безопасности. Вода не добралась до тех мест и не нарушила тихую жизнь.

– Огоньку не найдется? – буднично спросил сосед по крыше и, получив ответ, раздосадованно вздохнул.

– Что случилось?

– Дамбу прорвало. В карманы воды набрал, – отозвался он, будто главную трагедию видел в том, что не мог закурить. Он покрутил в руках бесполезный коробок спичек и броском запустил его во тьму.

Дарта беспокоило другое: рана на бедре кровоточила и нещадно ныла. Он снял ремень, чтобы использовать его как жгут, рассудив, что проще пережить потерю штанов, чем потерю крови. Пока он возился, беспокойные мысли роились в голове и вскоре привели его к страшному открытию: Хоттон расположен в низине, у подножия Зеленых холмов, в самой опасной точке. И там сейчас Офелия – малышка Фе, которой он обещал принести платья взамен испорченных, но так и не успел сделать этого, потому что его схватили.

Дарт бросил растерянный взгляд вдаль, где вздымалась исполинская тень Хоттона. Школа всегда напоминала ему скалу с вырубленными в ней пещерами – оттуда всегда лился свет, десятки окон каждую ночь мерцали желтым, но сейчас тьма окутывала здание целиком. В этой черноте тонуло все подножие холма.

Соваться на затопленные улицы Дарт не стал и выбрал самый короткий путь – по крышам. Соседнее здание стояло вплотную, и на него удалось перемахнуть одним прыжком. Потом были другие крыши: плоские, как доска, сводчатые, покатые и скользкие. Он прыгал с одной на другую, карабкался по карнизам, цеплялся за водостоки, невзирая на усталость, забившую мышцы, и пару раз чуть не сверзился вниз.

Когда начались крутые островерхие крыши, ему пришлось спуститься и окунуться в пучину безумия. Чем ближе к Хоттону он подбирался, тем больше разрушений видел. Вода, которую в городе почитали как живительную силу, превратила улицы в омут, поглощающий землю, деревья и целые дома. Люди сновали туда-сюда, пытаясь вынести самое ценное, но поток неумолимо сносил все на своем пути, подхватывая обломки и бревна, бочки, перины, стулья и прочие вещи.

Основной удар пришелся на часть жилого квартала и фруктовые сады. Теперь же выдранные с корнем деревья беспомощно торчали из воды, а уцелевшие стояли в прореженных рядах. На одной из улиц развернулось жуткое действо: трое людей на каменной лестнице пытались выловить несчастного, ставшего жертвой стихии. Когда его бездыханное тело выволокли на ступеньки, Дарт отвел взгляд и больше не смотрел по сторонам, пока не добрался до Хоттона.

Распахнутые ворота с погнутыми прутьями больше не были преградой, ухоженные лужайки исчезли под толщей воды, над которой высилось здание школы – уже не такое величественное и неприступное, как прежде. Здесь испуганно кричали, плакали, жалостливо восклицали, и эхо разносило голоса по широкому холлу и коридорам, что ответвлялись от него. Это напоминало озеро с притоками, а люди – мелких рыбешек, плывущих вверх. Дети толпились на лестнице, медленно взбираясь на безопасную высоту, где вода не могла их достать. Взрослые с лампами в руках патрулировали затопленные классы и выход. Оранжевые блики, отражаясь на поверхности, беспокойно качались среди обломков.

Дарт огляделся по сторонам, судорожно соображая, как найти Офелию. Тревога нарастала, и он не мог понять, что с ним происходит, пока не почувствовал, как пол вибрирует и ползет куда-то вперед и вниз. Будучи лютеном, он научился слышать и понимать любые здания. Обостренное восприятие позволило ему первым уловить предзнаменование беды.

– Назад! – закричал Дарт тем, кто стоял у входа, а в следующий миг раздался оглушительный треск.

Внешняя стена накренилась вперед и рухнула, подняв в воздух столб удушливой пыли. Люди едва успели спастись бегством.

Многоголосый вопль заполнил коридоры. На лестнице началась паника. Ненадолго Дарт потерялся в окружающем пространстве, пока серая муть не развеялась, а приступ кашля не избавил его от пыли в горле.

Он поднял голову, пытаясь разглядеть перекрытия и убедиться, что нет трещин, предвестниц обрушения. Высокий потолок тонул во мраке, а за криками было не расслышать характерный треск. И все же, доверившись своему чутью, Дарт бросился к лестнице, пробираясь через завалы плавающих досок и обломков мебели.

Шеренга напоминала огромного змея, медленно ползущего по ступеням. В его хвосте командовал сгорбленный старикан, похожий на хищную птицу. Услышав предостережение, что подниматься на второй этаж опасно, он сварливо ответил, что действует по протоколу, и намертво вцепился в перила, не давая пройти. Дарт метнулся в другую сторону и стал взбираться наверх, выкрикивая имя Офелии. Он надеялся, что она услышит его и пойдет навстречу; что это противодействие остановит других и поможет увести их к спасительным выходам. Дарт преодолел лестничный пролет, когда сквозь общий шум прорезался знакомый голос. Это была она. Живая, бойкая, отчаянная Офелия. Она стекала вниз, будто вода, просачиваясь между плотно сомкнутыми телами, петляя и изгибаясь, чтобы проложить себе путь. «Змей» заворочался и рассыпался, потеряв контроль. Дарт потянулся к ней, ухватил за запястье и увлек Офелию к перилам, чтобы защитить от давки. Следом из толпы вынырнул Нил, ее верный друг. Промокшие и напуганные, оба растерянно улыбались и смотрели на него с надеждой, которую разрушило появление преподавательницы, спустившейся за ними.

– Наверх, живо! – сказала она, положив костлявую руку на плечо Офелии.

Дарт поспешил вмешаться:

– Часть стены рухнула, перекрытия могут не выдержать. Лучше спуститься и выйти через запасные двери.

– Предлагаете согнать детей в воду?

– В воде безопаснее, чем под обломками.

Упрямая преподавательница, нахмурившись, хотела ему возразить, как вдруг ей на голову посыпалась мелкая, точно пыль, каменная крошка. Строгое лицо вмиг переменилось, сделавшись испуганным. Осознав, какая беда им грозит, она велела детям спускаться, а сама ринулась наверх, чтобы предупредить остальных. «Змей» снова ожил, и теперь стал двигаться в обратном направлении, следуя за Дартом. Злобный старикашка уже не препятствовал ему, а присоединился к общему потоку, приведя их к запасному выходу в южном крыле. Они оказались в саду, за которым начинались холмы. Здесь уровень воды был ниже, а сила стихии не так разрушительна, даже каменные парапеты, ограждающие галерею, сохранились. Их тут же облюбовали несколько хоттонцев, другим пришлось выстроиться вдоль стены, устало привалившись к ней.

Спустя несколько минут к ним присоединилась вторая сопровождающая, чьи волосы, припорошенные пылью, теперь казались совсем седыми. Вместе с ней пришло несколько преподавателей – каждый со своей группой воспитанников. Они ждали, когда в Хоттон прибудет помощь. За ней отправили почти сразу, как стихия обрушилась на школу. Воочию увидев, что творится на улицах, Дарт не удивлялся, что спасатели задерживаются.

Улучив момент, когда учителя были отвлечены пересчетом воспитанников, Офелия повернулась к Дарту и заговорщицки прошептала:

– Забери нас отсюда.

– Кого это «нас»?

– Меня и Нила. Ему некуда идти. – Поняв, что этого недостаточно, чтобы разжалобить Дарта, она тут же нашла неоспоримый аргумент: – Он спас меня.

– Вообще-то, из воды тебя вытащил господин Платт… – смутившись, сказал Нил.

– Его мы с собой точно не возьмем, – фыркнула Офелия.

Дарт задумался. Он обещал Флори, что позаботится о ее сестре, но двое подростков на его попечении – уже перебор. Ему самому не помешала бы чья-то помощь. Рана начала кровоточить, ногу снова пронзила пульсирующая боль. Он уже собирался отказать, как вдруг воздух сотряс гулкий треск и грохот. Все инстинктивно пригнулись, прикрыв голову руками, но здесь им ничего не угрожало. Часть перекрытий в северном крыле не выдержала и обрушилась. Волнение охватило хоттонцев, и преподавателям пришлось снова успокаивать их.

Чем дольше Дарт размышлял над просьбой Офелии, тем больше убеждался в том, что это скверная затея. Никто не позволит ему просто так забрать двоих воспитанников, а увести их без предупреждения он не мог, хотя… Чтобы решить проблему, ему достаточно было обратиться к Эверрайну и его семейным связям с основателем школы. Дело оставалось за малым – провернуть все по-тихому. Для циркача, даже обессиленного и раненого, задача оказалась вполне выполнимой. Фокус с исчезновением был его любимым трюком.

Глава 13

Далекий дом

Флориана

Новость добралась до столицы ранним утром. Едва заработали почтовые отделения, едва проснулись газетчики и жители, разносящие слухи, тревожная волна охватила Делмар. О наводнении в провинциальном городке судачили на каждом углу. Флинн узнал об этом, заглянув в булочную у дома, и поспешил к Ризердайну, чтобы сообщить о случившемся.

Когда он, запыхавшийся и раскрасневшийся, возник на пороге, Флори сразу поняла, что привело его сюда: еще одно дурное известие. Авария на Почтовом канале разрушила Пьер-э-Металь. Ее охватило тупое оцепенение, словно от удара по голове, и она перестала различать остальные слова, вытесненные отчаянной мыслью: нужно ехать незамедлительно, нужно возвращаться к сестре. В какой-то момент Флори обнаружила, что повторяет это вслух как заведенная, а голос, звучащий далеким гулом, на самом деле ее собственный.

Риз стоял рядом, бережно придерживая ее за плечи, готовый подхватить в любую минуту.

– Если Почтовый канал закрыт, то пассажирские суда не смогут войти в город, – сказал он, не утратив способности рассуждать ясно и здраво.

– Мне нужно к сестре.

– В самом деле, Риз, – подхватил Флинн, – есть и другие маршруты.

Флори предстоял долгий путь с остановкой в Марбре – мраморном городе, расположенном на границе южных и западных земель: вначале на пароме, затем в тесном омнибусе. Сидячих мест в них не было, чтобы уместить больше пассажиров. Для путешествий такой транспорт не годился, обычно в нем ездили каменщики, рудокопы и другие труженики, работающие вдали от дома.

Она еще успевала на первый паром в Марбр. Риз вызвался отвезти ее в порт, и вскоре они вдвоем стояли на пирсе, дожидаясь появления судна. Всю дорогу Флори молчала, пытаясь совладать с эмоциями, а теперь оставался последний шанс сказать хотя бы что-то в свое оправдание.

– Прости, что уезжаю.

– Ты нужна сестре, – коротко ответил Риз с мягкой улыбкой, говорившей за него: «Я все понимаю, не кори себя».

На прощание Флори обняла его – возможно, слишком крепко и порывисто. Он будто бы не ожидал такого жеста, а потому на пару мгновений застыл, растопырив руки в стороны. Но затем медленно, осторожно, будто бы боясь ранить прикосновением, обнял ее в ответ. Прижавшись щекой к его острому плечу, Флори впервые отметила, что от Риза пахнет чистым хлопком и цитрусом, будто он сушил одежду в апельсиновом саду около дома.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказал он, но в его голосе не было уверенности, только тоска и обреченность.

Марбр напоминал огромный склеп. Дома вздымались над рыхлой землей, как могильные плиты, серые глухие стены ограждали улицы, и все, куда ни глянь, было сделано из мрамора. Не того благородного материала, которым богачи украшали дома, не белокаменного глянца из роскошных интерьеров, а темно-серого камня, превращавшего город в сплошной монолит.

Марбр состоял из нескольких колец и развивался от центра к окраинам, от главной площади до внешних границ, еще не утративших связи с остальным миром. По наружному кольцу располагались станции, водные вокзалы, торговые ряды и грузовые порты. Здесь обычно и околачивались приезжие, не рискуя соваться дальше. Каждый район отделялся высокими стенами, что образовывали узкие проулки и тупики. По словам архитекторов, возводивших Марбр, город-лабиринт был надежной защитой от чужеземцев, ведь только местный знал хитроумные ходы и лазейки, чтобы пройти сквозь все кольца и добраться до центра, где жили властители и богачи.

В Марбр Флори попала впервые, и знакомство не задалось с самого начала. Ступив на пристань, она поежилась от озноба и втянула шею в плечи. В разгар лета город оставался холодным и бледным. Вместо солнца на сизом небе расплывалось круглое масляное пятно.

Сразу за причалом начинался рынок. Торговых палаток было много, но над ними висела гнетущая тишина. Никто не зазывал к себе, не нахваливал товар и не разбрасывался выгодными предложениями. Местные полагались на большие рекламные вывески, пока сами занимались делами. В овощной лавке мужчина перебирал гниль, торговка рыбой вычищала грязь из-под ногтей кончиком ножа, а у деревянного лотка с украшениями дама старательно натирала тряпкой зеркало. Редкие покупатели бродили между рядами, в основном просто глазея по сторонам, чтобы скоротать время.

Минуя палатки, Флори прошла к станции, обозначенной кривым остовом колеса. Сразу было понятно, что здесь останавливался транспорт и состояние его примерно такое же, как у опознавательного знака.

Желающих отправиться на омнибусе до Пьер-э-Металя нашлось немного – группка рабочих стояла чуть поодаль и бросала масленые взгляды на Флори, и та поспешно вернулась к пристани.

От воды шел легкий туман, прохлада и натужный гул вперемешку с плеском волн. Разномастные суда курсировали по реке, наполняли причалы и следовали друг за другом, словно связанные одной нитью и нанизанные на нее как бусины. Наблюдая за ними, Флори вдруг уловила шум поблизости и отвлеклась. Взгляд безошибочно выцепил из толпы на площади темно-синие мундиры с серыми марбровскими нашивками на груди. Двое следящих вели под руки девушку – та сопротивлялась, вырывалась и царапалась, но ничего не помогало. На ней было простое дорожное платье, затянутое широким поясом, – ничем не примечательный облик, если бы не тканевая повязка, закрывавшая половину лица.

– Вы не имеете права! – восклицала девушка. – Пустите!

– Мы можем досматривать любого, кто вызывает подозрение, – ответил один из следящих, огромный детина с басовитым голосом.

– Сними повязку, – тут же подхватил другой, крепкий, коренастый и куда более решительный, чем его напарник. Он молниеносно выбросил руку вперед, чтобы сдернуть с лица ткань, но девушка уклонилась, и удар пришелся в плечо.

– У меня болит зуб! – огрызнулась она.

– Вот и проверим. – Здоровяк выкрутил ей руку, и девушка, согнувшись, коротко вскрикнула от боли. Воспользовавшись ее замешательством, второй следящий сорвал с нее повязку и грубо схватил за подборок.

Копна темно-русых кудрей обрамляла лицо девушки, но, когда ее заставили поднять голову, волосы откинулись назад, открыв угловатые скулы; на левой отчетливо виднелся продолговатый ожог – клеймо в форме ключа.

– Лютина! – воскликнул кто-то, и толпа сомкнулась вокруг следящих, поймавших беглянку.

В Марбре безлюдям служили только женщины, их считали частью домов, городским имуществом, а потому и обращались с ними как с вещью. Публичные порицания и наказания убедили народ, что лютины – это невольницы, не имеющие права отказываться от службы.

Как приезжая, Флориана должна была оставаться в стороне, не вмешиваться в правила чужих земель, не идти против следящих и отмалчиваться за спинами таких же зевак. Она почти убедила себя в этом, но внезапно в памяти вспыхнули картинки из суда: клетка под потолком, лестница позора, по которой лютен должен карабкаться наверх под смешки и издевки зрителей. Если бы правила в Пьер-э-Метале изменились и лицо Дарта – его красивое, живое, доброе лицо – собрались изуродовать клеймом, неужели бы она и тогда осталась в стороне, промолчала?

Волна внезапного гнева вытеснила последние сомнения. Флори бросилась сквозь толпу, прокладывая себе путь локтями и тяжелым чемоданом, заставляя зевак расступиться. У нее было всего несколько секунд на раздумья – слишком мало, чтобы изобрести здравый план. Она выскочила прямо на следящих и выпалила:

– Стойте!

Служивые и впрямь замерли, удивившись такой наглости. Никто не смел перечить следящим, а уж тем более защищая лютину. Их суровые взгляды сразу объяснили Флори, какую глупость она совершила.

– Это моя лютина, – заявила она, мельком посмотрев на девушку. Теперь и на второй ее щеке алело пятно, только не от безобразного ожога, а от хлесткой пощечины.

– А вы кто? – спросил коренастый следящий, окинув Флори оценивающим взглядом, будто пытался определить, не скрывается ли под ее румянцем такое же клеймо.

– Помощница домографа. Я здесь по поручению господина Эверрайна, в интересах их общего с господином Армелем дела, – затараторила она. Ложь срывалась с губ так же легко и естественно, как дыхание.

Две звучные фамилии произвели на следящих должное впечатление и заставили призадуматься. Их воинственный настрой сменился напряженной осторожностью. Никто не хотел становиться на пути «мраморного человека» – одного из самых влиятельных людей на западных землях. И все-таки служебная хватка не позволяла им отступить без выяснения обстоятельств.

– На ней не написано, что она ваша. – Коренастый презрительно покосился на лютину как на попавший под ноги мусор, разве что носком ботинка не пнул, хотя и на это, вероятно, был способен. Затем он повернулся к Флори и спросил: – У вас есть доказательства?

– Клейма на щеке вам недостаточно? – с вызовом ответила она.

– Хотя бы имя ее назовите.

Это была ловушка. Скорее всего следящие имели список лютин из Марбра. Им не составит труда выяснить, какая из них попалась сегодня. При задержании следящие первым делом спросили бы, кто она и как ее зовут. Лютина, если она не глупа, назвалась другим именем. Так делали все беглянки, выбирая что-то неместное, редкое и неподходящее, дабы отвести подозрение или притвориться приезжими. Флори понимала, что любой ее ответ окажется неверным. Ей неизвестно ни настоящее имя лютины, ни то, которым она представилась следящим. Угадывать бесполезно.

– Пытаетесь меня проверить? – бросила Флори, оттягивая момент, когда отвечать все же придется. – Я не знаю, каким именем она представилась вам. Может быть, Карлин, Фани, Элфи… Обычно так они называют себя. – Она небрежно пожала плечами.

Здоровяк, держащий беглянку, коротко гикнул – и это было его единственное участие в разговоре.

– Вижу, вы разбираетесь в марбровских лютинах, – сухо ответил коренастый, подыскивая слова. – Но вы можете просто назвать ее регистрационное имя. У нас есть списки. – Тут он похлопал себя по карману, намекая на то, что проверка не займет много времени.

Сердце Флори сжалось от страха, но она не позволила себе даже на секунду поддаться этому чувству. Если играть роль, то до конца.

– Господин Армель мне ее не представил. Я везу груз, господа. Почтарь, который доставляет посылку, не спрашивает имя коробки. Не так ли?

Она хотела сыграть на их дурном отношении к лютинам – и следящие купились. Ее пренебрежительные слова явно их развеселили, они даже переглянулись и посмеялись вместе, на миг забыв, что находятся при исполнении. Чтобы упрочить свой обман, она склонилась к следящим и понизила голос до доверительного полушепота:

– У меня нет официальных бумаг, если вы об этом. Господин Армель предпочел бы сохранить сделку в тайне. За пределами Марбра это может вызвать лишние вопросы.

Следящие понимающе кивнули. Торговля лютенами и клеймение оных с давних пор были непримиримыми противоречиями между территориями, что добавилось к многочисленным причинам раскола. Проблемы это не решило, лишь спрятало ее под занавесом секретных сделок и махинаций.

Больше вопросов никто не задавал, поспешив передать беглянку в надежные руки домографа. Лютина покорно склонила голову перед Флори, подыгрывая ей, и пробормотала: «Только не наказывайте меня, госпожа».

– А я бы как следует ее высек, чтобы выбить всю дурь, – сказал напоследок здоровяк. Очевидно, насилие было единственным, о чем он думал.

Флори едва заметно кивнула, чтобы не выглядеть совсем уж неблагодарной, и повела лютину за собой. Люди расступались перед ними, давая дорогу и стараясь держаться подальше, словно верили, что клеймо можно подхватить, как заразную болезнь.

Вдвоем они поспешили скрыться от любопытных взоров и, выйдя за пределы рыночной площади, оказались во втором круге, огороженном глухой стеной. Дома здесь выглядели бедно и аскетично, как на любой окраине. В безлюдном тупике притворству пришел конец. Осознав, что находится в безопасности, лютина гордо вскинула подбородок и остановилась.

– Спасибо, дальше я как-нибудь сама, – холодно заявила она и уперла руки в бока.

Озера глаз взирали на Флори так, словно хотели утопить, брови сурово хмурились. В остальном аккуратные черты лица делали ее миловидной, и даже безобразное клеймо на щеке не могло испортить его.

– Только прекрати этот дешевый маскарад, – посоветовала Флори. – Лучше бы в мужчину переоделась. Меньше внимания привлекла бы.

– Дум, – выругалась лютина, – с моей гривой только мужиком притворяться.

Устало вздохнув, Флори поставила чемодан на землю и присела перед ним, чтобы достать новые брюки и шляпу, купленные в Делмаре.

– Волосы можно намочить и спрятать под шляпой, – невозмутимо продолжила она, протягивая одежду лютине. – Грудь затяни тканью, надень рубаху с брюками и уже станешь неприметнее.

– Что-то ты слишком хорошо в этом разбираешься… – Лютина подозрительно сощурилась. – Шпионка?

Флори покачала головой.

– Просто приходилось скрываться от следящих.

– Ясно. Преступница, – подытожила она, однако именно после этой догадки приняла вещи.

Обстоятельства и впрямь превратили Флори в мошенницу. После смерти родителей, угодив с сестрой в приют, она была готова на все, чтобы вырваться оттуда, и написала поддельное письмо от лица дальней родственницы. Когда обман вскрылся, ее упекли за решетку силами Кормонда Тодда – мерзавца, который не прощал отказов и добивался своего, уповая на свою власть и безнаказанность. Он был уверен, что хрупкая девушка, заключенная в камере, не сможет защититься, а ей удалось. И все же, выйдя на свободу, Флори не чувствовала себя сильной, боялась всех следящих и старалась не попадаться им на пути. Тогда она и освоила азы маскировки – примитивной, ненадежной, но все же придающей смелости. Она почти не выходила из дома, а если и показывалась на улице, то старалась одеться как можно неприметнее: убрать волосы под шляпу, спрятать фигуру под скромным платьем, ни с кем не заговаривать и не привлекать внимания.

И пусть ужас перед Тоддом был в прошлом, Флори стало не по себе от одного воспоминания о нем. Ей даже почудился резкий запах, сопровождавший его, – смесь табака и уксуса, нечто горькое, кислое и едкое. Флори передернуло от отвращения.

Лютина переоделась, оторвала подол платья, превратив его в рубаху, собрала мокрые волосы в тугой узел и спрятала под шляпой. Единственным знаком, выдающим в ней беглянку, оставалось клеймо. Его специально ставили на лице, чтобы скрыть отметину было труднее. В Марбре лютины прибегали к разным способам маскировки: наносили татуировки, использовали грим, повязывали на голову платки, меняли прическу, кто-то даже клеил накладную бороду. Немногим из них удавалось обмануть следящих и сбежать, но и тех возвращали в Марбр. Где бы лютины ни оказались, их узнавали по клейму.

Флори снова нырнула в чемодан. Переживший не один переезд, он накопил много разных вещей: от талонов на паром до дорожного зеркальца с ручкой в виде гребня. Там же нашлась пара тюбиков с краской, только цвета были неподходящие: умбра и охра. Она задумчиво покрутила в руках находку, наблюдая, как лютина обматывает лицо повязкой, продолжая наивно полагать, будто кто-то поверит в ее «больной зуб».

– Шрам можно скрыть плотным слоем краски, – предложила Флори.

– Что нарисуешь, пейзаж Марбра?

– Родимое пятно.

– Дум, – проворчала лютина, но более возражать не стала.

Вместо кисти сгодился смоченный водой кусок ткани, некогда служивший повязкой. Флори медленно наносила слой за слоем, вбивая в кожу коричневую краску, выходила за пределы шрама, чтобы отвлечь внимание от щеки с клеймом. Так родимое пятно выглядело менее подозрительно, но весьма жутко, чтобы к нему не приглядываться.

Каждый раз, когда пропитанная краской ткань касалась ее лица, лютина морщилась, за что получала замечание. Стараясь отвлечь ее разговором, Флори предложила познакомиться. Нужно ведь как-то обращаться друг к другу, хотя бы из вежливости.

– Фран, – представилась лютина и тут же добавила: – Мое имя значит «свобода». Вот умора, правда?

Засмеявшись, она дернула головой, и на ее переносице появился лишний мазок краски. Пока Флори стирала его, лютина спросила:

– Зачем ты помогаешь мне, Флориана?

Она произнесла имя медленно и выразительно, намекая на количество букв. Лютина не могла поверить, что длинноименные (то есть люди обеспеченные) не утратили способность сострадать таким, как она. Отвечать на вопрос Флори не хотела: корни истины проросли глубоко в сердце, переплелись и спутались. Многое пришлось бы объяснять, выворачивая наизнанку чувства.

– Давно мечтала притвориться шпионкой, преступницей и… как ты там меня называла?

– Дум. На местном диалекте это обычное ругательство. Что-то вроде «глупая».

– Тупица, – исправила Флори, и лютина смутилась.

Местные жители использовали это ругательство по поводу и без. Все у них было «дум»: медлительный контролер на пароме, пассажир с собакой и само лающее создание, холодный ветер, городские власти, собеседник, высказывающий другое мнение. Флори слышала это слово уже сотню раз по пути в Марбр и в самом городе. От компании рабочих на станции только и звучало, что «дум-дум-дум». Вспомнив о поездке, она поторопила себя: не хотелось опоздать на омнибус, провозившись с беглой лютиной, да к тому же той, что в благодарность за спасение обзывается.

Закончив работу, она протянула Фран зеркальце, и та одобрила сделанное. Коричневое пятно закрыло клеймо на щеке, одним краем дотянулось до уха, а другим почти подобралось к переносице. Никто не будет искать под слоем краски контуры ключа, никто не заметит изящных черт лица, никто даже не подумает, что за всем этим прячется девушка, лютина, беглянка. Все едва задержат взгляд на безобразном родимом пятне. Так устроены люди: любуются красотой, с любопытством рассматривают странности и отворачиваются от того, что кажется им уродством. Они обратят внимание лишь на самое очевидное и броское.

– И куда пойдешь? – спросила Флори, отвлекшись на чемодан. Пришлось заново укладывать вещи, чтобы застегнуть замки. Ответа не последовало. – Имя себе придумай мужское, вдруг спросят…

Флори подняла голову, чтобы еще раз оценить, насколько удачной получилась маскировка. Взгляд уткнулся в глухую стену. Фран исчезла. Сбежала, даже не попрощавшись. Настоящая дум. Проворчав себе под нос марбровское ругательство, Флори щелкнула замками на чемодане и различила за спиной шаги. Обернувшись, она ожидала увидеть Фран, но вместо нее посреди улицы, зажатой высокими стенами, стоял Кормонд Тодд. В ответ на ее ужас его лощеное лицо смялось в злобную гримасу, которая сейчас оказалась еще страшнее, чем в смутных воспоминаниях.

С момента их последней встречи прошло несколько недель, а образ хриплого следящего, чьи руки так же грязны, как и его помыслы, стал забываться. И если раньше Флори думала, что страх внушает форма следящих, то теперь убедилась: Тодд выглядел пугающе сам по себе. Было в его облике что-то настораживающее, неправильное; в диком взгляде, кривизне рта и шраме, пересекавшем горло наискось. Недавно к следу от ножа Флори собственной рукой добавила еще один, когда загнала ему под кожу остроконечную пуговицу с его мундира.

– Кого я вижу! – прохрипел Тодд с кривой усмешкой и распростер руки, словно собирался ее обнять. Поймать, схватить.

– А я надеялась, что больше тебя не увижу. – Это было самое вежливое, что она могла ему ответить.

Флори судорожно огляделась вокруг, ища путь к отступлению. Бежать некуда: за спиной тупик, по обе стороны от нее вздымались глухие стены, а навстречу шагал ночной кошмар. Она сжала кулаки, до боли впившись ногтями в ладони.

– Я тебя еще на площади приметил. – Он говорил и медленно наступал, вынуждая пятиться от него. – У нас осталось незавершенное дело.

– Отец спас тебя и отпустил безнаказанным. Вот и сейчас уходи.

– Спас? – с презрительной каменной ухмылкой повторил Тодд. – Он отказался от меня, прогнал прочь, растоптал, унизил. И все из-за тебя, мелкая тварь.

На его висках вздулись вены, из груди вырвалось хриплое дыхание, отзвуком напоминающее рычание. Точно бешеный пес, сорвавшийся с поводка, он мог напасть в любой момент.

Вот тогда на Флори и накатил настоящий ужас, все остальные чувства померкли перед ним, и она закричала: «На помощь!» Раскатистое эхо, отраженное мраморным ограждением, пронеслось над улицей. Услышать его могли даже следящие на площади, торговцы и рабочие на станции, жители близлежащих домов, да кто угодно, у кого есть уши. Закричать во второй раз она не успела. Тодд преодолел расстояние между ними в два прыжка и, налетев на Флори, впечатал ее в стену тупика. Невидяще, интуитивно, она вцепилась в его руку, пригвоздившую ее плечо к мраморной плите, но другой рукой Тодд рванул ее рубашку, и пуговицы, как горошины, посыпались на землю. Металлическая пряжка на его рукаве ужалила холодом ее ключицу и прочертила линию вниз.

– Напомни, на чем мы прервались? – прохрипел Тодд.

– Ты удрал, истекая кровью, – бросила Флори и двинула ему ниже пояса. Удар пришелся в бедро и оказался почти бесполезным, Тодд даже не поморщился. Он был крепко сложен и натренирован, слабые попытки противостоять ему выглядели нелепыми, как трепыхание мухи, попавшей в паучьи сети.

– А сегодня твоя очередь. Если сможешь бежать, – осклабился он.

Огромная потная ладонь зажала ей рот раньше, чем Флори успела закричать. Она попыталась вырваться, но сильные пальцы сомкнулись на ее шее и надавили так, что лишили воздуха. Он не остановился, если бы не внезапный оклик.

– Эй! – раздалось рядом. – Отпусти ее.

– Иди куда шел, – рявкнул Тодд, даже не обернувшись. Но через его плечо Флори увидела мужчину в простой серой одежде, похожей на форму рабочих. Следом за ним из-за угла появились еще трое. Они выстроились в шеренгу, загородив собой путь, и замерли в грозном ожидании.

– Я, кажется, сказал отпустить девушку.

На сей раз Тодд обернулся, чтобы гаркнуть:

– Убирайся! Прочь!

Он вел себя так, словно за его спиной стояла целая армия защитников, хотя сейчас на нем не было мундира, что прежде делал его неприкосновенным, и заступничество властного родителя больше не закрывало надежным щитом. Под этим панцирем скрывался простой слизняк – мерзкий, безмозглый гад.

Едва эхо его возгласа рассеялось, четверо незнакомцев одновременно сорвались с места. Тодд успел только развернуться. Схваченный тремя нападавшими, он врезался носом в стену с хрустом сломанной кости и сполз на землю, застонав от боли. Флори ахнула при виде кровавого месива на его лице.

– Вы поплатитесь, ублюдки… – бормотал Тодд, судорожно хрипя и захлебываясь воздухом. – Вам крышка… Вы не знаете, кто мой отец…

– Кто же? Удиви нас, – сказал один, с пренебрежением наблюдая за агонией Тодда.

– Капитан следящей гвардии! – выпалил он, наверняка ожидая, что после таких слов обидчики сбегут, поджав хвосты. В ответ раздался смех: глухой, рваный. Трое не смогли сдержать эмоций. Четвертый молча пнул Тодда под ребра – да так, что тот перевернулся на спину.

Разобравшись с ним, незнакомцы снова стали невозмутимы и спокойны, как в момент их появления. Все резко стихло. Никто не смеялся, никто не изнывал от боли, катаясь по земле. Флори слышала только гулкий стук своего сердца, которое не унималось даже после внезапного спасения. Тодд был обездвижен и больше не угрожал ей, и все-таки тревога не отступала.

– Спасибо, – едва смогла вымолвить Флори.

Один из ее освободителей, тот, кто ударил лежачего, сменил суровую гримасу на кривую усмешку и, даже не пытаясь выглядеть дружелюбным, бросил:

– Хочешь отблагодарить нас, пташка?

Дурное предчувствие разорвалось в груди, но бежать было поздно. Затылок пронзило ослепляющей болью. От удара Флори рухнула на землю рядом с Тоддом, прямо в лужу его вязкой крови.

Флори оказалась в кромешной тьме. Попыталась пошевелиться – и обнаружила, что руки скручены у нее за спиной и туго, до онемения, связаны. Несколько минут она отчаянно извивалась, пытаясь разорвать путы, пока не услышала чей-то стон. Следом раздался скрип ржавых петель и шаги: много торопливых шагов, звучащих наперебой. Она напряглась и вскрикнула, когда холодные пальцы коснулись ее щеки.

– Не бойся, пташка, ты не ослепла.

Темнота оказалась непроницаемой повязкой, и как только ее сдернули, в глаза хлынул свет. Когда мир обрел прежнюю четкость, Флори смогла оглядеться. Маленькое помещение, разделенное высокой стойкой, навевало мысли о кабаке, а резкий смрад прогорклого пойла и усеянный осколками пол намекали на то, что заведение давно заброшено и используется для других целей. Стулья, раньше предназначенные для гостей, теперь служили местом заключения пленников. На одном сидела Флори, напротив нее – Тодд. Вокруг его сломанного носа синевой налился отек, левый глаз заплыл, а кровь на лице запеклась жуткой черной коркой.

За спиной пленника маячили три силуэта. Четвертый, с повязкой в руках, стоял подле нее. Он ничего не говорил и не делал, словно позволяя Флори прийти в себя и осознать свое положение. В ее затуманенном рассудке метался лишь один вопрос: «Кто эти люди?» Если бы нашелся ответ, она смогла понять, зачем ее схватили и что рассчитывают получить. Флори хотела задать этот вопрос, но во рту пересохло и язык, прилипший к небу, не мог даже пошевелиться.

Первым заговорил один из тех, кто стерег Тодда. Это был крепкий мужчина с густой темной бородой, в которой уже проступила седина.

– Нас хотели отблагодарить.

Обращался он не к Флори, а к главному.

– Мы ведь хорошо поработали, – поддакнул второй, невысокий, широкий в плечах. И голосом, и видом своим он напоминал пса-попрошайку, ожидающего подачку от хозяина.

– У нее уж и пуговиц на одежде нет, – продолжил третий, самый наблюдательный из них.

Флори невольно бросила взгляд на свою рубашку: с одного края торчали нитки, лишившиеся пуговиц, с другого – пустые петли, а между ними пролегала узкая полоска ее бледной, как бумага, кожи. Веревки, которыми она была привязана к спинке стула, не давали ткани свободно распахнуться, что явно не устраивало ее похитителей. Они ждали, что скажет главарь, а тот хмуро молчал, раздумывая над решением.

– Прикажешь подождать? – снова встрял попрошайка.

– Прикажу заткнуться! – рявкнул главарь. Прищурив миндалевидные глаза и щелкая языком, он обошел Флори кругом, а затем остановился подальше, чтобы оценить всю картину. – Мы оказали тебе услугу, пташка. – Он кивнул на связанного Тодда. – Тебе следует ответить тем же.

– Что вам нужно? – с трудом выдохнула Флори.

Трое мерзавцев издали непонятные звуки, похожие то ли на смешки, то ли на сдавленное улюлюканье. Их сдерживало лишь присутствие главаря, и ему хватило одной фразы, чтобы пресечь их гнусные помыслы.

– Еще звук – и я отрежу вам все зудящие части тела, начиная с языка. Понятно?

Добившись тишины, он ответил на мучивший ее вопрос:

– Информация. Только и всего.

В ней затеплилась слабая надежда, и Флори мысленно пообещала себе, что расскажет все, что потребуется, лишь бы спастись.

– О чем вы хотите знать?

– Мы слышали, что в Пьер-э-Метале ты работаешь с домографом. Так вот, поделись с нами: где вы прячете безлюдей?

Она растерянно заморгала, пытаясь понять, какую тайну должна разгласить.

– Все дома стоят на городских землях… Их никто не прячет.

– Нет. Я о тех безлюдях, которые домограф скрывает. Где они?

– Я… не знаю.

– Ответ неверный. – В раскосых глазах главаря вспыхнуло раздражение. – Мы в курсе, что дело секретное. Но домограф явно не сам все устроил. И кому, как не смазливой пташке, которую он таскает повсюду, хранить его секреты?

Только сейчас Флори вспомнила, что уже слышала это издевательское обращение. Она была пташкой, которую отловили в подворотне, чтобы украсть жетон и передать домографу предупреждение, а теперь снова попала в их силки. За ней следили из Делмара и схватили в перевалочном городе, где она не могла надеяться на помощь.

Флори действительно не имела представления, где Рин собирался скрывать делмарских безлюдей. Логично было бы спросить об этом у него самого, но ему повезло улизнуть раньше. Эверрайн увез первого безлюдя без всяких помех, второй исчез вместе с предателем Лоуреллом, а третий могла сопровождать Флори, если бы не срочный отъезд в Пьер-э-Металь. О его истинной причине ее похитители не догадывались и, кажется, предполагали, что она научилась перевозить дома в кармане или прятать их за пазухой.

Внезапно всеобщее молчание прервалось потоком бессвязной брани, в переводе значившей, что очнувшемуся Тодду совершенно не нравится его положение и он намерен его оспорить. Пленный начал вырываться из веревок, раскачивать стул и мотать головой, так что троим похитителям пришлось сдерживать его пыл. Тогда обездвиженный Тодд завопил:

– Именем командира следящей гвардии, отпустите меня!

Он повторял это все громче и яростнее, пока главарь не обратил на него внимание. Взгляд, полный презрения и брезгливости, заставил Тодда замолкнуть.

– Званиями нас не запугать, дружок.

– А что насчет денег? – заискивающе спросил Тодд. – Мой отец богат и заплатит вам, сколько скажете.

Главарь сухо засмеялся.

– Гарпун тебе в спину! За идиотов нас держишь? Предлагаешь нам торговаться с командиром следящих? – Он переглянулся с товарищами, и те, будто получив разрешение, издали пару скупых смешков. Тодд попытался дернуться, но один из похитителей, тот, что покрупнее и сильнее, треснул его по затылку. Пленный коротко гикнул и смолк. На миг наступила тишина, и громким показался даже хруст стекла под чьей-то подошвой, а затем Тодд, доведенный до отчаяния, снова завелся.

– Я знаю, кто вы такие, и готов оказать услугу. Вам даже не придется ловить беспризорников на улицах. Я приведу столько, сколько скажете.

Лицо главаря перекосило от ярости. Тодд застыл, зрачок в его уцелевшем глазу расширился от ужаса, и только Флори видела этот момент осознания, что безрассудное стремление спастись любой ценой обернулось против него же. Он разоблачил шайку удильщиков, когда те явно не желали раскрывать перед ними свою истинную сущность. И эта ошибка стала роковой.

– Прикончите его, – презрительно выплюнул главарь, обращаясь к бородачу, и тот, выхватив из-за пояса короткий кинжал, полоснул Тодда по горлу.

Лезвие прошлось по линии шрама, оставив за собой тонкую красную линию. Мгновение спустя она стала алой лентой, а затем кровь хлынула сильнее. Флори отвернулась, зажмурилась, не в силах наблюдать за этим, но уши заткнуть не могла и слышала надрывный хрип.

Грубые пальцы схватили ее за подбородок и заставили поднять голову.

– Нет, смотри до конца, пташка. Осознай, что мы серьезные дяди и шутить с нами не надо. Вот что с тобой будет, если соврешь нам. Только представь, что это не его, а твоя кровь пузырится на губах…

Он продолжал говорить – ужасные, отвратительные вещи, от которых хотелось закрыться, сбежать, предать их забвению. Холодный страх наполнял все ее существо, отравлял тело и разум паралитическим ядом. Она видела покойников, но никогда не наблюдала, как ими становятся. Она не знала, как приходит смерть, а сталкивалась лишь с ее последствиями.

Тодд был последним человеком, о чьей утрате она горевала бы, и все же, наблюдая за последними секундами его жизни, Флори едва сдерживала слезы. Потому что она не желала ему смерти, да еще такой глупой и позорной для бывшего следящего, пусть он по-настоящему никогда им не был.

Флори в ужасе дернулась, отчего лента на шее впилась в кожу. Это легкое ощущение будто бы отрезвило ее, обнулило прежнее состояние и подтолкнуло к одной мысли. Вот же он, шанс на спасение. Похитители ждали ответов, и раз подходящей правды нет, ее нужно придумать. В считаные мгновения, пока Тодд делал последние хриплые вдохи, в ее голове возник план.

– Все, чем я могу помочь, отдать вам ключ.

Главарь тут же оживился и спросил, что отпирает этот ржавый кусок металла. Строя правдоподобную легенду, стоило помнить, что маленький ключ от почтового ящика не мог вдруг обрести способность открывать двери и амбарные замки. Перебрав в уме разные хранилища, Флори нашла подходящий вариант, похожий на правду.

– Ячейку с документами, картами и прочими данными, которые домограф скрывает. Я не знаю, что там. Читать мне их не позволено. Я просто отношу бумаги в хранилище.

– Хреново ты бережешь секреты, пташка. Нацепить их себе на шею – не лучшее решение, – усмехнулся главарь, недоверчиво глядя на нее.

– Даже вы не обратили внимания на ключ, пока я не сказала, – быстро нашлась Флори. – Если хочешь что-то спрятать, положи на видное место. Так меня учили.

– А меня учили, как выдирать ногти одним движением, – подал голос бородач, утомленный бездействием.

– Можешь поупражняться на капитанском сыночке, он возражать не будет, – мерзко хихикнул попрошайка.

Трое удильщиков переглянулись и беззвучно засмеялись, и только их главарь пропустил мерзкие шутки мимо ушей. Его интересовало лишь одно:

– Где хранилище?

– В безлюде-тюрьме, где содержат лютенов.

Главарь нахмурил брови и задумался. Возможно, он пытался определить, насколько ее словам можно верить, или прикидывал, во сколько обойдется погоня за информацией. Соваться на закрытую, напичканную вооруженными стражниками территорию было не то же самое, что нападать исподтишка в переулке. Это понимала и сама Флори, когда выбрала для несуществующего тайника один из самых защищенных безлюдей. Если бы она что-то и прятала, то использовала уже охраняемое место, дабы не привлекать лишнего внимания. Хитрый, логичный и взвешенный план. Кажется, главарь пришел к такому же выводу. Угрюмая маска на его лице постепенно разгладилась, и он спросил:

– Значит, там я найду ответы?

– Тайные документы там. Но не могу обещать, что в них собрано все, что вам нужно.

Немигающий взгляд раскосых глаз вцепился в ее лицо, пытаясь уловить признаки обмана. Флори выдержала этот напор, решительно вскинув подбородок: «Что ж, смотри, как искусно я умею врать». После паузы главарь вынес вердикт:

– Звучит убедительно.

Затем он приказал снять с ее шеи ключ, и бородач кинулся выполнять приказ, пустив в ход тот же нож, которым несколько минут назад перерезал горло Тодду. Когда окровавленное лезвие коснулось кожи, Флори беспомощно ахнула.

– Не дрожи так, больно не будет, – издевательски сказал удильщик.

Поддев лезвие под ленту, он одним движением перерезал ее и передал добычу главарю.

– Я обещал, что сохраню тебе жизнь, и слово сдержу, – проговорил он, пропуская сквозь пальцы ключ, будто фокусник – монетку. – Но если окажется, что ты солгала… Я отловлю тебя, как крысу, и тогда легкой смертью ты не отделаешься. Уяснила?

Флори кивнула.

Главарь дал безмолвную команду, бросив приспешнику повязку, которая опять лишила ее зрения. В кромешной тьме панический страх ожил с новой силой.

– Проверьте карманы, – приказал предводитель, и тут же грубые руки скользнули по бедрам, добрались до карманов и вывернули наизнанку. На пол посыпалось их малочисленное содержимое: деньги, купленный билет, мятная пастилка от Флинна. Деньги они поделили, а остальное выбросили.

Напоследок главарь проявил любезность и успокоил ее:

– Уж не обижайся, что мы тебя обчистили. Но надо тебя задержать. Прощай, пташка…

Ее развязали, затем подхватили под руки и куда-то повели. Она не чувствовала ног и не понимала, когда шагает сама, а когда ее тащат. Время тянулось медленно, как во сне. Флори пыталась прислушиваться к окружающим звукам, чтобы не теряться, однако в ушах глухо отдавались удары сердца. Удильщики шли молча, только дышали с присвистом и все тяжелее. Тащить пленницу по лабиринтам Марбра оказалось не так просто – им приходилось двигаться боком, протискиваясь в узкие проулки. Наконец ее отпустили, повалив на землю, и скрылись.

Когда она сняла повязку, шайка уже затерялась в лабиринтах города. Оглядевшись, Флори обнаружила себя в том самом тупике, где ее подкараулил Тодд. Теперь он был мертв, у нее отняли все деньги, и только одно оставалось прежним – брошенный чемодан лежал нетронутым. Очевидно, местные сюда не захаживали, иначе бы вещи давно растащили. С трудом поднявшись на ноги, она доковыляла до чемодана, опираясь на стену.

Флори хотела поскорее сменить одежду, снять с себя весь ужас, парализующий тело, избавиться от того, что напоминало о пережитом. Рубашка с оторванными пуговицами, которые валялись вокруг, ее кружевные манжеты, пропитанные кровью Тодда, запачканный воротник… Она пропахла потом, чужой кровью и прогорклым пойлом. Этот смрад въелся в кожу и волосы, остался в носу и горле, осел в груди свинцовой тяжестью.

Не стесняясь, что кто-то из прохожих застанет ее в исподнем, Флори стянула с себя рубашку с брюками и сбросила на землю. Затем, вооружившись носовым платком вместо мочалки и флягой воды, припасенной в дорогу, принялась мыться. Время клонилось к вечеру, воздух сделался холоднее, озноб пробирал насквозь, а она терла до боли, до красноты, до онемения, с таким остервенением, словно хотела содрать с себя кожу. Слезы застилали глаза, из груди вырывались судорожные вздохи, она не успокоилась, пока на теле не осталось ни одного бледного пятнышка. Тогда натянула свежее платье с длинными рукавами, закрыла чемодан и, обессиленная, села сверху. Истерика потихоньку стихла, а кроме нее, внутри ничего не осталось. Флори чувствовала себя опустошенной и потерянной. Она оказалась в незнакомом городе без денег, единственный омнибус до Пьер-э-Металя давно ушел, желудок скрутило от голода, а надвигающиеся сумерки сулили ночлег на улице.

Несколько минут Флори сокрушалась, но потом медленно осознала, что сдаваться рано. Она все еще жива, все еще может действовать, а в Пьер-э-Метале ее по-прежнему ждут. Подумав о сестре, Дарте и друзьях, она подхватила чемодан и решительно зашагала обратно к торговой площади.

Выйти из лабиринта на внешний круг ей помогла россыпь горящих огней, зависших над причалами. Это напомнило о Ярмарке, главном празднике Пьер-э-Металя, и натолкнуло на ободряющую мысль. Пусть она осталась без единой монеты, но вещи-то у нее есть. И раз уж молчаливые и угрюмые лавочники находили здесь покупателей, то и она попытает удачи.

В палатке с овощами Флори умыкнула веточку мяты, заговорив торговцу зубы. Он, конечно, ничего приобретать не собирался, но поговорить оказался не прочь. С трудом отделавшись от него, она метнулась к рыбному прилавку. Поначалу торговка заинтересовалась предложением, а потом разочаровалась, получив отказ обменять платье на рыбу. «Дум», – раздосадованно бросила она вслед. Остальные даже слушать Флори не стали и встретили ее враждебно, как конкурентку, которая позарилась на чужие кошельки.

Немногочисленный люд рассыпался по всей площади. Пассажиры, сошедшие с убогой лодчонки, оказались местными и быстро разбежались, несколько человек на станции ожидали вечерний рейс, а в отдалении, на ночной стоянке, поросшей травой, «паслось» стадо разномастного транспорта. Мужчин здесь было подавляющее большинство: рабочие, горняки, торговцы, везущие товар в другие города… Кому из них взбредет в голову купить платье?

Не отчаиваясь раньше времени, Флори нашла между палаток свободное место и быстро сообразила из чемодана некое подобие витрины. Раньше, продавая картины и вышивки, она никогда не зазывала прохожих, однако сейчас вспомнила все ухищрения торговок из Пьер-э-Металя. Местный рынок никогда не замолкал. Даже в обычные дни дух Ярмарки витал над прилавками: лоточники надрывали глотки, покупатели галдели, уличные музыканты играли, детишки смеялись… Никто не молчал угрюмо, не глядел с укоризной. Торговля была для Пьер-э-Металя праздником.

Задумавшись, что ей делать, Флори растерла между пальцев мятный листик, а второй отправила в рот и разжевала. До сих пор ее преследовал тот мерзкий запах, будто застрявший в горле, и теперь она пыталась заглушить его мятной свежестью.

В столице торговля не была ни праздником, ни мрачной рутиной. Она стала частью улиц, голосом Делмара и вплелась в жизнь каждого горожанина. Вспомнив зазывные стишки, которые она нахватала, гуляя по вещевым рядам Делмара, Флори набрала в легкие побольше воздуха и завела:

– Привезли девице платья из столицы

С кружевом да вышивкой, изо льна и ситца…

Звонкий голос прокатился над площадью и привлек всеобщее внимание, даже тех, кому до нарядов не было никакого дела. Заметив, с какой ненавистью торговцы взирают на нее из палаток, Флори испугалась, что сейчас ее прогонят или того гляди изобьют. На рынке Пьер-э-Металя случалось всякое, и особых причин для обмена тумаками никто не искал. Но местные на рожон не лезли, и Флори осеклась, когда поняла почему.

Площадь патрулировали следящие. Двоих из бравой четверки она сразу узнала: это они поймали Фран. С той же легкостью они могли вычислить в ней ту, что днем называла себя помощницей домографа. «Дум! Дум! Дум!» – пронеслось в ее мыслях, вторя учащенному стуку сердца. Спрятаться от них было негде, поэтому Флори затаилась между палатками. Мысленно ругая себя за то, что понадеялась на глупую затею, она заметила двух девушек у овощной лавки. Одна из них, с причудливой копной светлых волос, похожих на пух одуванчика, сосредоточенно выбирала картофель, а другая стояла поодаль и, склонив голову набок, смотрела прямо на нее. Флори улыбнулась в ответ и жестом поманила к себе, как делали ушлые торговки. Совсем некстати девушка-одуванчик освободилась и, одернув свою спутницу за рукав, сказала что-то, от чего на лице той пролегла тень обиды.

Поняв, что бесполезно тратит на них время, Флори повернулась в другую сторону, заприметив новоприбывших пассажиров судна. Она не теряла надежды выручить хотя бы небольшую сумму. В противном случае придется попрошайничать, а здесь такое пресекали на корню. Недавно ей самой довелось наблюдать, как мальчишку, клянчившего монетку, выгнали взашей, грозясь арестовать, если он еще раз сунется на площадь. Флори бросила беспокойный взгляд в сторону следящих, с облегчением отметив, что они заняты досмотром подозрительного господина, сошедшего на пристань.

– Простите? – вдруг услышала Флори и обнаружила перед собой ту самую милую девушку из овощной лавки.

Небесно-голубые глаза, обрамленные золотистыми ресницами, лучились теплотой и радушием. Роскошные волосы, убранные в косу, отливали тем же мягким золотом. Вся она казалась сотканной из чистейших материй и утонченных черт, напоминая фарфоровую статуэтку. И эта хрупкая красота была облачена в наряд, совсем ей неподходящий: аляповатое платье, сшитое из лоскутов старой одежды.

– Сколько вы просите за одно? – тихо, сдавленно проговорила она.

– Пять монет. – Флори назвала ровно столько, сколько стоил билет до Пьер-э-Металя.

Девушка прикусила губу и растерянно посмотрела на ладонь, где лежали три целые монеты и одна отколотая четвертинка.

– Это все, что у меня есть.

Непохоже было, что она хитрила, желая сбить цену, и при других обстоятельствах Флори уступила бы ей, однако сейчас такой щедрости позволить себе не могла.

– Если вы и спутницу уговорите купить платье, то я продам два за шесть монет, – подхватила Флори, в воображении уже потратив заработанное. Пять монет она отдала за билет, а на остаток купила ужин. Голодный желудок тут же отозвался на мысль о еде.

– О, моя сестра считает, что неразумно тратить деньги на одежду.

– Потому что нужно пускать их в дело, а не транжирить, – заявила вторая, подскочив к ним.

В ней едва проглядывались схожие черты, но в целом те создавали совсем другое лицо, лишенное тонкой, изящной красоты. Зато ее платье выглядело куда лучше, изобилуя переливчатыми бусинами, какими украшают костюмы артистов.

– Если бы отец так бездумно тратил все, что заработал, – продолжала ворчать она, – у него не было б ни фургона, ни труппы.

– А он и растратил, – почти беззвучно ответила белокурая дева, за что получила под ребро нравоучительный тычок локтем. Щеки ее запылали алым, и она поспешила сказать хоть что-то, лишь бы отвлечь внимание от стыдливого румянца. – Я Чармэйн, а это – Габриэль.

Флориана назвала и свое имя, получив улыбку от одной и испепеляющий взгляд от другой.

– Хватит болтать, Чарми, – одернула ее сестра. – Надо с ужином помочь.

– Подожди, – шикнула та в ответ. – Мы можем купить два платья за шесть монет. Выбери себе что-нибудь.

– Отец запретил тратить выручку.

– Но мы сами заработали! – возразила Чармэйн и для убедительности даже ногой топнула. Могла хоть руки в бока упереть, все равно не помогло бы. Габриэль была непреклонна.

– Не повышай голос, дорогая. Тебе нужно беречь связки, – с напускной заботой проговорила она и, едва заметив, что сестра смягчилась, с прежней строгостью добавила: – Отдай мне деньги, целее будут.

Вначале Чармэйн нахмурилась, выражая протест, обернулась на фургоны, стоящие вдалеке, а потом, смиренно вздохнув, вложила в ладонь сестры свои скромные накопления. Чармэйн здесь ничего не решала; договариваться и торговаться следовало со старшей из сестер.

– Это ваш фургон? – спросила Флори.

– У нас их три, – гордо заявила Габриэль. Очевидно, фургоны были единственным сколько-нибудь ценным имуществом семьи, а потому она хвалилась ими при любом удобном случае.

– Я могу отдать платья, если отвезете меня в Пьер-э-Металь.

Чармэйн встрепенулась, будто услышала радостную весть, и приготовилась хлопать в ладоши, но ее детский, искренний восторг поглотила хмурость сестры.

– Мы недавно там выступали. Знатная дыра… – На лице Габриэль появилась брезгливая гримаса, и плохая актерская игра стала очевидной.

– Мы заработали там больше, чем в других городах, – осторожно возразила Чармэйн, уже не повышая голоса. Пальцы ее беспокойно перебирали выбившиеся из косы пряди.

– Так и поедем туда позже. Без нее. Что нам ее платья? Отцу с них какая польза?

Чармэйн растерялась и прикусила губу. Флори поняла, что убедить непреклонную Габриэль может только обещание выгоды. Этим она мерила каждое действие.

– Если собираетесь вернуться в Пьер-э-Металь, вам нужна новая программа и новые костюмы, – сказала Флори. Заметив в глазах Габриэль хищный блеск, какой появляется у дельца, когда заговариваешь с ним о деньгах, она бросила еще одну наживку: – А если нужно что-то перешить, так я все сделаю по пути.

– В самом деле, Габи, – проворковала Чармэйн, обнимая сестру за плечи. – С новыми нарядами и в «Сан-Порт» попасть можно. А там, глядишь, снова повстречаешь того красавчика, что тебе приглянулся…

Габриэль фыркнула, но с отказом помедлила, засомневалась, а после все-таки согласно кивнула. Как бы она ни старалась показать, что мыслит по-деловому, решающим аргументом стал ее личный и совсем не денежный интерес. Чармэйн радостно взвизгнула, клюнула сестру в щеку, отчего Габриэль недовольно скривилась и заявила:

– Тише, Чарми. Береги связки. И не радуйся раньше времени.

Сестры оставили Флори дожидаться ответа и отправились на разговор с отцом. Три фургона, разрисованные в броские цвета, стояли рядом, под одним брезентовым навесом. Только сейчас Флори заметила, что стал накрапывать дождь. Ей пришлось застегнуть чемодан, спасая платья от влаги, а самой приютиться около чужой палатки.

Ждать пришлось долго, наблюдая, как площадь постепенно пустеет и погружается во мрак. Торговцы стали собирать прилавки, от станции отъехал последний омнибус, фонари от дождя нервно заморгали, грозясь потухнуть. Патруль следящих к концу службы уже не вышагивал по периметру, а кучковался у лавки, где разливали пышущий паром сбитень. Пряный аромат долетал с другой стороны площади, однако Флори даже мечтать не смела о стакане согревающего напитка.

Сумерки сгустились почти до ночной темноты, когда вдалеке показалась Чармэйн, держа над собой зонтик с гнутыми спицами, совсем не защищавший от дождя. Втянув голову в плечи, она вздрагивала от капель, попадавших на нее.

– Прости, что долго, – выпалила Чармэйн, добежав. – Спорили, кто за тобой пойдет. Габи не хотела пускать меня. Переживает, как бы я не простудилась.

Говоря все это, она подхватила Флори под руку, как давнюю подругу, притянула к себе, чтобы укрыться под зонтом вдвоем, и повела к фургонам.

На стоянке их встретило множество взглядов: Флори успела заметить троих людей под брезентовым навесом, еще пара любопытных высунулась из окон, а кто-то наверняка подсматривал тайно. Чармэйн уже собралась познакомить ее со всей труппой, однако из дальнего фургона совсем не вовремя показалась Габриэль и велела немедленно спрятаться, чтобы не простудиться.

Вдвоем они забрались внутрь и разместились среди целой кучи хлама: не то одежды, не то тканевых кулис, не то еще какой пыльной бутафории. Зато здесь было тепло и приятно пахло костром и готовящейся на нем едой. Вскоре к ним заглянул худощавый парень со впалыми щеками и рыбьими глазами навыкат. Он принес две металлические плошки с ужином и тут же исчез.

Обжигая пальцы, язык и губы, Флори в считаные минуты расправилась с порцией печеной картошки, впервые за день почувствовав приятную тяжесть в животе.

Вскоре фургон пополнился двумя пассажирами: косматый водитель назвался трубачом, а второй, тот самый рыбоглазый, оказался простым подай-принеси, обслуживающим всю труппу. Шепотом Чармэйн добавила, что он отрабатывает деньги, которые задолжал ее отцу, хотела сказать что-то еще, но тут появилась Габриэль. Как только она уселась рядом с сестрой, фургон завелся и затарахтел. Эхом ему откликнулись два остальных, стоящих позади.

Пьер-э-Металь становился все ближе, однако это не могло успокоить Флори. Тревога по-прежнему сжимала сердце, а мысли возвращались к Офелии и становились молитвами. Привалившись к вороху скомканной ткани, пропахшей пылью и щелоком, Флори устало смежила веки.

Габриэль оказалась болтливой сплетницей и тут же принялась рассказывать Чармэйн о марбровской певичке, сбежавшей из труппы вместе с заезжим актером. Флори была безразлична к пустой болтовне и все же невольно слушала. Вначале Габриэль разразилась порицаниями эгоистичной девице, подло бросившей труппу на произвол судьбы, затем завела оду гастролеру и спустя время пришла к выводу, что ради такого красавца не грех и удрать.

– В самом деле, – ответила Чармэйн безучастно.

Габриэль мечтательно вздохнула.

– Признаться, у меня все не выходит из головы тот парень из «Сан-Порта». Он хорошенький… И все выступление глаз с меня не сводил.

– Конечно, ты же ему на колени запрыгнула как бешеная кошка, – не сдержалась Чармэйн и тут же болезненно ойкнула. Видимо, получила еще один нравоучительный тычок локтем.

– Даже если и так, – прошипела Габриэль, – это не отменяет того, что я ему понравилась!

– Ты всем нравишься, Габи, – поддакнула Чармэйн, усвоившая урок. Только лесть и согласие, никаких возражений.

Самовлюбленная Габриэль и дальше болтала о парнях, разбирая их по косточкам, по каждой части тела, достойной девичьего внимания, Чармэйн продолжала соглашаться, их голоса звучали все глуше и бессвязнее. Под успокаивающий бубнеж и тряску фургона паутина сна сплелась особенно крепко.

Чувство времени растворилось в дреме, и когда Флори очнулась, она не знала, как долго проспала. Фургон несся по дороге, грохоча на ухабах, водитель насвистывал мелодию, редкие всполохи огней мелькали за окном. В одну из таких вспышек Флори увидела Габриэль, которая увлеченно рылась в чемодане, перебирая и перекладывая его содержимое. В потемках она с трудом различала вещи, а потому хватала каждую и изучала на ощупь.

– Что ты делаешь?! – возмущенно ахнула Флори, больше не в силах терпеть похабного отношения к своему скарбу.

– Рассматриваю вещи, что ж еще, – ничуть не смутившись, сказала Габриэль. – Хорошо, что ты проснулась. Я как раз хотела попросить, чтобы ты перешила кое-что.

Не успела Флори возразить, как в нее полетел комок ткани. Поймав его, она сразу поняла, что держит в руках жилет из столичного ателье. Прежде аккуратно сложенный, стараниями неотесанной девицы он превратился в смятую тряпку.

– В груди маловат, надо пуговицы перешить, – деятельно продолжала Габриэль.

От такой вопиющей наглости в один момент в ней вспыхнула злость. Флори даже подскочила на месте, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на эту нахалку.

– Я не продавала тебе все! И уж тем более не позволяла рыться в моем чемодане.

– Да плевать я хотела на твои разрешения, – фыркнула Габриэль. Рука ее скользнула в карман, а покинула его, сжимая… ножницы. Это вызвало не испуг, а скорее разочарование. Неужели во всем мире нет места, где можно чувствовать себя в безопасности?

С ледяным спокойствием Флори, поражаясь своей выдержке, сказала:

– Убери ножницы, иначе обнаружишь их у себя в глазу. Клянусь.

Водитель сдавленно крякнул, потешаясь над их перепалкой, хотя им обеим было не до шуток. Флори всерьез ожидала нападения и намеревалась исполнить угрозу, чтобы защитить себя. К счастью, дело до этого не дошло. Ее слова прозвучали столь убедительно, что даже несговорчивая девица сразу уступила. От досады Габриэль двинула чемодан ногой, вернулась на место, а затем избавилась от ножниц, показательно выбросив их в окно. Когда в фургон ворвался поток холодного воздуха, спящая Чармэйн беспокойно заворочалась, кутаясь в накидку, и снова затихла в безмятежном покое.

Оставшуюся часть пути Флори не спала.

Глава 14

Горящие дома

Ризердайн

Ризердайн сидел в гостиной, развалившись в излюбленном кресле и нарушая собственное правило: «не пить в одиночку», хотя именно одиночество он и пытался утопить на дне бутылки. Прежде тишина давала мыслям свободу, сейчас же крепко держала в тисках, напитывала тревогу, из которой прорастало отчаяние.

Он ведь и без того знал, что нельзя привязываться к людям, нельзя зависеть от них. Он уже не мог действовать так уверенно без мудрых советов Саймона, не чувствовал той силы, что вселяла поддержка Илайн, не испытывал того спокойствия, обретенного рядом с Флори. Никого не осталось с ним, даже Флинн не выдержал его скверного характера и не стал спорить, когда Риз попросил оставить его. Он оттолкнул всех, кто тянул его из болота, а теперь погряз в нем по уши. Самонадеянно заявил Саймону, что справится сам, хотя не раз только благодаря ему и спасался от провала. Сорвался на Илайн и прогнал ее как предательницу, в упор не замечая того, кто представлял истинную угрозу. А затем, ища утешения, перешел черту – и разрушил теплую дружбу с Флори.

После той глупой ситуации на пирсе Риз мучил себя тем, что отказал ей в помощи. Почему он был так резок? Приревновал, оскорбился ли, когда его отвергли, или просто разозлился из-за притворства Флори?

Раньше он интуитивно избегал девушек, которые могли заполучить его сердце и приколоть к выставочной доске, точно бабочку, а теперь знал, от чего бежал: от разочарования, бессилия и тупой гудящей боли в груди. Словно внутри он был полым, как дерево без сердцевины, и пытался наполниться хотя бы портвейном, лишь бы не чувствовать этой пустоты.

Вначале после выпитого ему и впрямь полегчало. Гнетущее напряжение сменилось приятной слабостью в теле, но в какой-то момент хмель сделал руки и ноги ватными, а голову тяжелой. Разум помутился, мысли стали ускользать, и Риз провалился в пьяную дремоту. Пару раз он приходил в сознание, чтобы сделать еще глоток, а затем снова возвращался в забытье. В одно из таких пробуждений с ужасом подумал, что ослеп, пока не понял, что комната погрузилась в темноту из-за ночных сумерек. После такого пить он больше не стал, выронил бутылку из непослушных пальцев и крепко уснул.

Вязкое, сумбурное сновидение тянулось долго, но оборвалось внезапно: звонким треском, глухим ударом, а затем все повторилось по новой. С таким звуком обычно бьются стекла и падает на пол что-то тяжелое. Когда Риз учуял дым, стало очевидным – это не сон, а происходит в его доме прямо сейчас.

Он вскочил, едва не завалившись на первом же шаге, с трудом восстановил равновесие, вцепившись в каминную полку, и на непослушных ногах поковылял из гостиной, следуя на шум.

В холле он увидел первый огненный снаряд, пущенный в окно: камень в парусиновой обертке, пропитанной керосином и обмотанной веревкой, служившей фитилем. Пламя от него уже заиграло на деревянных досках, и теперь черное пятно под оранжевыми всполохами медленно расползалось вширь. Риз бросился тушить огонь – и тут же отпрянул, потому что с улицы в него полетело еще несколько камней. Поджигатели с остервенением принялись метать снаряды, силясь попасть в живую мишень. Один точный бросок мог бы размозжить ему голову, но Ризу чудом удалось увернуться и убраться подальше невредимым.

Он метнулся на кухню, к раковине. Плеснул в лицо холодной водой, похлопал себя по щекам, пытаясь вернуть ясность ума, потом сообразил намочить полотенце, чтобы не надышаться дымом, от которого уже щипало глаза и першило в горле.

Весь хмель вылетел у него из головы при виде гостьи, нарисовавшейся в проеме. Неважно, проникла она через разбитое окно или взломанную дверь, – спрашивать об этом Риз не желал. Он и без того знал, что дом окружен и все выходы перекрыты. Но если остальные поджигатели, караулящие его у дверей, были невидимой угрозой, то удильщица с лицом, перечеркнутым шрамом, грозила ему по-настоящему. Нож в ее руке возник словно из ниоткуда; не стоило сомневаться, что на сей раз она пустит его в дело.

При виде знакомой удильщицы Риз так и застыл с полотенцем в руках, точно болван, выбравший для защиты самое неподходящее оружие. Мокрая тряпка против ножа; озлобленная налетчица против хмельного домографа. В этой схватке у Риза не было никаких шансов. Он бы мог просто сбежать, но в дверь, ведущую во двор, уже ломились. Удильщики пришли за ним всей стаей и окружили дом. Оставался единственный путь – прорваться на второй этаж и искать выход там. Риз пока не знал, как улизнет поверху, но решил вначале разобраться с противницей. Если он и этого не сможет сделать, то план по спасению ему уже не понадобится.

Риз бегло осмотрелся и шагнул вперед, навстречу удильщице. Та, осклабившись, повторила за ним движение, сместившись так, чтобы закрыть ближний угол. Следующим шагом Риз вынудил ее подойти ближе. Она не сводила с него жесткого, свирепого взгляда, глаза сверкали неживым, металлическим блеском, точно два гвоздя, прибитых к лицу.

– Уйди с дороги, – заявил Риз, зря надеясь, что настойчивый тон способен отпугнуть налетчицу. Глупо, конечно, но попытаться стоило.

– Так попробуй, убери меня, – с усмешкой отвечала она, явно подстрекая напасть первым. Едва заметным жестом удильщица перехватила нож и напряглась всем телом. Приготовилась к атаке.

– Я не бью женщин.

– Даже тех, которые пришли тебя прикончить?

Не дожидаясь ответа, она метнула нож. Лезвие вонзилось в дверцу кухонного шкафа, просвистев рядом с ухом. Риз даже не шелохнулся, его спас случайный промах. Другого шанса могло не представиться, поэтому он больше не раздумывал.

В тот момент, когда удильщица выхватила из-за пояса нож повнушительнее, балка на потолке переломилась с оглушительным треском и рухнула вниз. Налетчица успела вильнуть в сторону, и деревянная громадина лишь зацепила ее, повалив на пол. Что случилось дальше, Риз не видел, уже мчась к лестнице. Он умел управлять безлюдем мысленно, не произнося ни слова вслух, что позволило ему застать противницу врасплох и обрушить потолочную балку. Однако, преодолевая комнату за комнатой, уходя вглубь дома, он безостановочно бормотал себе под нос: «Закрой замки», и двери хлопали за его спиной, послушно ворочали механизмами, создавая временную преграду для преследователей.

Так Риз миновал холл, гостиную, лестницу и длинный коридор, ведущий к тайному ходу на мансардный этаж. Взлетев по ступенькам, он оказался в кабинете с ванной и припал к крану, но холодная вода не избавила его от тошнотворной горечи дыма во рту. Закрыв вентили, Риз услышал утробный гул, исходящий от стен. Он так увлекся спасением самого себя, что позабыл о безлюде, чувствующем каждое прикосновение пламени к своей плоти и испытывающем мучения куда более страшные, чем забитые гарью легкие. Огонь стремительно расползался. Как бы Ризу ни хотелось помочь безлюдю, он был здесь бессилен. Что-то грохотало, стонало, билось и взрывалось в доме.

Оставалось совсем немного времени, чтобы выбраться отсюда. Приставной лестницы у окна не нашлось, прыгать с такой высоты Риз тоже не решился. Уж лучше погибнуть вместе с безлюдем, разделив его участь, нежели распластаться на земле, как раздавленное насекомое.

Его хмельной голове потребовалось несколько минут, чтобы найти толковую идею. Он мог бы попросить безлюдя пожертвовать парой стропил, чтобы перекинуть их на крышу соседнего дома и перебраться на другой участок. Удильщики контролировали только первый этаж, чтобы не позволить ему выбраться из дома живым, но крыши все еще оставались свободны.

Риз выглянул в окно, пристальным взглядом окинул окрестности. Огненные блики поймали несколько суетливых теней внизу: они мелькнули, едва заметные, и скрылись за карнизом. Удильщики караулили у дверей.

Внезапно с другой стороны раздалась канонада разбитых стекол, а затем весь дом сотряс глухой, утробный стон. «Хартрум, – с ужасом подумал Риз. – Они уничтожают хартрум». Он попытался успокоить безлюдя, попросить о последней услуге, но тот не отвечал на зов. Сердце и разум его уже поразил огонь. Издавая мучительные стоны, вот-вот грозящие превратиться в звериный рев, дом содрогался в агонии. Ризу хотелось рухнуть посреди комнаты и закричать вместе с ним, но что-то толкало его вперед, не позволяло остаться.

Мысленно попрощавшись с умирающим безлюдем, Риз бросился к окну. Круглый и тесный проем явно не предназначался для того, чтобы через него выбирались на крышу. Кое-как он протиснулся наружу, и его обдало свежим порывом ветра, в котором все равно чувствовалась примесь дыма и пепла. Медленно, продумывая каждое движение, Риз заскользил по скошенной плоскости, цепляясь за каждый выступ и ямку в каменной кладке. Он старался не думать о том, что находится на высоте и рискует сорваться, что в любой момент его могут заметить, а сосредоточился на ощущении твердой поверхности под ногами и шершавом ракушечнике под руками. Для человека, выпившего бутылку портвейна, он справлялся недурно. Только он об этом подумал, как нога предательски соскользнула. Вцепившись в выступ окна, Риз всем телом прижался к стене. Но кто-то услышал шум, и снизу донесся голос, дающий команду «проверить, что там наверху». Не теша себя пустой надеждой, что проверяющий окажется подслеповатым кретином, Риз уже не осторожничал и в считаные мгновения преодолел расстояние, отделяющее его от водосточной трубы. Прыгать на землю он не стал, а спустился до высоты забора и перебрался на него. Вот тогда Риза и заметили. «Он здесь, сматывается!» – крикнул удильщик остальным и выхватил из-за пояса оружие. Риз не успел разглядеть, чем именно его попытались прикончить, и перевалился через ограду в соседский двор.

Падение оказалось недолгим, но болезненным. Трава, мягкая лишь с виду, не спасла его ногу от ушиба. Стиснув зубы, Риз вскочил и торопливо обошел вокруг дома. Ломиться в дверь не стал, не рискуя жизнями соседей. Кто-то из удильщиков перебрался через забор следом, а Риз уже выскочил через калитку на улицу и просто побежал. Вскоре боль в щиколотке стала нестерпимой, и он осознал, что долго так не протянет, поэтому в первом же темном проулке, где отследить его перемещения стало сложнее, свернул к горной дороге. Следуя пешими тропами, взбираясь и спускаясь по оборудованным лестницам, можно было перебраться на другую сторону горы. Удильщики слыли бандитами улиц и знали каждый закуток. Скрываться от них в городе было бесполезно. Но на горных дорогах они теряли навыки, в то время как Риз достаточно хорошо ориентировался здесь, изучив местность, когда искал пристанища для безлюдей.

Пробираясь сквозь заросли колючих кустарников к главной тропе, он убеждал себя, что выбрать путь через лес – неплохая затея. Ноющая на каждом камне нога поспорила бы с этим, однако Риз упорно хромал по дороге, думая о том, что спускаться по лестнице в тысячу ступеней ему придется уже ползком, если, конечно, повезет добраться до нее. Погони он не слышал, но чувствовал приближение опасности. Удильщики были где-то рядом. Иногда ему казалось, что он слышит далекие голоса, хруст ломающихся ветвей и топот ног по влажной земле.

В кромешной тьме Риз потерялся бы на первом шаге, а сейчас его вели редкие вспышки, похожие на молнии. Выйдя из подлеска, он оказался у скалистого обрыва и лишь тогда понял, что видел свет маяка, ознаменовавший сигнал тревоги. Мягкое золотое сияние сменилось белым – нервным, прерывистым миганием. Риз застыл точно каменный. Перед ним простирался ночной Делмар, на теле которого, точно язвы, алели пятна пожара. Риз узнал мельничные дома, полыхающие у пирса, громадный корпус больницы в зареве и контору, где сейчас могли находиться его люди. Все, что он строил последние годы, все, что создавал с таким трудом, обращалось в пепел. А он стоял здесь, в шаге от смерти, беспомощный и жалкий, неспособный защитить никого, даже себя.

Риз отшатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и упал на колени, словно под весом груза, свалившегося на плечи. Он слышал топот за спиной, но даже не обернулся, не сводя взгляда с города, чей туманный облик расплывался перед ним.

– Можешь не вставать с колен, – раздалось совсем близко. По издевательским ноткам в голосе Риз узнал удильщицу со шрамом. – Так даже лучше.

– Не церемонься с ним, – крикнул другой удильщик.

– Просто убей, – продолжил третий. – Иначе это сделает кто-то из нас.

– Нет! – огрызнулась удильщица. – Он мой.

Очевидно, недавнее противостояние на задворках задело даму со шрамом, и теперь она жаждала мести. Пока удильщики перебрасывались пустыми фразами, Риз поднялся на ноги и оглядел шесть фигур, окруживших его; все были вооружены: кто ножом, кто шипастой дубинкой, кто цепью с гвоздями.

Он не впервые сталкивался со смертельной опасностью и всякий раз испытывал недолгий ужас осознания. Сейчас в нем не было ни страха, ни боли, ни сожаления. Только особый вид пустоты, будто от него осталась лишь тонкая оболочка, чье разрушение – вопрос пары мгновений или одного прикосновения. Раз – и все кончено. Точный удар в сердце представлялся не более чем острым уколом, кровавой точкой, завершающей историю его жизни. А осталось ли, что завершать? Вся его жизнь сейчас полыхала огнем там, в городе, гибла вместе с безлюдями, задыхалась от дыма, пеплом кружила в воздухе и оседала на землю, превратившись в ничто.

Сумбурные мысли Риза прервал жуткий треск. Удильщики разом вскинули головы кверху – откуда, прорвавшись сквозь кроны деревьев, упал ящик со стеклянными бутылями. Одни разбились еще в полете, зацепившись за ветки, другие вдребезги раскололись при ударе о землю. Осколки брызнули во все стороны, содержимое склянок выплеснулось, запенилось и зашипело, как змеиный клубок. Одному удильщику посекло ноги, и он рухнул с диким воем. Другие, успевшие отойти в сторону, зашлись кашлем от едкого дыма, источаемого шипящей жидкостью. Удильщица со шрамом, схватившись за руку, вскрикнула от боли, хотя Риз не понял, что с ней сталось.

Их накрыло огромной тенью, проплывшей над деревьями точно грозовое облако и зависшей над обрывом.

– Прочь! Следующий полетит вам на головы! – заорали сверху.

Голос был знакомым, но каким-то другим: слышалась в нем нетипичная нервозность и дрожь, и все же, определенно, он принадлежал Илайн.

Риз поднял голову и в новой вспышке света увидел покатую цилиндрическую форму Пернатого дома. Безлюдь парил над пропастью, а из окна, раскачиваясь на ветру, свисала веревочная лестница. Из другого окна выглянула Илайн и сварливо бросила:

– Чего ждешь? Лезь давай!

Опомнившись, Риз поспешил к спасительной лестнице, но его остановила удильщица, прыгнувшая ему на спину. Они упали вдвоем, грузно ударившись о твердую скалистую землю. Риз попытался подняться, но крепкие пальцы вонзились ему в плечо, точно собираясь вырвать сустав. Больше не церемонясь, он ударил нападавшую локтем в лицо и скинул с себя, поддав еще и ногой.

Все происходило слишком быстро. Риз не видел, что творится с остальными удильщиками, хотя слышал их ругань и хрипы. Едкий дым, на время остановивший пятерых нападавших, добрался и до него. Легкие сдавило от спазма, и Риз, не в силах встать, пополз к краю обрыва, где по-прежнему ждала веревочная лестница. Дотянуться бы. В отчаянном рывке он все же ухватился за нее, и Пернатый дом резко взмыл вверх, подняв его в воздух. Вдогонку раздались проклятия и ругань удильщиков, которым оставалось только наблюдать за этим невозможным спасением.

Однако праздновать победу было рано. Риз попытался подтянуться на руках – и неуклюже повис на канатах. Сил почти не осталось даже на то, чтобы держаться. Веревки вгрызлись в ладони, а он думал лишь о том, как глупо может погибнуть, сорвавшись сейчас с огромной высоты. Высота. При одной мысли о ней Риз ощутил леденящий ужас. Даже перед вооруженной бандой удильщиков он не испытывал подобного. Детские страхи оказались куда сильнее только что пережитых. Болтаясь в воздухе, как рыба на крючке, он вдруг осознал, что лестницу рывками тянут вверх.

Илайн и Флинн выудили его и затащили в окно. С грохотом Риз повалился на пол, чем изрядно напугал безлюдя. Дом резко накренился, и все трое кубарем покатились по наклонной. Потеряв баланс, безлюдь стал медленно заваливаться вниз, и, если бы не расторопность Илайн, они бы наверняка упали. В считаные секунды она метнулась к пульту управления и щелкнула тумблером. Безлюдь заскрежетал, нехотя выровнялся и заметался из стороны в сторону, будто потерянный птенец, еще не научившийся ориентироваться в пространстве.

– Риз, будь так любезен, не валяйся без дела, – выпалила Илайн. – Поговори со своим безлюдем.

Одинокая противно-желтая лампа раскачивалась под потолком. Риз сосредоточил внимание на ней и мысленно позвал безлюдя. Тот откликнулся не сразу, притворившись глухим, но, когда Риз повторил просьбу, уже более твердо, дому пришлось подчиниться. Под потолком что-то затрещало, завыло и вскоре стихло. Лампа перестала раскачиваться. Безлюдь послушно замер, а потом резким рывком взмыл вверх.

От быстрого набора высоты Риза стошнило за борт. Свесившись из окна, он часто задышал, закачивая в легкие свежий воздух, а когда разлепил веки и увидел далеко внизу верхушки деревьев, его замутило опять. С болезненным стоном Риз сполз обратно на пол и только тогда ощутил жгучую боль в боку. Коснулся его, пачкая пальцы в крови и не понимая, откуда взялась рана. Удильщица все же успела пырнуть его ножом, а он в пылу борьбы и не заметил.

Илайн наблюдала за ним со стороны. На лице ее блуждало беспокойство, однако в голосе не слышалось ничего, кроме едкого сарказма:

– Кажется, твое «я справлюсь сам» дало сбой.

– А ты рада, что оказалась права? – фыркнул Флинн.

– Не мели чушь, лучше вылечи его.

– Вообще-то я врачую безлюдей, – пробурчал домолог.

– Ну представь, что Риз – это безлюдь. Которого пырнули ножом.

– Не умею фантазировать, как ты, дорогая Илайн. Особенно в отношении Риза.

– Еще слово – и полетишь за борт.

– Еще слово – и я сдохну на ваших глазах, – сквозь зубы процедил тот, вокруг кого разгорелся спор.

Вышло грубо, зато эти двое умолкли и принялись за дело. Илайн сосредоточилась на управлении, щелкая кнопками и тумблерами, а Флинн с серьезным видом уселся рядом с ним, разложив чемодан, напичканный разными врачебными приспособлениями.

– Я смотрю, ты в меня совсем не веришь, – хмыкнул Риз, кивая на его арсенал.

– Если бы не верил, прихватил бы лопату, – прагматично отозвался Флинн.

Риз коротко гикнул и тут же затих, ощутив острую боль, запрещающую ему смеяться, двигаться и даже дышать. Флинн обработал рану едкой жидкостью, которая, как показалось Ризу, собиралась прожечь в его боку дыру побольше той, что осталась от ножа. Чтобы не закричать, он стиснул зубы и едва не вывихнул челюсть, но, когда безлюдя качнуло и Флинн по неосторожности задел порез рукой, издал нечто похожее на придушенный вскрик.

– Илайн, – строго окликнул Флинн, – ты бы не могла на пару минут удержать безлюдя от резких движений? Невозможно работать в таких условиях!

– А лоб салфеткой тебе не промокнуть? – огрызнулась она.

– Ты не мне, а Ризу помогаешь.

– Может, я спасла его, чтобы поквитаться за его вздорное поведение, – ответила Илайн. Потом все-таки сжалилась и щелкнула парой тумблеров. Безлюдь завис в воздухе, слегка раскачиваясь в потоке ветра.

– Тогда сдайте меня обратно удильщикам, – пробормотал Риз.

– Еще чего, – фыркнула Илайн. – Не для того я жизнью рисковала, чтобы ты так легко отделался.

Эти глупые нещадные шутки отвлекли его, пока Флинн обрабатывал рану заживляющим порошком и накладывал тугую повязку. Когда с процедурами было покончено, Риз вернулся к обычному состоянию и заговорил всерьез.

– Как вы узнали о планах удильщиков?

– Из газет, – отшутилась Илайн.

Флинн не упустил шанса отомстить.

– Это ее заслуга.

Илайн полоснула его взглядом и, цокнув языком, нехотя рассказала обо всем. После того как Риз прогнал ее, она не сидела без дела, а собирала информацию. Так удалось выяснить, что Лоурелл покупал в москательной лавке те же химикаты, которыми отравили фермы. Остальное было продиктовано голосом интуиции. Илайн подготовила Пернатый дом на случай, если Ризу придется спасаться бегством, а городская тревога, известившая о пожарах, послужила сигналом бедствия.

– Ри, они уничтожили все…

– Знаю, – ответил он и устало прикрыл веки. Боль и ужас накатили на него медленной, всепоглощающей волной.

Ненадолго все трое погрузились в скорбное молчание, чтобы почтить память погибших безлюдей. Затем Илайн осмелилась спросить:

– Куда мы теперь?

– В Пьер-э-Металь.

Домтер раздраженно вздохнула, но спорить не стала, сама понимая, что это единственное место, где остались их союзники.

Спустя пару щелчков Пернатый дом взмыл в небо, меняя курс.

Глава 15

Дом Эверрайна

Дарт

– И долго еще ты будешь тащить ко мне всех подряд?

Дарт сидел на полу и задумчиво водил пальцем по доскам, выписывая бессмысленные узоры на слое пыли. Ждал, когда нотации закончатся и безлюдь уступит, как и в прошлый раз, приютив двух сироток, оставшихся без крыши над головой.

– Чем больше я тебе дозволяю, тем больше ты спрашиваешь. Привел ко мне девчонок, потерял голову, чуть на виселицу не загремел… А теперь продолжаешь все рушить, продолжаешь… Эй, ты меня вообще слушаешь?

Палец в пыли замер, не дочертив круг. Взгляд оторвался от досок, пополз вверх по стене и остановился на черном окне, мерцающем в темноте обсидиановым зрачком. Безлюдь смотрел на него в ответ: строго, осуждающе, требовательно.

– Я хотел помочь. И сейчас помогаю, – отозвался Дарт. Голос глухо прозвучал в стенах хартрума, будто оббитых черным бархатом.

– Спасаешь других, а тебя-то кто спасет? – прогудел безлюдь с недовольством. – Перечишь мне, а ведь я один забочусь о тебе.

– Плохо заботишься, – Дарт поднялся с пола, безжалостно растоптав пыльные узоры, – потому что из-за тебя я чувствую себя мертвее мертвого.

– Зато во мне кипит такая жизнь, что я уже не знаю, как вытряхнуть ее из себя. Может, спросить у домографа?

Сколько лет прошло, а безлюдь все так же угрожал доносом, если хотел призвать своего лютена к порядку. Раньше Дарт воспринимал это всерьез, а теперь дешевые уловки не трогали его. Он вырос из этого страха, как ребенок, который повзрослел и перестал бояться темноты.

– Хочешь пожаловаться? Что ж, давай. Я сознаюсь во всем и отправлюсь на виселицу. А ты останешься, свободный и неприкасаемый.

Дарт повернулся, чтобы уйти. Безлюдь, пытаясь исправить свою оплошность, зарокотал вослед:

– Куда это ты? Постой. Я погорячился. Мне… крышу солнцем напекло. Я…

Дарт захлопнул дверь, не желая слушать глупые оправдания, и заковылял прочь.

За сутки пострадавшая нога разболелась сильнее, а он так и не нашел возможности заглянуть к Бильяне за каким-нибудь снадобьем. Ограничился тем, что прижег рану спиртом и кое-как перевязал.

Повздорив с безлюдем, Дарт вышел во двор, чтобы не слушать недовольную трескотню стен и завывания под потолком.

Лето уже перевалило за середину. Ночной воздух становился свежее и прозрачнее, а небо все больше наполнялось звездами. Они сверкали ярче, зрели и росли, чтобы в конце сезона просыпаться на землю, точно перезревшие сливы в саду. «Время урожая» – так Бильяна называла звездопады на исходе лета и выставляла из оранжереи плетеные корзины. Наутро она обнаруживала их пустыми, но традицию не нарушала. «Некоторым вещам достаточно просто быть», – часто приговаривала Бильяна. И Дарт верил. Не в урожай звезд, конечно, а в то, что в жизни всегда есть место необъяснимому, бессмысленному, пожимающему плечами в ответ на вопрос «зачем?».

Вот и сейчас он не задумывался, зачем растянулся на прохладной траве, вместо того чтобы лечь в постель. Тело казалось тяжелым, будто отлитым из свинца – такое не поднимешь, не донесешь на ватных ногах до спальни. Рядом с ним за компанию устроился Бо, уткнувшись носом в бок Дарта. Щекотно, но уютно и не так одиноко. После безумного дня это ощущение казалось каким-то иллюзорным, ненастоящим. Они так и лежали нос-к-боку, бок-к-носу, пока в ночной тишине не задребезжал автомобиль. Бо тут же навострил уши, но лаять не стал. Знал, подлец, что приехал «свой человек», который иногда мог расщедриться на пару сытных косточек. В тот миг Дарт тоже почувствовал себя псом в ожидании лакомства, потому что Дес обещал привезти еду.

Принимать помощь друга каждый раз было неловко, но с жалованьем в несколько монет иначе не протянуть. Дарт не просил еду для себя – обходился чем придется, но теперь, когда в его доме поселились гости, всерьез задумался, как их прокормить.

Дес всегда помогал безвозмездно, с азартом и давал больше, чем у него просили. Вот и сейчас притащил целый мешок с мясом, овощами и крупами, а затем принялся выкладывать их на кухонный стол, сопровождая нелепыми комментариями.

– По дороге заглянул к Бильяне. Попросил что-нибудь для заживления ран от ржавых гвоздей. – Дес торжественно водрузил на стол склянку с мазью.

– Можешь не изображать заботливого друга, – подколол его Дарт. – Ты ездил не за этим.

Он кивнул на карман его кожаного жилета, откуда торчали три аптекарских пузырька с медовым бальзамом. Если бы Бильяна брала за них деньги, то на бурной жизни Деса уже заработала бы целое состояние. Он всегда таскал их с собой на случай внезапной интрижки с какой-нибудь миловидной блондинкой, на которых обычно западал.

– Откуда это осуждение в твоих глазах? – издевательски хмыкнул Дес. – Ты ревнуешь или завидуешь?

– Чармэйн с тобой только заговорила, а ты уже на что-то рассчитываешь.

– Хватит ворчать, как старый дед. И вылечись, наконец, пока я не привык называть тебя хромоногим.

Если бы от дружеской поддержки зависела жизнь, Дес стал бы главным душегубом.

– Ты узнал, как связаться с Делмаром? – спросил Дарт, чтобы сменить тему.

Пока Плавучая почта приостановила доставку писем, он искал иные способы отправить в столицу послание для Флори.

Дес картинно закатил глаза.

– Еще утром передал письмо через знакомого торговца.

– Спасибо.

– Ага.

Дарт продолжил молча раскладывать продукты по местам, Дес – наблюдать. За пару минут он разглядел нечто такое, что заставило его сказать:

– Ты просто устал, дружище. Отдохни немного. И обмажься этой мазью с головы до ног. Выглядишь как сплошная открытая рана. Смотреть тошно.

Долго уговаривать его не пришлось. Последние недели выдались сложными: либо вообще без сна, либо в болезненной отключке, сменяемой головной болью от сонной одури. Забрав с собой склянку с лечебной мазью, Дарт поплелся в спальню и вскоре завалился на постель, благоухая соломой и пряностями. Тело обрело приятную легкость, а веки, наоборот, отяжелели. Он погрузился в крепкий сон, а очнулся от нарастающего рокота, исходящего от стен. Безлюдя что-то беспокоило.

Подскочив, Дарт наскоро натянул штаны и вылетел в коридор. Он зашагал мимо закрытых дверей, прислушиваясь и пытаясь определить, в какой из комнат находится источник раздражения. Оно усиливалось у лестницы и переходило в дрожь. Картины и рамы шевелились, будто живые. Недоумевая, Дарт глянул вниз и обомлел.

Посреди холла стояла Флориана. Полоса утреннего света пролегла как раз под ее босыми ступнями. Обувь она держала в руках, словно кралась на цыпочках, и казалась ненастоящей, призрачной и слишком прекрасной, чтобы сбыться.

– Проклятие, – пробормотал Дарт. Он либо сошел с ума, либо видит сон. Чтобы проснуться, он до боли прикусил губу; перестарался и почувствовал металлический привкус крови на языке. А его наваждение никуда не делось и, более того, обрело способность говорить.

– Я не сон и не проклятие.

Позабыв о хромоте, Дарт рванул вниз с такой скоростью, что не почувствовал под ногами ступеней. Казалось, ему хватило одного прыжка в одну секунду – и вот он уже рядом, стоит на той же полоске света, что и она, обнимает ее, вдыхает запах ее волос.

– Я приехала, как только смогла.

– Офелия в порядке, – едва выговорил он, пытаясь выдумать более подходящие слова, после которых будет уместен поцелуй. «Я скучал», «Я рад, что ты вернулась», «Я…» – мысль прервалась.

– Знаю. Дес все рассказал. Спасибо, что заботишься о ней.

Едва касаясь, руки Флори – осторожные, дрожащие, невесомые – легли ему на плечи. Дарт почувствовал, как пол затрясло, но не смог понять: ему мерещится или безлюдь просто злится.

Она отстранилась – и вдруг стала какой-то… чужой. Внешне это выражалось лишь в россыпи веснушек на лице и побронзовевшей под южным солнцем коже. Но вместе с тем движения ее стали резче и нервознее, а голос теперь отдавал странной хрипотцой, срываясь в окончании слов. Он замер перед ней, пытаясь привыкнуть к новой Флори, какой она вернулась из Делмара. С пристальным вниманием они изучали друг друга, словно знакомились заново.

– Дарт, твоя губа…

– …Хочет тебя поцеловать, – выпалил он, поздно поняв, как глупо это звучит. Попытался исправиться и выдохнул еле слышно: – Можно?

Она отпрянула от него как от огня и тут же обожгла взглядом сама.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Смутившись, Флори опустила ресницы. Она больше не смотрела на него, словно оправившись от минутного наваждения.

– Ясно, – сконфуженно пробормотал Дарт. Из груди рвался один отчаянный вопрос «почему?», но задать его он не посмел и, даже набравшись смелости, не успел бы.

В кухонном проеме нарисовался Дес с виноватой улыбкой и позвал к завтраку, пытаясь спасти их от неловкой ситуации. Наверняка он слышал весь разговор и появился ровно в тот момент, когда следовало. Дарт понял это, обнаружив, что никакого завтрака нет, не считая горелых хлебных корок, похожих на кровельные скобы. Дес развел руками и сдавленно гикнул, то ли не найдя подходящую шутку, то ли решив не растрачивать ее зазря. Все равно никто бы не засмеялся.

Они сели за пустой стол, чтобы глупо молчать уже втроем. Только сейчас Дарт заметил, что волосы Флори слегка растрепаны и завитками прилипли к шее. Ему захотелось убрать непослушные пряди, чтобы коснуться губами ямочки над ключицей. Он заставил себя отвлечься. Посмотреть на горелый хлеб в тарелке, на кувшин с водой, на руки Деса, нервно барабанящие по столу.

Но взгляд невольно возвращался к ней.

Кажется, Флори истолковала его внимание иначе и сконфуженно сказала:

– Не хочу будить Фе. Дождусь ее здесь.

– А потом? – осторожно спросил Дарт.

– Мы вернемся домой.

Ее слова, брошенные так легко и небрежно, вызвали у него странное разочарование, и оно царапало изнутри как проглоченный гвоздь. Дарт пытался выдумать предлог, чтобы Флори осталась, хотя понимал: уговоры здесь бесполезны. Дом был единственным, что он мог ей предложить, а она больше в нем не нуждалась.

Пауза за столом затянулась, и Десу снова пришлось вмешаться.

– Ты же к Рину собирался, – как бы невзначай напомнил он. – И Фло говорила о том же. Может, займетесь делом?

Чтобы добраться до Озерных земель, где жил Эверрайн, им потребовалось бы пройти полгорода, поэтому Дарт предложил воспользоваться подземными ходами безлюдей. Прежде чем отправиться туда, он заглянул в спальню, чтобы переодеться. Безделушник всегда нервничал без привычных вещей, особенно если выходил из дома. Самым главным для него было нацепить на шею паутину из шнурков, цепочек и нитей с нанизанными на них побрякушками вроде пуговиц, булавок и прочего. Это его успокаивало.

Как обычно, безлюдь выбирал самую неподходящую для случая личность, словно нарочно дразнил, вынуждая нарушить правила. На сей раз Дарт не стал ничего менять, рассудив, что уже достаточно поиздевался над своим организмом. В последнее время он жил с ощущением, будто разваливается на части, и каждый день пытался собрать из себя дееспособное целое.

– Безделушник, – с улыбкой произнесла Флори, встретив Дарта. Кажется, она была рада видеть его таким… определенным.

Он и прежде замечал, как для нее важно понимать, с кем приходится говорить. Не зная, кто перед ней, Флори терялась, пока не замечала в нем какой-нибудь отличительной черты, изобличающей ту или иную личность. Возможно, ему следовало упростить задачу и каждый раз представляться, но тогда бы он лишился удовольствия притягивать к себе столько внимания. Сейчас взгляд Флори скользнул по его шее, где переплелись незатейливые украшения, и остановился на пуговице, некогда принадлежавшей ее платью.

Дарт спешно отвернулся, пока она не заметила другие вещицы, связанные с ней. Безделушник собирал их как артефакты: одни попали к нему в руки с позволения самой Флори, другие он присвоил тайно.

Вдвоем они поднялись в библиотеку, где скрывалась дверь в тоннели. На книжной полке Дарт быстро отыскал травник, который на самом деле был замаскированным рычагом, приводящим в движение сложный механизм. Его пришлось восстанавливать после нападения Элберта, зато теперь все работало отлаженно. Центральный стеллаж выдвинулся вперед и мягко отъехал в сторону, открыв темный провал лестницы. Дарт зажег фонарь и первым переступил границу, отделяющую светлую комнату от мрачного свода.

– Что с твоей ногой? – спросила Флори, заметив его хромоту, пока они спускались.

– Поймал гвоздь, – коротко ответил Дарт, не вдаваясь в подробности, как и при каких обстоятельствах это произошло. – А что с тобой? Ты сама не своя…

Он остановился и повернулся к ней. В оранжевом свете фонаря лицо Флори выглядело по-настоящему бронзовым и от этого суровым. Вначале она молчала, словно и впрямь обратилась в статую, а затем холодно сказала:

– Расскажу позже. Не хочу повторять дважды.

– Ясно, – уже заученно повторил Дарт. Когда он злился на нее, то боялся сказать что-то лишнее, грубое, обидное. И за этим безликим «ясно» скрывалось намного больше слов и чувств, чем он позволял себе выразить.

После Дарт ни о чем не спрашивал, и они прошли тоннели в молчании, слушая гулкие отзвуки своих шагов. Он знал все пути наизусть и мог бы ориентироваться в кромешной тьме, так что возню с фонарем затеял ради Флори.

Ходы привели их к Дому лестниц, стоящему на границе с Озерными землями. Лютеном здесь служил Гонз, уже привыкший, что его безлюдь стал перевалочным пунктом на пути к Эверрайну. Поэтому, открыв дверь, он совсем не удивился, завидев Дарта, хотя вопрошающе покосился на его спутницу.

– Как поживаешь, Гонз? – по старинке спросил он.

Если бы начал оправдываться, почему явился не один, только укрепил бы сомнения дотошного лютена. А так все выглядело вполне обоснованно: Флори работала в домографной конторе и имела полное право пользоваться служебными ходами, не нуждаясь в разрешении.

Гонз и словом не обмолвился о ней, найдя в себе вежливость или, что вероятнее, осторожность, чтобы промолчать. Он повел их через десяток шатких лестниц, пронизывающих весь дом, и успел завязать разговор.

– Слыхал о Зуби? Наводнение снесло ее безлюдя. Камня на камне не осталось. И ее самой будто бы не бывало…

Гонз охал и причитал так, будто заранее оплакивал пропавшую лютину, и Дарт мысленно добавил в список утрат еще одну: шестой погибший за последнее время. Судьба и раньше не баловала лютенов, а сейчас будто и вовсе обозлилась на них. Мео, Паучиха, Сильван, Ви, Франко, теперь еще и Зуби. Склочная тетушка Зуби из Дома под мостом. Местная детвора обходила безлюдя стороной, а лютину считала водяным демоном, потому что обитель ее стояла у самой кромки берега, а сама она, бледная, изможденно-тощая, с покрасневшими глазами, и впрямь напоминала злобное мифическое создание. Поначалу, когда Дарт присоединился к лютенам, он тоже боялся Зуби и держался от нее подальше.

– Раз ты идешь к Эверрайну, замолви о нас словечко, – продолжал Гонз. – Надо бы собрать совет. Столько напастей на наши головы! Мы так скоро вымрем, а никто и не заметит…

Дарт обещал обсудить это с домографом, хотя вряд ли смог успокоить лютена. Годы многолетней скорби приучили Гонза думать о плохом и заблаговременно готовиться к трагедиям. Попрощавшись с ним, Дарт с облегчением выдохнул. Сегодня Дом лестниц оказался для него настоящей пыткой, и каждый шаг отзывался пульсирующей болью в бедре. Он старался не хромать, чтобы не выглядеть в глазах Флори слабым, хотя она даже не смотрела на него, молча ступая рядом.

Неприметная тропа, зажатая между зданиями, вывела их на широкую улицу, принадлежащую Озерным землям. По обе стороны, точно колонны, высились деревья с сочной зеленой листвой, ограждая богатые подворья от дороги. В глубине аллеи стоял дом Эверрайна – унылый белокаменный ящик с широко распахнутыми окнами. Сдержанность, простота и мудрое созерцание, вот что символизировало собою это сооружение, будучи архитектурным портретом самого Рина.

Небольшой, по меркам Озерных земель, особняк обходился без мажордома. Всем ведала экономка – добродушная пожилая женщина, открывшая им дверь. Оказавшись в холле, Дарт нервно сглотнул. Он предпочел бы забыть, что произошло между ним и Рэйлин, но мысли заворочались в голове змеиным клубком – холодным, шипящим, мерзким. В гостиной до сих пор витал удушливый запах лилий. Может, поэтому окна были открыты настежь?

Экономка направила их в кабинет, а сама побежала на кухню, чтобы подать гостям чай. Они застали Эверрайна за письменным столом. «Дело дрянь», – читалось на осунувшемся от недосыпа лице. Рин оторвался от бумаг, чтобы посмотреть, кто пришел. Кажется, появление Флори его удивило, хотя причина ее внезапного возвращения была очевидна, а обстоятельства известны с прошлой ночи, когда Дарт обо всем рассказал ему.

– Как хорошо, что вы приехали! – Рин вскочил с места, точно собирался броситься с объятиями, а потом передумал и ограничился вежливым жестом, предложив Флори присесть. – Я как раз думал, что делать с приятелем вашей сестренки. Эдмонд Хоттон лично написал его отцу, но почту сейчас доставляют медленно. Вы сможете приглядеть за ним пару дней?

Она согласилась и с обреченным вздохом опустилась в кресло. Легкая тень разочарования скользнула по ее лицу, на мгновение выдав настоящие мысли.

– А что с разрушенными безлюдями? – вмешался Дарт, памятуя о пропавшей Зуби.

– Признаться, у меня не было времени выяснить это. Разбирался с делами Хоттона.

Рин устало потер веки.

– С каких пор ты секретарь, а не домограф?

– С тех самых, когда Хоттон увез семью из города. Представляешь, что это значит?

– Ты бедный и несчастный домограф, которому в одиночку приходится выгребать кучу дерьма?

– Это не повод для шуток, – холодно ответил Рин. – Хоттон убежден, что прорыв дамбы – вовсе не случайность.

– И так ясно, кто тут замешан, – хмыкнул Дарт. – Фанатики знали время наводнения и предусмотрительно бросили меня в подвале, чтобы я сдох без их помощи.

Он осекся, поймав на себе ошеломленный взгляд Флори, и вспомнил, что не успел рассказать ей, как провел минувшие выходные.

– Возможно, проблема не только в Общине, – воспользовавшись паузой, подхватила она. – В Марбре я встретила дознавателей. И на фанатиков они совсем непохожи. Спрашивали, где мы прячем дома. Пришлось соврать, что тайные документы хранятся в тюрьме-безлюде. Иначе бы от меня не отстали.

Она говорила так непринужденно и легко, будто речь шла о любопытных прилипчивых сплетниках, донимающих вопросами. Однако за этим, чувствовал Дарт, скрывалось что-то более серьезное и опасное.

– Удильщики, – коротко пояснила Флори. – Они следили за мной с самого Делмара. И наверняка скоро будут здесь.

– Только их не хватало! – Рин стал еще мрачнее и забарабанил пальцами по столу.

– И зачем им охотиться на безлюдей? – вмешался Дарт.

– А на этот вопрос нам ответит хранитель Делмарского ключа, – объявил Рин таким тоном, словно в следующую секунду в кабинете должен был появиться градоначальник собственной персоной. Однако их ждало другое представление.

С улицы донесся грохот, похожий на взрыв, дом сотрясся от ударной волны и гулко зазвенел стенами. А потом наступила пронзительная тишина – момент между шоком и осмыслением произошедшего. Все трое поспешили к окнам и увидели рухнувший посреди сада странное цилиндрическое нечто, напоминающее огромную бочку.

– Пернатый дом, – ошеломленно пробормотала Флори и бросилась на улицу.

Ничего не понимая, Дарт последовал за ней. Первой на месте оказалась экономка. С нескрываемым ужасом она разглядывала неопознанный объект, свалившийся с неба. Сооружение приземлилось прямиком на клумбу с лилиями и уже этим расположило к себе Дарта.

Тем временем в цилиндре проклюнулась дверь, распахнулась и с глухим стуком ударилась о стену. Из дома показались трое: вначале воинственного вида девушка, затем рыжеволосый парень с потерянным взглядом и замыкающий процессию высокий тип, которому пришлось пригнуться, чтобы вписаться в проем.

Флори окликнула того, кто шел последним. и ринулась к нему, минуя остальных.

Риз. Ризердайн. Уолтон.

Дарт не раз слышал о нем, однако встретил впервые. К слову, выглядел столичный домограф неважно. Бледный как бумага, а еще делмарец. Потом Дарт заметил кровавое пятно на его рубашке и понял, откуда такой потрепанный вид.

– Дело дрянь, – пробормотал Рин, появившись из-за спины, и утешающе похлопал Дарта по плечу.

– Что все это значит?

– Мы крупно влипли. Так что будь предельно осторожен.

Он снова похлопал Дарта по плечу и скользнул мимо, присоединившись к Флори, которая суетилась вокруг столичных гостей, прибывших в Пьер-э-Металь… на чем? Летающем безлюде?

Когда казалось, что хуже уже не будет, судьба щедро подкидывала ему новые испытания. Было интересно, но не сказать, что весело.

– Ему нужен врачеватель, – крикнул рыжий, разводя панику.

– Дарт, будь добр, пойди-ка сюда, – позвал его Рин.

– Ну да, я же главный врачеватель в городе, – недовольно пробормотал он на ходу.

– Отведешь Риза в Дом с оранжереей?

Дарт кивнул, понимая, что задумал Эверрайн. Он хотел поскорее спрятать столичного домографа и сохранить его визит в Пьер-э-Металь в тайне, хотя эффектный полет дома средь бела дня вряд ли остался незамеченным.

С Дартом увязался рыжий. Флинн, как он представился, умел водить, и ему доверили автомобиль, куда посадили потерпевшего.

– Это какая-то частная лечебница? – попытался выяснить Флинн, как будто боялся, что Риза отвезут на старое кладбище, чтобы похоронить под могильной плитой, увитой плющом.

– Можно сказать и так, – хмыкнул Дарт, не утруждая себя пояснениями, что Бильяна была травницей, а ее безлюдь умел исцелять, но совсем не так, как все могли представить. Раны не затягивались сами по себе, и мертвецы не возвращались к жизни, однако под крышей оранжереи лекарственные растения соседствовали с пряной зеленью и редкими цветами для снадобий, а из-под пола били живительные источники. В умелых руках это превращалось в чудодейственные средства, спасавшие многих.

Когда они прибыли на место, Дарт отправил Флинна обратно, дабы автомобиль Эверрайна не крутился вокруг безлюдя. Теперь все время приходилось держать в голове, что нужно соблюдать осторожность. Было заметно, что рыжий сомневался, оставлять ли Риза одного, но тот заверил, что все в порядке.

Дарт помог ему доковылять до двери и дважды постучал молоточком в виде цветочного венка. Он уже и позабыл, как выглядит парадный вход Дома с оранжереей. Обычно он наведывался сюда через тоннели, и дверь каморки, где хранились садовые инструменты, была ему привычнее дубовых створок, украшенных искусной резьбой. Когда они приоткрылись, на улицу выглянуло обеспокоенное лицо. Бильяна тут же смекнула, зачем Дарт пришел; очевидная причина стояла рядом с ним и слегка покачивалась на слабых ногах. Лютина впустила гостей, заперла замки и только тогда спросила, в чем дело.

– На что жалуешься, домограф? – подначил его Дарт.

– Легкое ножевое, – ответил Риз, и на мгновение на его лице отразилась гримаса боли, как будто он внезапно вспомнил, что ранен.

Кивнув, Бильяна повела его вглубь дома, в купальни.

– Как твоя нога? – спросила она у Дарта, плетущегося позади.

– В порядке, спасибо, – он ободряюще улыбнулся и добавил: – Присмотришь за нашим тайным пострадавшим?

– Я-то присмотрю, а ты куда? – Бильяна нахмурилась, поняв, что Дарт не собирается засиживаться тут.

– Важные дела.

– Ну конечно. Других у тебя не бывает.

Поняв, что не добьется правды, она оставила его и вернулась к раненому; тот как раз потерялся и, не зная, куда идти, застыл посреди коридора.

Дарт юркнул в дверь каморки, где прятался вход в тоннели. В темноте он неуклюже развернулся, оступился, завалил садовые инструменты и в завершение перевернул пустое ведро. Шум стоял такой, что сам Дарт чуть не оглох. С усмешкой он подумал, что шпион из него никудышный, потом покрутил в руках монетку, которую незаметно стащил из кармана Риза, и успокоил себя сомнительным талантом безделушника.

Тенью прошмыгнув в библиотеку, Дарт устало привалился к книжным стеллажам и перевел дух. Позади была еще одна бессонная ночь – такая длинная и муторная, что казалась прожитым столетием. Он уже начинал скучать по тем временам, когда дни протекали однообразно и размеренно, а не испытывали его на прочность. За прошедшие сутки его эмоции сделали невероятный кульбит: радость от встречи с Флори, разочарование и обида, смятение и тревога, а вслед за ними наступило тупое бессилие. После тоннелей оранжевый свет настенных ламп неприятно резал глаза. Дарт зажмурился, потер веки костяшками пальцев, но стало только хуже. В глаза словно песка насыпали. И в нос. И в горло. Перебирая в мыслях разные ругательства, способные описать его самочувствие, Дарт заковылял вниз, чтобы утолить жажду и умыться холодной водой.

Едва он сунулся на кухню, как заметил чей-то силуэт. Они оба вздрогнули и одновременно усмехнулись, узнав друг друга.

– Чего не спишь? – шикнул Дарт, шаря по стене в поисках фонаря. Зажигать потолочный свет не стал, боясь ненароком ослепнуть. За ночь он привык к темноте.

– Бессонница, – отозвалась Флори, тоже предпочитавшая передвигаться по дому без источников света, на ощупь. – Надеялась найти сонную одурь, но ты, видимо, все выпил.

– Пожалуй, так и есть… – В задумчивости он поскреб пальцем висок, пытаясь вспомнить, куда подевались запасы. В последнее время склянки опустошались с пугающей быстротой, и вяжущий вкус сонной одури не сходил с языка.

Рука, наконец, нащупала на стене фонарь и сняла его с гвоздя. Когда в комнате вспыхнуло тусклое пятно света, Дарт двинулся к ближайшему стулу, чтобы обессиленно рухнуть на него. Флори села напротив, по другую сторону стола. На ней по-прежнему было дорожное платье – непохоже, что она вообще собиралась ложиться в постель.

– Ты здесь, – рассеянно пробормотал Дарт, словно только что ее увидел. – А говорила, что не останешься… Рад, что ты передумала.

– Решила приглядеть за домом, пока тебя нет. Не думала, что ты явишься так поздно. – В ее голосе мелькнул укор или даже обида, Дарт так и не понял. – Рин попросил безлюдя приютить гостей из Делмара.

– И мой безлюдь не возражал? – Не скрывая удивления, спросил он. Злиться так открыто было негостеприимным, но корчить из себя добродушного хозяина он не желал. Всё и так решили без него, так зачем притворяться, будто его мнение что-то значит.

Дарт метнул взгляд к потолку, прислушался, но не уловил ни одного знака недовольства. Безлюдь спал – крепко, безмятежно, точно подселенцы ничуть его не тревожили. Тогда почему он сам разнервничался?

– Мы с Илайн нашли способ его успокоить, – продолжала Флори с упоением. Ей доставляло удовольствие вспоминать момент, как им удалось укротить безлюдя. Так дрессировщики хвастают, что подчинили своей воле дикого зверя. – Она талантливая домтер и знает…

– Хватит! – бросил он, задыхаясь от гнева. Такого с безделушником не случалось давно, с тех пор как Дарт оставил попытки бороться с его тягой к мелкому воровству.

Флори растерянно отпрянула.

– С тобой все в порядке? Выглядишь… уставшим.

«И ведешь себя как истерик», – забыла добавить она, хотя в ее интонациях звучало именно это.

– Много забот навалилось, – нехотя ответил Дарт, перебирая в пальцах шнурки с безделушками. Жалкая попытка успокоиться.

– Заметно, что много, раз до поздней ночи их решаешь.

– Бывает, что до утра.

Он вел себя по-детски глупо, пытаясь задеть, подразнить и заставить ее почувствовать то же, что и он, когда узнал, что она уезжает в Делмар; когда прочитал скупое письмо; когда был отвергнут ею при встрече; когда с ревностью наблюдал, как она бросилась к раненому Ризердайну, в то время как сам глушил боль, не желая казаться слабым. Забота, происходящая из жалости, ему не нужна. Даже капризный ребенок способен это понять.

– Да что с тобой, Дарт? – тихо спросила Флори, протягивая ему руку, но они сидели далеко друг от друга, и прикосновение не случилось.

– Кто-то из нас должен быть честным.

– Если я буду честной, ты окажешься на виселице! – сорвалась она. – Я поехала в Делмар ради тебя, чтобы попросить помощи у единственного человека, кому удалось освободить лютенов от службы.

– А этот человек, случаем, не поведал тебе, что стало с освобожденными? Тогда, позволь, расскажу я. – Дарт уперся локтями в стол и наклонился вперед. – Город согласился отпустить лютенов со службы, вот только отнял безлюдей и сровнял их с землей. Сделал лютенов свободными, но забрал единственное, что у них было. Если ты до сих пор не поняла, в чем подвох, я спрошу прямо: кого ты надеешься спасти, Флори? Несчастного зверька из клетки? Или того психа, кем я стану, когда моего безлюдя уничтожат вместе с моей силой?

Вначале она растерялась, нервно облизала губы, а затем смогла произнести:

– Я хотела отменить треклятый Протокол и освободить тебя.

– Чтобы посадить меня в другую клетку. Здорово ты придумала! – с горькой усмешкой сказал Дарт. – Ты хотела все разрушить и попытаться собрать из руин что-то новое. Но кроме других руин ничего не получится.

– Это не повод, чтобы перестать бороться, – упрямо продолжала она. – Разве мы не стоим того, чтобы попытаться?

Как много он хотел сказать и как мало мог себе позволить. Невысказанные слова медленно таяли на языке, как непроглоченная таблетка.

– Я пытаюсь. Но не заставляй меня делать то, что ты прикажешь. Хотя бы ты не заставляй…

Ничего не ответив, Флори вскочила из-за стола, неловко опрокинув стул, и вылетела из кухни. Дарт знал, что она убегает, пытаясь скрыть от него слезы, но из темноты коридора донесся отчаянный всхлип – случайно оброненный, единственный. Больше она себе не позволила. И правильно, подумал Дарт. Он не стоил и этого.

Глава 16

Дом слез и печали

Флориана

Дарт стал тенью в собственном безлюде – неуловимый безмолвный призрак, появляющийся только по ночам. Флори не спала, когда он возвращался, и слышала его шаги в коридоре, но так и не решилась к нему выйти. Они жили в одном пространстве, но словно в разных мирах, не пересекаясь друг с другом и боясь снова заговорить. На вторые сутки это уже казалось невыносимым, и Флори не задержалась бы здесь, будь она уверена, что ей ничего не угрожает. Однако пока обманутые бандиты гуляли на свободе, ей приходилось прятаться в Голодном доме, как раньше.

Знал ли Дарт, что она осталась? Он почти не появлялся в безлюде, а потому не видел, как Илайн часами сидела перед дверью в хартрум, перебирая склянки с успокаивающими микстурами. Не видел, как Офелия и Нил в саду учили Бо запрыгивать на руки по команде. Не видел, как Флинн латал прореху в крыше, вопреки правилу о том, что безлюдя разрешено ремонтировать только его лютену; при должной сноровке и знаниях домолог справился сам и не навлек на себя гнев живого дома. Дарт не видел, что двери столовой, запертые долгие годы, наконец распахнулись и комната обрела уют. Флори потратила на уборку целый день, надышалась пылью и натерла мозоли на руках, переусердствовав с чисткой пола. Зато благодаря ее хлопотам большой стол вновь ожил, обзавелся скатертью и тарелками, так что теперь за ним могла разместиться вся компания, которая сегодня недосчиталась самых занятых и деятельных: Риз все еще лечился в Доме с оранжереей, Рин разрывался между делами домографа и помощника Хоттона, а Дарт… наверное, тоже имел уважительную причину не явиться к обеду.

Их отсутствие с лихвой восполнял Дес – ел и болтал за троих. Он и прежде был шумным и неуправляемым, как горная река, а сегодня превзошел сам себя. Так на него повлияло знакомство с Илайн. Оба острые на язык и достаточно импульсивные, чтобы при каждом удобном случае ввернуть едкое словцо, вдвоем они представляли взрывоопасную смесь. Их стоило держать в разных комнатах, как вредные химикаты, чье соединение грозило катастрофой.

Флори отлучилась всего на минутку, чтобы отнести остатки грязной посуды на кухню, пока Офелия стояла за мойкой, а Десу с Илайн и этого хватило, чтобы затеять спор. Пропустив начало, сложно было уловить причину всей перепалки.

– Знаешь, ты… ты… – Илайн судорожно вздохнула, как будто слова застряли у нее в горле.

– Очарователен? Великолепен? Обезоруживающе прекрасен? – подсказал Дес с хитрым прищуром.

– Невыносим!

– Говоришь, как Эверрайн. Можете создать с ним клуб по интересам.

– Нет, ты просто ужасен, – мрачно подытожила Илайн, швырнув в него салфеткой. Дес легким движением руки поймал ее и самодовольно усмехнулся.

– А еще я ловок и совершенно неуязвим.

Илайн назвала его болваном, поставив точку в их бессмысленной перепалке, и умчалась прочь, бормоча себе под нос ругательства похлеще.

– Я был не слишком самоуверен? – спросил Дес, хмурясь, точно и впрямь почувствовал себя виноватым.

– Ну… разве что самую малость, – подыграла Флори. Воспринимать Деса всерьез было нельзя, и стоило заранее предупредить об этом Илайн. Когда ее шаги стихли в глубине дома, Флори спросила: – О чем спорили?

– Так, пустяки. – Дес лениво отмахнулся. – Она хотела навестить столичного франта, а я отказался помогать.

– Почему? – спросила Флори, с огорчением осознавая, что те робкие узелки дружбы с Илайн оказались запутанными нитями и ничем более.

– Я не нанимался в провожатые.

– А я думала, ты весьма отзывчив к дамским просьбам…

– Да, если они не касаются других мужчин, – сказал Дес, и в его глазах мелькнуло что-то странное, едва уловимое. Мелькнуло, чтобы тут же исчезнуть за привычным лукавством, острым и цепким, как колючки чертополоха.

– Не будь таким задирой, – примирительно сказала она. – Мы все переживаем не лучшие времена и должны поддерживать друг друга.

Лицо Деса тут же помрачнело. Нотации он выслушал молча и только кивнул, приняв сказанное. Однако его согласие не протянуло и десяти минут, обнулившись, когда появился Эверрайн.

– Есть новости? – вместо приветствия выпалила Флори.

Рин уселся за стол, выбрав место подальше от Деса, как будто с такого расстояния его шутки могли промахнуться и не попасть в мишень. Свой портфель он заботливо пристроил на соседнем стуле и лишь тогда ответил:

– Дом под мостом разрушен, но лютину до сих пор не нашли. Увы, прогнозы печальны. Под такими завалами не выжить. – Тут он замолчал и устало потер виски, что означало невысказанную жалобу. – И столичный безлюдь… тоже разрушен. Несколько обломков обнаружили на крыше портового склада.

Флори ждала, что Рин признает ошибку или хотя бы скажет нечто вроде «мне жаль», а он ограничился лишь скорбной гримасой. Эверрайн покинул столицу больше недели назад, но вместо того, чтобы надежно спрятать вверенного ему безлюдя, беспечно бросил его в грузовом порту.

Ставя перед ним чашку чая, Флори на миг задумалась, а не опрокинуть ли ее ненароком, чтобы вызвать у него настоящую эмоцию, а не жалкие полунамеки. Рука дрогнула, янтарное озеро в кружке подернулось рябью и слегка выплеснулось на фарфоровый берег тарелки – всего-то. Черный костюм Рина остался безукоризненно чистым и свежим, тогда как бледное изможденное лицо будто бы измялось и покрылось налетом пыли.

– Завтра встречаюсь с градоначальником, – продолжал он. – Хочу предоставить ему сведения и попросить о поддержке.

Флори пожевала губу, борясь с нарастающей тревогой.

– Какие сведения?

– На границах города замечены группы общинных. Странное решение для тех, кто всю жизнь прячется за каменной стеной.

– Об этом даже в таверне судачат, – подхватил Дес. – Но вроде бы дело в подготовке к празднику.

– Дево́, – кивнул Рин, – или Светлая Ночь.

– Кажется, ты уже так близко знаком с религией, что сам можешь проповедовать, – усмехнулся Дес. Он и впрямь был похож на репей, что цеплялся к одежде и оставлял после себя мелкие назойливые колючки.

– Праздник ежегодный, но я не припомню таких традиций.

– Может, это устроил Доу? – предположила Флори. – Новый лидер, новые правила.

– Говорю же, здесь что-то другое, – упрямо заявил Рин, подхватив чашку. С ней, несомненно, он выглядел еще представительней и строже, как старший брат, которого оставили приглядеть за неразумной детворой.

Он избегал переступать порог безлюдя, а потому видеть его здесь, задумчиво потягивающим чай, было непривычно. Безлюдь под действием успокаивающей микстуры стойко переносил присутствие Эверрайна, выражая легкое недовольство занудным гулом.

Рин оставался образцом невозмутимости, и все же в его действиях мелькала едва уловимая тревога: то, как он крутил чашку в руках и задумчиво чесал подбородок; с каким отчаянием схватил портфель и резко поднялся из-за стола, вспомнив о важных делах. В глубине души, под привычной броней уверенности, он был напуганным, растерянным мальчишкой – слишком гордым, чтобы признать свою слабость.

Пронизывающий холод и сырость тоннеля приняли их в колючие объятия. В нос ударил густой запах земли и гнили, но вскоре стал привычен и почти неощутим.

Ведя Илайн сквозь мрак, Флори успела пожалеть о том, что сунулась сюда. Она не могла, как Дарт, подчинять себе пространство и чувствовать его. Ей приходилось держать в уме карту подземных ходов и мысленно отмечать точку за точкой. Флори отчаянно хотела вновь почувствовать себя сильной и смелой. Как тогда в Ползущем доме, спасая младшего Прилса от лютенов; или на пароме, прибывшем в Делмар; или как на площади Марбра, защищая беглянку Фран от следящих. Она хотела вернуться к той, кем была до роковой встречи в проулке мраморного города.

На каждом повороте и разветвлении тоннелей она хотела повернуть назад и все же привела их к Дому с Оранжереей. Лишь тогда Флори с облегчением выдохнула и постучала в дверь. Бильяна откликнулась сразу, точно караулила их или была заранее предупреждена своим безлюдем.

– Ох, милая, как я рада видеть тебя, – проворковала лютина, заключив Флори в объятия. Затем, знакомясь с Илайн, она обняла и ее, но уже без той нежности и трепета.

Пока они брели по коридору, соединяющему жилые и нежилые комнаты, Бильяна посетовала на барахлящий вентиль в саду и Дарта, который обещал, да так ничего и не починил. Увы, но причин его занятости она тоже не знала и не хотела беспокоить по пустякам. Вот и все, что она успела рассказать по пути к комнате, где разместился Ризердайн.

Дом с оранжереей сам по себе напоминал музей, а не жилище. Здесь всюду блуждало гулкое эхо, а массивные двери всегда были распахнуты настежь, чтобы лютина не утруждала себя каждый раз, перемещаясь. Спален в их привычном виде тоже не нашлось. Любое помещение становилось спальней, если в нем поставить какую-нибудь мягкую лежанку для отдыха, козетку, кушетку или софу.

Прогуливаясь по безлюдю и раньше, Флори привыкла к его интерьерам, а потому ничуть не удивилась пустой комнате с кроватью, сиротливо стоящей у окна.

Они застали Риза читающим местную газету. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, кардинально отличаясь от того, каким сюда попал. И все же, когда Риз оторвался от новостей и обратил взгляд на пришедших, в глазах его стояла прежняя печаль, пусть он и старался держаться бодро.

– Я бы сказала, что ты здоров, если бы не газета в твоих руках, – усмехнулась Илайн. – Что ты там читаешь?

– Ничего, – отмахнулся он и, свернув прессу, небрежно бросил ее на подушку. – Просто убиваю время.

Бильяна предложила выпить чаю на кухне, что заставило Риза выбраться из постели. Он прошел коридоры, продемонстрировав прыть и жизненные силы, удивительные для человека, недавно получившего нож под ребро. Ни один врачеватель не смог бы в столь короткое время добиться таких результатов лечения.

– Еще денек, и будет вприпрыжку бегать, – сказала Бильяна не без гордости, а Илайн едва слышно пробормотала:

– Надеюсь, убегать не придется.

Оказавшись на кухне, Флори попала в объятия теплых воспоминаний, связанных с Дартом. Взгляд, прикосновение, робкий поцелуй – она лелеяла каждую деталь из того немногого, что было между ними. Знала ведь, что этим только изводит себя, крепче привязывается к нему, и все равно продолжала.

Она опустилась в знакомое кресло и на время затаилась, пытаясь вернуть ясность мысли. Когда это удалось, Флори поймала обрывок разговора. Илайн расспрашивала Бильяну о безлюде с присущей ей дотошностью, а Риз не мешал их оживленной трескотне, увлеченный вылавливанием мятных листьев из чашки.

Флори уже знала легенду Дома с оранжереей, но была готова услышать ее снова. Бильяна обладала даром рассказчицы, каждый раз находя новые интонации и слова, чтобы увлечь любого всего парой фраз. Завораживающая, как старая сказка, история начиналась с безутешно влюбленного богача. Он мог легко заполучить сердце многих прелестниц, но выбрал ту, что не принимала его чувств. Тщетно он пытался добиться ее, прекрасную как лето, хрупкую как бабочка, увядающую как цветок. Она была тяжело больна и не желала связывать свою короткую жизнь ни с кем. Но даже трагичная правда не отвернула влюбленного мужчину. Ради нее он перестроил свой дом и превратил внутренний двор в оранжерею в надежде, что забота и любовь способны исцелить. И поначалу им удавалось это. Дождливая осень и ветреная зима прошли незаметно; холод и сырость не коснулись девушки, не забрались в ее больные легкие, не отняли у нее последние силы, и с наступлением весны она расцвела, словно капризная азалия, выхоженная в оранжерее. Увы, отступивший недуг в скором времени все равно забрал свое.

Объятый горем, хозяин дома помутился рассудком и поселился в оранжерее, куда никого не впускал. Поговаривали, что он выкопал тело возлюбленной и похоронил там, чтобы азалии стали ее могильной плитой, а стены, увитые плющом и жимолостью, – надгробием. Слухи обратились в пугающую легенду о стеклянном склепе, чьи двери остались запечатаны даже после смерти хозяина. По его воле дом перешел в собственность города, но прошло несколько лет, прежде чем власти решили открыть оранжерею для посетителей. Чтобы вернуть ей прежний вид, наняли целую бригаду добровольцев, среди которых оказалась Бильяна. Обвал угольной шахты забрал у нее отца, и, осиротев, она бралась за любую, даже грязную и непосильную для юной девушки работу.

После долгого забвения оранжерея одичала, дверной проем зарос плетущимися растениями – такими крепкими, что их пришлось рубить топором. Каждый удар отдавался в стенах мучительным стоном, а когда люди прорвались сквозь густые ветви, на них обрушился целый рой пчел. Только Бильяну они не тронули. Безлюдь выбрал ее и позволил работать в своем хартруме, а когда пришло время расставаться, он признался, что привык к ее заботливым рукам. Она приняла его приглашение стать хранительницей огромного дома с оранжереей в сердцевине, взращенной на любви, надежде и молитвах.

– И что же? Та девушка в самом деле похоронена там? – спросила Илайн, дослушав. Ее глаза сделались почти круглыми, совсем потеряв схожесть с кошачьими.

– Какой вздор. – Бильяна сердито откинула за плечо седую косу, будто та ей чем-то помешала. – Моя оранжерея – это память о любви, а не склеп.

Илайн сразу поникла, утратив всякий интерес. Романтика ее не вдохновляла, скорее навевала скуку.

Время сказок прошло, и Бильяна вернулась к мирским делам.

– Прошу извинить, милые, нам пора отправляться на вечерние процедуры, – заявила она, и лицо Риза помрачнело, точно у ребенка, которого отправляют спать в разгар праздника. – Вы можете подождать здесь, не стесняйтесь. Мой безлюдь к вам удивительно благосклонен.

Илайн не возражала остаться, и по ее хитрому лицу с поджатыми губами было понятно, что она задумала прогуляться до оранжереи с хартрумом. Азарт исследователя и простое любопытство не позволили бы ей сидеть на месте.

Флори этого рвения разделить не могла. Едва Бильяна и Риз ушли, она осторожно сказала:

– Мне пора. Не хочу надолго оставлять сестру.

– Она не выглядит младенцем, чтобы приглядывать за ней каждую минуту.

– Знаю. Но меня пугает любая разлука с ней.

– Тебя пугает, – повторила Илайн и выразительно посмотрела на нее. Флори моргнула первая, не выдержав. – Ты опекаешь Офелию не ради нее, а ради собственного спокойствия.

– Может, и так, – Флори нервно дернула плечами, – но по-другому не умею.

– А ты попробуй, вам двоим станет легче.

Тема была исчерпана, последняя возможность что-то добавить растворилась в их молчании, и Флори пришлось рисовать новое поле для разговора.

– Мы так ничего и не сказали ему. – Линии ее слов аккуратные, тонкие. Не называя имен, обстоятельств и самой правды, которую они принесли с собой вместо гостинца. Риз до сих пор не знал, что первый из переправленных безлюдей разрушило наводнение.

– Иди, – кивнула Илайн. – Я сама поговорю с ним.

Флори не возражала, зная, чем все обернется: бледным лицом, стеклянным взглядом, гнетущим молчанием, но уже в другой степени отчаяния. Илайн справится, найдет нужные слова и поддержит, в то время как сама Флори неспособна совладать даже со своими чувствами, что уж говорить о чужих.

Шагая в темноту тоннеля, она старалась не думать, что впервые оказалась здесь одна. Обратный путь занял у нее считаные минуты, словно пространство сжалось пружиной, вобрав в себя витки запутанных ходов. Взбираясь по лестнице, Флори ожидала, что ее встретит строгий взгляд Дарта. Она приготовила оправдательную речь, поэтому даже расстроилась, когда обнаружила, что библиотека пуста. Зато безлюдь сразу заметил ее возвращение и затрещал стенами. Видимо, эффект успокаивающей микстуры ослабевал, и настроение дома проступало все явст- веннее.

Сквозь этот шум прорезывался другой, более глухой и далекий. Выйдя в коридор, Флори поняла, что звуки доносятся с улицы. Через стеклянную мастерскую она прошла во внутренний дворик, где собралась веселая компания: Офелия и Нил играли в мяч, смеясь над неугомонным Бо, что норовил им помешать; Дес и Флинн резались в карты, расположившись на траве, и только Дарт, сидящий на ступеньках, молчаливо наблюдал за ними. По его одежде – графитовому костюму стародавнего кроя – Флори узнала детектива. Выдох облегчения сорвался с ее губ. Благоразумие и сдержанность этой личности смягчали острые углы переменчивого нрава Дарта, и разговаривать с ним было намного проще, чем с капризным безделушником или, того хлеще, неотесанным грубияном.

Флори опустилась рядом.

– Где пропадала? – спросил Дарт.

– А ты?

– Мотался по безлюдям, – ответил он не задумываясь. – Теперь твоя очередь.

Флори призналась, что ходила навестить Риза и провела Илайн через тоннели, и с удовольствием пронаблюдала, как Дарт хмурится: брови поползли к переносице, взгляд отяжелел, а с губ исчез всякий намек на улыбку. Но как бы он ни старался изображать строгость, лицо его оставалось добрым и мягким.

– Это опасно, – сказал он, и его слова почти пропали за окликом Офелии, которой вздумалось вовлечь их в игру.

– Флори, лови!

Она едва успела выставить руки вперед, защищаясь. Дохнув в лицо пылью, мяч отскочил от ее ладоней и покатился по земле, пока его не нагнал Бо. Офелия захохотала, умиляясь ловкости пса, и даже не поняла, что всерьез напугала Флори.

– А по-моему, у вас тут намного опаснее, – попыталась отшутиться она. Возможно, ее выдал дрожащий голос, судорожный вздох или напуганный взгляд, но Дарт понял, что на самом деле она почувствовала, и внезапный бросок мяча здесь ни при чем.

– Может, прогуляемся по окрестностям? – предложил Дарт. – Там, где потише.

Флори все еще злилась из-за минувшего разговора и не хотела так легко соглашаться, поэтому нашла предлог. Она собиралась сходить домой за одеждой для себя и Офелии, до сих пор щеголявшей в школьной форме. Сама Флори вернулась в Пьер-э-Металь с полупустым чемоданом: брюки и шляпу отдала Фран для маскировки, платьями откупилась от заезжих певиц, а порванную и испачканную в чужой крови одежду бросила на улице Марбра. Объяснять все это Флори не стала и непринужденно сказала, что ей нужно проверить дом и взять несколько вещей. Впрочем, сгодился бы любой предлог. Дарт поддержал бы и его, чтобы поскорее куда-нибудь исчезнуть вместе с ней.

Они ускользнули, оставив игроков в мяч и карты, точно два настоящих зануды, которым не было дела до пустых развлечений.

Покупая дом в районе под названием Цветочный грот, Флори была так очарована изящными балконами и уютным убранством комнат, что не проверила чердак. Его она обнаружила после переезда, во время масштабной уборки. За дымоходом пряталась узкая винтовая лестница из кованого металла. Кажется, бывшие хозяева дома забыли о ней, а потому оставили чердак нетронутым. Старый матрас, пыльный гобелен, свернутый в рулон, коробки с книгами, целый комод с мелким хламом внутри и двумя парами резиновых сапог наверху, а под самым потолком – подвешенные на веревках плетеные корзины, забитые сухими травами и ягодами.

Флори было жаль уничтожать картину чьей-то жизни, поэтому вместо того, чтобы расчистить пространство от чужих вещей, она нашла для них место и навела порядок. К ним добавились и ее воспоминания: старая одежда, мамина пряжа, папины чертежи и часть семейной библиотеки из Лима. Все это она спрятала на чердаке, чтобы прошлое не смешивалось с настоящим. Внизу бурлила новая жизнь, но Флори всегда могла подняться по лестнице, чтобы перебрать прочитанные отцом книги с заметками на полях, пересмотреть эскизы платьев, нарисованные вместе с мамой, и по маленьким проколам на бумаге вспомнить, какие из них висели на пробковой доске.

Она превратила чердак в памятник утраченной жизни, театр прошлого, где показывали старые сюжеты. Днем он освещался квадратным окошком с треснувшим стеклом, а с наступлением сумерек нуждался в лампе. Той, что была здесь, хватало на небольшой кусок пространства. Тьма не рассеивалась, а лишь отступала за пределы светового пятна, сгущаясь и скапливаясь по углам как пыль.

Пахло замшелыми деревянными перекрытиями и мокрым металлом. Здесь, под самой крышей, дождь был явственнее и ощутимее. Его частая дробь барабанила по кровле, изредка соединяясь с глухими раскатами грома. Гроза не стихала и к ночи только раззадоривалась, как хмельной, не трезвеющий в разгар гуляний.

Непогода заперла их в доме, подарила возможность поговорить, а они бездарно растрачивали время на молчание. Каждый делал вид, что занят. Взгромоздив лампу на комод, Флори возилась с неразобранными коробками. Пока она искала и складывала вещи, Дарт увлеченно разглядывал весь окружавший хлам, словно пытался решить головоломку, отделяя чужой скарб от того, что принадлежало новым хозяйкам.

– Извини за прошлый разговор, – вдруг произнес он. – Я вел себя как идиот.

Дарт не осмелился посмотреть на нее, и его слова прозвучали как откровение, адресованное самой темноте. Флори ждала, что сейчас он точно объяснит, где пропадал и какие важные дела решал. Требовать от него честных признаний было так же глупо и бессмысленно, как биться кулаками о скалу: скорее изведешь себя саму, чем проломишь камень.

В напряженной тишине разлились тяжелые раскаты грома, и стекло в оконной раме жалобно задребезжало.

– Флори? – Было в его голосе нечто такое, от чего ее сердце тревожно сжалось в груди. Она отвлеклась от коробок. – Я должен кое о чем спросить.

– О чем же? – тихо отозвалась она.

– Что на самом деле случилось в Марбре?

Флори замерла, чувствуя накатывающую волну тошноты. Она хотела сказать что-то непосредственное, пустое, – что угодно, лишь бы не молчать, но именно это и делала.

– Только не пытайся отрицать. Я знаю, что ты прячешь синяки на шее.

Неосознанно Флори поправила распущенные волосы, скрывавшие следы от пальцев, которые хватали ее за горло. Кто это был – Тодд или один из тех бандитов, – она не запомнила.

– И еще ты кричала во сне.

– Следил за мной? – попыталась пошутить она, но смешок выдался слишком нервным, чтобы сойти за веселье. Дарт принял ее слова всерьез и начал оправдываться:

– Вовсе нет. Услышал тебя среди ночи и заглянул в комнату. Хотел убедиться, что ты в порядке. Я даже порог не переступал.

– Каждому иногда снятся кошмары.

– Но остальные меня не волнуют.

Его лицо не дрогнуло: брови остались такими же нахмуренными, губы плотно сжатыми, линия челюсти напряженной. Дарт просил быть с ним честной, а она боялась прикасаться к этой правде. Держать ее в себе было еще хуже.

– Я чувствую, что тебе больно. – Его слова пронзили сердце иглой. Не той, что оставляет саднящие уколы, а той, что сшивает раны.

Флори отвернулась, прижав ладонь к губам, чтобы заглушить судорожный всхлип.

– Ты вся дрожишь.

Она испуганно поежилась, ощутив колючую ткань на плечах.

– Это не из-за холода. – Одним движением Флори освободилась от шерстяного пледа, накинутого на нее. Забота Дарта заставляла чувствовать себя слабой, а она такой не была. Не хотела быть.

– Извини, – глухо произнес Дарт, не уточнив, за что именно.

Он легонько коснулся ее руки, словно бы ставя точку в разговоре, и повернулся, чтобы уйти. Вот так просто. Без навязчивой опеки и вопросов, что стальными клещами пытаются вытащить правду.

– Спущу вещи и подожду внизу.

Она слышала его дыхание, шорох одежды и как он возится с коробками, нарочно медля. Рассохшиеся доски скрипнули под его ногами, и Флори вдруг осознала, что, если промолчит сейчас, уже никогда не сможет заговорить об этом.

– Не уходи, – сказала она, глядя на темный квадрат чердачного окна. Свет керосиновой лампы отражался в каплях на стекле и дробился на множество мерцающих огней. Среди них будто нарисованным пятном застыл размытый силуэт. – Спроси меня еще раз.

Отражение вскинуло голову и привычным для Дарта жестом взъерошило волосы.

– Что случилось в Марбре? – глухо повторил он.

– Мой ночной кошмар. – Это было вовсе не то, с чего стоило начать. Честность отвергает намеки, загадки, недомолвки и полуправды. Она попробовала снова: – Тодд. Я снова встретила его.

Колени задрожали, и Флори охватила такая усталость, что ей пришлось опуститься на пыльный матрас, брошенный на полу. Она села, прижав ноги к груди и обхватив их руками. А затем рассказала все от начала до конца. Про недели в приюте и обманку с письмом, позволившую выбраться оттуда; про глупый арест и ту ужасную ночь в камере, когда ей чудом удалось вырваться из лап Тодда. Про ромбовидные пуговицы и следящих, которых она боялась. Она надеялась, что отъезд Тодда все исправит: успокоит ее, сотрет прошлое. А он оставался в мыслях даже сейчас, после своей смерти, и продолжал мучить в кошмарах.

Договорив, Флори выдохнула, испытывая странное ощущение – ее будто вывернули наизнанку, как карман, и вытряхнули весь мусор. Пустота, очищение – она не знала, как это назвать.

Дарт по-прежнему стоял в дверном проеме – напряженный и натянутый как струна. Хотела бы Флори прочитать его мысли в ту секунду. О чем он думал? Что испытывал? Нашлось ли среди их чувств хотя бы одно совпадение?

Вопрос возник в ее голове внезапно, она даже не успела осмыслить его и тут же выпалила:

– Ты был на казни Элберта?

В глазах Дарта мелькнуло что-то тревожное, мрачное.

– Да. Лютены обязаны присутствовать.

– И что ощутил, когда осознал, что он мертв?

– Облегчение. Вместе с ним умерла моя ненависть к нему.

Флори прислушалась к себе и с отчаяньем спросила:

– Почему я не чувствую того же?

Он медленно подошел к ней и сел рядом.

– Потому что раны заживают по-разному.

Дарт коснулся ее плеча, и она невольно склонила голову, прижимаясь щекой к его руке. Непослушные пряди волос упали назад, обнажив шею, но Флори не стала их поправлять. Ей нечего скрывать и стыдиться.

– Что я могу сделать для тебя?

– Побудь со мной. И не пытайся утешить.

– Я рядом, – сказал он, сжимая ее ладонь, словно в доказательство своего присутствия и телесности. Больше не призрак, ускользающий от нее.

Лишь тогда Флори позволила себе заплакать – горько и бесстыдно, как маленький ребенок, захлебываясь от рыданий. Она не знала, как долго это длилось, но постепенно истерика стихла, оставив тупую боль в висках. Усталость от бессонных ночей разлилась по телу расплавленным металлом, а тот медленно стал застывать в мышцах, делая их невероятно тяжелыми.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал Дарт, когда последний всхлип сорвался с ее губ, и Флори послушно плюхнулась на матрас, выбив облако пыли.

По полу тянуло сквозняком – влажный воздух проникал на чердак через трещину в окне. Сразу же пробрал озноб, но шерстяной плед так и остался лежать на досках, похожий на кучу пепла. Кончиками пальцев Флори ухватила Дарта за рукав в немом приглашении составить ей компанию. На его лице мелькнула странная растерянность, будто в момент столкновения с чем-то необъяснимым, неправильным, и все же возразить он не посмел. Флори была благодарна, что ей не пришлось ничего объяснять. Она искала успокоения и обрела его рядом с Дартом, как и в тот вечер в саду, на празднике. Тогда они боялись даже прикоснуться друг к другу, а сейчас она, не задумываясь, нырнула к нему в объятия и закрыла опухшие от слез веки, наслаждаясь мгновением, когда монотонный шум дождя звучит глуше, чем стук Дартова сердца.

Сон опутал сознание, оставив в своем коконе редкие просветы реальности: прикосновения, дробный стук капель над головой и его нежный шепот, складывающийся в странное, отдаленно знакомое слово… Мысль ускользнула прежде, чем Флори разгадала его.

В ту ночь она спала спокойно и без сновидений, а очнулась в тех же объятиях, какими запомнила их. Окольцовывая ее плечи и смыкаясь на спине, руки Дарта обнимали так крепко, что любое неосторожное движение могло потревожить его сон. Она осторожно запрокинула голову, чтобы увидеть его лицо – безмятежное, совсем мальчишеское. Сложно устоять, чтобы не коснуться. Но едва она поднесла палец к губам, они изобличающе дернулись в ухмылке.

– Ты не спишь! – выпалила Флори. – Притворяешься.

– Позволяю тебе созерцать, – самодовольно проговорил Дарт. Ресницы дрогнули, брови причудливо изогнулись, но глаза остались закрыты. Его лицо ожило, и от былой безмятежности не осталось следа.

– Ты не картина в музее, – проворчала Флори, пытаясь скрыть смущение.

– А разве любоваться можно только картинами?

– Кто ты сегодня? – спросила она, почувствовав влияние какой-то личности. Он лениво приоткрыл веки, жмурясь от утреннего света. – Художник?

Дарт улыбнулся краешками губ, и Флори не смогла понять, угадала она или нет.

Он заворочался, устраиваясь поудобнее, невольно поморщился от того, что мышцы за ночь онемели. Она не знала наверняка, а могла лишь предполагать, что его тело чувствует те же тысячи мелких иголок под кожей, что и ее. Внезапно осознав, где она и с кем, Флори испуганно подскочила, хотя волноваться было не о чем: вся одежда осталась на них. Дарт попытался ее успокоить.

– Сейчас раннее утро. Никто не заметит нашего отсутствия. Скажем, что вернулись поздно из-за грозы.

Флори спешно отвернулась, пряча запылавшие щеки.

– Ты можешь чувствовать себя спокойно рядом со мной, – добавил он.

– Я чувствую.

На несколько мгновений они замолчали, заново привыкая друг к другу. Что-то изменилось между ними теперь, когда он знал всю правду о ней. Лишь в одном она так и не решилась признаться: что сегодняшняя ночь была самой откровенной в ее жизни. Это откровеннее, чем остаться без одежды, чем доверить обнаженное тело его рукам.

Безлюдь крепко спал, когда Дарт и Флори вернулись. Они тихонько проскользнули в дом и тут же наткнулись на Бо. Почуяв их раньше, пес уже поджидал у двери, нетерпеливо поскуливая и виляя хвостом с белой кисточкой. Флори присела, чтобы погладить Бо, и тот с радостью подставил голову под ладонь.

– Лучше задобрить его, чтоб никому не проболтался, – усмехнулся Дарт и отправился на кухню, надеясь подкупить свидетеля утренней кормежкой.

Не дожидаясь, пока другие обитатели дома застанут их, Флори подхватила коробку с вещами и прокралась в спальню, которую делила с сестрой. Офелия крепко спала, обняв подушку и закутавшись в одеяло.

Минувшая ночь выдалась холодной – с этого обычно начиналось угасание лета. Вначале вечера становились зябкими, а дожди – суровее и продолжительнее; затем гардероб начинал заботливо подсовывать платья с длинными рукавами. В одном из таких Флори спустилась на кухню, где уже никого не застала. Тогда она проверила внутренний дворик, но увидела там лишь пару плетеных кресел, потемневших и разбухших от влаги. После ночной грозы стеклянная мастерская еще больше напоминала аквариум. Застыв у прозрачной стены, Флори задумчиво созерцала двор, а потому не заметила, как рядом появился Дарт, и вздрогнула, когда он заговорил.

– Мой безлюдь медленно превращается в общежитие. – В его голосе слышалось нескрываемое раздражение.

Так он представил новость о том, что по соседству с хартрумом поселился Ризердайн. Неизвестно, что вызвало у Дарта больше негодования: появление нового постояльца или сомнительный выбор комнаты. Хартрум считался самым главным местом безлюдя, почти святыней, которую нужно чтить и оберегать. Даже лютен не позволял себе таких вольностей, в то время как столичный домограф легко обосновался под боком у хартрума. Это дико, неправильно, не по закону, – вот что читалось в глазах Дарта, сверкающих от злости. Какие бы мысли ни посещали его бунтарскую голову, но он оставался преданным и честным лютеном. Присутствие посторонних и их наглость вызывали в нем столько эмоций, будто раздражение безлюдя передавалось Дарту и вымещалось через него.

Это предположение казалось слишком надуманным, и все же Флори не спешила отметать его. Что, если микстуры Илайн не избавляли безлюдя от эмоций, а лишь переправляли туда, где они могли найти выход. Встречаясь с преградой, вода не исчезает, а стремится обойти ее, просочиться насквозь; она прибывает и скапливается, пока не обретет достаточно мощи, чтобы разрушить барьеры и вырваться на свободу. Возможно, в методике Илайн был один существенный недостаток: она не учитывала взаимосвязи лютенов и безлюдей. После реформы в поле зрения столичных инженеров остались только дома: Риз строил их, Илайн дрессировала. Но Пьер-э-Металь жил по другим правилам.

Флори вспомнила приступ Франко в зале суда: он стал задыхаться, когда его безлюдя охватил пожар. И раз его пример доказывал, что лютены связаны с безлюдями физически, то и эмоциональная связь наверняка существовала.

Из мастерской они переместились на кухню, чтобы приготовить завтрак, и вскоре запах еды привлек на кухню Деса. Оказывается, всю ночь он провел в доме, дожидаясь их, да так и уснул на кровати друга.

– Думал, ты разбудишь меня, когда вернешься, – сонно пробормотал он и уселся за стол. Дес и Бо имели немало общих черт: оба легко рассекретили их ночное отсутствие, но были готовы молчать за еду.

После быстрого завтрака Дес умчался в таверну, дабы проследить за подготовкой к вечеру. Судя по взволнованному голосу и хитрой ухмылке, он предвкушал нечто особенное.

– Сегодня выступает его любимая труппа, – пояснил Дарт, когда дверь за другом захлопнулась. – Кажется, он запал на солистку.

Флори рассеянно кивнула, занятая совсем другими мыслями. Она невольно возвращалась в сегодняшнее утро, желая насладиться воспоминаниями, пока они свежи и отчетливы, и чем дальше текло время, тем больше они становились похожи на сон.

Дарт и Нил полдня провозились во дворе, убирая последствия ночной грозы: дождь размыл землю у ограды и побил ветки глицинии. Упавшие соцветия напоминали огромных гусениц, и Бо лаял на них всякий раз, когда проносился мимо. Скача по лужам и оставляя в грязи отпечатки лап, он изгваздался так, что пришлось купать его в ванне, а потом отмывать и ее.

Пока одни обитатели безлюдя занимались домашними хлопотами, другие прозябали в библиотеке. Троица из Делмара держалась особняком, не посвящая в свои проблемы остальных. Впрочем, утаить планы им не удалось. У всех стен есть уши, а у безлюдя – еще и умение передавать услышанное. Поэтому вскоре Дарт знал, что на тайном собрании решают, как найти Лоурелла и безлюдя, пропавшего вместе с ним. Риз немного оправился после скверных новостей и снова воспылал надеждой вернуть себе Золотой дом. След его терялся в порту Марбра, где в последний раз видели баржу.

В ожидании новостей день тянулся нескончаемо долго. Флори сидела над одним из маминых недошитых платьев, которому не хватало воротника и пуговиц. Если бы не сестра, она не взялась бы за иголку, найдя себе более увлекательное занятие. Например, помогла бы Илайн, что хозяйничала на кухне, готовя новую порцию успокаивающей микстуры для безлюдя.

Когда с первого этажа донеслись голоса, Флори бросила шитье и, выскользнув в коридор, последовала к лестнице, откуда открывался вид на весь холл. Пол из черно-белой плитки напоминал игровое поле, а люди – застывшие на нем фигурки. У входной двери стояли Рин и Ризердайн, в паре шагов от них маячил Флинн, готовый вмешаться, если словесная перепалка друзей перерастет в драку. Илайн, привалившись плечом к дверному косяку, наблюдала за тем, как разворачиваются события. Весь ее вид как будто говорил: «А я ведь предупреждала». С самого начала она твердила, что Эверрайну нельзя доверять ценные экземпляры безлюдей, и оказалась права. Наводнение разрушило безлюдя, а теперь у них на глазах рушилась дружба домографов.

Все были напряжены и взволнованы – такими их и застал Дес. Ему хватило одного взгляда, чтобы заключить: вечер безнадежно испорчен и требуется срочная помощь в виде его остроумных шуток.

– В чем дело? Этот человек-туча снова омрачает горизонт? – бойко спросил он, похлопав Рина по плечу. Тот лишь прискорбно вздохнул, смирившись с незавидной ролью виноватого. Он не стал ввязываться в очередную перепалку с Десом, который лучился весельем и энтузиазмом: – Ладно, я готов подсластить ваши кислые лица.

В «Паршивой овце» было не протолкнуться. Сквозь белесые клубы табачного дыма мелькали силуэты стаканщиц, порхающих от стола к столу. Под грохот посуды и бренчание гитары велись споры, обсуждались сплетни и звучали искрометные шутки, вызывавшие раскаты смеха, точно сквозняками в таверну надуло грозу. В начале вечера разношерстная толпа мирно существовала под одной крышей, хотя стаканы пустели с такой быстротой, что истинный дух Хмельного квартала уже витал в воздухе.

Застоявшийся запах табака, алкоголя и вяленой рыбы вызывал тошноту, и Флори не отнимала от губ стакан с яблочным сидром. Не поддайся она уговорам, сидела бы сейчас в тихой комнате с шитьем, но желание отвлечься от переживаний привело ее сюда и усадило за стол вместе с такими же отчаянными беглецами.

Рину следовало оправиться после разборок с Ризердайном и провального визита к градоначальнику, которого не волновала судьба безлюдей. Илайн увязалась с ними, чтобы бороться со скукой, но пока бой развернулся в тарелке, откуда она брезгливо вылавливала жареный лук, испортивший ей аппетит. Дарт, облаченный в свой лучший костюм, задумчиво вертел в длинных пальцах пустой стакан.

Народ вокруг веселился, а их стол прозябал в беспробудном унынии. Дес, по чьей милости они оказались здесь, куда-то подевался и, кажется, заблудился в коридорах.

Стоило музыкантам появиться на сцене, как разгульная толпа засвистела и заулюлюкала. Пивные стаканы застучали по столу, в тавернах это было вместо аплодисментов. Лицо трубача показалось Флори знакомым, но за гримом было не разобрать черты. Зато двух девушек, чей выход встретили овациями, она узнала сразу, увидев на них свои платья. Габриэль с ярким гримом и сумасшедшей прической а-ля воронье гнездо была сама на себя непохожа, зато милашка Чармэйн сохранила свою естественность, лишь немного тронув золотой краской щечки-яблочки.

Она обладала кристально-чистым голосом, звенящим точно колокольчик, – таким бы исполнять баллады и романсы, но на этом много не заработать, а потому ее репертуар состоял из беззаботных и шутливых песен ради танцев. Мелодия оказалась настолько заводной, что Дарт каким-то чудом вытащил за собой Флори; поначалу она отнекивалась, но в конце концов сдалась. Они нуждались в безрассудном веселье, чтобы ненадолго забыться. Этот вечер был краткой передышкой, глотком воздуха перед опасным нырком.

Одна песня сменялась другой, не давая перевести дух, пока не выбила из головы все мрачные мысли. Когда музыка стихла – внезапно и, кажется, слишком быстро, Флори беспомощно ухватилась за плечи Дарта, чувствуя головокружение. Остановилось тело, но танец в нем еще продолжался: сердце отбивало бешеный ритм, кровь бурлила и пела в жилах, щеки пылали от жара. Она заметила, что за ними пристально наблюдают. Рин не скрывался, а, напротив, хотел, чтобы его предостерегающий взгляд заметили и верно истолковали. Флори отстранилась от Дарта и, пообещав вернуться через минуту, ускользнула прежде, чем он успел произнести хоть слово.

Пробравшись сквозь толпу, она вышла на улицу и с наслаждением вдохнула свежий воздух. Разгоряченные щеки покалывало от ночной прохлады, после безумных плясок на нее навалилось какое-то тупое оцепенение.

У таверн ошивались ушлые торгаши, предлагавшие купить кожаные кошельки, украшения и прочее, чем успели поживиться в Хмельном квартале. Один из карманников прицепился к ней точно клещ. Флори его не слушала и даже не поняла, какой товар ей пытались всучить.

– Кыш отсюда! – внезапно воскликнули рядом, и парень тут же исчез.

– Я и сама могла это сказать, – Флори сердито глянула на спасительницу.

– А со стороны казалось, будто сейчас в обморок упадешь, – усмехнулась Илайн и привалилась спиной к каменной стене таверны, едва не расплескав шипящую бурду из стакана, который прихватила с собой. – Я тут кое-что приметила, – продолжила она деловито. – Те музыкантши носят платья, как у тебя. Вот так совпадение!

– Это мои платья. Обменяла их в Марбре на билет до Пьер-э-Металя.

Илайн удивленно присвистнула и ничего не говорила, пока не опустошила стакан.

– Вы с Дартом красивая пара.

– Мы не пара.

– Ах да, – хмыкнула Илайн, – вас же трое: ты, Дарт и Протокол.

– Ну, хватит.

– Не ворчи. Я просто хотела сказать, что господин домограф переживает за вас.

– Пусть отменит Протокол – и обретет спокойствие.

Илайн покачала головой.

– И не надейся. Он служит системе и живет согласно ее правилам. У него тут уютный домик, а ты ждешь, что он его разрушит? Как бы не так.

Флори пристально посмотрела на Илайн. Она совсем не походила на ту, кого интересуют сплетни и танцы. С самого начала ее истинной целью был личный разговор с Эверрайном.

– С каких пор ты защищаешь его интересы? – прямо спросила Флори.

Темно-вишневые губы Илайн дрогнули, но не улыбнулись.

– Есть только один домограф, чьи интересы я защищаю. – Она гордо вздернула подбородок. – Риз хочет найти Золотой дом, но теперь ни за что не попросит помощи у Эверрайна и ничего не потребует взамен утраченного безлюдя. Я сделала и то и другое.

После ее исчерпывающих объяснений продолжать беседу было бессмысленно, и они вернулись в зал. Рин куда-то подевался, но в его отсутствие Дарт не скучал. Бесцеремонно присев на край стола, над ним нависла Габриэль. Видеть свое платье на другой было так же странно, как застать ее флиртующей с Дартом. Он держался отстраненно и до холодности сдержанно, отвечая ленивой полуулыбкой, и все же не мог побороть самовлюбленность художника, которому льстило любое женское внимание.

– И на пять минут оставить нельзя, – хмыкнула за ее спиной Илайн.

В памяти Флори всплыли обрывки томных речей Габриэль о прехорошеньком парне, которого она приметила на одном из выступлений в Пьер-э-Метале. В образе, описанном фразами из дамских романов, какие печатали бульварные газеты, Дарт едва угадывался, но теперь все стало очевидным.

Первым порывом было сбежать прочь, но назидательный тычок в спину от Илайн направил Флори к столу. Габриэль заметила ее издалека и, узнав в ней попутчицу, что грозилась проткнуть глаз ножницами, поспешила удалиться, выказав свое пренебрежение, хотя той до него не было никакого дела.

Несмотря на то что Флори старательно изображала безразличие, вопрос читался на ее лице.

– Она искала сестру, – сказал Дарт.

– И компанию на вечер, – добавила Илайн, подсев к ним, и пьяно хихикнула.

Продолжать эту тему не пришлось, потому что объявился Рин. Сетуя на то, что в «Паршивой овце» есть любое питье, кроме воды, он водрузил на стол трофей – пару стаканов с прозрачной жидкостью, обманчиво похожей на живительную влагу, однако резкий запах выдавал в ней какой-то губительный напиток.

От громкого шума и табачного дыма у Флори начало гудеть в голове. Лохматый тип за соседним столом требовал добавки и потрясал в воздухе пустым стаканом. С каждой минутой возгласы становились все визгливее и отчаяннее, как будто промедление грозило его жизни. Едва стаканщица Сола появилась в зале, обездоленный окликнул ее и подскочил на стуле от негодования, когда она промчалась мимо, даже не взглянув в его сторону. Вид у нее был растрепанный и чрезвычайно взволнованный. Лохматый продолжал возмущаться, пока к нему не подошла другая стаканщица.

Спустя пару минут перед ними нарисовался Дес, которого они не видели с начала вечера.

– И где тебя носило? – спросил Рин ворчливо.

– А ты по мне соскучился? – отшутился Дес.

Его выдали золотые блестки на скулах – случайные отпечатки краски, перекочевавшей с щечек Чармэйн. Только у нее был золотой грим.

Рин повторил монолог о питьевой воде, призывая хозяина таверны исправить упущение.

– Мой милый друг, – заявил Дес, одарив его ослепительной улыбкой, – боюсь, ты единственный, кто приходит в таверну, чтобы попить водички.

– А я как-то рассчитывала на лавандовый лимонад, – добавила Флори, вспомнив первый визит в таверну. Они дружно засмеялись, слившись с такими же развеселыми компаниями.

Смех резко прервался, когда их взгляды наткнулись на высокую мужскую фигуру, нависшую над столом. Хмуря рыжие брови, незнакомец таращился на Деса.

– Эй ты, костлявый, – окликнул его тип, ярый представитель удалых смельчаков, кого хмель толкает на подвиги. – Пока ты ржешь, моя сестра из-за тебя рыдает. Что за дела, псина ты блудливая?

С вытянутым от удивления лицом Дес обернулся, чтобы ответить грубияну, как полагается, однако, здраво оценив силы, оставил дерзкие шутки при себе.

– Простите? – только и смог выдавить он.

– Перед бабами извиняться будешь, а у меня с кретинами разговор короткий, – выпалил братец Солы и не преминул подкрепить слова делом. Он сгреб Деса за грудки и смачно швырнул прямо на стол. Посуда полетела во все стороны.

Флори испуганно вскрикнула. Илайн, угодившая под фонтан брызг, выругалась. Дарт бросился на помощь другу, пока тот не схлопотал еще. И только Рин, сохраняя невозмутимость, принял на себя роль переговорщика.

– Постойте. Давайте решим вопрос спокойно. Что у вас…

Договорить он не успел. Одним ударом в лицо ему отшибли все желание разглагольствовать. Рин опрокинулся назад и упал вместе со стулом к ногам галдящих зрителей, обступивших место действа.

Дарт, не раздумывая, полез в драку. Несколько пинков и ударов – и на грозном лице братца Солы появилась смятая гримаса боли. Вот тут и подоспели четверо его дружков, готовых почесать кулаки.

Пока зачинщик оправлялся от удара, один из его приятелей метнулся к Дарту, второй на подступах рухнул от подножки Рина, а два других остервенело кинулись к Десу, который растянулся во всю длину стола, словно ярмарочный карп. Не желая повторять участь фаршированной рыбины, он вскочил на ноги, умудрившись швырнуть в нападавших объедками. Вреда это не причинило, зато позволило выиграть пару секунд для маневра. Дес ловко подпрыгнул и повис на кованой люстре. Его попытались ухватить за ногу, но он подтянулся, а потом еще и лягнул в ответ. Хорошая вышла бы тактика, будь люстра предназначена для подобных трюков. Крепление не выдержало и оторвалось вместе с куском бруса. В последний момент Дес успел сигануть вниз, прежде чем вся металлическая конструкция с лязгом рухнула на пол, чудом никого не задев. Какой-то сердобольный зевака помог ему подняться, а затем толкнул обратно, в гущу драки.

К Десу ринулся разъяренный братец и тут же налетел на его кулак в перстнях, отчего удар получился сильнее, чем рассчитывалось. Из носа зачинщика брызнула кровь, и на помощь ему подоспели сразу двое дружков. Как бы отчаянно Дес ни сопротивлялся, в неравном бою ничего противопоставить не смог. От резкого удара он согнулся пополам и хрипло закашлял.

Неожиданно в драку вмешался неравнодушный зритель, разбивший стакан с пойлом об голову того, кто держал Деса, пока второй сыпал беспорядочные удары.

– Пятеро на троих нечестно!

Толпа поддержала его одобрительными возгласами.

Флори с ужасом наблюдала за воцарившимся беспределом. Стычки в Хмельном квартале считались неотъемлемой частью вечера и нередко заканчивались появлением следящих с дубинками, лупящими без разбора, лишь бы разогнать дебоширов. В такой бойне можно пострадать сильнее, чем в самой оголтелой потасовке.

Ненадолго она перестала следить за происходящим вокруг и поплатилась бы за невнимательность, если бы Илайн не оттащила ее. Через секунду на место, где стояла Флори, рухнул еще один «лишний» соперник, огретый стулом. Это уже Рин постарался. Теперь силы уравнялись, и зрители довольно заулюлюкали, предвкушая, что драка без перевеса на чьей-либо стороне продлится дольше. Гул толпы распалил ярость зачинщика, и тот с разбегу налетел на Деса, повалившись вместе с ним. Они сцепились, как уличные коты, и кубарем покатились по полу.

Дарт бросился их разнимать, увернулся от кулака, но пропустил удар в колено и упал как подкошенный. Наверняка противник заметил, что он прихрамывает, и воспользовался этим. Вне себя от гнева, Флори схватила со стола единственный уцелевший стакан и швырнула его мерзавцу в спину, не подумав, что цель движется, причем очень быстро и непредсказуемо. Стакан пролетел мимо и угодил в Деса, когда тот пытался подняться на ноги.

– Это женская солидарность? – спросила Илайн.

– Это моя криворукость, – пробормотала Флори, мысленно попросив прощения у Деса, который из-за внезапной атаки стаканом пропустил удар в челюсть.

Не успели зрители оправиться от неожиданного поворота, как случился еще один. Сквозь толчею прорвалась Сола с красным, опухшим от слез лицом. Белый кружевной чепец съехал набок, из-под него выбились светлые кудри.

– Хватит! Прекратите! – заверещала она, бросившись в гущу драки. – Вы же поубиваете друг друга!

Этого оказалось достаточно, чтобы усмирить пыл ее братца. Вслед за ним успокоились и его дружки. Дес остался лежать лицом в пол, тяжело дыша, Рин так и застыл со стулом в руках, а Дарт отпустил соперника. Все растерянно переглянулись, будто резко пробудились ото сна и теперь не могли понять, что происходит.

Тем временем Сола прильнула к брату, заботливо вытирая кровь с его лица кружевным чепцом.

По толпе прокатился возбужденный шепот. Прямо здесь, в стенах таверны, зарождалась новая сплетня о стаканщице, обманутой хозяином таверны. Даже фантазировать не пришлось: достаточно знать репутацию Деса и видеть Солу в слезах. Драки в Хмельном квартале случались хоть каждый день да по нескольку раз, но любовные перипетии не часто выносились на всеобщее обозрение. Этот вечер подарил и то и другое. Как в хорошей театральной постановке, в нем нашлось место и зрелищности, и драме, и неожиданной развязке. Вряд ли, когда Дес обещал яркое действо, он предполагал такой накал страстей.

– Пусть все знают, что ты – подонок и лжец! – воскликнула она с надрывом.

– В чем дело, Сола? – хмыкнул он, приглаживая взъерошенные волосы, будто сейчас непослушные пряди были его самой большой проблемой. – Ты же сама хотела, чтобы я…

От необдуманных слов его спас Дарт, нашедший способ разогнать зевак.

– Господа, вернемся к нашим стаканам, пока пиво похоже на пиво!

– Не будем портить впечатления от вечера, – поддакнул Рин, найдя, наконец, применение своим навыкам переговорщика.

Дес коротко гикнул за его спиной и демонстративно отряхнул одежду, намекая, что он уже набрался впечатлений, затмить которые вряд ли получится. Зрители начали расходиться по местам, как вдруг Сола решила довершить дело хлесткой пощечиной. Звук оказался ошеломляюще звонок. Оцепенев от изумления, Дес захлопал глазами и, кажется, впервые покраснел от стыда, но даже это не могло скрыть багряный след от пятерни, отпечатавшийся на щеке.

Дарт метнулся к другу и поволок его прочь от любопытных взоров, злых языков и смешков. Остальные последовали за ним без приглашения.

Впятером они ввалились на кухню, прервав горячее обсуждение работников. Все как один замолчали и столбами застыли перед хозяином. Кухарка Лу распорядилась принести колотого льда и чистые полотенца, чтобы приложить к ушибам. Ее подопечные засуетились, точно муравьи, натащили все, что нужно, а после исчезли, дабы заняться уборкой зала.

Немой вопрос повис в воздухе – жарком и тягучем как патока. Дес обвел взглядом собравшихся и обреченно вздохнул, смирившись с тем, что придется объяснять, из-за чего весь сыр-бор.

За кулисами Сола застала его с Чармэйн, приняв их поцелуй за предательство, хотя Дес не клялся ей в любви и не давал обещаний. То, что для него было мимолетным увлечением, влюбленная Сола считала многообещающим началом романа.

Флори скрутила лед в полотенце, хотя холодные компрессы уже не могли исправить ситуацию. Один краше другого, пострадавшие сидели в рядок, по убыванию травм: Десу разбили губу и нос, у Дарта была рассечена бровь, а под правым глазом Рина ярким цветом наливался синяк. Илайн смотрела на них как на малых детей, сочувствуя их глупости.

Ненадолго все замолкли, погруженные в свои мысли. Затем Дарт мрачно изрек:

– Такой костюм испоганили, гады.

– Уверен, твое шмотье обойдется дешевле, чем куча разбитой посуды и мебели, – парировал Дес.

– Хорошо, что я сходил на прием сегодня, – пробормотал Рин. – Иначе бы пришлось светить фингалом перед градоначальником.

– Тебе все равно отказали. – Дес дернул плечами. – Какая разница?

– Так меня хотя бы выслушали.

– Сомнительное достижение, Эверрайн, – поддела его Илайн.

– Индюка тоже слушали, прежде чем бросить в котел, – подхватил Дес, возвратившись к привычному образу шута.

За этим он прятал все остальные, сколько-нибудь уязвимые чувства. Как нарочито яркие заплатки на одежде, его шутки скрывали за собой то, что не предназначалось для чужих глаз.

Глава 17

Северные дома

Флориана

В беспокойном Пьер-э-Метале только и разговоров было, что о наводнении. Оно нарушило почтовое сообщение, уничтожило фруктовые сады, унесло несколько жизней, затопило Портовый квартал и докатилось до самого Хоттона. Но даже самые смелые и страшные сплетни не могли соперничать с новостью, всколыхнувшей город тем утром, когда у здания домографной конторы обнаружили утопленницу, которой оказалась Зуби – лютина из Дома под мостом. Раздутое, бледное тело, похожее на медузу, бросили прямо на белых мраморных ступенях, оставив, как предупреждение.

Это было лишь началом зверств, учиненных Общиной. Спустя несколько часов после жуткой находки вспыхнул Лающий дом. О судьбе его лютена стало известно к вечеру, когда Дарт, поникший, с остекленевшими глазами, сообщил, что с Лохматым жестоко расправились, повесив его в обличье пса. А уже ночью дотла сгорел Дом на дереве. Лютен не успел выбраться из огня и погиб вместе со своим безлюдем.

Так за один день кучка одержимых верой и страхами людей превратилась в безрассудное и беспощадное зло, готовое крушить все на своем пути. Отныне каждому безлюдю и лютену грозила опасность.

Дарт хотел созвать срочный совет, но Рин возразил:

– Соберешь всех, когда найдем конкретное решение.

– А если к тому времени будет некого собирать? – с горькой усмешкой спросил Дарт. – Нам неоткуда ждать помощи. Никто не защищает мусор.

– Вы можете защитить себя сами, – вмешался Ризердайн. – Если выстроить вокруг безлюдей огнеупорные крепости, это обезопасит и дома, и лютенов.

– Ты хотя бы представляешь, сколько времени это займет? – бросил Дарт с раздраженным видом, ставшим для него привычным в последнее время.

– А ты что-нибудь знаешь о тровантах? – вопрошающе поднял брови Ризердайн. Споров он не боялся и был уверен в своих знаниях, как древняя энциклопедия.

Все недоуменно застыли, ожидая объяснений от сведущего человека, и только Рин понял, о чем идет речь.

– Живые камни. – Он покачал головой. – Даже если допустить, что они существуют, мы убьем много времени на поиски.

На лице Риза проступила самодовольная ухмылка.

– Я знаю их месторождение. Карта у вас есть?

Дарт метнул в него гневный взгляд, но спорить не стал и вышел из столовой, пропустив рассказ о тровантах. Крупные залежи находились на северных рубежах. Там, по заверениям Риза, располагалась целая колония одичалых безлюдей, чьи стены покрывали трованты. Живые камни росли под действием воды, за пару минут увеличиваясь от размера семечки до валуна, который трудно сдвинуть с места. Напитанные влагой, трованты служили надежным огнеупорным материалом. Они были достаточно редки и сложны для перевозки, чтобы использоваться повсеместно, однако Ризу довелось лично бывать на северных землях и забрать несколько экземпляров с собой. К сожалению, путешествие на барже трованты не пережили и на полпути от них, огромных валунов, грозящих потопить судно, пришлось избавиться. Говорят, что река в тех краях вскоре обмелела и над водой поднялся остров.

Когда Дарт вернулся и разложил на столе карту, Ризу хватило одного быстрого взгляда, чтобы отыскать серое пятно, обозначающее северные угодья – пустую, покинутую территорию, которую проще забыть, чем обжить.

– Это дикие земли протяженностью в несколько деревень, – заявил Дарт. – Туда даже картографы не совались, а ты собрался камни искать?

– Я был там и знаю куда идти.

– Это далеко. Путь займет несколько дней, – продолжал спорить Дарт, как будто добивался того, чтобы затею Ризердайна признали неосуществимой.

– У нас есть Пернатый дом, – вступилась Илайн. – Мы на нем из Делмара за несколько часов добрались.

– Если вылетим ночью, к утру будем на месте. Соберем трованты, погрузим мешки и вернемся по темноте. Нас никто не заметит, – заверил Ризердайн.

– Это опасно.

– Я не прошу идти со мной, Дарт.

– Оклемался после ножевого и возомнил себя героем? – презрительно бросил тот, кривя губы. – Будешь так переоценивать себя, быстро помрешь.

– Мы спасаем безлюдей или чью-то ущемленную гордость? – спросила Илайн и смерила их двоих строгим взглядом, надеясь прекратить спор.

С появлением столичных гостей Дарт стал нервным и раздражительным, и если раньше его настроение зависело от личности, то теперь меняло направление, как флюгер во время урагана.

Добившись, чтобы оба замолчали, Илайн продолжила:

– На борт поместятся только четверо, тем более что обратно полетим с грузом. Я пилот, Риз – проводник, и нам нужна пара помощников, чтобы управиться за день.

– Рину лучше остаться и приглядывать за фанатиками. Мало ли что, – начал вслух рассуждать Ризердайн. – Помощь Флинна тоже пригодится здесь, если нападения на безлюдей продолжатся.

Дарт вызвался добровольцем, но Рин напомнил ему, что лютен, согласно Протоколу, обязан оставаться со своим безлюдем и нести службу. Это правило пресекало на корню любую инициативу Дарта. Почти рыча от злости, он пнул стул, попавшийся на пути, и вылетел из комнаты.

Пару минут все задумчиво молчали, а затем Ризердайн взял дело в свои руки и засыпал их распоряжениями:

– У нас есть несколько часов на сборы. Разделимся. Илайн и Флори займутся запасом успокаивающих микстур. Чем больше получится, тем лучше. Северные безлюди – дикие, с ними придется непросто. Я с Флинном подготовлю Пернатый дом к полету. Офелия и Нил соберут сумку с продовольствием. Рин, тебя попрошу сложить приборы: пригодится все, что может усмирить безлюдей. И еще фонари. – Обращаясь к Десу, Ризердайн спросил: – Добудешь с десяток прочных мешков?

– Этого добра у меня полно.

– И крепкие веревки.

– Гляжу, твои запросы растут, как трованты под дождем, – пошутил Дес, но никто не засмеялся.

Северные пустоши оказались не такими унылыми и зловещими, какими их представляли. За стеной Зыбня тянулись вересковые поля; они сменялись косматыми лугами с выжженной солнцем травой, а те – болотными топями, покрытыми, точно оспенными пятнами, островками мха. Отсюда начинались невозделанные земли. Почва здесь была мягкой и рыхлой, как тесто, и Пернатый дом легко опустился на краю долины, окутанной плотной завесой тумана.

Флори запахнула шерстяную кофту и обхватила себя руками, чтобы защититься от пронизывающего ветра, приносившего с собой запах болота и клочья серой дымки. После ночного полета было непривычно вновь ощутить землю под ногами, и, хотя подошвы туфель утопали во влажной траве, это вселяло больше уверенности, нежели высота. Следом за ней выбрался Дес, бледный и непривычно молчаливый, тогда как Риз и Илайн выглядели гордыми и довольными. Это они вырастили Пернатый дом, за считаные часы преодолевший путь, который на привычном транспорте занял бы пару дней.

Миг триумфа сменился растерянностью, когда Риз, оглядевшись, признался, что не узнает местности. Туман стремительно наползал и сгущался вокруг, смутные очертания, вначале показавшиеся домами, на поверку оказались лишь колючей заиндевевшей порослью.

– Может, мы приземлились не там? – предположила Илайн.

Риз еще раз сверился с картой и компасом, прежде чем ответить:

– Никакой ошибки. Пять лет назад здесь стояла колония безлюдей.

– А сейчас пустырь. – Дес развел руками. – Что прикажешь делать?

Они ожидали столкнуться с трудностями, но не думали, что это произойдет сразу по прибытии.

– Нужно искать других безлюдей, – заявил Риз, вскинув острый подбородок. – Говорю же, их тут сотни. Целые деревни пустели и вымирали. Не может быть такого, чтобы все дома разом исчезли.

– Проверим территорию с воздуха, – предложила Илайн.

– Туман слишком плотный. – Риз покачал головой. – Будет лучше, если пойдем пешком. Так и быстрее, и безопаснее.

Вчетвером они двинулись на север, пробираясь сквозь заросли колючек – такие плотные и высокие, что под ними мог бы скрываться дом. Спутанные шипастые побеги затрудняли каждый шаг: цеплялись за одежду, жалили кожу и оплетали ноги.

Изматывающая дорога показалась Флори невыносимо долгой. Однообразный пейзаж вокруг лишь усиливал впечатление, что они бродят кругами. Но постепенно утренний туман рассеялся, и на горизонте проклюнулись маленькие домики. Это все, что осталось от поселения, покинутого десятилетия назад.

Они прошли в глубину деревни, где из-под земли торчали только остовы строений, чьи хлипкие стены превратились в крошево. Пахло плесенью и гнилым деревом. Когда воздух стал сухим и теплым, отдающим запахом миндального масла, Риз ускорил шаг и закрутил головой по сторонам, как охотничий пес, учуявший дичь, и привел их к деревянным хижинкам, сгрудившимся вокруг ветхого сооружения покрупнее.

В спорах о сущности безлюдей малая часть исследователей считала их отдельным народом и свои выводы основывала на том, что разумные дома нуждаются в общении с себе подобными, а в диких условиях склонны объединяться в группы ради выживания. И сейчас Флори, глядя на тесно стоящие постройки, над которыми, как вожак, возвышался бревенчатый дом, думала о том, что это и есть подтверждение непопулярной гипотезы.

Хибары, сросшиеся стенами друг с другом, их не интересовали – в таких, по заверениям Риза, трованты не появлялись. Для развития им, как луговым растениям, требовались простор и свобода – то, что могли обеспечить лишь большие дома.

Перед тем как сунуться к дикому безлюдю, они подготовились: Илайн проверила браслеты с микстурами, Флори вытащила из сумки пучок сандаловых благовоний и спички, Дес зажег фонарь, а Риз надел кожаные перчатки с металлическими пластинами на подушечках пальцев. Неизвестно, для чего служила амуниция, похожая на охотничьи краги, но выглядела она внушительно и как будто предупреждала, что в безлюде лучше ни к чему не прикасаться.

Дикие дома отличались строптивым и суровым нравом, ставшим одной из причин опустошения земель. Когда мор и голод заставили жителей бежать в другие города, заброшенные деревни стремительно заполнились безлюдями, и те спустя годы господства не пустили человека на свои территории. Люди, пожелавшие вернуться, столкнулись с необузданной силой; противостоять ей они не посмели, и навсегда ушли, распространив повсюду слухи об ужасах, что им довелось испытать. Это был простой способ разжалобить благодетелей и получить помощь. Вскоре ни один разумный человек, знакомый с жуткими историями, не осмелился ступить на северные земли, и безлюди совсем одичали.

Стоило Ризу подойти к двери, доски ощетинились щепками. Он не отпрянул и даже не вздрогнул, точно ожидал подобной выходки, а вместо того решительно толкнул разбухшее дерево на петлях. Пыль и труха, что годами копились в щелях дверной рамы, посыпались на порог, переступив который четверо искателей оказались в комнате с неровными стенами и высоким балочным потолком. Окна были замурованы хибарами, прилипшими к стенам, а потому пришлось осматривать помещение при свете фонаря. На первый взгляд казалось, что здесь до сих пор кто-то живет: мебель стояла на местах, пыль не клубилась в воздухе, а теплый воздух с примесью миндального аромата навевал мысли о растопленной печи, где выпекали хлеб. И все же окна без занавесок, пустые буфеты и брошенный на полу хлам рассказывали настоящую историю дома: хозяева давно покинули его, оставив то, что не смогли унести.

На сей раз Флори узнала этот особый, плотный и сладковатый, запах, свойственный безлюдям, а затем смогла расслышать едва уловимый, как дыхание, шум. Он раздавался издалека и откуда-то сверху, словно под потолком, меж перекрестиями балок-ребер, прятались настоящие легкие. Дес подкрутил фонарь, добавив немного света, и Флори увидела, что стены покрыты каменным панцирем. Забывшись, она прикоснулась к твердой поверхности, чтобы проверить предположение.

Неосторожное действие пробудило безлюдя. Дом содрогнулся, словно человек, резко очнувшийся от крепкого сна, и в стенах что-то гулко завыло. Следом раздался жуткий треск, и одна из потолочных балок, переломившись, обрушилась вниз. Раскроенное надвое бревно проломило деревянный настил, из дыры в полу послышались тошнотворные хлюпающие звуки. Определить их природу было трудно, а подойти к яме никто не решился. И без того хлипкие доски грозились обвалиться от одного неосторожного движения. Держась на безопасном расстоянии, Илайн швырнула в раскрытый зев пузырек с микстурой, однако ожидаемого звона стекла они так и не услышали, словно под деревянным настилом скрывалась бездна.

О том, что где-то в глубине провала разбилась склянка, стало ясно немногим позже, когда микстура подействовала и безлюдь затих.

– Что ж, его бы все равно пришлось будить, – бодро сказала Илайн. – И давайте пошевеливаться, это ненадолго.

Не дожидаясь остальных, она принялась кровожадно ковырять стену ножом. Камни падали к ее ногам почти беззвучно. Размером они были примерно с кулак, а сами почти невесомыми, шершавыми и пористыми как губка. Флори и Дес складывали их в мешки, пока Ризердайн исследовал дом. Раздобыв обломок балки, он перетащил его к стене и позвал Деса на помощь. Вдвоем они подхватили бревно и с размаху ударили им в стену, отчего трованты градом посыпались на пол. Это позволило выиграть время и управиться до того, как действие микстуры прекратится.

Четыре плотно набитых мешка сложили на платформу, которую Риз наскоро собрал из досок и веревки. Очевидно, он делал это не первый раз, и у него получилась довольно прочная конструкция, способная переправить груз к Пернатому дому.

Когда они закончили, солнце уже поднялось над пустошью, растворив клочья тумана.

– Этого мало. – Риз недовольно покачал головой, наблюдая за тем, как Дес перевязывает мешки веревкой, чтобы закрепить их на платформе.

– Придется разделиться, иначе застрянем здесь надолго, – добавила Илайн.

Риз задумался. Разделяться было опасно, задерживаться – тоже.

– Нужно распределить силы, – сказал он чуть погодя. – В связке должен быть тот, кто знает безлюдей, и тот, кто будет тянуть груз. Я пойду с Флори, Илайн – с Десом.

– Еще чего! – возмутилась последняя и сердито подбоченилась. – Я с ним никуда не пойду.

– Почему? – разочарованно спросил Дес. – Боишься не устоять перед соблазном?

– Ты слишком высокого мнения о себе, – отрезала она.

Его губы изогнулись в самодовольной улыбке.

– А зачем искать в себе недостатки? Для этого есть специально обученные люди: родственники и врачеватели, – подытожил он.

Илайн фыркнула, что в равной степени могло означать и ее разгорающееся возмущение, и невольный смешок. Не исключено, что она имела в виду и то и другое.

Чтобы примирить их, Флори добровольно вызвалась в компанию к Десу.

– Уверена, что справишься? – Риз предостерегающе посмотрел на нее.

Флори решительно кивнула, невзирая на червоточину страха. Она не питала иллюзий о своих способностях, однако сомневаться и идти на попятную было уже поздно. Приняв ее показную уверенность за чистую монету, Риз продолжил давать наставления:

– Мы пойдем вглубь деревень, вы – вдоль границы. Ищите крупных безлюдей, используйте микстуры и будьте осторожны. Постарайтесь вернуться к Пернатому дому до сумерек.

Четыре пузырька с микстурами, покинув петельки кожаных браслетов, переместились в карман вязаной кофты. Флори успокаивало это ощущение тяжести и звяканье стекла, сопровождавшее каждое ее движение. Стараясь не думать о том, какие опасности могут поджидать на северных землях с наступлением темноты, она следовала за Десом, вообразившим себя искателем безлюдей. Любопытство и азарт несли его вперед, вдоль западной границы, где болота встречалась с полем душистого клевера. Флори осторожно ступала по траве, чтобы не набрать в туфли грязной жижи, звучно чавкающей под подошвами Десовых ботинок. Вскоре ему наскучило молчать, и он принялся насвистывать какую-то мелодию, подстраивая шаг под ритмичный мотив.

Она отвлеклась всего на секунду и, не заметив среди поросли ямы, по щиколотку провалилась в лужу. «Проклятие», – сквозь зубы процедила Флори, ощутив, как скользкий холод расползается по ступне.

Дес подал руку и придержал, пока она, прыгая на одной ноге, выливала из туфли болотную жижу. Мокрый чулок тоже пришлось снять в надежде на то, что он успеет высохнуть до вечера. Лето подходило к концу, и на северных землях приближение заморозков уже ощущалось.

– Слушай, Фло, – небрежно бросил Дес, наблюдая за ее попытками очистить обувь от грязи, – можно спросить кое о чем?

– Будь уверен, от вопроса я не сбегу, – усмехнулась она. Казалось, не существовало более неподходящего момента для серьезных разговоров, но Дес выбрал именно его.

– Ты что-нибудь решила насчет Дарта?

– В каком это смысле?

– В смысле кататься на карусели очень захватывающе, но это до тех пор, пока кто-нибудь с нее не свалится.

– Не понимаю, о чем ты.

– Так не может продолжаться бесконечно! Рано или поздно Дарт сорвется, натворит глупостей и попадет на виселицу.

– Из-за меня?

– Нет, из-за своей глупости. Но мы оба будем винить себя за то, что ничего не сделали, чтобы защитить его.

– Я… пытаюсь, – с трудом выдохнула Флори, но подумала о том, что, если Дес спросит у нее, в чем же заключается ее забота, она не сможет ответить.

«Я уехала в Лим, чтобы быть подальше от него» обнулялось ее скорым возвращением. «Я держала его на расстоянии» лишь причиняло боль, но не спасало его. «Я уехала в Делмар, надеясь отыскать там помощь» не значило ничего, потому что она ошиблась и вернулась ни с чем.

Заметив ее смятение, Дес отвел взгляд и почесал кончик носа, силясь подобрать подходящие слова.

– Я полностью на вашей стороне. И если вдруг вы решите наплевать на Протокол и исчезнуть, я что угодно сделаю, чтобы помочь.

– Спасибо, но… боюсь, все намного сложнее, – ответила она и, спохватившись, что до сих пор стоит в одной туфле, обулась.

Дес покачал головой, выразив то ли несогласие, то ли разочарование.

– Сложно не значит невозможно.

А затем он как ни в чем не бывало двинулся дальше. Флори пошла следом, не разбирая пути, слишком поглощенная мыслями.

Следующего безлюдя они нашли после обеда. К тому времени воздух нагрелся, и влажность, поднимающаяся от земли, душным облаком зависла над пустошью. Заметив вдалеке бревенчатый дом, окруженный россыпью покосившихся хибар, Дес победно вскинул кулак в воздух и побежал, несмотря на предостережения Флори быть осторожным.

Хилые домишки наполовину ушли в землю, их крыши заросли мхом, а кое-где обрушились, образовав провалы, из которых, точно сломанные кости, торчали изувеченные доски. Бревенчатое сооружение выглядело немногим надежнее, и все же, прежде чем войти туда, следовало убедиться в крепости стен и стропил. Флори обошла безлюдя, забросила склянку с микстурой в разбитое окно и лишь после этого позволила Десу открыть дверь.

Их ждало разочарование: тровантов внутри не набралось даже на половину мешка. Довольствуясь скудной добычей в виде горстки камней, они отправились дальше, в сторону западной границы, дугой окаймляющей топи. Когда-то на их месте был лес, но северяне вырубили все до последнего деревца для строительства домов и растопки. Ничем не скованные болота раздались вширь.

Следующую группу безлюдей они нашли недалеко от границы, все в том же странном составе: крепкий дом, со всех сторон облепленный хилыми постройками. Они будто бы льнули к большому защитнику, пытаясь укрыться в тени.

Проскользнув между стенами хибар, крошащимися, как гнилые пни, Флори подобралась к бревенчатому сооружению и забросила пузырек в окно. Выждала немного, кивнула Десу и последовала за ним, шагнувшим за порог. Когда-то и она так же решительно врывалась к безлюдю, но Дом с эвкалиптом научил ее быть осторожной и осмотрительной. Держа вторую порцию микстуры наготове, она позволила Десу осмотреться и по его восторженным возгласам поняла, что на сей раз им повезло. Трованты здесь покрывали всю поверхность стен – от потолка до пола. Чтобы собрать их, потребовалась бы стремянка и пара помощников, хотя Дес работал за троих и с наслаждением лупил по стенам. Когда внизу трованты закончились, он ловко вскарабкался по бревнам и, уцепившись за балку, стал сбивать камни.

– Не хочу хвастать, но у меня отлично получается, – с гордостью заявил Дес, отправляя вниз очередную порцию тровантов. Флори едва поспевала собирать их.

Три заполненных мешка они уложили на связанные веревкой доски, смастерив что-то вроде платформы, как сделал Риз. К тому времени солнце уже переместилось на запад и продолжало медленно сползать, как желток в стакане. Небо казалось стеклянным.

Волоча за собой груз, Дес стал менее разговорчивым. Флори шла впереди, выбирая ровные и сухие участки. Ноги налились тяжестью, словно к ним привязали булыжники, платье липло к телу, и даже шерстяная кофта не спасала от колючего озноба.

С наступлением сумерек туман стал гуще, разливаясь над пустошью, как молоко. Дес зажег фонарь, но слабый свет едва пробивал белесую пелену вокруг. В эту секунду Флори подумала о том, что они не зря оставили несколько сигнальных флажков по пути. Жестяные банки из-под гвоздей, нанизанные на палки, гремели на ветру и вели сквозь мглу. Однако это не помогло им найти Пернатый дом, ибо его прежнее место стоянки оказалось пустым.

– Может, мы не туда забрели? – растерянно переспросил Дес.

– Да нет же, смотри.

Флори указала на примятый участок травы, где прежде располагался Пернатый дом. Чуть поодаль валялось треснутое бревно, неизвестно откуда взявшееся. Тут же нашлась пара раскрошенных досок, обвитых веревками.

– Они нас кинули! – Дес пнул деревяшку в траву.

Флори даже мысли не допускала, что Илайн и Риз могли бросить их здесь, если только обстоятельства не оставили им выбора. Что же случилось? Она взяла фонарь и обошла вокруг бывшей стоянки Пернатого дома, надеясь отыскать ответ. К ее удивлению, след на траве выходил далеко за пределы круга и глубокими бороздами, словно кого-то тащили по земле, тянулся на северо-восток, теряясь в тумане.

– На них напали.

– Напал кто? Клеверный человечек? – проворчал Дес, но подошел поближе, чтобы разглядеть выщерблины.

«Клеверными человечками» в западном фольклоре называли духов, портящих жизнь земледельцам, а те шили уродливые пугала и набивали их клевером, чтобы потом спалить в поле в назидание остальным. Местные до сих пор верили в небылицы и отказывались признавать, что насекомых-вредителей отпугивал дым, а не показательные казни чучел.

В словах Деса звучала явная издевка, но его настрой резко переменился, когда Флори нашла в траве осколки и несколько длинных перьев с крыши Пернатого дома.

– Кто-то напал на них, – повторила она, теперь с уверенностью. – Им пришлось спасаться.

– А что делать нам в случае нападения? Ты, кстати, быстро бегаешь?

Флори нервно покрутила пуговицы на кофте, размышляя о том, как поступить. Ее беспокоило не только исчезновение Илайн и Риза, но и долгое ожидание. Мешки, куда они погрузили камни, хоть и были пропитаны пчелиным воском, служили ненадежной защитой от влаги.

Дес, оставаясь человеком действия, не стал топтаться на месте и пошел по следам, надеясь, что они приведут к ответу. Его согбенная фигура мелькала в тумане, окруженная размытым пятном света.

– Я что-то нашел! – крикнул Дес издалека, но радость исчезла из его голоса, когда он сказал: – Это ботинки. Ботинки Илайн.

Прежде чем она успела осознать весь ужас этой находки, Флори заметила чье-то движение в темноте, а в следующую секунду ей на голову накинули мешок. В горло впилась веревка, подавив зарождающийся крик, нос обожгло от тошнотворного запаха.

Их заманили в ловушку и поймали, будто крыс.

Глава 18

Дикий дом

Ризердайн

Морган Порсо любил повторять, что жизнь – это восходящая лестница, где каждая ступень открывает новые горизонты. Он говорил, что с годами человек смотрит шире, но вместе с тем теряет остроту зрения и способность удивляться. Слова наставника объяснили Ризу, почему он с таким рвением стремится к знаниям, почему с такой жадностью постигает мир: он хотел добраться до вершины до того, как утратит зоркость.

Минуло пять лет с его первой экспедиции, когда Северные земли казались необъятными. Сейчас они вызывали лишь горькое чувство разочарования. Дома словно стали меньше, усохли, как яблочные дольки под солнцем; пейзажи оскудели; заброшенные деревни теперь выглядели жалко. Риз смотрел вокруг и задавался вопросом, кто из них изменился на самом деле: он или северные пустоши.

В прошлом его проводником был Морган Порсо – домограф в отставке. Его считали если не безумцем, то, по крайней мере, чудаковатым стариком. Он и впрямь производил странное впечатление, во многом из-за своего неумения молчать. Когда кто-то пытался его остановить или укорить, Порсо отвечал, что держать язык за зубами при отсутствии оных просто невозможно. Его речь была водопадом: шумным непрерывным потоком, обрушивающимся на окружающих и не оставляющим шанса на спасение. Он изъяснялся громко и быстро, перескакивая с одной мысли на другую, и в его многоступенчатых монологах с трудом улавливался смысл. Давно смирившись с ролью городского сумасшедшего, Морган Порсо был рад обрести заинтересованного собеседника и торопился, чтобы передать весь опыт и знания, которые он получил за долгие годы исследования безлюдей. И ему это удалось, упокой Хранитель его душу.

Ступив на Северные земли, Ризердайн погрузился в воспоминания и понадеялся, что они, подобно компасу, поведут в нужном направлении. Его уверенность не пошатнулась даже после того, как он обнаружил, что территория изменилась до неузнаваемости, а безлюди исчезли с прежних мест. Из-за этого пришлось разделиться. Пока Флори и Дес бродили вдоль безопасной границы, он с Илайн уходил все дальше на север, минуя одну деревню за другой. Безлюди с тровантами попадались редко, да и те не приносили достаточно ресурса.

Илайн сохраняла бодрость духа и вышагивала впереди, будто знала куда идти. Риз вместе с грузом тащился следом и глядел под ноги, боясь оступиться. Переправляя трованты по хлюпающей грязи, он рисковал заложить посреди пустоши каменную гряду.

Раздумывая над тем, куда подевалась целая колония безлюдей, Риз склонялся к тому, что ошибся и за пять лет забыл верные координаты. Память действовала странно: хранила древние бесполезные вещи и с легкостью стирала важные сведения. Но ответ на вопрос нашелся вовсе не в сложных умозаключениях, а прямо под его ногами.

Риз резко остановился.

– Смотри! – выпалил он, привлекая внимание Илайн. Когда она подошла ближе, Риз указал на линии, напоминавшие широкую колею. – Следы!

– Я видела их раньше. Колеи от повозок кое-где сохранились.

– Да нет же! Это свежие следы.

Илайн нахмурилась и наклонилась, чтобы разглядеть рытвины.

– Допустим. Но откуда взяться повозкам?

– Их тут и нет! Думаю, это следы от безлюдей.

Илайн выпрямилась, уперев руки в бока. Излюбленная поза, позволяющая ей чувствовать себя хозяйкой положения. Она наивно полагала, что тем самым может скрыть свою растерянность, но замешательство читалось в ее глазах.

– Хочешь сказать, что дома… переместились?

– Именно. Вот почему я не нашел их на прежнем месте. Дикие безлюди передвигаются.

– Разве такое возможно?

– Если придерживаться идеи эволюции, то нельзя отрицать, что безлюди способны адаптироваться к новым условиям. У них есть нервная система, зрение, голос и слух, так чего бы им не научиться ходить?

– Ездить, судя по следам, – исправила она с едва скрываемым напряжением в голосе. Все, что не поддавалось ее контролю, вызывало у Илайн настороженность.

– Морган Порсо еще пять лет назад говорил о появлении передвижных безлюдей.

– Что за тип?

– Мой первый наставник, домограф в прошлом.

– Тот самый, которого признали сумасшедшим?

– Признали. Но это не значит, что он был им. – Риз многозначительно посмотрел на Илайн. – Многие и меня считают сумасшедшим.

– А я разве спорю? – бросила она, пожав плечами, и не сдержала издевательского смешка. Наверно, он изменился в лице и выдал какую-нибудь глупую гримасу, развеселившую Илайн.

Риз поспешил вернуться к делу, чтобы скрыть неловкость. В очередной раз он вспомнил, почему избегал Илайн: рядом с ней вся его уверенность исчезала, и в такие минуты он чувствовал себя лепечущим ребенком.

Они продолжили путь в молчании, негласно придя к общему мнению, что так лучше для них обоих. Ближе к обеду им повезло наткнуться на крупного безлюдя и пополнить запасы тровантов на четыре мешка. Увезти их на одной платформе было нельзя, и Илайн настояла, чтобы сделать еще одну, для нее. И хотя ей досталась лишь треть груза, Ризердайн периодически предлагал свою помощь.

– Ничего, не переломлюсь, – в очередной раз отмахнулась Илайн. – Работа в порту меня закалила. Ислу продыху не давал.

Она убрала прядь волос, прилипшую к щеке.

– Ты работала в порту? – удивился он.

– А чего ты так на меня смотришь? – Илайн нахмурилась и, сама отыскав ответ, протянула: – О-о-о… Считаешь, что для женщины есть одна работа на Ислу? Нет, я не торговала своим телом.

– Я такого не говорил.

– Но подумал.

– Ты ошибаешься.

Риз не знал, что хуже: оправдываться за то, чего не совершал, или казаться человеком, способным на подобные умозаключения.

Илайн оставила его в смятении и, с еще большим усердием потянув за собой деревянную платформу, двинулась дальше.

Спустя время, когда пламя эмоций потухло, прерванный разговор возродился из пепла.

– На Ислу для женщин работы почти нет, – сказала Илайн, не оборачиваясь, точно слова не предназначались ему. – Но притвориться парнем было легко. Я с детства донашивала одежду за братьями и привыкла считать себя такой же, как они. А чтобы получить работу в порту, достаточно согласиться вкалывать за огрызки монет. Вот так я и стала докером. Мешки не таскала, но металлические крюки и цепи тоже не пушинки, знаешь ли. Портовые звали меня Дохляком. Не стала с ними спорить, чтобы не разрушать легенду.

Риз не видел ее лица, но по голосу понял, что она улыбнулась.

– Ты никогда не рассказывала о своем прошлом.

– Это не входит в обязанности домтер. – Илайн пожала плечами, снова сведя все к неловкому молчанию.

Их беседы редко выходили за пределы рабочих. Обычно Риз делился новыми идеями, а Илайн, понимая его с полуслова, тут же предлагала варианты, как их воплотить. Раз в неделю она являлась с отчетом о безлюдях, и за этим следовали долгие обсуждения и споры двух коллег, одержимых делом. Когда Риз имел неосторожность спрашивать о ее планах на выходные или семье, она увиливала от ответа. Так продолжалось до тех пор, пока он не принял очерченные границы общения и перестал за них заступать. Любой разговор с Илайн был борьбой, которую проще избежать, нежели выиграть.

Прошло еще немного времени, прежде чем она снова заговорила, следуя своей дикой привычке не обращаться к нему напрямую, а бросать фразы в пустоту, точно собаке – кость. Если он голоден, то должен поймать.

– Странно, что мы спасаем здешние дома, бросив свои.

Ее слова неприятно задели его – словно острый ноготь содрал корку с раны, когда она только начала заживать.

– Я спасаю то, что еще можно спасти. На пепелище я еще успею вернуться.

– И когда это случится?

– Когда Лэрд поймет, что я не приму его условия.

– Ты всерьез думаешь, что он затеял все из-за того, что ты отказал его очаровашке-дочери?

– Он принял это за личное оскорбление.

– За обиды мстят, а не воюют, – возразила Илайн. – Власть, ресурсы, деньги – вот главные идолы богачей. За любовь и честь сражаются те, у кого ничего другого нет.

– А за что воюю я, по-твоему?

– Ты не воюешь, Ри. Ты прячешься.

Он почувствовал, как щеки защипало от прилива крови, точно ему влепили затрещину. Проклиная себя за то, что вообще заговорил с ней об этом, Риз рванул вперед – так быстро, насколько позволял груз за спиной.

Они брели в тишине до самых сумерек. Серый пейзаж потемнел, как намокший камень, и покрылся белой плесенью тумана. Впереди замаячил силуэт Пернатого дома, но и он постепенно растаял в сгустившейся дымке.

– Нужно поторопиться, пока видимость не ухудшилась, – обеспокоился Риз.

– Иди вперед, – пропыхтела Илайн, поправляя веревку на плече. Она явно устала, но не признавалась в этом, а предложения о помощи принимала за оскорбление.

– Нет уж. В одиночку в тумане еще опаснее.

– Да брось, – фыркнула она. – Мы живем в мире, где опасным может быть что угодно. Даже безобидные вещи. Вот моя соседка. Обожала сливы. Лазила на деревья, наверх, за самыми спелыми. И однажды, представь себе, ветка обломилась под ней. Упала, свихнула шею. Обычно так и случается, люди становятся жертвой того, что любят, потому что любовь усыпляет осторожность.

– По-твоему, всему виной любовь к сливам?

– Ты вообще меня слушаешь? – Она остановилась и одарила его строгим взглядом. – Все дело в страхе, о котором забываешь.

– А разве нельзя бояться и любить одно и то же?

– Нет. Это исключающие друг друга вещи, – отрезала Илайн и переплела руки на груди. – Любить – значит хотеть быть рядом. А страх – это то, от чего ты бежишь. – Она прищурилась, будто заподозрила неладное. – Почему мы вообще говорим об этом?

Ответить Риз не успел, внезапно ощутив, как изменилось пространство вокруг: сжалось, наполнилось нарастающим гулом, знаменуя приближение грохочущей громады. Повинуясь каким-то звериным инстинктам, он обернулся и увидел, как сквозь плотное полотно тумана прорывается дом. Вначале показалась покатая крыша, затем бревенчатый бок, провал окна, напоминающий разинутый рот, полный стеклянных зубов-осколков. Дом перемещался без каких-либо видимых сил, стремительно скользя по земле и подминая ее под себя. Движениями он напоминал улитку, но скоростью мог соперничать с вагонеткой, мчащейся по рельсам.

– Дикий безлюдь!

– Надеюсь, клыки и когти он себе не отрастил, – пробормотала Илайн, перебирая пальцами петельки на браслете. У нее осталось три стекляшки с микстурой. Достаточно, чтобы охладить пыл дикаря. – Грузи мешки, а я займусь им.

Высказывать возражения Ризу было уже некому. Илайн скинула с плеч веревки и метнулась к дому, чтобы начинить его успокоительным. Ей не впервой было справляться с непокорными безлюдями.

Убеждая себя в том, что она справится сама, Риз потащил к Пернатому дому две деревянные платформы с ощутимо отяжелевшей кладью. Преодолев небольшое расстояние, отделявшее его от цели, он принялся выгружать мешки. Действовать пришлось быстро. Пот струился градом, щипал глаза, но Риз не позволил себе выдохнуть, пока последний мешок с тровантами не оказался на борту. Мгновение спустя на землю с грохотом рухнули кровельные доски, будто их сорвало шквалистым ветром. Спасаясь от них, Илайн пригнулась. Риз бросился к ней, подхватил под руки, помог подняться. Видеть ее испуганной было так же странно, как признать факт, что три порции успокаивающей микстуры слишком быстро растворились внутри дикого безлюдя и никак не подействовали.

Они отвлеклись всего на минуту, потеряв из виду свирепую громадину, и вспомнили о ней, когда та атаковала Пернатый дом. Грохот от их столкновения был оглушительным, и казалось, что стены лопнут, как яичная скорлупа. От удара Пернатый дом повалился набок, стекла в окнах разбились и посыпались внутрь. Риз выругался и через пару секунд уже очутился перед дверью, которую открыл с трудом.

Пока Дикий дом медленно разворачивался, чтобы напасть снова, он пробрался к панели управления и переключил тумблеры, заставив своего безлюдя двигаться. Чуда не произошло. Сместившийся центр тяжести и отсутствие опоры не позволили Пернатому дому даже пошевелиться. Риз упрямо продолжал щелкать кнопками и рычагами, пока его безлюдь не сотрясся от следующего удара. Огромное бревно – очевидно, оторвавшееся от торца сруба, – протаранило окно, уничтожив остатки стекла, и чуть не придавило Риза к приборной панели.

Он замешкался и не сразу присоединился к Илайн, которая принялась таскать мешки с тровантами на другую сторону, используя их в качестве балласта. Вдвоем они переместили и закрепили груз на стальном крюке, предназначенном для строп. Чтобы Пернатый дом взлетел, следовало вернуть его в вертикальное положение.

Воспользовавшись минутой затишья, когда Дикий дом снова отступил перед очередным ударом, они вытолкнули бревно наружу, а затем сделали из него рычаг, приладив под безлюдя. Податливая почва промялась под тяжестью деревянного столба, облегчив им задачу.

Они едва успели забраться в дом, когда дикая громадина обрушила новый удар. Всю его силу на себя приняло бревно, и в момент столкновения, когда Пернатый дом содрогнулся, Риз переключил тумблеры, регулирующие наклон. Все произошло за считаные секунды: удар, резкий толчок, сильный импульс, подкинувший безлюдя в воздух, и медленный набор высоты.

Стены трещали, словно мокрые поленья в костре. Под пернатой крышей натужно кряхтели механизмы. Тумблеры щелкали под пальцами Риза, управляя домом, взмывающим все выше.

Торжество момента прервал строгий голос Илайн.

– Ты что делаешь?!

– Мы улетаем, – ответил Риз. Предрекая ее возражения, он добавил: – Я не могу рисковать безлюдем.

– Ри, очнись! Ты рискуешь человеческими жизнями!

– Сама же говорила, что я сумасшедший.

– На лбу себе это напиши!

Она попыталась оттеснить его от панели, но Риз выставил локоть, чтобы не позволить ей дотянуться до тумблеров.

– Дом поврежден, – выпалил он, надеясь убедить Илайн, прежде чем она отвоюет место. – Если приземлимся, уже не взлетим. У нас на борту с десяток мешков, чтобы спасти городских безлюдей. Мы разве не за этим здесь?

– Хочешь бросить Флори и Деса там, в компании Дикого дома?

– Он агрессивен к безлюдям, а не к человеку, – упрямо продолжил Риз. – Оставь им послание. Мы вернемся за ними утром.

Ее лицо пылало от гнева, однако тратить время на споры Илайн не стала, видя решимость Риза. Усевшись на пол, она сняла ботинок, вытащила из браслета последний пузырек с вязкой бурой жижей и зубами откупорила его, после чего выплюнула крышку. В ее действиях было столько же небрежности, сколько кошачьей грации и достоинства.

Он мог бы наблюдать за ней и дальше, если бы не проблемы в управлении. Удерживать безлюдя в воздухе становилось все труднее. Ветер норовил унести его в сторону, балласт тянул вниз. Ризу казалось, что Илайн писала свое сообщение слишком долго, хотя на мыске обуви поместилось лишь одно слово: «ждите». Недолго думая, она стащила второй ботинок, где коряво написала «нас». Затем пара обуви, связанная шнурками, вылетела в окно. Проверить точность попадания не удалось. Плотный туман уже заволок пустошь, и ориентироваться они могли только по компасу.

Как только Илайн сбросила послание, Риз переключил тумблеры, и Пернатый дом, набрав высоту, устремился на запад.

С осознанием того, что теперь безлюдь в безопасности, Риз устало закрыл глаза. Спокойствия ему хватило на несколько жалких секунд, после чего он вновь сосредоточился на полете. Какое-то время они молчали, пытаясь свыкнуться с мыслью, что произошло. Риз больше не мог вынести этой недосказанности, в которой ему мерещилось осуждение, и признался:

– Я должен спасти, что осталось. Пернатый дом нужен мне, чтобы вернуться в Делмар.

– Не объясняй, – прервала его Илайн с мягкой улыбкой, мелькнувшей и тут же погасшей за напускной серьезностью. – Я все равно последую за тобой.

Он решил, что ослышался, потом – что не справился с управлением и, разбившись о землю, доживает последние минуты в агоническом бреду. Осторожно прикоснувшись к руке Илайн, он убедился в реальности происходящего. Пальцы скользнули к запястью, поймали учащенный пульс и, обойдя свежие ссадины, загрубевшие царапины и шелушащиеся пятнышки от химикатов, с которыми она работала, спустились ниже, к костяшкам, где кожа была нежной и бархатистой, как крылья бабочки. С губ Илайн сорвался тихий вздох, и Риз заметил, что от темно-бордовой помады остался только контур, похожий на след от вишневого сока.

– Я последую за тобой и прослежу, чтобы ты не убился.

Она высвободила руку и снова стала собой: резкой, волевой и свободной Илайн – диким безлюдем, который невозможно ни постичь, ни укротить.

Глава 19

Напуганные дома

Дарт

Совет лютенов начался с того, что собравшиеся почтили погибших собратьев молчанием, пронизанным страхом за собственные жизни. Жернова противостояния между безлюдями и Общиной безжалостно перемалывали лютенов как зерна, и никто не знал, чье имя прозвучит следующим. Зуби, Лохматый, Сид…

Дом без окон был мрачен и в прежние времена, а теперь будто превратился в склеп. От каменных стен веяло ледяным холодом, воздух пах сыростью и раскаленным воском. Горящие свечи не давали ни света, ни тепла. Дрожащее в канделябрах пламя отражалось на лицах, превращая их в страшные маски: черные пятна теней, нахмуренные брови и сжатые губы, напоминающие тугие швы. Все как один они стали похожи на лютину Твиллу – угрюмую, облаченную в черное. Сегодня она набросила на плечи бархатную шаль с бахромой из стеклянных бусин, в которой легко узнавался отрез портьеры.

Лютины часто шили одежду из домашних материй: в ход шли простыни, покрывала, коврики и прочее – кто чем располагал. Они наряжались в перекроенные под платья шторы, украшенные тюлевым кружевом, льняные юбки с масляными пятнами, въевшимися в ткань, когда та служила кухонной занавеской, хлопковые рубахи из пожелтевших от времени простыней или гобеленовые жилеты, пыльные и выцветшие на солнце.

Дарт привык к подобному и уже ничему не удивлялся, но в минуту скорбного молчания блуждал взглядом по сгрудившейся толпе лютенов и лютин, цепляясь за детали их гардероба. Он искал способ отвлечься, чтобы не думать о погибших. Чем была для них смерть: печальным итогом или освобождением? Он видел на лицах собравшихся печать страха, усталости и растерянности; слышал горестные вздохи Гонза, истеричные всхлипы Этны и тихую молитву Бильяны. И как бы он ни пытался держать себя в руках, тяжелые мысли довлели над ним. За короткий срок они потеряли восьмерых собратьев. Словно выкошенное поле кукурузы, их ряды скудели с началом жатвы.

Дарт отвлекся. Напряженная тишина раскололась от шороха голосов. Лютены призывали Гонза произнести вступительную речь перед советом, как он делал уже сотни раз. Его подгоняли словом, толкали в спину.

Он послушно проковылял в центр комнаты. Его сиплый кашель, как увертюра перед основным действом, предварял рассказ о лютене и лютине, полюбивших друг друга. Предателей, дерзнувших нарушить правило Протокола, ждала виселица, но рассудитель счел такое наказание недостаточно суровым. К смерти приговорили лишь девушку, а Гонза сделали живым свидетельством того, что ждет изменников.

С тех пор минуло больше двадцати лет, но эхо прошлого не умолкало. Каждый совет лютенов начинался одинаково: Гонз выходил вперед, нервно откашливался в кулак и заводил рассказ. Его горе заспиртовали и закупорили во времени, выставили на обозрение, как пугающую диковинку из паноптикума.

Прежде Дарт слушал историю Гонза как притчу, не задумываясь о том, что сказанное было правдой. Однако сегодня в нем что-то надломилось. Он явственно ощущал, как глубоко внутри него начинает закипать гнев.

Когда рассказ дошел до утра казни, Дарт не сдержался и выпалил:

– Хватит!

Гонз умолк на полуслове и непонимающе уставился на него.

– Перебивать невежливо, – проворчала Доррин.

– Чешую тебе в глотку, ты кем себя возомнил? – Этьен воинственно вскинул голову. Он тряс своей густой шевелюрой до плеч всякий раз, когда хотел привлечь внимание. Это превратилось в надоедливую привычку, навевающую мысли о ножницах.

– Мы глумимся над чужим горем столько лет. Это бесчеловечно, – ответил Дарт. Жар в груди разгорался сильнее, и потушить его он уже не мог.

– Гонз предостерегает нас от предательства, – сказал Корн. Рогатый дом под управлением последнего стал самым надежным безлюдем, оплотом стабильности. Неудивительно, что его лютен, такой же непоколебимый и суровый, продолжал защищать прежние устои.

Дарт окинул взглядом толпу, пытаясь найти поддержку. Бильяна, его верная соратница, стояла в стороне, опустив голову. Он не мог понять, что скрывается за этим жестом: принятие, несогласие или осуждение.

– Ну-ка, Гонз, поставь на место этого выскочку, – подстегнул его Этьен. – Скажи, как оно на самом деле?

Гонз еще больше ссутулился. За долгие годы его приучили выполнять одно и то же, а теперь вдруг заставляли сказать что-то иное. Он стоял, немо открывая и закрывая рот, как будто у него пропал голос. И все же сквозь натужный сип начали прорываться слова:

– Я… я… умер вместе с моей дорогой Бетти. – Он испустил долгий мучительный вздох. – Почти никто здесь не знал ее лично, для вас она лишь призрак, легенда. Но она была настоящей. Человек из плоти и крови. Такая же, как вы.

Зависшая тишина будто превратила их в мух, застывших в янтаре. С минуту никто не двигался, не говорил и, казалось, не дышал. Дрожащий голосок Твиллы, раздавшийся после, был похож на жужжание:

– Мы тронуты, Гонз, но традиции…

Традиции. Слово напомнило Дарту о приюте с его странными правилами: одна фамилия для выпуска, именная кружка в подарок, музыкальная шкатулка перед отбоем… С детства он не выносил, когда что-то гадкое, бестолковое или глумливое выдавали за соблюдение традиций.

– Их пора изменить.

– Ты что задумал? – напал на Дарта Этьен. – Хочешь устроить переворот?

– Даже если и так, кто мне помешает? Не ты ли?

– Может, и я.

– Тогда будешь следующим, кто отправится на виселицу, – невозмутимо сказал Дарт. – Стоит домографу узнать, чем ты занимаешься…

– Зависть – плохая штука, Дарт. – Этьен самодовольно усмехнулся. Смутить его было невозможно.

– От доносчика другого и не ожидаешь, – раздалось из толпы. Дарту не составило труда вычислить, кто это был.

– И о тебе, Этна, я знаю предостаточно. Не заставляй меня говорить, что именно.

– Вот нахал, – фыркнула оскорбленная лютина. Пыл ее тут же угас, и она спряталась за широкой спиной Корна.

Дарт был в курсе ее дел со слов Лины, которая не раз рассказывала о происках соперниц, повадившихся уводить клиентов из «Платьев на пол!». Этна оказалась наглее прочих и не боялась появляться в заведениях, охотясь за теми, кто жаждал острых ощущений. Сила лютины позволила ей снискать популярность. С точки зрения лютенов, ее дар был ошибкой, незаконченным обращением. Сохранив человеческое обличье, Этна могла похвастать зрачками-полосками, раздвоенным языком и огненными чешуйками, покрывающими тело. Саламандра, как ее прозвали обожатели, стоила больше, чем любая девица из «Платьев на пол!».

Он знал и другие секреты.

Красавчик Этьен ублажал женщин, а они щедро платили ему. Была даже та, что хотела выкупить его у домографной конторы, как ручного зверька. Но законы Пьер-э-Металя запрещали любую торговлю людьми, даже если речь шла о лютенах. Зато воровство в городе процветало. Вот и Коссет охотно промышляла этим, умея скрываться за считаные мгновения и теряться в пространстве. Карманщицу искали среди людей, хотя стоило обратить внимание на иное окружение, ведь Коссет была единственной лютиной, способной принимать форму вещей: фонарного столба, дерева или вешалки. Бильяна обменивала снадобья на еду и одежду, а близнецы Ларри и Лоран устраивали пляски в Хмельном квартале, собирая монеты со зрителей.

Он тоже пытался заработать: выступал в таверне, если на частностях выпадал музыкант. После того как безлюдь прознал о его делах, эта личность стала редким выбором часовой стрелки. Тогда Дарт решил таскать вещи из безлюдя и сбывать их старьевщикам. Он делал так, пока Рин не поймал его за руку. Одного предупреждения хватило, чтобы прервать все жалкие попытки разжиться монетами.

Дарт знал о других многое, но предпочитал хранить подробности в тайне. Он был доносчиком и шпионом, но еще ни разу не использовал информацию в своих целях, никогда не опускался до шантажа. Теперь эта граница стерлась.

– Почему мы вообще должны тебя слушать? – продолжал Этьен. Он явно нарывался на неприятности или искренне полагал, что угрозы останутся лишь угрозами. Самовлюбленный болван, привыкший, что все ему сходит с рук.

– Потому что, когда вы сидели по домам и тряслись от страха, я искал способ защитить вас, – отчеканил Дарт. – И сейчас делаю то же самое.

Повисшее молчание было похоже на туго натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть.

– Что-то я не понимаю, – растерянно пробубнил Фард, новый лютен Дома-на-ветру. Его лицо выражало постоянное недоумение. Дарт думал, что эта гримаса пройдет, когда он освоится на службе, однако Фард по-прежнему выглядел потерянным, словно только что проснулся и еще не осознал, где он.

Никто так и не нашел что возразить, и Дарт, обретя уверенность, перешел к тому, ради чего собрал совет. Рассказ о тровантах вызвал у лютенов бурную реакцию: вначале удивление, следом неуверенную радость, сомнения и град вопросов, на которые Дарт отвечал последовательно и степенно. Ему удалось угомонить всех и определить, в какой очередности они будут строить оградительные крепости.

Дарт держался в стороне, пока Твилла старательно выводила буквы на свежей бумаге, и в минуту затишья к нему вдруг пришло тревожное осознание: на совет явились не все. Вначале он не заметил этого, а сейчас, окинув взглядом собравшихся, недосчитался двоих: Лизы и Лорана.

– Ларри, где твой брат? – спросил Дарт, перекрикивая галдеж. Снова кто-то не мог договориться и пытался внести изменения в список, ставя свой дом в начало.

Взлохмаченная голова с торчащим черным пером поднялась над толпой и закрутилась из стороны в сторону. Ларри не сразу сообразил, что сказать. В конце концов, он ответил, что его брат-близнец остался охранять безлюдя. Твилла толкнула его в бок, шикнув: «Не выделывайся!» Ларри тут же поник и втянул голову в плечи, словно сожалел, что вообще откликнулся.

Об отсутствии Лизы не знал никто. Заполняя страницу для подписей, Дарт оставил напротив ее имени вопросительный знак, подумав о том, что это уже не его забота.

Суета улеглась, лютены приободрились и стали расходиться. Свечи почти догорели, в их тусклом мерцании остались различимы лишь контуры предметов. Собирая бумаги, Дарт не заметил, что его ждут, и испуганно дернулся, когда чья-то рука поймала его у выхода. По сиплому дыханию он узнал Гонза.

– Спасибо, – только и сказал тот, вложив в одно слово всю признательность, на какую был способен.

– Брось ты. Давно надо было сделать это. – Дарт улыбнулся и с удивлением увидел на лице Гонза призрак ответной улыбки.

Безлюдь встретил его напряженной тишиной. Проскользнув в библиотеку, Дарт с тревогой подумал, не случилось ли чего, а потом услышал голоса с улицы. Он поспешил вниз и, пройдя через стеклянную мастерскую, увидел стоящий посреди двора Пернатый дом, вокруг которого кружили все: Офелия и Нил, хмурый Рин, Илайн и бледный как мел Риз. Все они, задрав головы, наблюдали за Флинном: тот сидел на крыше и с хирургической скрупулезностью изучал пролом размером с булыжник.

Застрявшие в окне ветки и выбитые стекла красноречиво говорили о том, что безлюдь пережил неудачное приземление. Сломанное дерево среди дикой поросли, подступающей к саду, намекало на свою причастность к случившемуся. Когда Дарт спросил, что произошло, Илайн объяснила, что Пернатый дом, потеряв маневренность при снижении, напоролся на ветки и пробил крышу. Зато, продолжила она, груз не пострадал.

– А где Флори? И Дес?

Илайн стихла и толкнула локтем Риза, призывая ответить.

– Слушай, Дикий дом… дело в том… – Как бы он ни старался подбирать слова, речь была бессвязной.

– Вы бросили их?! – понял Дарт.

– Мне пришлось. Я уверен, с ними все в порядке. Мы полетим за ними, как только устраним поломку.

– В крыше гребаная дыра! Примерно такая же будет у тебя в башке, – закричал Дарт, сжимая кулаки. Он сдержался лишь потому, что заметил, как напугана Офелия.

– С ними же ничего не случится, правда? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Все будет в порядке, – поспешил успокоить Эверрайн, которому не мешало двинуть в челюсть за тупое бездействие. – Они не беззащитные дети и смогут о себе позаботиться, пока мы не починим дом. Это займет немного времени.

– Сколько? – продолжил напирать Дарт.

– Да тут возни на целые сутки, – отозвался Флинн, утирая пот со лба. Руки у него были перепачканы и оставили на лице грязные разводы.

Илайн метнула в него взгляд, какого заслуживают предатели, но отменить сказанное уже не могла.

– Значит, я пойду за ними, – твердо заявил Дарт.

– Не глупи. Ты нужен своему безлюдю здесь.

Связанный Протоколом, лютен был обязан подчиниться домографу, стоило тому упомянуть правила. Друг так не поступил бы, не стал использовать свое превосходство и власть, чтобы приструнить его. Эта мысль добавила уверенности, и Дарт развернулся, чтобы уйти.

– Ты злоупотребляешь своим положением, – предупреждение в голосе Рина было слишком явным и недвусмысленным.

– Как и ты, – со злобой бросил Дарт и упрямо зашагал прочь. Эверрайну придется смириться, что тот больше не верный щенок, исполняющий команды. Но Дарт ошибался.

– Согласно восьмому правилу Протокола, тебе запрещено покидать место службы.

Слова домографа прозвучали как удар хлыста. И единственное, что мог сделать лютен, – подчиниться.

Глава 20

Дома на болотах

Флориана

Сквозь сырую вонь мешковины пробивался запах болота. Вокруг слышались приглушенные голоса, не значащие ничего. Как ни пыталась она сложить воедино обрывки фраз, складной картинки не получилось. После дурмана голова соображала плохо, а уж когда Флори швырнули на землю и поволокли, мысли вообще исчезли, уступив место жгучей боли.

Скрюченную и связанную, ее протащили по влажной траве и бросили у огня. Лицо опалило жаром костра, в нос ударил едкий запах дыма, а треск поленьев раздался в опасной близости от нее. Шальные искры, вырывавшиеся из костра, пару раз ужалили в ногу, и Флори попыталась отползти подальше, чувствуя, как за ней наблюдают, тычут пальцами и зубоскалят. Различив среди взволнованного шепота слова молитвы, она догадалась, куда попала. Община.

Рядом упало что-то грузное и сквернословящее. Узнав голос Деса, она немного успокоилась. Вдвоем у них был хотя бы призрачный шанс спастись. Стоило об этом подумать, как раздался глухой звук удара, и гневная тирада прервалась. Прислушиваясь к неровному дыханию друга, Флори тихо позвала его по имени, чем только привлекла к себе внимание.

Ее подхватили и точно тряпичную куклу усадили на землю. Когда с нее сорвали мешок, первым, что увидела Флори, было суровое заросшее лицо, от которого несло кислым запахом лука.

– Давно не виделись, пташка, – пробасил бородач, и лишь тогда она узнала в нем одного из удильщиков, встретившихся ей в Марбре. Именно он перерезал горло Тодду. – Вовремя ты попалась! Сегодня проверим, что домограф прячет в той клоаке. Молись, чтобы нас устроило найденное. Иначе ваши хибары сгорят дотла, а ты станешь растопкой для костра. Поняла?

Холодные и заскорузлые, как ржавый металл, пальцы сдавили подбородок, принуждая ее ответить. Флори послушно кивнула, и хватка немного ослабла. Теперь, когда в голове немного прояснилось, она задалась вопросом, каким образом удильщики попали в общество фанатиков. Уж точно не религиозные взгляды свели их вместе.

Ее размышления прервал стеклянный голос, неприятный и отдаленно знакомый. Спустя мгновение Флори увидела его обладательницу среди скопища серых роб. Это казалось невероятным, немыслимым: лютина среди фанатиков. Не плененная и дрожащая от страха, а напыщенная, как гусыня, Лиза из Дома циркача. Ее белокурые волосы были стянуты на затылке, открывая бесцветное надменное лицо.

– Лучше спроси, что они здесь делали, – подначила она.

– Сгинь, дура! – гаркнул удильщик. – Без тебя разберусь.

Лиза отпрянула и исчезла в тени. Предательница, примкнувшая к врагу, она могла рассчитывать лишь на мнимую защиту, пока терпела грубость и унижение.

Болотный запах и клочья тумана в темном небе свидетельствовали о том, что лагерь, куда их притащили, располагался на Северных землях. Радоваться было нечему, однако теперь, зная, где находится, Флори испытывала чуть меньше страха. Значит, их быстро найдут и придут на помощь.

– Что вы тут рыскали?

– Осматривали территории, – солгала она, даже не надеясь, что ей поверят. Главное, не молчать. Молчание злит сильнее, чем нелепое вранье. Она убедилась в этом, когда заметила кривую ухмылку, скользнувшую в неопрятной, окладистой бороде.

– А что в мешках? – Удильщик бросил взгляд куда-то за спину Флори, и она поняла, что опирается на деревянный поддон с тровантами, который притащили вместе с ними.

– Проверьте.

Пальцы, словно железные тиски, с силой сдавили ее челюсть. Флори едва стерпела, чтобы не закричать, но выступившие слезы все сказали за нее.

– Она не признается. – Осмелев, Лиза снова вышла из тени и нависла над плечом удильщика, как зловредный демон, шепчущий на ухо. – Спроси второго.

Бородач прорычал что-то неразборчивое, а затем повернулся к Десу. Он беспомощно ворочался в траве, пытаясь освободиться от пут. С него сняли мешок, и Дес, жадно вдохнув свежий воздух, зашелся в приступе кашля. Когда он затих, удильщик задал ему те же вопросы и закономерно получил те же ответы. Это привело его в ярость. Кулак размером с кувалду, способный размозжить голову одним ударом, обрушился на землю, промахнувшись лишь потому, что Дес успел увернуться.

Лиза снова вмешалась:

– Какой от него толк, если ты его прибьешь?

Бородач хрипло засмеялся в ответ.

– А разве минута забавы уже ничего не стоит?

– У меня есть идея получше.

Она так хотела выслужиться перед удильщиками, доказать им свою нужность, что была готова на любую подлость. Получив дозволение, Лиза повернулась к толпе в серых робах и потребовала кнут. Фанатики расступились, пропустив вперед тщедушного паренька-конюха с хлыстом за поясом.

– Это же… для лошадей.

Его возражение звучало не убедительнее, чем писк комара, а никто из остальных, ведущих праведный образ жизни под строгим оком Хранителя, даже не попытался остановить произвол. Они молча наблюдали, как Лиза склонилась над пленницей, чтобы объяснить правила игры:

– Он получит столько ударов, сколько раз ты промолчишь или соврешь, – прошипела Лиза, решительно сжимая в руке хлыст. Сейчас, искаженное гримасой злобы, ее лицо совсем не выглядело красивым.

Следом она переметнулась к Десу, которого прижали лицом к земле.

– Могла бы просто сказать, что хочешь меня высечь, – сдавленно сказал он, слегка повернув голову. Даже в таком положении он продолжал дерзить и отпускать скабрезные шуточки. – Мы бы решили это мирным путем.

Вместо ответа он получил хлесткий удар по спине и зашипел сквозь стиснутые зубы. Флори онемела от ужаса. Ее молчание длилось слишком долго и стало причиной следующего удара. Дикий вопль, вырвавшийся из груди Деса, эхом разнесся по округе и напугал фанатиков. Они похватали склянки, висящие на шее, забормотали молитвы, но никто не попытался остановить происходящее, зная, что в случае непослушания с ними поступят точно так же. Когда хлыст в третий раз со свистом рассек воздух, Флори сдалась.

– Я все расскажу! – выпалила она в отчаянии.

Лиза медленно, нехотя опустила руку.

– Так выкладывай.

И Флори, путаясь в мыслях, рассказала о тровантах и оградительных крепостях, способных защитить безлюдей от поджогов. Она понимала, что своим признанием перечеркивает все их усилия, рушит план спасения и подвергает безлюдей еще большей угрозе, однако молчать не могла. Ни одна тайна не стоила страданий.

Выслушав ее, удильщик присвистнул, а Лиза самодовольно ухмыльнулась, косо глянув на него, убеждаясь, что тот доволен ее работой. Она стояла над распростертым телом Деса и вертела в руках хлыст, обращаясь с ним так легко и умело, будто снова оказалась на арене. Вряд ли в своем цирковом прошлом Лиза была укротительницей, но сейчас выглядела именно так: грозно и величественно. У ее ног раненым зверем корчился Дес. Окружившие их фанатики с восхищением и страхом наблюдали за происходящим. Свет прожекторов заменял разгоревшийся костер, в который подбросили поленья. И даже аплодисменты прозвучали в финале представления. Бородач несколько раз хлопнул в ладоши в знак одобрения, а затем обратился к «укротительнице»:

– Пойду покумекаю, что с этим делать, а ты пока управься с ними. Гляжу, ты быстро схватываешь.

Прежде чем уйти, он отдал несколько указаний, и фанатики разбежались как муравьи. Один из них уволок за собой поддон с тровантами, безостановочно нашептывая молитву. Ослушаться удильщика было для него страшнее, нежели прикоснуться к камням, добытым в безлюдях.

Еще двое подхватили Деса и потащили куда-то во мрак, а Флори так и осталась сидеть на земле, с опаской следя за Лизой.

– Вставай, – бросила она, довольствуясь своим превосходством. – А не то…

Хлыст предупреждающе щелкнул. Флори не оставалось ничего другого, как покориться. Со связанными руками и несгибаемыми, точно одеревеневшими ногами она медленно, неуклюже поднялась. Лиза наклонилась вперед, делая вид, что хочет помочь, когда на самом деле использовала шанс незаметно задать вопрос:

– Они найдут что-нибудь в тюрьме?

Слабая надежда на то, что она окажется на их стороне, исчезла после ответа Флори, сказавшей твердое «нет». Глаза Лизы сузились от злости, а заговорщицкий шепот превратился в змеиное шипение.

– Если мой брат пострадает, я тебя своими руками придушу, лживая дрянь.

– Думаю, тебя опередят, – с горькой усмешкой сказала Флори, гадая, кем является брат Лизы и как он связан с безлюдем-тюрьмой. На ум приходило только одно, что он – лютен, отбывающий срок за нарушение Протокола.

Спросить об этом она так и не решилась, подгоняемая грубыми тычками. Если когда-то Лиза и была похожа на фарфоровую чашку – хрупкую, изящную, – то сейчас больше напоминала медный чайник, раскаленный добела. Шагая через лагерь, Флори ощущала на спине ее гневный взгляд и не удивилась, если бы тот оставил на коже настоящие ожоги. Временное пристанище фанатиков выглядело так, будто кто-то сбросил с неба ворох тряпья: из парусины они сделали палатки, а матерчатые тюки так и оставили на влажной земле. Община еще не успела обжиться на новом месте, обосновавшись здесь совсем недавно. Для пленников подготовили узилище в стороне от лагеря. Перед ними разверзлась глубокая яма – такие заменяли погреба и кладовые. Трое мужчин при помощи ручной лебедки поднимали ящики со снедью, и среди них мелькало еще одно знакомое лицо. Ларри? Лоран? Флори видела близнецов лишь мельком и не различала их. Кто бы это ни был, он выбрал, чью сторону занять, решив, что лучше прислуживать врагам, чем защищать от них безлюдей.

Пленников опустили в яму. Ее глубина не оставляла никаких шансов для побега. Оказавшись внизу, Флори свернулась калачиком на холодной земле, готовая заплакать от бессилия.

– Ты как? – голос Деса вывел ее из тупого оцепенения.

– В порядке, – отозвалась она и, приподнявшись на локтях, отползла к стене, чтобы опереться на нее и сесть. Странно, но так меньше хотелось себя жалеть и думалось лучше.

– Как твоя спина?

– Немного ноет после щекотки.

– А кричал так, будто умираешь…

– А что бы изменилось, если бы я терпел? – хмыкнул Дес. – О, знаю. Ты бы героически молчала, пока меня не забили до полусмерти.

В темноте Флори не видела его лица, но точно знала, что на нем нарисовалась самодовольная ухмылка.

– Меня нужно беречь. Я тебе еще пригожусь.

– Ты придумал, как выбраться?

– Нет. Прости, был чуточку занят.

Флори проигнорировала его колкий ответ и прислушалась. Постепенно все стихло, последние огни погасли, и лагерь погрузился в сон. Будь у них хотя бы малейший шанс сбежать, они бы воспользовались им сейчас. Но они, связанные, сидели в глубокой яме – сырой и холодной, как могила. Отсюда им не выбраться.

– Эй, – подал голос Дес, – я даже отсюда слышу, как у тебя зубы стучат. – Он подполз к ней и притулился рядом. – Лучше держаться вместе, чтобы не окоченеть за ночь.

Флори не возражала. Пытаясь согреться, она прижалась к Десу, и несколько минут они сидели неподвижно, сохраняя слабое тепло, объединяющее их, а потом он внезапно спросил:

– Как думаешь, они убьют нас?

Он озвучил то, чего Флори боялась. Стоило вспомнить, что скоро в лагере объявятся обманутые удильщики, и призрачная надежда растаяла. Все ее душевные метания вылились в короткий ответ:

– Не знаю.

– Если точно убьют, – Дес заговорил тише, словно собирался поделиться секретом, – я бы предпочел провести последние часы жизни в удовольствии.

Флори осуждающе фыркнула.

– Хорошо, что руки у тебя связаны.

– Знала бы ты, какие чудеса творят мои губы и язык…

– Тогда, может быть, развяжешь ими веревки, болван?

– Слишком грубая работа.

Флори толкнула его плечом и отстранилась, хотя понимала, что сказанное – лишь глупая шутка, попытка отвлечься и заглушить страх перед тем, что ждало их впереди.

Долгое время они просидели в тишине, пытаясь свыкнуться со своим положением, пока их внимание не привлекло хриплое карканье ворона. Его темный силуэт зловещим предзнаменованием покружил над ними, а потом растворился в беззвездном небе. Дурной знак, подумала Флори.

Ночной воздух, сырой и холодный, жалил щеки, и она, подтянув колени к груди, уткнулась в них лицом. От тугой веревки руки занемели, пальцы налились неприятной тяжестью. Чтобы переждать эту невыносимо долгую ночь, Флори закрыла глаза и представила себя сидящей в ванне, в воде настолько горячей, что кожу жгло и щипало, а дыхание перехватывало от пара. И тут же воображение само дорисовало гудящие трубы водогрейки, лавандовое мыло на бортике медной ванны и латунный краник с застывшей на нем каплей. Ей почти удалось обмануть свои ощущения, но внезапное прикосновение все разрушило. Она испуганно вздрогнула и распахнула глаза.

– Не бойся, это я. – Дес помахал перед ней руками. За те минуты, что она провела в забытьи, он умудрился освободиться, а теперь хотел помочь ей.

Флори заметила, что запястья его непривычно бледные – голые. Благодаря платкам, скрывавшим рубцы и шрамы, Десу удалось выскользнуть из веревок. Окрыленный своим успехом, он попытался освободить Флори, однако крепкие узлы не поддавались, а разрезать их было нечем. Дес возился долго, нервно вздыхая и бормоча ругательства; ни то ни другое не помогало. У него получилось лишь немного ослабить путы.

Внезапно ночную тишину пронзил истошный вопль.

Они оба застыли, напряженно вслушиваясь. Раздались голоса: мужские, резкие, гневные. Они звучали наперебой – так, что ни слова не понять. Шум накатывал волнами, то стихая, то проступая с новой силой. В нем были резкие выкрики и грубый смех, а сквозь них изредка прорезались жалобные всхлипы. Это только дразнило удильщиков, как зверей, учуявших запах крови. Флори помнила, с какой легкостью они убили Тодда; помнила дикий огонь в их глазах, хищные взгляды и угрозы расправы.

Время будто остановилось и зациклилось на одном и том же: криках из лагеря, попытках освободиться и жгучей боли в запястьях. Холодные пальцы Деса дрожали, но продолжали упорно ковырять веревку, пока где-то рядом не загорелись огни. Тяжелая поступь и голоса приближались слишком быстро, не оставляя им шанса. Дес метнулся обратно, к сброшенным путам, а Флори вжалась в земляную стену, не сомневаясь, что удильщики идут за ней. От страха свело желудок.

На краю ямы появились двое крепких мужчин, держащих извивающееся тело. Третий сопровождал их с фонарем. Тени на бородатом лице стирали человеческие черты, оставляя лишь звериный оскал.

– Сбросьте ее к ним, раз она так хочет быть на их стороне, – приказал удильщик, а в следующее мгновение кричащий комок рухнул в яму головой вниз.

Тело упало рядом с Флори, так что она могла разглядеть сломанную шею и залитое кровью лицо. В изорванной одежде изувеченная фигурка Лизы напоминала тряпичную марионетку, а голоса кукловодов, сбросивших ее, постепенно отдалялись и сливались в бессвязный гул.

Задыхаясь от ужаса, Флори отвернулась, и ее стошнило на землю. Даже с закрытыми глазами она видела сломанное тело, словно жуткая картина отпечаталась на внутренней стороне век.

Откуда-то из темноты донеслось истеричное бормотание Деса:

– Скажи, что она жива! Она жива? Жива?

Но ей нечем было его успокоить.

К утру, когда за ними пришли, они были измотаны и обессилены.

Обнаружив, что пленник развязал руки, фанатик нахмурился и молча стал наматывать веревки обратно, затягивая узлы. Дес не сопротивлялся и, кажется, вообще плохо соображал после нескольких часов, проведенных рядом с мертвой. Будь здесь Паучий дом – насытился бы его страхом вдоволь.

Из земляного узилища, теперь еще больше похожего на могилу, их подняли на лебедке, точно мешки с грузом, а потом заставили идти через лагерь на своих двоих. Едва держась на затекших ногах, они следовали за фанатиком, который сжимал в ладони склянку и шептал молитвы. Он привел их к кострищу, где двое мужчин в робах разводили огонь. Рядом, у котла с водой, возилась молодая краснощекая женщина с затравленным видом, но, когда она украдкой поглядывала на пленников, на ее лице мелькало сожаление. Отвлекшись, она просыпала целую горсть зерен. Заметив это, седой мужчина, складывающий щепы, стал браниться, называя ее неумехой. Кашеварка сделалась пунцовой от стыда, бросилась поднимать зерна с земли и промывать их водой. Мужчины водрузили котел на огонь и ушли выполнять другую работу, а она продолжала ползать на коленях, вздыхая и охая.

Просить помощи у закостенелых фанатиков Флори не осмелилась бы, но в этой кроткой женщине уловила волнение и напряжение. В отличие от других жителей Общины, со смирением принявших все тяготы нового быта, ее что-то беспокоило, откуда и взялась эта неуклюжесть.

– Масло лучше добавить в конце, – предупредила Флори, заметив, что кашеварка схватила банку с топленой темно-желтой массой.

Женщина замерла и, поразмыслив, отставила склянку. «Спасибо», сорвавшееся с ее губ, было почти незаметным и легким, как перышко, случайно выпавшее из подушки.

– Ты бы могла перерезать веревки.

Неожиданная просьба сбила кашеварку с толку, и она пробормотала:

– Мне велено их слушаться.

Ее брови сердито сошлись к переносице, хотя в глазах читался страх.

– Ты знаешь, что произошло ночью?

Кашеварка опустила голову и нервно затеребила домотканый передник, надетый поверх робы. Прошло несколько секунд, прежде чем она набралась смелости, чтобы ответить:

– Они замучили ту девушку. Если помогу вам, они и со мной так сделают.

Поняв, что сказала лишнее, кашеварка осеклась и метнулась к котлу, чтобы заняться делом. Она принялась ритмично помешивать варево, отчего ее широкие натруженные плечи задергались.

– Как тебя зовут? – неожиданно вмешался Дес.

Кашеварка напряглась сильнее прежнего и, слегка повернув голову в сторону Флори, опасливо пробормотала:

– Скажи ему, что нам нельзя заговаривать с мужчинами, пока длится Дево.

– А, воздержание, – презрительно фыркнул Дес, будто выругался.

– Может, ты хотя бы положишь нож поближе? – снова попробовала Флори. Рядом с кострищем она заметила короткое лезвие, оставленное фанатиками, разводившими огонь.

Кашеварка покрутилась на месте, обуреваемая сомнениями, а затем неуклюже поддела нож носком стоптанной туфли. Момент – и он оказался на расстоянии вытянутой руки от Флори. Она все еще была связана, поэтому ей пришлось изловчиться и доставать его ногой.

Убедившись, что за ними никто не наблюдает, кашеварка тихо добавила:

– Они еще спят после ночной попойки. К завтраку их разбудят, так что торопитесь.

Больше она не проронила ни слова и, сняв котел с огня, что получилось у нее с поразительной легкостью, ушла.

Не успели они решить, кто будет пилить веревки, как по лагерю пронесся визгливый крик:

– Святейшество здесь! Святейшество здесь!

Вскоре они увидела самого вестника – мальчишку-конюха, бегущего меж раскинутых палаток, откуда одна за другой высовывались косматые головы.

– Да чтоб тебя… – выругался Дес.

В лагере поднялась суета: фанатики готовились встречать своего лидера, но Флори наблюдала не за ними, а за грозными фигурами, которые темными громадами возвышались над бледной толпой. Разбуженные криками, удильщики выглядели мрачнее и злее, чем когда-либо. Фанатики тоже чувствовали исходящую от них угрозу, а потому старались не приближаться и держались вместе, гуртом. Общинные замахали руками, с благоговением приветствуя своего лидера, расступаясь перед ним и провожая восхищенными взглядами.

Аластор Доу, унаследовавший место почившего главы, ничем не напоминал своего отца и тот образ аскета, что раньше олицетворял Общину. Вместо бледно-серой кожи – южная смуглость, вместо гордой неторопливости – уверенный, чеканный шаг, вместо скромной робы – вычурный камзол с серебряной вышивкой.

Доу даже не одарил встречающих взглядом и стремительно прошествовал сквозь живой коридор, направляясь прямиком к пленникам. Флори застыла в смятении, когда он остановился перед ней. Она попыталась убедить себя не бояться, но колючие мурашки разошлись по телу, стоило Доу подойти. Он долго ощупывал ее взглядом, и эти мгновения «знакомства» показались бесконечными. Но вот его тонкие губы дрогнули, и он резко выпрямился.

– Освободите палатку у кромки Зыбня, чтобы никто нам не помешал, – отчеканил Доу. Приказ, брошенный в толпу, вызвал переполох. Каждый счел своим долгом услужить ему. – Пленников приведите ко мне и не беспокойте, пока я сам не позову.

– Эй, – окликнул его один из удильщиков, невысокий и широкий, как бочка. – Мы так не договаривались. Забирай пацана, если хочешь, а девка наша. Она должна расплатиться за вранье. Если Ллойд вернется из города без ничего…

– Если он вернется с пустыми руками, то и награды не получит.

Доу позволил себе улыбку – фальшивую, восковую.

Удильщики не нашли что возразить и довольствовались тем, что ненавистными взглядами проводили его, а фанатики поспешили выполнять указания.

Флори, объятая ужасом, не могла даже сопротивляться, хотя слышала отчаянные возгласы Деса. Его брань и проклятия лишь сотрясали воздух. Фанатики безостановочно бормотали молитвы, словно ограждаясь своей верой от уродливой действительности, в которой участвовали.

Палатка для лидера разительно отличалась от матерчатых конструкций, где ютились остальные. Она оказалась намного выше – так, что можно было вытянуться в полный рост. Доу ждал у входа, явно нервничая от нетерпения. Мальчишка-конюх, вызвавшийся вести Флори, заискивающе проговорил:

– Извините, что не позаботились об этом раньше, мы не ждали вас так скоро.

– А я и не собираюсь соответствовать вашим ожиданиям.

– Простите, ваше святейшество. – В приступе благоговения мальчишка потянулся, чтобы поцеловать руку Доу, но тот резко отдернул ее, словно обжегся. Фанатик виновато склонил голову и залепетал: – Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, но здесь сам Хранитель велит мне напомнить. Пока светлая ночь Дево не наступила, прелюбодействовать нельзя. И если ваша… охрана пренебрегает этим, то уж вы-то…

Лицо Доу окаменело, в глазах вспыхнул металлический блеск.

– Прочь!

Повторять дважды ему не пришлось. Мальчишка тут же выскользнул из палатки, а эхо возгласа еще несколько мгновений висело в напряженном, как после громового раската, воздухе.

От накатившей волны страха Флори не могла ни пошевелиться, ни закричать. Казалось, язык распух и прилип к нёбу. Зато Дес принялся болтать как трещотка, точно хотел поскорее выдать все имеющиеся у него доводы:

– У меня предложение. – Истеричный вздох. – Давайте решим вопрос как серьезные люди. – Кривая улыбка в надежде на снисхождение. – Мой отец – богатый человек. Он заплатит за нас обоих. Сколько стоят живые и невредимые пленники, ваше святейшество?

На лице Доу появилась странная гримаса – что-то среднее между надменностью и удовольствием. Ледяной озноб прошиб до костей, когда стало очевидным, что он на подобные условия не согласится. Деньги его не интересовали.

– Твой отец за тебя и четвертины не заплатит. – Доу усмехнулся. – Во всяком случае, пока ты не вернул ему прошлую тысячу.

Дес оторопел.

– Ах вот оно что… – протянул он с глуповатой улыбкой на лице. – Ты знаком с моим отцом, да?

Доу его уже не слушал. Все его внимание было сосредоточено на Флори. Вначале он пронзил ее взглядом, непонятно что значащим, а затем обхватил за плечи. Это прикосновение подействовало как разряд молнии. Она отпрянула, оступилась и едва не упала, но ее удержали.

– Успокойся, Флори, – шепнул Доу, и на миг в его лице мелькнуло что-то знакомое. Она была так напугана, что не смогла разобраться, почему так подумала.

Пользуясь ее бессилием, он развернул Флори спиной к себе и потянул за веревки, вынуждая наклониться. Ужас, прошивший ее в эти мгновения, вытеснил все другие ощущения, и слезы брызнули из глаз прежде, чем она осознала, что запястья свободны, а Доу оставил ее в покое.

– Откуда ты узнал, что мы здесь? – спросил Дес, пока нож перерезал путы на его руках.

– Лоран предупредил, а его отправила Лиза. Кстати, где она?

– М-мертва. – Деса передернуло, будто он снова очутился в яме рядом с бездыханным телом.

Лицо Доу помрачнело. Повисло молчание, которое позволило им сразу расслышать шаркающие шаги. Кто-то остановился перед входом в палатку и робко сказал:

– Святейшество, Ллойд вернулся. Требует, чтобы к нему привели девчонку.

Флори знала, что ждет ее, и с мольбой посмотрела на Доу. Только не удильщики. Откликнувшись на ее немой зов, он подался вперед и шикнул в самое ухо:

– Кричи.

И она сделала, что ей велели. Истошный вопль, долго зревший в ней, наконец вырвался на свободу, раздирая горло и отзываясь звоном в ушах. Казалось, что голова вот-вот расколется от громкого звука и мелькающих образов: тюремные стены, острые пуговицы, царапающие лицо, холодный мрамор, в который ее впечатали, кровь Тодда на ее коже, падение и хруст сломанных костей…

Крик оборвался на самой высокой ноте, и Флори затихла, почувствовав боль в горле. Она сорвала голос, зато отвадила фанатика, что за ней явился. Наверняка ее слышал весь лагерь, а в их числе и Ллойд, грозивший расправой. Каким бы жутким ни был выбор, она предпочла остаться с Доу, нежели попасть в лапы удильщиков.

Тень у палатки исчезла.

– А теперь идем. У нас мало времени, – поторопил их Доу.

Ножом он вспорол натянутую ткань палатки с противоположной стороны, выходящей к лесу, и первым выбрался наружу, чтобы проверить, не следят ли за ними. Но фанатики скорее бы стыдливо отвернулись и притворились глухими, нежели проявили каплю любопытства, а тем более в преддверии светлой ночи Дево. Убедившись, что никто их не засек, Доу поманил за собой Флори и Деса. Палатка стояла у самой границы Зыбня: нестройный ряд деревьев был всего в дюжине шагов от нее. За считаные мгновения беглецы преодолели это расстояние и нырнули под темный хвойный полог. Доу повел их вглубь леса.

Флори не могла поверить в реальность происходящего и ожидала, что в любую секунду может очнуться и обнаружить себя, связанную и полуживую, в той же яме. Она старалась не думать ни о чем и следовала за Доу, хотя по-прежнему опасалась его. Он ведь толком не объяснил, почему решил их спасти. Спросить об этом Флори не могла, пока они не убежали далеко. В скором времени в лагере обнаружат, что палатка пуста, а пленники вместе с главой Общины пропали. Удильщики будут в ярости. Одна мысль о них убивала всякие сомнения и заставляла бежать быстрее.

Солнце почти не проникало в Зыбень, они будто обогнали время и попали в ночной сумрак. Рыхлая земля проседала под ногами, и все вокруг казалось призрачным, ненастоящим. Флори не знала, откуда у нее взялось столько сил, чтобы преодолеть долгий путь. Они мчались сквозь лес, петляли, как зайцы, то влево, то вправо, и преодолевали любые преграды, будь то упавшее дерево, сети ветвей или заросли колючих кустарников.

Выйдя из Зыбня к старой дороге, они остановились, чтобы отдышаться. Лишь тогда Флори ощутила болезненную ломоту. В груди жгло, будто внутри растекалось раскаленное железо и, застывая, теснило легкие к самым ребрам. Она попыталась задать мучивший ее вопрос, на что Доу ответил обещанием рассказать обо всем, когда они будут в безопасности.

Спустя время беглецы добрались до окраины деревушки Марант, живущей за счет торфяников и болотной руды. Местечко располагалось у восточной части леса, и единственная дорога вела вдоль домов, складов да объятых дымом кузниц. Удивительно, как среди скромного провинциального быта затесался трактир, да не хилый кабак для горстки местных трудяг, а крепкое строение в два этажа, где можно было остаться на ночлег. Металлическая вывеска со скрипом покачивалась на ветру, точно зазывала их войти.

Внутри оказалось уютно: стройные ряды столиков, окна в обрамлении гирлянд из сушеного хмеля, у дальней стены – деревянная стойка с откидным верхом, а слева – лестница, ведущая к комнатам наверх. Время ужина еще не настало, а потому в зале не было никого, кроме хозяина «Ржавой цапли». Трактирщик, щуплый старик с глазами навыкат, насторожился и застыл за прилавком.

– Здравствуй, Родни. – Доу приветственно поднял руку.

– И тебе не болеть. – Поняв, что перед ним один из постояльцев, хозяин расслабился и вернулся к подносу с булками, аромат которых витал по всему залу.

Флори вспомнила о том, что голодна, но попросить кусок хлеба так и не решилась, все еще одолеваемая сомнениями, почему Доу спас их и зачем привел сюда. Она последовала за ним в коридор с десятком дверей постоялых комнат, надеясь, что ей объяснят смысл произошедшего. Достав ключ из кармана, он открыл дверь.

Они оказались в маленькой спаленке без окон: узкая кровать, накрытая шерстяным пледом, рядом – табурет из спила, на стене – лампа да крюк для одежды. И ни одной вещи постояльца. Бросив взгляд на постель, Флори отметила, что та аккуратно застелена, даже подушка стояла треугольником, будто на ней никто не спал.

Пока она подмечала странные детали, Доу снял камзол и, повесив его на крюк, сел на табурет. Флори ожидала, что за этим последуют объяснения, но их спаситель продолжал молчать, прислонившись спиной к стене и прикрыв глаза. Она не выдержала и спросила:

– Что все это значит?

– Дайте минуту.

Флори подозревала, что их попросту водят за нос, но, внимательно наблюдая за Доу, внезапно стала замечать нечто странное: и если первые изменения во внешности можно было принять за разыгравшееся воображение, то вскоре прямо у нее на глазах смуглая кожа начала менять оттенок, острые черты – смягчаться, а волосы – темнеть. Однажды ей уже доводилось наблюдать за такими метаморфозами, управляемыми силой безлюдя, ныне разрушенного Дома иллюзий.

– Это… невозможно! – выпалила Флори, хотя человек, в которого превратился Доу, был готов с ней поспорить.

Дес громко выругался, пораженный не меньше.

– Понимаю, я должен кое-что пояснить. – Дарт виновато улыбнулся, словно собирался говорить о каком-то забавном пустяке.

– Давай, удиви нас, – хмыкнул Дес, устраиваясь на кровати и взбивая подушку. – Чувствую, рассказ будет долгим.

– Для начала не мешало бы поесть, мм? – Дарт подскочил со стула и потер ладони. Он заметно нервничал и нарочно оттягивал неприятный момент. – Дес, сходишь за едой?

С тяжелым вздохом, вместившим в себя усталость всего мира, тот согласился покинуть уютное лежбище и сполз на пол.

– Намек понял. Оставляю вас наедине. Вернусь через час. – Дес лукаво подмигнул и, прежде чем уйти, бросил через плечо: – Кстати, кровать жутко скрипит.

Едва дверь за ним закрылась, Дарт потянулся к Флори, но его остановила хлесткая пощечина. Ошарашенно захлопав глазами, он кончиками пальцев пощупал скулу, на которой уже зарделся след от удара.

– Как-нибудь прокомментируешь это? Или я сам должен догадаться?

– Ты поступил подло! – воскликнула Флори. – Мог бы подать мне знак, а не устраивать этот кошмарный маскарад…

Она едва держалась, чтобы не расплакаться.

– Слишком много пришлось бы объяснять. У нас не было столько времени.

– Ты просто использовал мои чувства, чтобы все выглядело правдоподобно. Ты знал о моем прошлом, знал, чего я боюсь… и заставил меня пережить это снова! – Ее трясло от злости. – Это жестоко!

– Флори, прошу тебя… – Дарт попытался обнять ее, но она выкинула руки вперед, не позволив приблизиться к ней.

– Не трогай меня. – Она отступила ближе к двери.

– Ладно, ладно, только успокойся. – Он говорил с ней как с сумасшедшей.

– Откуда у тебя способность менять облик?

– От Дома иллюзий.

– Его разрушили.

– Нет.

Правда оказалась куда более жестокой, чем она предполагала. Ее обманывал не только Дарт, но и Рин, утверждавший, что опасные безлюди уничтожены. Сердце сжалось от горечи осознания, что все вокруг нее опутано паутиной лжи.

– Значит, ты пользуешься силой, принадлежавшей человеку, которого ненавидел?

Лицо его побелело, и след от пощечины стал еще заметнее.

– Да, Флори! Я готов быть лжецом и подонком. Готов рисковать жизнью и нарушать Протокол, потому что люблю тебя! – горячо выпалил он и замер, потрясенный тем, что произнес это вслух.

Флори не знала, как себя вести. Прежде никто не объяснялся ей в любви, не говорил о своих чувствах так прямо и уж тем более не перемежал пылкие признания укорами в ее бессердечности.

Поняв, как странно и неуместно прозвучали его слова, Дарт нервно провел ладонью по волосам и пробормотал:

– Извини… Не так я представлял этот момент.

Флори ничего не ответила, и затянувшееся молчание превратилось в пропасть между ними. Она обхватила себя руками, будто замерзла, хотя в маленькой комнатке было душно.

– Расскажи всю правду. Сейчас.

– Не заставляй меня… – Он осекся, прикусил губу.

Невозможно было скрыть терзавшие его сомнения. Какую тайну он хранил? Чем так не хотел рисковать? И почему честность стала для него поводом для сомнений?

– Будет лучше, если ты сама все увидишь.

Флори неуверенно кивнула. Она не знала, какие уродливые формы примет правда и что за этим последует.

Острием ножа Дарт нацарапал прямо на стене короткое послание для Деса, а затем отодвинул кровать, освободив участок с замаскированным люком, ведущим в подпол. Дощатая дверца откинулась легко, без малейшего скрипа. Из открывшегося провала с торчащими, точно рога, лестничными опорами повеяло болотной вонью.

– Куда он ведет? – изумленно спросила Флори, но Дарт ничего не ответил и протянул ей руку, приглашая узнать самой.

Подземный ход оказался извилистым и достаточно длинным. На некоторых участках стены сужались так, что приходилось пробираться боком. В эти моменты на нее накатывали приступы паники, и Флори не могла избавиться от мыслей о той жуткой яме, где их держали. В горле, словно кусок черствого хлеба, стоял противный ком. Она молча шагала вслед за Дартом, утешая себя тем, что у них есть источник света. Фонарь, как и сам люк в тоннель, нашелся под кроватью. И то, с какой тщательностью все было устроено, наводило на мысль: Дарт уже давно пользовался комнатой в трактире и подземным ходом. Что за тайное дело приводило его сюда? Сомнения и догадки болезненно зудели глубоко в душе. Флори ни о чем не спрашивала, надеясь поскорее выбраться на свежий воздух.

Наконец тоннель начал расширяться и постепенно подниматься, пока не вывел их к дугообразному лазу. Чтобы протиснуться в него, пришлось опуститься на четвереньки и выгнуться, как кошка, хотя вряд ли у нее получилось это столь же грациозно. Дарт подал руку, но Флори справилась без его помощи, чувствуя себя неповоротливой и страшно уставшей. Она с жадностью втянула носом теплый воздух, пропитанный запахами увядающего лета: прелых листьев, стоячей воды и дыма.

Они оказались у подножия холма, поросшего косматой травяной гривой, которая делала вход в тоннель почти незаметным.

Дарт спустился к воде, чтобы вытащить из зарослей осоки старую лодку. Пытаясь понять, куда они отправятся теперь, Флори окинула взглядом пустынный берег, прозрачное зеркало озера и остров вдалеке, похожий на зеленую плесень, и стала медленно спускаться. Пологий склон привел ее на берег.

Стоя по пояс в воде, Дарт возился с веслами, одной рукой пытаясь отвязать их, а другой удерживая лодку. В его движениях удивительным образом сочетались сила, упрямство и очаровательная неуклюжесть. В конце концов он выронил весло и, раздосадованно крякнув, бросился выуживать его со дна. Точно утка, нырнувшая в пруд, он наполовину скрылся под водой и вскоре показался вновь – вымокший, зато с трофеем.

– Детектив еще ни разу не управлялся с лодкой. – Дарт сконфуженно улыбнулся, будто сам еще не привык, что его личности обладают разными навыками и умениями. Он жутко стеснялся своей странности, тогда как Флори находила в этом особый шарм.

Ей вдруг захотелось рассмеяться, потянуться к нему, ощутить под ладонями прохладу его кожи, но она вовремя осеклась и с хмурым видом полезла в утлое суденышко, на сей раз не пренебрегая помощью.

Внутри лодка напоминала хребет, и Флори устроилась между «ребер», стараясь не шевелиться. Казалось, от одного неосторожного движения они перевернутся, а ей не хотелось провести остаток пути в мокрой одежде, прилипшей к телу. Вопреки опасениям, суденышко держалось крепко и скользило по воде, словно по шелковой глади, постепенно удаляясь от берега.

Несколько минут Флори силилась вспомнить карту и определить, куда их вывел подземный ход, а потом сдалась и спросила:

– Где мы?

– Недалеко от Пьер-э-Металя.

– Не слышала, что здесь есть еще одно озеро, да к тому же с островом.

– О таком и не распространяются. – Дарт небрежно пожал плечами. – Это частные владения Эверрайнов. Они хотели построить здесь поместье, но передали земли Рину. В качестве свадебного подарка.

– Как мило, – сказала она с притворной улыбкой и опустила руку в воду.

Прохлада заструилась меж пальцами, защипала кожу, и мурашки, как сотня колючих иголок, разошлись по всему телу. Это чувство помогло осадить поднимающуюся из глубины злобу, уберегло от лишних слов и вернуло ей способность рассуждать здраво.

– Значит, Дом иллюзий перевезли сюда? – сказала она уже спокойно.

– Да.

– И что я должна увидеть?

– Все.

Дарт дразнил ее, словно в отместку за то, что она захотела узнать правду. Флори приняла его правила и вопросов больше не задавала. У нее хватило терпения промолчать даже тогда, когда они высадились на остров.

Вдоль берега росли ивы, их густые и низкие ветви доставали до земли, и сквозь них ничего нельзя было рассмотреть. Даже ветер, веющий с озера, не мог нарушить плотный зеленый занавес. Под раскидистыми кронами скрывалась широкая поляна; в мягком золотистом свете она напоминала медную монету, изъеденную патиной. Вдоль участка тянулась вереница домов, образуя нечто вроде маленькой улочки под сенью деревьев. Подобное Флори уже видела в Делмаре.

– Ферма безлюдей? – ахнула она.

С чудовищной очевидностью ей, наконец, открылось, для чего Эверрайн на самом деле отправился в столицу, зачем разыграл спектакль с практиканткой. Теперь Флори поняла свою роль во всей этой бесчестной и хладнокровно продуманной игре. Вначале она была поводом приехать в Делмар, затем – приманкой для Ризердайна. Он попался на крючок прилежной и любознательной ученицы, даже не подозревая, что каждый его ответ она подробно излагала на бумагах, которые Эверрайн получил накануне своего отъезда.

Болезненное осознание, что ее обманули, сменилось чувством более мерзким. Ризердайн был добр, откровенен и щедр с ней, а она отплатила ему предательством.

Флори попыталась сосчитать дома: один, два, три – остальные терялись в деревьях, в глубине острова. Первым в ряду стоял Озерный дом, его крыша полностью покрылась ракушками, точно черепицей. За ним виднелась островерхая башенка Дома иллюзий.

– Сколько безлюдей вы прячете?

– Пятерых. – Дарт немного помолчал, а потом все-таки решил перечислить их: – Дом Иллюзий. Озерный дом. Паучий дом. И еще… Ящерный дом.

С каждым его ответом правда становилась все уродливее, открывая для Флори новые грани обмана. На самом деле их фамильный дом выкупил не столичный богач, а сам Эверрайн. Он же позаботился о том, чтобы ценные безлюди, уничтоженные лишь по бумагам, стали частью его фермы. Дарт назвал только четыре дома, и то, как резко он прервался и занервничал, сулило нечто более страшное, постыдное, чем все, что было сказано до.

– Кто пятый?

– Золотой дом, – почти беззвучно ответил он, а потом уже громче добавил: – Рин выкупил его у ценовщика.

– Он украл его! – воскликнула Флори. – Это безлюдь Риза. Лоурелл не имел права что-то продавать.

– Ценовщики знают цену всему, даже предательству.

Его злорадство вызвало у нее обиду, раздражение и даже отвращение, тлевшее в ней с тех пор, как она узнала о том, что Дарт использовал силу притворщика.

– А сколько стоит твое предательство? – взорвалась Флори. – Сколько тебе заплатили за это?

Дарт сердито сверкнул глазами.

– Дело не в деньгах.

– Тогда почему ты ему помогаешь?! Из-за Протокола? Он угрожал тебе?

– Нет. Он предложил единственное, что я хотел. Свободу, Флори. Свободу.

Произнесенное им слово было невесомым и хрупким, как крыло засушенной бабочки: красивая надежда, которая, пусть и выглядит живой, на самом деле мертва.

– Я согласился, потому что его слову верю больше, чем призрачной реформе, которая, может быть, когда-нибудь освободит меня. Я не могу ждать так долго. – Он судорожно вздохнул, словно у него в легких вдруг закончился воздух, а после сказал, глядя ей в глаза: – Ты нужна мне сейчас. Не хочу смотреть, как ты влюбляешься в другого и ускользаешь от меня.

– С чего ты взял, что так будет? – холодно спросила она.

– Конечно, я… не могу решать за тебя, но…

– Вот и не решай!

Сложно было принять тот факт, что Эверрайн умело манипулировал ими обоими. Так действовал опытный дрессировщик, осторожно и методично, дразня и прикармливая их желанным лакомством: Дарта – обещанием свободы, ее – разговорами о карьере. Он рассадил их по разным клеткам, чтобы они не могли признаться друг другу, что при видимых противоречиях стремились к одному и тому же. Но, как любой человек, уверовавший в свою непоколебимую силу, он забыл, что есть вещи вне его власти: чувства, сокровенные желания, случайности… Эверрайн не учел, что Флори хотела стать другим домографом – без Протоколов, рабства и казней, и для этого она была готова разрушить все, что он с маниакальной страстью создавал и защищал.

От ее затянувшегося молчания хрупкие крылья надежды превратились в труху. Когда Дарт заговорил, голос его был так же мрачен, как и выражение лица.

– Я не требую от тебя взаимности, Флори.

– Да с чего ты взял, что я так легко сдамся? Думаешь, ты для меня ничего не значишь? – Тяжесть несказанных слов стала невыносимой, и, если бы не комок в горле, она бы, наконец, произнесла их. С губ сорвался лишь сдавленный всхлип.

Мгновение спустя Дарт притянул Флори к себе. Она прижалась к его груди, чувствуя ключ от хартрума, спрятанный под рубашкой. Мысли заволокло туманом, все стало каким-то ненастоящим, зыбким и тонким. Даже раздавшийся голос вначале показался глухим эхом, пока не повторил уже совсем близко и угрожающе:

– Отлипните друг от друга и поднимите руки.

Дарт резко обернулся. За ним стояла Фран с ружьем наперевес, заряженным – судя по ее суровому лицу с клеймом.

– Это я, – поспешно предупредил Дарт и жестом попросил, чтобы Фран опустила оружие. Она не послушалась и язвительно фыркнула:

– Не сомневалась, таких болванов еще поискать! Это ж надо додуматься привести девку на секретный, мать его, объект.

– Настоящий дум, – тем же ворчливым тоном добавила Флори и залилась звонким смехом.

От всей нелепости ситуации голова шла кругом. После встречи с беглой лютиной из Марбра она окончательно утратила способность удивляться и заменила это истеричным хохотом, заполняющим долгую паузу.

– Да это же Флориана, или глаза мои на заднице! – Узнав, наконец, свою спасительницу, Фран опустила ружье и сконфуженно добавила: – Прости за «девку».

Дарт застыл в недоумении, поглядывая то на одну, то на вторую, силясь понять, откуда они знают друг друга. Ни одна, ни другая не поделилась с ним историей о следящих в Марбре.

– Рада, что маскировка сработала, – сказала Флори, уняв приступ смеха. – Как ты сюда попала?

Казалось, Фран на секунду смутилась, но тут же вернула себе прежнюю уверенность и воткнула ружье в землю, словно трость, на которую хотела опереться.

– Эверрайн позвал. Мы ж не чужие друг другу люди.

– Отец Фран раньше работал у Эверрайнов, – пояснил Дарт, иначе это звучало так, словно Рин внезапно обзавелся дальними родственниками.

– Папа был садовником, а я его обузой, – подхватила Фран. – Можно сказать, мы с Эверрайном вместе выросли. А потом я по дурости стащила пару серебряных ложечек из столовой. Думала, с них не убудет. Ах, да как же. Кухарка меня за руку схватила и донесла. Я от стыда чуть не померла и решила, что уж лучше втихую уйти, будто меня и не было. А спустя семь лет Рин нашел меня, предложил работу. И вот я здесь. Угрожаю вам ружьем. Ведаю фермой безлюдей. – Она указала на связку ключей, прикрепленную к ремню брюк (тех самых, что достались ей от Флори), и не без гордости добавила: – Я здесь главная, если что.

Пока она говорила, Флори с любопытством разглядывала вереницу домов. Рин выбрал идеальное место: тихое, темное и уединенное. Ей захотелось прогуляться вглубь острова и заглянуть в каждым дом, чтобы проверить, как двое справляются с компанией капризных безлюдей.

– Покажешь, как у вас все устроено?

– Конечно нет! – сердито ответила лютина. – Это же секретный, мать его, объект! Только если Эверрайн разрешит… Тогда приходите, я вас даже ивовым чаем напою. А сейчас кыш! – Она замахала руками, будто прогоняя с поля стаю ворон.

Вечерние сумерки уже начали сгущаться, окутывая все вокруг серой пеленой. Им стоило поторопиться, чтобы переплыть озеро до наступления темноты. Фонарь, который бы пригодился в пути, они оставили в тоннеле, о чем могли очень скоро пожалеть. На острове безлюдей их больше ничего не держало, и теперь Флори хотела поскорее оказаться в Пьер-э-Метале, чтобы посмотреть в глаза тому, кто ее предал.

Глава 21

Украденные дома

Риндфейн

Склонившись над раковиной, Рин смотрел на поток воды, омывающий мраморную чашу. Его все еще мутило, и горечь во рту не удалось перебить даже зубным порошком.

Плеснув в лицо холодной водой, он обессиленно сполз на пол, раздумывая над тем, как докатился до такого. И почему-то в его памяти всплыл один разговор, случившийся спустя неделю после того, как он и Рэйлин обручились на семейном торжестве. Четыре года прошло, а он до сих пор помнил, что тогда сказал ему Эдмонд Хоттон, уведя подальше, чтобы их никто не услышал: «Меня не интересуют деньги твоего отца. Я хочу видеть, что ты сам чего-то стоишь и достоин моей дочери. А она, как ты понимаешь, достойна лучшего».

Рин был готов на все, чтобы доказать свою состоятельность, и за год службы в конторе смог перебраться в кресло домографа. Вначале он считал, что серьезной должности будет достаточно, чтобы убедить Хоттона. Он работал как проклятый, едва ли не ночуя в конторе и разгребая проблемы, накопленные его предшественниками, однако строгий отец был непреклонен. Постоянная занятость и одержимость работой вызывали у Рэйлин приступы ревности, а потому она настояла, чтобы занять место архивариуса подле него. И все шло своим чередом, пока Хоттон не выдвинул новые условия. Это случилось пару лет назад, когда вести о столичных безлюдях стали активно обсуждаться в деловых кругах, а имя Ризердайна приобрело широкую известность.

«Почему ты не можешь так же?» – спросил Хоттон однажды.

«Потому что я изучаю бумажки, а не безлюдей!» – не сдержался Рин, злясь на себя за то, что потерял столько времени и сил впустую.

«В чем проблема? Начни изучать их сейчас. Будет дело – будет свадьба».

«Это займет много времени. Что мне сказать Рэй?»

«Не знаю, придумай что-нибудь. Соври, в конце концов. Женщинам необязательно знать, о чем договариваются мужчины».

«Почему я не могу сказать ей правду?»

«Потому что слабые мужчины говорят о своих планах, а сильные – о достижениях. Сам решай, кто ты».

За мнимой свободой выбора скрывалась манипуляция, которой господин Хоттон, как один из богатейших людей на западе, владел в совершенстве. Он настойчиво ждал, когда Рин предоставит ему доказательство любви к его дочери, будто самой любви было недостаточно.

Рин соврал, что свадьбу придется ненадолго отложить, пока он не найдет Озерный дом. После пары скандалов Рэйлин смирилась с тем, что ее замужеству мешал мифический безлюдь, и лишь изредка спрашивала, что будет, если Озерный дом окажется выдумкой. Рин и сам не верил в его существование, однако безлюдь стал артефактом, красивой легендой, оберегающей его от неудобных вопросов.

Движимый лучшими чувствами, он взялся за дело: подготовил место для будущей фермы, продумал, как доставлять дома на остров, нашел в Маранте толкового инженера, который смог сконструировать тяговые механизмы и проложил новую ветку тоннелей, чтобы связать болотные земли с Пьер-э-Металем. Хоттон с довольством и одобрением наблюдал, как продвигается работа, и постепенно в их отношениях настала оттепель: он позволил называть его Эдмондом, а самого Рина удостоил обращения «сынок».

Вначале он пытался вырастить безлюдей сам, затем, потерпев неудачу, перевез на остров незарегистрированный экземпляр. Однако и с ним ничего не вышло; безлюдь зачах и погиб, словно капризное растение, не прижившись на новой почве. Когда в его руки попали судьбы нескольких безлюдей, Рин сделал все, чтобы воспользоваться шансом. Позже они перекочевали на остров – Ящерный дом, Дом Иллюзий, Паучий дом и Озерный дом – четыре камня, заложенные в основу будущей фермы. Он провернул все так ловко, что никто не заметил перемещений безлюдей; оставалось наладить их работу. Этому его мог научить только Ризердайн, но он не выдал бы ни одного секрета. И тогда на помощь пришла Флори – прекрасная, скромная, умная девушка, какие всегда прельщали его столичного приятеля. Рин не считал, что поступает подло; в конце концов, она стремилась к знаниям – и получила, что хотела, а взамен, как старательная пчелка, принесла ему тайные сведения. Без тени сомнения Ризердайн выложил даже больше, чем у него спрашивали, а Дарт с тем же рвением устроил все так, как полагается. И все благодаря Флори.

Радость от удавшегося плана омрачало лишь одно – Община. Она всегда беспокоила Рина, как долго зреющий нарыв, который лопнул в самый неподходящий момент. На него обрушились неприятности: вначале обвинения безлюдей, затем, как снежный ком, взлом архива, наводнение, пожары… Община, эта жалкая кучка фанатиков с пустыми склянками, никогда бы не осмелилась на такое, если бы не столичная банда удильщиков, пришедшая вместе с их новым религиозным лидером. Рин предполагал, что Доу станет угрозой, и не ошибся.

Нападение на архив, когда Рэйлин едва не пострадала от рук налетчиков, привело Хоттона в настоящую ярость, и он, безмозглый кретин, задобрил его обещанием доставить на ферму делмарского безлюдя. Это была обманка, которая обошлась ему слишком дорого. Когда наводнение разрушило дом, привезенный из столицы, Рин понял, что переиграл самого себя. Дать Хоттону слово и не сдержать его было равнозначно тому, что подлить масла в огонь. И в этот момент так своевременно объявился Лоурелл со своим предложением. Сделка состоялась, Золотой дом, еще более редкий и ценный экземпляр, оказался на острове, а Рин окончательно переступил черту.

После разрушительного наводнения Хоттон увез семью подальше и больше не выходил на связь, оставив его в одиночку решать все проблемы. Он попал в плен из собственного обмана и предательства.

Ему казалось, что ничего хуже быть уже не может, но в ночь, когда налетчики подожгли Воющий домишко, оно произошло. Рин вернулся поздно, обессиленный от злобы и отчаяния, с чувством, будто его набили пеплом, как чучело – соломой. Поэтому, увидев перед домом Рэйлин, сидящую на лестнице, он вначале решил, что надышался дымом и видит то, чего нет. Но она и впрямь была здесь. Он так обрадовался ее внезапному возвращению, что не заметил бледности лица, строго сомкнутых губ и холодного приветствия.

– Я думала, ты не придешь, – сказала она с укором, как будто он назначил встречу и не явился вовремя.

– Могла бы открыть дверь своим ключом или разбудить слуг.

– Я хотела дождаться тебя.

– Зачем? Это же наш дом.

В растерянности он поднялся по лестнице, отпер замки и ступил за порог, с удивлением подмечая, что Рэйлин помедлила, прежде чем войти. Летнюю накидку она не сняла и не разулась, сразу обозначив, что не планирует задерживаться надолго. Рина это задело, но он по привычке замкнул чувства на замок. Годы, проведенные в домографной конторе, вымуштровали его.

– Что-то случилось?

Не отвечая, она призраком проплыла мимо него в гостиную. В доме не горело ни одной лампы, и Рин не стал зажигать их. Он и без того знал, что Рэйлин напряжена и встревожена.

– Я хотела попрощаться.

Ее слова расползлись внутри него, как лава, выжигающая собой все живое. Медленно к нему пришло осознание, что они значат.

– Т-ты бросаешь меня? Сейчас?

Рэйлин качнула головой.

– Нет, я освобождаю тебя.

Он хотел закричать, что это неправда, ошибка, жестокая шутка, а смог только тихо выдохнуть:

– Почему?

Задавая этот вопрос, он не знал ответа, и все же гадкая мысль в глубине сознания ныла и болела, как старая рана. Последние годы он только и делал, что предавал и обманывал, – ради нее. Отчаянно держался за свою работу, чтобы быть достойным; ломал себя каждый раз, когда приходилось идти против воли, здравого смысла и совести. Чувствовал ли он, в кого превращается? Или Рэйлин первой заметила это? Да, она охладела к нему, потому что в стремлении доказать ей свою любовь он стал другим человеком. Лживым, изворотливым дельцом. Он недостоин ее. Больше недостоин.

С осознанием этого принять ее безмолвие было еще сложнее. Она молчала из жалости, подбирала слова, чтобы правда не ранила его, боялась сказать что-то неподходящее, грубое, обидное. Когда она замельтешила перед ним, нервно вышагивая из угла в угол, Рин предложил присесть. У него самого кружилась голова, и пол уходил из-под ног, словно дом превратился в безлюдя и ворочался от раздражения. Он позволил себе опуститься на диван после того, как Рэйлин нашла себе место в кресле у камина.

– Когда ты уехал со своей помощницей, – начала она с надрывом, – я жутко разозлилась. Мне было легко представить тебя с ней. Признаться, я втайне этого хотела, чтобы найти повод расстаться. Так было бы легче.

– Неужели ты могла подумать, что я… Хранитель с тобой, Рэй, после стольких клятв?

Она упрямо качнула головой.

– Дело не в клятвах. Я знаю, что ты меня любишь. Иначе бы не стал терпеть моего отца. Ты уничтожаешь себя, свою совесть, и все ради чего?

– Ради тебя, – с трудом произнес он. В горле было сухо, на языке чувствовался противный привкус пепла.

– Я не хочу, чтобы ты продолжал убиваться из-за женщины, которая тебя не любит! – выпалила она с уверенностью, не терпящей возражений.

– И давно ты стала ею?

– Намного раньше, чем осознала. – Она издала судорожный вздох, словно готовилась к нырку. – Но Дарт помог мне многое понять.

– Вы с ним… – Рин запнулся, пытаясь подобрать подобающую замену словам, что крутились в голове, но все было слишком грубым и оскорбительным по отношению к ней.

– О нет. – Истерический смешок. – Он предан тебе как пес.

– Я, видимо, должен обрадоваться?

Рэйлин ничего не ответила, и долгая пауза окончательно убила в нем всякую надежду. Ни оправданий, ни извинений, ничего, к чему прибегают люди, чтобы сохранить отношения.

– Я все знаю, Рин, – наконец сказала она. – О вашем договоре. Отец сам все рассказал. Думал, меня это остановит, все его «он так старался ради тебя», «у нас общее дело» и прочее. Я тогда разозлилась и поехала в контору. Не знаю, что я хотела там найти. Документы? Письма? Или что-то, способное меня переубедить? Я не соображала, что делаю. Это случилось в ночь, когда архив взломали. Помнишь? Ты так неожиданно вернулся, что я не смогла сразу поговорить с тобой.

– Рад, что ты все знаешь. Может, теперь мы…

– Больше никаких нас, Риндфейн, – перебила она, и ледяные нотки в ее голосе зазвучали уже отчетливо. Ни с чем их не спутаешь, ничем не оправдаешь. – Во мне растоптали все чувства к тебе, а я позволила этому случиться. Позволила отцу распоряжаться мной. Позволила тебе унижаться перед ним. Позволила себе наблюдать за этим. Однажды я задумалась: а что будет, если мы когда-нибудь решим расстаться? Сможем ли мы освободить друг друга, зная, какую цену нам пришлось заплатить?

– Я уже заплатил ее, Рэй.

Он подумал о том, какие гнусные поступки совершал, чтобы быть с ней: пользовался преданностью Дарта, доверием Флорианы, уязвимостью Риза… Он предавал тех, кого считал своими друзьями, и все ради женщины, для которой и этого оказалось мало.

– Хватит! – Рэйлин встала и выпрямилась. – Я все обдумала и ни о чем не жалею, – заявила она с таким пылом, будто хотела убедить не его, а себя. – Разве что о Дарте. Все было бы проще, попадись мне более сговорчивый любовник. Тогда бы ты точно возненавидел меня и принял наш разрыв.

Все, что она говорила, приносило ему боль, но Рин не хотел потерять Рэйлин: ни в прошлом, когда принял условия ее отца, ни сейчас, когда понял, что эти жертвы были напрасны.

– Рэй, дорогая, скажи, что я должен сделать, чтобы…

– Прекрати! Замолчи! – взвизгнула она, зажимая руками уши. – Почему ты стал таким? Почему в лютене, которого ты держишь на привязи, свободы больше, чем в тебе?!

– Хочешь унизить меня?

– Вовсе нет. – По ее губам скользнула горькая усмешка. – Ты и сам отлично справляешься. Я хотела объясниться, прежде чем уехать.

Она обвела взглядом темную комнату, точно прощаясь с домом. В ее глазах блестели слезы.

Брошенная в сердцах фраза ошеломила его, и он помедлил, прежде чем последовать за ней.

– Куда ты едешь? Я не могу остановить тебя, но позволь хотя бы знать, где ты.

Он нагнал Рэйлин в холле. Стук ее каблуков гулким эхом отражался от стен. Она еще не ушла, а дом уже казался пустым.

– Оставь нам хотя бы шанс.

У двери она замерла. Рин хотел прикоснуться к ней, но Рэйлин отстранилась от него, как от прокаженного.

– Вы сделали из меня трофей! Решили, что имеете право решать за меня, назначать и платить цену… Но я не вещь!

Вся злость и обида, которую она старательно прятала, прорвались наружу. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал – ее решения не изменить. И он отпустил ее. Рэйлин ушла, и он заплакал, точно мальчишка, как не плакал с тех пор, когда впервые подписал заключение и отправил лютена на виселицу. Казненного звали Тьюди. Он сбегал трижды, а на четвертый раз поджег безлюдя, чтобы возвращаться было некуда. Наказание все равно настигло бы его, но Рин испытывал вину за то, что не уберег своего лютена, не нашел нужных слов, чтобы объяснить упрямцу, что его нищая свобода не стоит самой жизни. Тьюди было всего пятнадцать.

В тот сложный период Рина спасла Рэйлин, окружив лаской и трепетной заботой, словно он был хворым щенком. Она прощала ему слабость и всегда находила слова утешения, а однажды принесла стопку газет и, ничего не объясняя, сказала: «Читай». Нужные статьи были обведены, главные фразы – подчеркнуты. Все они содержали сухие цифры: сколько безлюдей появилось в городах, сколько разрушилось, сколько лютенов казнено. «Видишь, – сказала тогда Рэй, – какое здесь число?» На бумаге счетчики человеческих жизней смотрелись просто и буднично, как условия задачи по арифметике: два лютена за неделю, семь за сезон, двадцать в год… И это лишь в одном городе. «Будешь так убиваться по каждому предателю, не протянешь домографом и года. Ты понимаешь?» Тогда он не понимал, но постепенно, шаг за шагом, дошел до этой черты. И за ней разверзлась бездна.

Настойчивый стук в дверь отозвался глухой болью в голове. Казалось, в череп вколачивают гвозди. Рин заворочался в постели и медленно сполз на пол, слабо надеясь, что звук ему померещился. Пока он пытался смириться с действительностью, непроницаемая темнота комнаты и гулкий шум, доносящийся снизу, давили на нервы. Дверь могла бы открыть экономка, если бы Рин не отправил всех слуг на отдых, чтобы побыть в одиночестве. После всего, что с ним случилось за минувшие сутки, он не хотел никого видеть. За свои решения Рину пришлось расплачиваться самому: мучиться от головной боли после выпитого, подниматься среди ночи и плестись вниз, дабы прервать череду оглушительных «бам», эхом раздающихся в пустом доме.

На пороге ждали Дарт и Флориана – оба напряжены и чем-то взволнованы. Глядя на них, Рин понял, что, к своему стыду, напрочь забыл о том, что путешествие к Северным землям едва не обернулось бедой. Признаться, он забыл обо всем.

– Рад вас видеть, – голос прозвучал хрипло и тускло. Рин попытался исправить ситуацию улыбкой, но, судя по каменным лицам гостей, у него ничего не получилось.

Он пригласил их пройти в дом и предложил чаю, хотя был готов услышать отказ. Они явно пришли не за этим. Скверное предчувствие его не подвело. Как он и боялся, тайна о фермах раскрылась. Дарт разболтал о них при первой возможности. Захотел сыграть в честность? Что ж, ладно. Царапающая мозг мысль о нем и Рэйлин всколыхнула в Рине странную смесь гнева и разочарования. И тогда он решил, что расскажет всю правду – какой бы гадкой, трудной и болезненной она ни была.

Всякой лжи приходит конец. Иногда это происходит медленно, подлинная природа вещей пробивается сквозь толщу вранья, как росток из земли, и расцветает, принося успокоение; но сейчас истина несла с собой разрушительную силу, была молотом, готовым обрушиться на них.

Глава 22

Дом откровений

Дарт

Когда Эверрайн пообещал рассказать все от начала до конца, Дарт и представить себе не мог, как далеко тот готов зайти. Незаметно его речь превратилась в покаяние перед самим собой. Он будто бы забыл об их присутствии и выдавал ничем не прикрытую правду, что делал, кажется, впервые. Безудержный поток мыслей нес их прямо к пропасти, и падение случилось внезапно, стоило Рину вспомнить о последней встрече с Рэйлин, которая назвала Дарта преданным псом и несговорчивым любовником. Он действительно произнес это: громко, четко, уверенно.

Дарт почувствовал, как внутренности сжались и подскочили к горлу, точно при столкновении с землей. Он упал, разбился, выпал из тела. Он уже не мог ничего исправить и только наблюдал, как Флори изменилась в лице, поджала губы и склонила голову, пряча глаза. В таком положении она просидела долго, безмолвная и недвижимая, точно изваяние, пока Рин не поставил точку в своих откровениях.

– Только прошу, – добавил он в конце, – не говори Ризердайну. Я найду способ, как вернуть ему Золотой дом, клянусь.

– Конечно, я не стану ничего рассказывать ему, – ответила Флори с ледяной невозмутимостью. – Потому что ты сам сделаешь это, Рин.

Он вспыхнул, сердито разинув рот, но возразить не посмел. Секреты как веревки: пока они только твои, то давят и стесняют движения, но стоит им попасть в чужие руки – и ты становишься марионеткой. Дарт сам чувствовал себя таким же театральным фантошем под управлением опытного кукловода. Рин знал о том, что произошло, а вернее то, что не произошло между ним и Рэйлин, и преподнес это с хладнокровием убийцы.

Флори делала вид, что спокойна, хотя все в ней кричало о том, что внутри бушует настоящая буря: в голосе – дрожь, на лице – белила с рыжей ржавчиной веснушек, а тело – как натянутая вибрирующая струна. В порывистых, нервных движениях, с которыми она встала и зашагала прочь, была не обида, а злость; не растерянность, а твердая решимость. Когда Дарт окликнул ее, Флори резко обернулась и, уже не сдерживаясь, выпалила:

– Зачем вы оба впутываете меня? Хотите, чтобы я вывернула наизнанку свои чувства? Что ж, послушайте: мне больно и мерзко от того, что вы – предатели, что вы лжете как дышите и ничуть не стесняетесь. Вы друг друга стоите. – Ее пронзительный взгляд обвел их, пристыженных и растерянных, а затем остановился на Дарте. – Не смей идти за мной.

Мгновение – и она исчезла. Из холла донеслись ее быстрые шаги, хлопнула дверь.

С минуту они молча сидели в гостиной, привыкая к обрушившейся на них тишине, пока Дарт не решил, что пора уходить.

– Лучше бы врезал мне.

– А какой в этом толк? – Рин встал с дивана, точно собрался проводить его до двери. – Зачем размахивать кулаками, если правда бьет куда больнее?

Он почувствовал, как от гнева у него на шее напрягаются мышцы.

– Не хочешь марать руки, интеллигент хренов? Спешу огорчить. Ты уже по уши в дерьме. Думаешь, я не знаю, кто отправил Лизу шпионить? Как ты убедил ее? Пообещал освободить брата? – В глазах Рина мелькнуло смятение, и Дарт понял, что не ошибся. – Ее убили из-за тебя. – Он сделал паузу, позволяя осмыслить сказанное. – Но какое тебе дело, если мы всего лишь мусор.

Эверрайн не шелохнулся, но лицо его изменилось – на скулах заходили желваки, лоб прорезала глубокая складка.

– В чем ты меня пытаешься обвинить? – холодно спросил он. – Я не желал ей смерти. Но сейчас каждый из нас рискует, пытаясь защитить безлюдей. Раз уж на то пошло, Флориана тоже причастна к гибели лютенов в Воющем домишке. Напомнить, кто послал туда удильщиков? По-твоему, она тоже убийца, или стечение обстоятельств делает мерзавцем только меня?

– Ты больной ублюдок, – прошипел Дарт. – Вор, предатель и манипулятор.

– Знаю. – Его губы искривились в хищном подобии ухмылки. – Мы оба не те, кем хотим казаться. Может, перестанем притворяться?

Стрелой вылетев из дома, Дарт бросился вслед за Флори. Уйти далеко она не успела. Широкая улица была погружена в крепкий сон, и лишь изредка свет непогашенных на ночь газовых фонарей, символа расточительства в чистом виде, рассеивал мрак, где мелькал ее силуэт.

Услышав топот за спиной, Флори ускорила шаг. Дарт окликнул ее, думая, что напугал своим преследованием, однако вскоре понял, что она бежала от него, и решил держаться на расстоянии, не теряя ее из виду.

Чтобы вернуться в Голодный дом, им бы пришлось пересечь половину города, поэтому Дарт предпочитал подземный маршрут. Они как раз проходили мимо дороги, ведущей к Дому лестниц, и ему пришлось догнать Флори, чтобы предложить более короткий и безопасный путь.

– Я же просила не идти за мной.

Несмотря на возражения, брошенные в сердцах, она последовала совету и повернула.

– Лучше не рисковать. Я только что вытащил тебя из лап Общины, – напомнил он как будто невзначай, слабо надеясь, что ему зачтется.

– Может, зря? – Она задумчиво пнула камешек. – Тогда бы не пришлось оправдываться передо мной, как сейчас.

– Не говори так.

– А что говорить? – едко спросила Флори. – Дарт, я рада, что ты здесь не скучал.

– У нас ничего не было.

– Не переживай, ты хотя бы попытался.

Ее сарказм заставил Дарта умолкнуть.

К Гонзу они пришли в предрассветный час, когда сон особенно крепок и сладок. Достучаться до него оказалось непросто. Ни о чем не спрашивая, он проводил их через дом к подземному ходу и закрыл дверь на засов. Скрежет гулким эхом разлился по тоннелю, который они миновали во тьме. Дарт ориентировался без света и нарочно не торопился, обдумывая, что скажет Флори, вернувшись в Голодный дом. В голове было пусто и гулко, как в барабане, и когда они оказались в библиотеке, он смог выдавить только пару банальных слов.

– Давай поговорим.

– Мне не о чем говорить с предателем.

– Предателем?! – Он едва не задохнулся от стыда и злости. – Ты сама дважды бросала меня. Сперва уехала в Лим, потом в Делмар. Что я должен был думать?

– Я уехала, чтобы найти способ освободить тебя!

– А перед этим ясно дала понять, что между нами ничего не может быть. Ты сбежала в Делмар и прислала оттуда то нелепое письмо.

– Ты вообще никакого не прислал! – огрызнулась она, и ее веснушки вспыхнули, точно искры.

Она метнулась прочь и хотела хлопнуть дверью, но Дарт, бросившись следом, успел схватиться за косяк, и деревянная пасть прищемила ему пальцы. Он взвыл от боли, что заставило Флори задержаться.

– Пальцы целы? – спросила она из вежливости, хотя ни в голосе, ни в выражении лица не было ни капли сострадания.

– Уж точно чувствуют себя лучше, чем я.

Повисла неловкая пауза, на протяжении которой Дарт корил себя за то, что не мог вымолвить ни слова. Такой ценой отвоевать шанс, чтобы объясниться, и так глупо с ним обойтись. Почему с чувствами все так сложно? Почему нельзя испытывать их по очереди, чтобы с ними было легче справиться? Он снова попытался сказать главное:

– Флори, любовь и привязанность для лютена – прямой путь на виселицу. Я всегда бежал от них, как от опасности. Все, что я делал со своими чувствами, – заглушал их и находил самое простое противоядие. Но с тобой это не работает.

– Может, ты взял не то противоядие? – Она произнесла это так, будто хотела вогнать слова под кожу, чтобы сделать ему больнее.

– Прошу тебя… – Дарт опрометчиво обхватил ее плечи. Зеленые глаза, потемневшие от обиды и злости, встретили его колючим взглядом. – В том, что случилось, виноват хмельной. Управлять им почти невозможно, но я впервые смог поменять личность, потому что хотел остановиться.

– Как удобно иметь в арсенале столько виноватых. – Она горько усмехнулась, высвобождаясь из его рук. – Это сделал не ты, а кто-то другой, какая-нибудь нехорошая личность, которую ты отругал и поставил в угол… Но как же твое признание? Как же все твои личности, кого я очаровала? Выходит, и это вранье?

Снова она обвиняла его во лжи и вынуждала оправдываться за то, кто он есть и кем никогда не станет. Лютен, обманщик, предатель, безумец – в огромном перечне его ролей нет ни одного подходящего для нее варианта. Как бы он ни пытался починить себя, механизм изначально был неисправен. Шестерни в его голове вращались с натужным скрипом, а зубцы гнулись и ломались всякий раз, когда он вмешивался в их работу. Дарт чувствовал, как внутри ворочается что-то сломанное, царапающее.

– Возможно, я как-то неправильно выражаю свою любовь, но делаю это как умею. Я привык оберегать, заботиться, служить…

– Я не безлюдь, Дарт, – перебила она, не впечатлившись его пламенной речью. – И не держу тебя. Ты волен делать то, что пожелаешь.

Прежде чем скрыться за дверью, она с вызовом посмотрела на него. Впервые ему захотелось отвести взгляд.

Дарт знал, что ни одна сила не дается безболезненно, и все равно оказался не готов к тому, что ему довелось испытать на следующий день после превращения. Прежде его сила действовала лишь на сознание, теперь же ему пришлось столкнуться с физической трансформацией. Казалось, что его провернули в камнедробилке, а потом кое- как собрали заново.

Аластор Доу, в которого Дарт обращался накануне, был более рослым, отчего телу пришлось растягиваться, а затем сжиматься, точно пружине. Кости ломило, а кожа горела, будто от ожога, – даже шевелиться стало больно.

Он никогда прежде не задумывался о том, каково лютенам, меняющим внешнюю форму. Возможно, все было делом привычки, как в спортивных тренировках, и другие после обращения не чувствовали себя как побитые собаки.

Несмотря на желание остаться в постели и забыться под действием сонной одури, весь день Дарт провел на стройке в саду: орудовал лопатой, укладывал первый слой тровантов и таскал воду, чтобы поливать камни. Ему помогали Дес, Риз и Нил – хотя от последнего толку было мало и он скорее мешался под ногами. Их работу координировала бойкая Илайн – уперев руки в бока, она выхаживала вдоль траншеи и следила за тем, чтобы каждый камень укладывали правильно. Порой ее голос тонул в скрежете кровельного железа и дребезжании странного приспособления, которым Флинн чинил крышу Пернатого дома. Флори нарочно вызвалась к нему в помощницы, чтобы держаться подальше от Дарта и лишить его всякой возможности заговорить с ней. Офелия тоже нашла себе занятие: разносила питьевую воду и следила за любопытным Бо, норовившим исследовать траншею или попробовать тровант на зуб.

К вечеру на участке поднялись раздутые и блестящие от влаги каменные столбы, образовавшие вокруг дома невысокий забор. На две трети трованты уходили в землю, создавая крепкий фундамент для следующих слоев. Спустя еще несколько часов кропотливой работы ограждение перекрыло окна первого этажа, обезопасив их от самодельных огненных снарядов, какими удильщики поджигали дома.

Илайн сверилась с чертежами и расчетами, которые подготовила вместе с Ризом. Для надежной защиты они предусмотрели четыре слоя тровантов, уложенных по принципу пчелиных сот. Безлюди, скованные каменной броней, сохраняли быстрое сообщение через тоннели, а Рогатый дом, форт на юго-востоке, должен был остаться единственным открытым выходом в город. Учитывая его удаленность, это было не лучшее решение, хотя на случай срочных дел они могли воспользоваться летающим безлюдем. Флинн обещал, что к завтрашнему дню Пернатый дом оправится и окрепнет.

Когда они позволили себе прерваться на отдых, было уже за полночь. Дарт дополз до кровати и рухнул на нее как подкошенный. От тупой навязчивой боли он едва мог шевелиться и с минуту пытался дотянуться до аптекарской склянки с сонной одурью. Выудив ее из-под подушки, Дарт зубами откупорил пробку и, находясь в шаге от того, чтобы провалиться в бессознательную яму, услышал стук в дверь. На миг у него промелькнула наивная мысль, что это Флори, и он крикнул свое «войдите» с таким пылом, что аж в горле запершило. Тем сильнее его разочаровало появление Риза. Он ворвался в комнату с охапкой бумаг в руках, за правым ухом торчал карандаш.

– Не помешал?

Приди он минутой позже, то застал бы его крепко спящим, но вместо этого Дарту пришлось закупорить пузырек и убрать обратно под подушку.

– Чего у тебя?

Риз показал чертежи – с идеально ровными линиями и старательно нанесенной разметкой. Это напоминало переведенную карту подземных ходов, дополненную пунктирами и треугольниками, обозначающими безлюдей. Не успел Дарт высказать свои предположения, как Риз торопливо принялся объяснять:

– Я не учел важного факта. Влага из тровантов постепенно испаряется, и они усыхают, как фрукты на солнце. Чтобы поддерживать влажность, нужна продуманная система полива. И я подумал, что можно задействовать один из ваших безлюдей. – Он переворошил бумаги, достал список и ткнул пальцем в Дом ненастий. – Если я правильно понял, он действует как магнит для грозовых туч.

– Да, над ним постоянно висит облако. И льет дождь.

– Мы можем обеспечить регулярный полив всем безлюдям. Достаточно связать их в одну систему. Смотри. – Он указал на пунктирную линию, берущую начало из треугольника, обозначающего Дом ненастий. – Это паровой котел, а тоннели – трубы, по которым проходит пар. Распределим энергию по всем безлюдям, и каждый получит свое персональное облако, чтобы дождь поддерживал уровень влаги в тровантах.

– Здорово придумал, – без энтузиазма ответил Дарт. В нем зудело желание перейти к личности изобретателя, чтобы говорить на равных, однако он отказался от этой рискованной затеи.

– Сеть настроит Илайн, – продолжал Риз воодушевленно, – но для этого нужен доступ ко всем безлюдям. Поможешь?

– Это домографу решать, а не мне.

Риз осуждающе посмотрел на него. Он-то наверняка ждал, что Дарт по первому зову бросится выполнять новое задание во имя спасения всех и вся.

– Думаю, он занят другим. После пожара в тюрьме власти от него не отцепятся.

Еще бы! Такое громкое дело, вторая катастрофа, всколыхнувшая город. Наверняка жители Пьер-э-Металя уже подняли панику. Их волновала собственная жизнь, а не то, что происшествия уничтожают безлюдей и лютенов. Разрушительная сила стихии не выбирала жертв и сносила все на своем пути. Пламя, пожирающее безлюдя, могло перекинуться на другие здания, а едкий дым – разнестись удушающим облаком по округе. Никто не винил поджигателей и бездействующие власти. Безлюди были виноваты в том, что жили, и в том, что умирали.

Риз прервал затянувшуюся паузу и сказал:

– Не пойму только, почему удильщики помогают Общине. Они – крупные рыбы, зачем им фанатики из провинции?

– Тогда что привлекло удильщиков на наше мелководье?

– Разве что деньги.

– У Общины их нет.

– Значит, им платит кто-то другой. А Община – лишь прикрытие.

Дарт задумчиво покусал губу. Какая-то неочевидная, но важная мысль свербела в нем, точно застрявшая в зубе рыбная кость, которую никак не выковырнуть.

– Что насчет твоего градоначальника?

– Вряд ли он тут замешан. Удильщики не меня здесь ищут. И безлюдей сжигают не поэтому. Они действуют в интересах Общины и самого Доу. Что ему нужно?

– Отомстить за смерть отца, от которого сбежал десять лет назад, или…

Он вспомнил о Лине и снова задался вопросом, кто и зачем убил ее. На ум приходили только фанатики, разыскивающие Доу. Они узнали, где он скрывается, и использовали смерть Лины, чтобы убедить его примкнуть к Общине.

Дарт осекся. Все эти выводы существовали только в его голове, когда он пытался объяснить происходящее, но сам Доу ни одним своим действием не подтвердил их. Как одержимый он сжигал безлюдей и карал невиновных.

Это был вовсе не тот, кого знала и защищала Лина.

Фористале находился в пяти часах езды от них, и пока автомобиль катил по дорогам, Дарту успели надоесть меняющиеся виды. Он не привык выбираться так далеко и чувствовал странную тревогу. Неудобств добавляло напряженное молчание. После тех гадких вещей, что они наговорили друг другу, Дарт и Рин не могли преодолеть эту пропасть: каждый был недоволен тем, что услышал, и стыдился того, что сказал.

За весь путь они обмолвились парой фраз, обсудив план действий. Эверрайн должен был заявиться к Монке, повторить ему сочиненную историю про плодородные земли Пьер-э-Металя, готовые к продаже, после чего, усыпив его бдительность, уступить место Дарту, а уж он знал, что спросить.

Дорога в город прорезала лес посередине, точно грубый шов. В глубоких рытвинах скопилась дождевая вода, и как бы Эверрайн ни крутил руль, пытаясь их объехать, колеса снова и снова проваливались туда, выбивая снопы брызг. Очень быстро Дарт понял, что имели в виду люди, прозвавшие Фористале «лесным городом». Все здесь подчинялось дикой природе: она диктовала, где построить дома и проложить пути, сколько места выделить человеку, а сколько занять собой. Здесь не было привычных улиц и кварталов. Здания ютились на небольших прогалинах, заполняли пустоты и порой подступали к дороге, словно вытесненные разросшимися кустарниками. Город подчинялся лесу, а тот принадлежал Монке. Фактически весь Фористале находился под управлением землевладельца, позволявшего остальным жить на территории, где одно срубленное дерево считалось нападением на частную собственность. Неизвестно, какое наказание ждало нарушителей, но густой лес служил доказательством, что местные соблюдают правила.

Особняк Монке представлял собой огромное бревенчатое строение, соответствующее традициям местной архитектуры. Пока все остальные дома в округе скромно теснились на лесных проплешинах, этот занимал неприлично много места. Земля в Фористале была роскошью, и тот, кто ею владел, считался богатым человеком.

Охрана заставила их ждать за воротами и пропустила только после того, как получила разрешение от самого Монке.

Они пересекли широкую лужайку, украшенную причудливыми скульптурами из дерева, и поднялись по винтовой лестнице под самую крышу. «Важная птица, – пробормотал Рин, – выбирает, где повыше». Он скрылся за дверью кабинета, где Монке принимал деловых гостей, а Дарт примостился на подоконнике, чтобы подготовиться к своему выходу.

Во второй раз сила притворщика подчинилась сразу, словно уже обосновалась внутри него. Тело окатило волной колючего холода, пальцы занемели, мышцы налились тягучей болью. Он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на нужном образе, который хотел воплотить, и на несколько минут окружающий мир перестал для него существовать. Он завершил обращение как раз вовремя. Дверь приоткрылась, в коридор выглянул Рин и жестом позвал за собой.

Они условились не раскрывать все карты разом и застать Монке врасплох, чтобы добиться от него честного ответа.

Дарт коротко выдохнул и шагнул в кабинет – просторную комнату, больше похожую на спальню. Свет, приглушенный темными портьерами на окнах, мягкий ковер под ногами и три бархатных дивана полукругом. На одном из них сидел Монке, поглаживая пушистого белого кота, спящего у него на коленях. При виде вошедшего хозяин только удивленно поднял одну бровь – ту, что со шрамом.

– Вы меня не узнаете? – спросил Дарт, найдя в себе наглость без приглашения устроиться на диване рядом со вторым котом, рыжим, с кисточками на ушах.

Разглядывая его, Монке даже прищурился, а затем ответил, что определенно не встречался с ним раньше.

– А этот человек выдает себя за Аластора Доу в Общине.

– Вздор! Дешевый обман!

Дарт слушал уже с закрытыми глазами, постепенно стирая со своего лица маску притворщика. Почуяв неладное, Монке запаниковал.

– Еловый сук, как это понимать?! У вас есть минута, чтобы объяснить все, или я позову охрану. – Он схватился за голову и выпучил красные опухшие глаза. – Да я узнал тебя. Ты тот счетовод из «Сан-Порта»! – От своего открытия он даже подскочил на месте, согнав с колен питомца.

– Я хочу разобраться, что на самом деле произошло с вашими друзьями, – поспешил объясниться он, пока его не выгнали взашей. – Лина была и моим другом. Меня зовут Дарт. Возможно, она упоминала обо мне.

– Чаще, чем ты того заслуживаешь, – пренебрежительно бросил Монке и, взяв кота на руки, принялся наглаживать его, тщетно пытаясь успокоиться.

Дарт невозмутимо кивнул и продолжил:

– Зачем вы недавно приезжали в Пьер-э-Металь?

– Лина написала мне. Ал долго не отвечал, и она переживала, будто с ним что-то случилось. Я приехал, как только смог. Успокоил ее, сказал, что все улажу. Остался в городе на пару дней, а потом в «Сан-Порте» встретил вас с дружком.

– Мы искали Доу, чтобы помочь ему. – Дарту показалось важным обозначить это, чтобы Монке, наконец, увидел в них союзников. – Почему вы отправили нас к Лине?

Он долго молчал, невидящим взглядом уставившись куда-то перед собой, словно силясь вспомнить события из далекого прошлого.

– Не думайте, что я не виню себя, – хрипло сказал Монке. – Мне следовало заботиться о ней лучше. Наутро, узнав о случившемся, я первым делом отправил к Алу своего человека. Но это уже не имело никакого смысла.

– Почему?

Монке побледнел. Сглотнул. Устало закрыл глаза. Он готовился к правде так, будто собирался перепрыгнуть пропасть.

– Его опередили. Когда он приехал, Ал был уже мертв.

Слова зависли в воздухе на несколько мгновений, наливаясь тяжестью, как пустая склянка, погруженная в воду.

– Сколько раз говорил Лине, что нельзя хранить старые письма… – пробормотал Монке куда-то в пустоту, походя на сумасшедшего.

Дарт вздрогнул от неожиданного прикосновения, но это был всего лишь кот – черный, с пронзительными голубыми глазами, как у Лины. От этой мысли стало не по себе, но он не посмел прогнать животное, устроившееся у него на коленях темным клубком.

– Ты ей нравишься, – с горькой усмешкой сказал Монке.

Теперь Дарта по-настоящему пробрало до мурашек. Он неловко погладил кошку, и та замурчала. Больше ему не казалось странным, что Монке переживает свой траур в окружении трех питомцев.

Один Эверрайн еще сохранял холодный разум.

– Кто в этом замешан, по-твоему? – спросил он.

– Вначале я думал, что это дело рук моего отца. Но теперь я убежден, что это сделали те, кто хотел доставить Ала в Общину. Он бы не согласился вернуться туда. Из-за их ужасных порядков он потерял мать. Это случилось в какой-то их праздник. Когда жгут костры.

– Дево, – подсказал Эверрайн.

– Точно. – Монке кивнул. – В тот раз все закончилось пожаром, его мать тоже пострадала, а ненормальный папаша запретил приводить в Общину врачевателя. Так она и умерла, бедняжка. Разве мог он вернуться туда, даже спустя десять лет?!

Эверрайн задумчиво постучал пальцами по подбородку.

– Значит, там его видели еще подростком. И не заметили бы подмены.

– Думаю, что так. С годами люди сильно меняются.

– Значит, вы двое были единственными, кто поддерживал с ним связь, и знали его достаточно хорошо, чтобы разоблачить подмену.

– Какая уже разница? Его нет. Их обоих нет…

Повисло долгое молчание. Никто не понимал, как продолжить разговор. Все было неважным и неправильным по сравнению с озвученной правдой. Монке первым решился прервать тягостную тишину.

– Если выяснили, что хотели, будьте любезны, оставьте меня в покое.

Эверрайн вопросительно взглянул на Дарта, и тот кивнул. Больше им здесь делать нечего. Они узнали главное: нынешний Доу был подставной фигурой удильщиков, которые явились в Пьер-э-Металь, чтобы руками Общины уничтожить безлюдей. А тот, кто все это затеял, отсиживался в столице, дожидаясь, пока сильные пожрут слабых, как пауки в банке.

Им следовало поспешить обратно, чтобы обратить полученные сведения в свою пользу. Монке пообещал посодействовать им, и они скрепили уговор рукопожатиями. Пальцы в тяжелых перстнях были похожи на тиски. Дарт попытался высвободить руку, но Монке нарочно задержал его в дверях.

– Передавай привет своему дружку. Скажи, зря он отказался от кальвадоса.

Глава 23

Дом ненастий

Флориана

Прожилки на старой деревянной поверхности напоминали морщины. Флори рассматривала дверь в библиотеку. Тревога тугим узлом скрутилась в груди, ладошки вспотели. Она стояла бы так и дальше, боясь появиться перед лютенами, если бы не Риз, заставший ее в этом глупом положении. С охапкой чертежей в руках и торчащим над ухом карандашом он подошел к ней, явно недоумевая, почему она топчется у входа.

– Все в порядке?

– Видишь же, что нет. – Флори нервозно улыбнулась. Пальцы неосознанно потянулись к пуговицам на лифе, но сегодня, как назло, на ней было простое домашнее платье.

– Понимаю, – со вздохом сказал Риз и привалился плечом к стене. – Я тоже не знал, как вести себя перед лютенами и что им говорить. А потом понял, что это как ложка микстуры. Хочешь вылечиться – пей: залпом, зажмурившись. В моменте может быть и не очень приятно, но результат важнее. – Он вытянул руку в приглашающем жесте. – Иди. Какой домограф без лютенов?

Флори схватилась за дверную ручку и толкнула. Голоса разом смолкли. Заметив среди собравшихся знакомые лица, она немного успокоилась и смогла объяснить, для чего созвала совет лютенов. Они должны были защитить своих безлюдей и построить заградительные стены из тровантов. Лютены вместе с Ризом отправлялись рыть траншеи и укладывать камни. Лютинам под руководством Флинна доверили протянуть по тоннелям пропитанные смолой веревки, чтобы установить связь безлюдей с Домом ненастий, а Илайн собиралась наладить работу всей системы. По расчетам, дождь должен лить четыре раза в сутки, поддерживая уровень влажности. И пусть план казался невероятным, никто не посмел усомниться в нем.

Флори ловила на себе признательные, внимательные взгляды, но чаще остальных на нее смотрел Лоран – молчаливый парень с копной всклокоченных черных волос, откуда торчали вороньи перья. Это он ускользнул из лагеря в обличье ворона и привел Дарта на помощь. Флори хотела поблагодарить его, но едва совет закончился, к ней подскочил ворчун Оз. Он пожаловался, что его коллекцию кукольных костюмов постоянно обирают, и затребовал назад камзол, который позаимствовал Дарт. Отпираться было бессмысленно. Оз, словно клещ, вцепился в нее и бухтел не умолкая.

Флори ничего не оставалось, как отправиться на поиски камзола – того самого, что помог Дарту притвориться Аластором Доу. Недолго думая, она нырнула в комнату рядом с библиотекой, рассудив, что хозяин спальни, как полагается, хранит одежду в шкафу.

Чувствуя себя грабителем, ворвавшимся в чужой дом, Флори осторожно отворила дверцы гардероба. Повеяло розмарином – его засушенные веточки, связанные пучками, висели прямо среди вещей: старых, разномастных и уже знакомых. Все они раньше принадлежали жителям особняка, а теперь служили Дарту и его личностям. Однако искомого среди них не нашлось.

Флори прошла дальше, в глубину комнаты, и, осмотревшись вокруг, к собственному удивлению, заметила торчащий из-под кровати рукав с серебряным кантом. Узнай Оз, как бесцеремонно обходятся с предметом его дражайшей коллекции, закатил бы истерику. Флори опустилась на пол, потянула камзол к себе, и вместе с ним из пыльных недр явились другие заброшенные мелочи: пара пустых склянок из-под сонной одури, винные пробки и смятый лист. Она бы не придала ему значения, не будь там ее имя. Буквы проглядывали через излом бумаги, вынуждая поддаться любопытству и развернуть ее. Внутри скрывались несвязные куски текста: как лоскутное одеяло, сшитое из обрезов. Даже почерк различался. Взгляд медленно скользил по строчкам, то попадая в хитросплетения линий, то спотыкаясь на отдельных трудночитаемых словах. Но все они рассказывали об одном и том же: Дарт пытался написать ей письмо.

Здравствуй, Флори! Как тебе столица? Чем живет и дышит Делмар? Я там ни разу не бывал, но мне кажется, что морской воздух пахнет как простыни, принесенные в дом с холода. Похоже или нет? И так ли прекрасен Делмар, как его изображают на картинах? Жаль, ты не взяла альбом и краски. Будет здорово, если ты напишешь что-нибудь делмарское и пришлешь. Если вздумаешь запечатлеть море, не связывайся с церулеумом, лучше возьми кобальт синий. Надеюсь, ты не примешь мой совет за поучения. Я просто не знаю, что еще сказать…

Скучаю по тебе. Смотрю на Бо – и понимаю, что веду себя так же. Скулю под дверью, когда остаюсь один.

Хотел тебя попросить привезти из Делмара какую-нибудь маленькую красивую ракушку. Чтобы поместилась на шнурок. На шее буду носить. У меня уже есть несколько разных штук. Связанных с тобой. И каждая как алмаз. Пуговица от твоего платья. Наперсток из коробки для рукоделия. Бусина от шпильки. Ты не возражаешь? Или тебе нужны эти вещи? Я верну.

Ты уехала, и город без тебя опустел.

Я как город.

Мое сердце – раскаленный металл. Но в твоих руках становится хрупким, как стекло. Это неправильно. Так не должно быть. Но есть. Вопреки всему.

Здравствуй, моя дорогая Флори!

У нас все хорошо. Офелия говорит, что нашла в Хоттоне приятеля. Так что у нее появилась компания. Мы виделись пару дней назад. Притащили ей гостинец от Лу, но Дес сожрал все перед воротами. В Хоттоне запрещены орехи. Представляешь? В следующий раз захвачу шоколадных рыбок. Когда их ешь, нужно загадывать желание и следить, чтобы ни одна крошка не упала. Кстати, как ты относишься к шоколадным карпам? Помню, настоящие тебя совсем не впечатлили.

Маргот. Сейчас так не говорят. Слово утеряно в старых балладах, а их уже никто не читает. Недавно встретил его на страницах и узнал, что оно означает «любимая». Теперь могу быть честен с тобой, и никто другой не поймет, что я хочу сказать.

У меня все плохо. Ты мне сегодня снилась. Нет, сам факт этого не плох. Но меня до зубного скрежета злит, что во сне я могу делать с тобой то, чего не могу наяву. Эй, можно как-нибудь договориться, чтобы ты не мешала мне спокойно спать? Иначе я…

Далее неразборчиво, зачеркнуто.

Флори задумчиво провела пальцем по рваному шраму на бумаге – там, где хмельной написал такое, что даже ему показалось неуместным. Осознав, что опять все испортил, он скомкал лист и швырнул под кровать. Флори ясно представила эту сцену.

Случайно найденное письмо внезапно открыло ей то, чего прежде она не могла постичь: что творится в голове у Дарта каждый день, когда он вынужден подчиняться выбору частностей, засыпая одним человеком и просыпаясь другим. Она узнала их всех. Писатель изъяснялся пространными фразами и легко поддавался меланхолии, в отличие от жизнерадостного циркача; художник любил красоваться, охотник души не чаял в Бо. Хмельной был груб и бесцеремонен, безделушник – забавен и непосредственен как ребенок. И только изобретатель, читающий старую поэзию, мог придумать свой секретный способ признаваться в любви. Теперь она разгадала тайну странного слова, которое Дарт шептал ей на чердаке: «Маргот». Он ошибался, полагая, будто никто не знает баллады давних времен.

Несколько минут она просидела неподвижно, пока не вспомнила, что ее ждут. Спохватившись, Флори поспешила обратно в библиотеку, спрятав письмо в кармане, чтобы потом перечитать.

День выдался не из легких, и выкроить свободную минутку удалось только перед сном, когда все, завершив подготовительные работы, заслужили несколько часов отдыха.

Смоляные веревки, протянутые через тоннели, оказались хорошим проводником силы, и ночью над Голодным домом зависла грозовая туча, зарядившая таким ливнем, что дворик превратился в озеро. Больше всех этому обрадовался Бо и огорчилась Офелия, которой пришлось купать его.

Пока Офелия пропадала в ванной, Флори, радуясь минутам уединения, достала письмо и перечитала. Семь отрывков – такие разные, такие искренние, и все же он не решился их отправить, стесняясь своей силы и того, что не умел ею управлять.

Если бы не обида, зудящая и навязчивая, как зубная боль, Флори растрогалась бы до слез. Но плакать не хотелось. Она не могла вычеркнуть свои чувства, признав их ошибкой и заменив чем-то другим, более правильным. Требовалось время, чтобы они выцвели, как ализариновые чернила под солнцем.

Услышав шаги, Флори поспешно сунула письмо под подушку. Спустя пару мгновений в комнате появилась сестра в компании Бо. Благоухая лавандовым мылом, они устроились на кровати: Офелия – под боком, пес – в изножье.

Делить небольшое пространство на троих было настоящим испытанием. Не шевелясь, сестры лежали в кромешной тьме и слушали, как сопит Бо, согревшийся в складках одеяла, как вдруг Офелия спросила:

– А помнишь, как мы однажды испортили книгу?

– Еще бы, – хмыкнула Флори, гадая, что заставило ее заговорить о давней истории. – Мы отбирали ее друг у друга, пока не порвали.

– Нам тогда знатно влетело от папы.

Флори не сдержала смешка.

– Только тебе сидеть дома – суровое наказание.

– А я говорила маме, что это несправедливо. Получается, наказали одну меня, – проворчала сестра, словно до сих пор обижалась. Она тяжело вздохнула и призналась: – Я скучаю по ним, Флори. Очень скучаю.

– И я, дорогая. Каждый день.

Рука Офелии под одеялом нашла ее, и они переплели пальцы, будто скрепив свои чувства воедино.

– Но мы ведь не единственные, кто переживает потери. Нил говорит, что его мама умерла, когда ему было шесть. Представляешь, он больше половины жизни ходит с дырой в сердце. А я еще и года не прожила.

Флори неуклюже перевернулась на бок, лицом к сестре, а та продолжала:

– Дыра в сердце как пробоина. Вода набирается, пока не потопит лодку. – Офелия всегда рассуждала будто была старше своих лет.

– А я думаю, что сердце – это сад, – проговорила Флори, крепче сжав холодные пальцы. – И на опустевшем месте со временем вырастают новые цветы.

Офелия печально вздохнула.

– У тебя есть Дарт.

Это прозвучало почти как обвинение. Сглотнув горечь в горле, Флори сказала:

– А у тебя есть Нил. Здорово, что вы стали друзьями.

Офелия недовольно фыркнула, прежде чем затеять спор.

– Никакие мы не друзья. Он что-то скрывает от меня и не хочет делиться.

– Секреты бывают разные. Есть те, что лучше никому не рассказывать.

– Сама же учила, что врать нехорошо, – проворчала Офелия. – Нил говорил, что родом из Хафна, а когда Риз спросил о местных традициях, он ничегошеньки не ответил. Так и попался. – Она задумчиво помолчала, а затем сказала: – Может, и отец за ним не приехал, потому что его нет? Вдруг Нил такой же сирота, как мы, но скрывает, как будто это что-то постыдное?

– Твои подозрения напрасны. Господин Хоттон точно отправлял письмо его отцу.

– А он разве ответил? – едко подметила Офелия. – Ты знаешь историю про переписку с призраком? Одна дама…

– Если сегодня мне приснятся кошмары, я знаю, кого винить, – пробормотала Флори, предвкушая очередную страшную легенду в исполнении сестры.

– Нас охраняет Бо, – заверила она. – Позовешь его, если будет страшно. Я всегда так делаю.

Флори проснулась от настойчивого шепота, зовущего ее по имени, и подскочила в постели.

– Что случилось? – выпалила она, сбросив с себя одеяло, готовая бежать, действовать, спасаться.

– Тише-тише, – шикнула Илайн, – все в порядке. Я зашла попрощаться.

Флори растерянно захлопала глазами.

– Мы улетаем в Делмар. С Ризом бесполезно спорить, а одного я его не отпущу.

Внезапная новость застала врасплох. Почему Риз в спешке покидает Пьер-э-Металь? Почему никого не предупредил? Неужели он узнал о предательстве Эверрайна и о том, что она невольно помогала ему…

Ее смятение Илайн истолковала по-своему и попыталась утешить:

– Оставляю тебе все микстуры, записи и Флинна. Он поможет разобрать мой почерк. – Она даже позволила себе виноватую улыбку, хотя просить прощения было не в ее правилах. – Вам нужно продержаться пару дней. Риз говорит, что знает, как все остановить.

Флори сомневалась, что ситуация может разрешиться за столь короткое время, но подрывать уверенность Илайн не стала. По крайней мере, ее слова значили, что Риз по-прежнему хочет им помочь и не догадывается о том, что сделал Эверрайн.

– Ты и без меня справишься, – подбодрила Илайн, отступая к двери.

– Постой, я вас провожу.

Флори вскочила с кровати.

– О, это лишнее. Риз вообще предлагал улететь втихаря, чтобы не объясняться.

– Это больше похоже на тебя.

– Я хотела попрощаться.

– А это совсем на тебя непохоже.

Обе тихо засмеялись и обнялись.

– Нила мы тоже заберем. Доставим его в Хафн быстрее, чем письма, – добавила Илайн, отстранившись. – Ладно, все. Нужно набрать высоту, пока не рассвело. Иначе местные газетчики наизнанку вывернутся с новостью о летающем доме.

– Хотела бы я на это посмотреть.

– Подарим им сенсацию, когда вернемся. – Илайн подмигнула и, шутливо отсалютовав, скрылась за дверью.

Флори осталась стоять посреди спальни, чувствуя странную растерянность. Она-то думала, что за это время стала для Риза другом, однако он не поделился с ней планами и не захотел попрощаться. Так же поступил и Нил по отношению к Офелии, которая, ни о чем не подозревая, крепко спала, облюбовав освободившееся пространство на кровати.

Понимая, что больше не уснет, Флори спустилась на кухню. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она занялась завтраком, и вскоре на огне кипела каша, что напомнила о лагере фанатиков.

Приближающаяся Светлая ночь, Дево, ненадолго отвлекла Общину. Вот уже два дня они ничего не предпринимали, занятые приготовлениями к празднеству. Сегодня во всех четырех башнях Хранителя должны зажечь огонь, чтобы развеять тьму и очистить город от скверны. В родном Лиме это превращалось в завораживающий танец пламени.

В их доме тоже соблюдали традицию. Вечером мама доставала из шкафа латунные подсвечники, расставляла их на подоконники, чтобы было видно с улицы, и, напевая праздничную мелодию, распределяла по чашам скрученные валики из вощины. За ней появлялся отец, поджигал фитили каминными спичками, и вскоре дом наполнялся теплым медовым ароматом. Вдвоем с сестрой они устраивались перед окном и подолгу наблюдали, как оплывают свечи, как их тягучие слезы стекают по латунным чашам, застывая и обретая новые формы. «Свечи не тают, они позволяют огню быть скульптором», – говорил отец, подстегивая фантазию дочерей, и те начинали спорить о том, что им видится в огарках: причудливое дерево, трость или драконий коготь. Наутро волшебство оборачивалось домашними хлопотами: приходилось отскребать застывший воск.

Помогая матери, Флори злилась на младшую сестру, избавленную от рутины, а сейчас согласилась бы очистить подоконники во всех домах города, если бы это могло вернуть родителей. Неутихающая скорбь отравляла любое теплое воспоминание о них и возвращалась всякий раз, когда ее что-то беспокоило.

Дарт должен был появиться к утру, но задерживался. Флори нервничала, и микстура, которую она разливала по склянкам, все чаще капала на стол. Ей требовалось подготовить порцию для каждого безлюдя, чтобы поддерживать связь с Домом ненастий.

Офелия, расстроенная внезапным отъездом Нила, сидела рядом мрачнее тучи, и тихое потрескивание в стенах вторило ее настроению. Проведя без своего лютена целые сутки, безлюдь начинал волноваться. Успокаивать его микстурой Флори не стала, думая не столько о чувствах дома, сколько о Дарте.

Когда с улицы раздался громкий крик, Флори испуганно вздрогнула, расплескав остатки микстуры. Флинн во дворе проверял крепость каменной кладки, и воображение тут же нарисовало обрушившуюся гору тровантов, привалившую его. Зов повторился, и теперь в нем слышалось ее имя. Кто-то чужой пришел к ним и надрывался на всю округу. Тихо выругавшись, она вышла на веранду и обнаружила у внешней стены приставную лестницу, а на ней – Флинна. В рабочей одежде и с растрепанными рыжими волосами он напоминал огородное пугало, выставленное повыше, чтобы любая ворона заметила его издалека. Однако та, чье карканье переполошило их, оказалась смелой птицей и принесла с собой весть.

Напрасно Флори надеялась отсидеться в крепости и не встречаться с незваной гостьей, узнав ее по голосу, по особо противному произношению имени, где «ф» шипело, «р» царапало слух, а протяжное «а-а-а» больше походило на зевок. Вот только как Долорес умудрилась найти ее здесь и зачем пришла? Она решила задать вопросы лично. Флинн любезно уступил ей место и даже придержал шаткую конструкцию, пока Флори карабкалась наверх. Опершись на влажные камни, она выглянула наружу.

Долорес стояла чуть поодаль от стены, на вытоптанной дорожке, задрав голову и щурясь от солнца.

– Вот вы где! Я вас повсюду ищу!

– И почему пришли сюда?

– Вспомнила слухи о вас и лютене, – гордо сообщила Долорес, заправская сплетница.

В эту секунду Флори охватило безудержное желание сбросить ей на голову что-нибудь тяжелое, дабы поправить ее идеально уложенную прическу.

– Меня послала госпожа. Она хотела бы поговорить с вами.

– Я не приму приглашения на работу.

– Я ей говорила, что преподавание вас больше не интересует, – хмыкнула Долорес, окинув придирчивым взглядом каменную стену. – Но у госпожи другое дело. Она ждет вас в «Кофейной розе», что в Хмельном квартале. Знаете, где это?

– Я никуда не пойду.

– Госпожа ожидала, что вы не согласитесь. Поэтому просила передать кое-что. – Долорес прервалась и похлопала себя по карманам дорожного платья. Найдя шпаргалку, записанную со слов Прилс, она зачитала: – «Дом с горгульями говорит о вас, и вам лучше узнать, что именно».

У Флори так задрожали колени, что она едва не рухнула с лестницы. Под Домом с горгульями подразумевалась Община, а в разговорах о ней вряд ли нашлось что-то хорошее. В добрые намерения Прилс ей тоже верилось с трудом; таких людей заботило лишь собственное благополучие.

– Передайте своей госпоже, что мне некогда с ней встречаться, – отрезала Флори, но решимости в ней убавилось, когда она заметила разочарованную гримасу Долорес.

– Мы вам не враги, Флориана, – произнесла она совсем другим тоном. Откуда-то в нем взялась мягкость и учтивость. – Госпожа искренне благодарна вам за спасение сына. Если не доверяете ей, приходите на встречу с сопровождающим. Хотя бы выслушайте, что вам скажут. Корчить обиженку всегда успеете.

Как бы Долорес ни старалась проявить вежливость, а ее склочное нутро все равно прорвалось наружу. Но Флори беспокоило другое. Она боялась довериться Прилс, которая однажды отправила ее за решетку, и вместе с тем не хотела упускать шанс узнать что-то про Общину. Прилс была их благотворителем, поэтому действительно могла располагать ценными сведениями.

С минуту Флори помедлила, а потом решила:

– Я приду. Но не одна. И через полчаса.

Долорес согласно кивнула и поспешила прочь, чтобы донести госпоже о скорой встрече. Флори тоже не стала терять времени. Для быстрых перемещений по городу у Прилс был автомобиль с личным водителем, у Флори – тоннели, ведущие в Танцующие дома, стоящие в Хмельном квартале.

Встречаться с Прилс в одиночку она не собиралась, поэтому отправилась к Десу. Он говорил, что должен управиться с накопившимися делами, но в таверне его не было. Здоровяк Бол рассказал, что хозяин ушел час назад вслед за «бледной госпожой» – так он назвал Чармэйн. Якобы та примчалась в «Паршивую овцу» как полоумная, истерически рыдая. Оказалось, что ее сестра сбежала ночью, оставив записку, в которой просила не искать ее и не мешать их счастью с Мишелем – местным комедиантом. Чармэйн слезно просила Деса, чтобы он помог найти беглянку прежде, чем об этом узнает отец.

Габриэль отчаянно искала возможность удрать и за сестринскими увещеваниями скрывала истинное желание: распрощаться с труппой и вырваться из лап деспотичного отца. Попытки ее отыскать и вернуть в лоно семьи ничем не отличались от ловли дикой птицы, выпорхнувшей из силков.

Флори нервно прикусила губу. Времени на раздумья не оставалось. Если она хочет встретиться с Прилс, то должна идти прямо сейчас. Дожидаться Деса она не стала и попросила о помощи Здоровяка Бола. Тот был рад сопроводить ее до дверей кофейни и остаться настороже.

– Не волнуйся, Фо, я буду начеку. – Здоровяк Бол широко улыбнулся. Улыбка без нескольких зубов воплощала собой его провалы в памяти. Имена давались ему сложно, и он переделывал их на свой лад.

Флори не стала поправлять его и нырнула в каменную арку, ведущую в «Кофейную розу». Здесь подавали ароматный кофе, но свое расположение в Хмельном квартале заведение оправдывало тем, что на каждом столике стоял деревянный ящик, заполненный миниатюрными бутылками, чтобы каждый посетитель мог сам сдобрить напиток чем-нибудь покрепче.

Несмотря на то что зал был полон, Флори сразу приметила госпожу Прилс. Та сидела вполоборота, увлеченная выбором добавки. Выудив одну бутылочку, она плеснула в кружку темную жижу, потом огляделась по сторонам и, решив, что за ней никто не наблюдает, выпила все до дна. Склянку она вернула в деревянный ящик и, снова став добропорядочной дамой, промокнула губы салфеткой. Госпожа Прилс заметно нервничала и совсем не походила на интриганку, замышляющую что-то.

Своим появлением Флори застигла врасплох Прилс, приглядывающую себе новую порцию алкоголя, и, чтобы скрыть неловкость, она сделала вид, что потянулась за сахарницей.

– Рада, что вы приняли мое приглашение, – сказала Прилс, нервозно улыбнувшись. – Что будете пить?

– Ничего. У меня немного времени.

– Я вам жизнь спасаю, могли бы и уважить меня.

– Спасибо, но предпочитаю рассуждать трезво, – сказала Флори, не одарив свою спасительницу ожидаемой благодарностью. – Какое у вас дело?

Прилс помедлила, поправила выбившуюся из прически прядь светлых волос и лишь затем ответила:

– Я занимаюсь благотворительностью и поддерживаю многие организации: приют для сироток, рабочий дом и… Общину.

Госпожа Прилс заявила об этом с гордостью, но Флори не разделяла ее восторгов. Все из перечисленного ассоциировалось с жестокостью и страданиями – вот что оплачивали ее деньги.

– Завтра все верующие празднуют Дево, – продолжила Прилс и окинула Флори осуждающим взглядом, заранее причислив ее к тем, кто недостаточно религиозен, чтобы вызывать у нее уважение. – Утром я была в Общине, передала им финансовую помощь перед торжеством. И совершенно случайно уловила обрывок разговора. Я не сплетница, чтобы нарочно подслушивать, но имею же право знать чуть больше, пожертвовав пять тысяч звонких? Верно?

Крупную сумму она произнесла с особой гордостью и получила долгожданное удивление. Для Флори это были огромные деньги, а госпожа Прилс легко рассталась с ними, чтобы помочь Общине.

– Они говорили о… безлюдях. – Прилс кашлянула, словно прочищая горло от неприятного слова. – Их хотели поджечь. Я бы пропустила это мимо ушей, если бы не ваше имя, Флориана. Они упомянули вас. Лучше вам взять сестру и уехать, пока с вами что-нибудь не стряслось!

Предупреждение звучало убедительно, и все же Флори заинтересовало другое:

– Что еще они обсуждали?

Прилс поджала узкие губы, и ее голубые глаза снова стали холодными стекляшками.

– Не знаю. Говорю же, я не подслушивала нарочно. Это был просто обрывок беседы.

– Тогда, может, вы неправильно поняли?

– Дело ваше. – Прилс глотнула из кружки и поморщилась. – Я предупредила вас, а все остальное не моя забота.

– Если вы и впрямь хотите помочь, мы можем обсудить это.

Прилс подозрительно прищурилась, начиная осознавать, к чему Флори ведет разговор.

– Звучит так, будто вы предлагаете предать Общину. Не заставляйте меня пожалеть о том, что я вообще вам что-то рассказала…

– Из-за них погибли люди.

– Что ж, тогда вы охотнее поверите мне и последуете совету.

– В Общине творятся ужасные вещи.

– Как и в остальном мире, – невозмутимо добавила Прилс. Ничто не могло пошатнуть ее веру в фанатиков. Флори поняла, что только зря тратит время.

– Вы даете деньги тем, кто убивает людей и поджигает дома.

– Лютенов и безлюдей, если выражаться точнее. – Прилс зло сверкнула глазами.

– Тогда почему вы помогаете мне, раз ненавидите безлюдей?

Она помедлила, прежде чем ответить, и отвлеклась на ликерно-кофейную бурду в чашке.

– Знаете, Флориана, я ненавижу лакричные конфеты. А мой Бенни их обожает. От этого я не перестаю о нем заботиться. – Когда она заговорила о сыне, ее взгляд стал мягче и отчего-то печальней. – Иногда он тоже не принимает моей заботы. А потом, когда случается то, о чем я предупреждала, плачет и жалеет, что не послушался. Вот и все, что я хотела вам сказать.

Глава 24

Жестокий дом

Дарт

В детстве Дарту часто снился один и тот же кошмар: как он оказывается в незнакомой глуши и блуждает кругами, в отчаянии ища дорогу обратно. Среди ночи он просыпался в холодном поту и, обнаруживая себя в знакомой спальне, облегченно выдыхал.

Воспитанники редко покидали приют и никогда не выезжали за пределы Пьер-э-Металя. Поначалу Дарт спрашивал об этом у нянечек, затем у преподавателей и ребят постарше, и все как один рассказывали пугающие легенды: о городских сумасшедших из трущоб, бешеных псах с окраин, опиумных курильщиках и зубных ворах, которые промышляли тем, что отлавливали жертв, щипцами вырывали здоровые зубы и сбывали их для протезов. Каждая такая история сулила жуткие мучения, и Дарт быстро смекнул, что за пределами приюта жизнь намного хуже и опаснее.

Он думал, что уже вырос из детских страхов, но, когда автомобиль заглох посреди пустоши, испытал настоящий ужас – как тогда, во сне. Вокруг, куда ни глянь, простирались незнакомые земли: безлюдные, заброшенные.

Они остановились где-то между Фористале и захолустными безымянными деревнями. Рин тихо выругался и вышел проверить, что случилось.

– Дело дрянь, – известил он, вернувшись. – В топке закончился керосин. И воды почти нет.

– А колеса на месте? Или мы чудом докатились? – подстегнул его Дарт.

– Ну давай позлорадствуй. Это же так поможет делу!

Рин гневно хлопнул дверью и исчез из виду. Как бы Дарт ни хотел избавиться от его общества, он понимал, что сейчас им нужно держаться вместе. Взаимные обиды, гнев и споры никак не помогали решать проблемы, а только усугубляли их. Кто-то должен был прекратить это.

Раздраженно вздохнув, Дарт выбрался из автомобиля и с удивлением обнаружил Эверрайна сидящим на обочине. Прямо на земле. В своем распрекрасном костюме, с которого сдувал пылинки. Отвернувшись от дороги, он бросал мелкие камешки в траву, словно никуда не торопился и наслаждался пасторальным пейзажем.

Дарт помедлил, прежде чем занять место рядом. В его гардеробе остался последний парадный костюм детектива – тот, что носил художник, серьезно пострадал в драке в «Паршивой овце».

– Нужно что-то решать.

– С керосином? – рассеянно переспросил Эверрайн. – Да, придется волочиться пешком до ближайшей деревни.

– Я про наш конфликт.

– А с ним можно что-то сделать? Я думал, ты меня ненавидишь.

– Начну, если сдашься сейчас. Напоминаю, ты в этой лодке плывешь не один. – Дарт толкнул его в плечо, и Эверрайн, наконец, осмелился поднять взгляд. – Когда я связался с фермами, то не знал и половины твоего плана. Я доверял тебе и не думал, что ты утянешь нас на дно. Но вот мы здесь.

Рин нахмурился и покачал головой.

– Я не планировал тащить нас на дно. Мог бы – утопился в одиночку.

– Тогда бы пострадал только водоем, – прагматично заметил Дарт.

– Да, твои тупые шутки очень располагают к примирению. – Рин с остервенением зашвырнул камень подальше, как будто целился в кого-то.

– Я даже на извинения не надеюсь. Достаточно, если ты поймешь, что поступил неправильно.

Рин яростно сверкнул глазами:

– Я никогда не думал, что поступаю правильно. Но это не отменяет того, что я трус и лжец.

– Продолжай, это приятно слышать…

– Я потратил четыре года жизни на вещи, которые ненавижу. Власть, бумажки, интриги. Я мнил себя опасным змеем, хотя на самом деле был червяком под ботинком Хоттона.

– Да уж. Не с тем Хоттоном ты строил отношения, – хмыкнул Дарт. – Рэйлин был нужен мужчина, а не ферма безлюдей.

Он знал, чем задеть Рина, и совсем не удивился, когда тот выпалил:

– А ты успел изучить ее желания?

– Надо быть слепым, чтобы не заметить этого.

– А я хочу стать глухим, чтобы не слышать о вас двоих!

– Но тебе придется! Как мне приходилось слушать сотни раз о Протоколе, виселице и моей никчемности. И я ни разу не затыкал тебе рот. Так что и ты не смей. – Рин больше не отводил взгляд, а буравил им Дарта, чьи слова рушили последние надежды на примирение. – Ты уехал в Делмар, но не объяснил Рэйлин, что делаешь это ради нее. И я отлично понимаю ее чувства, потому что со мной обошлись точно так же.

– И ты решил, что это дает тебе право на мою жену?

– Она не была твоей женой.

– И уже не станет! – с отчаянием воскликнул Рин.

– Судя по всему, ты считаешь меня причиной вашей размолвки. Но это ваши отношения, куда влез ее отец. Это твое решение добиваться Рэйлин таким способом. Это ее желание сблизиться со мной. А я идиот, что повелся. В тот момент, когда ты потащил Флори в Делмар, из каждого грязного рта звучали сплетни о вас, Рэйлин изводила себя ревностью, а мне нечем было переубедить ее. Я тоже ревновал и злился. Это единственное, что объеди- няло нас.

Гнев в глазах Рина сменился безысходностью и тоской.

– Я не виню тебя в том, что она меня разлюбила.

– Так бывает, когда пару тебе нарекают, едва ты вырастаешь из пеленок.

– Ты пытаешь рассуждать о том, чего не знаешь.

– Зато у меня чудесный опыт наблюдателя. Все ваши богатейские замашки просто смешны. Вы пытаетесь выкроить жизнь, точно костюм. По шаблонам, по моде, по случаю, по заранее снятым меркам… Когда вы уже поймете, что это ни хрена не работает?

Рин сердито нахмурился. Желваки на его лице напряглись так, будто были готовы разорвать кожу. Он поднялся на ноги и, отряхнув брюки от дорожной пыли, с привычной надменностью сказал, что следует поторопиться. С той же запоздалой реакцией о времени вспоминали часы в мастерской часовщика. Не споря, Дарт последовал за Эверрайном, преисполненным такой решимости, будто знал куда идти.

До ближайшей деревни они добирались больше часа, шагая через бесхозные поля и плантации лука. Местные зеленщики подсказали дорогу и где искать воду и керосин. В деревне им не только продали топливо, но и навязали в помощники чумазых ребят, желающих заработать. Рин щедро заплатил им за то, что они донесли емкости до машины и собственноручно наполнили баки.

– Спасибо, господин! – звонко воскликнули мальчишки, получив монеты. Кто-то даже прикусил одну, усомнившись, что она настоящая. – Да пошлет вам жизнь всех благ! И крепкие зубы! И грудастую жену!

Рина передернуло. Он метнул взгляд в того, кто ляпнул непристойность, и белобрысый мальчишка, испугавшись, что у него отберут кровно заработанное, поспешил исправиться:

– И везение за игорным столом.

На сей раз его осадили товарищи, принявшись объяснять, что респектабельные господа не режутся в карты, как деревенщины. Они еще спорили, когда автомобиль, взревев двигателем, тронулся с места.

До самого Пьер-э-Металя Рин и Дарт молчали: один пытался сдержать раздражение, другой – смех. Однако происходящее на улицах города заставило их забыть обо всем, испытав всеобщую тревогу. Кто-то бежал прочь от опасности, размахивая руками, а любопытные, наоборот, пытались прорваться ближе к эпицентру, чтобы не пропустить зрелище.

В открытое окно повеяло дымом, и Рин остановил машину, преградив дорогу остальным. Под оглушающие гудки и недовольные возгласы Дарт выскочил из автомобиля. Над Хмельным кварталом полыхало пламя. Не раздумывая ни секунды, он бросился сквозь людской поток и оказался на главной улице.

Среди общего гвалта громче всех орал владелец соседнего кабака, переживая за свой зловонный притон, который если бы и сгорел, весь Хмельной квартал вздохнул с облегчением. Но сейчас пожаром были объяты Танцующие дома. Целая команда Опаленных пыталась потушить огонь, медные каски мелькали в дыму, точно молнии. Воздух был раскален и полон пепла; чувствуя на языке его горечь, Дарт подобрался ближе, с ужасом думая о судьбе Ларри и Лорана. Крыша могла рухнуть в любой момент.

Внутри домов что-то громыхало и взрывалось, а потом улицу сотряс утробный звериный рокот, ему вторил еще один, трубный и резкий. Хартрумы, понял Дарт. Грудь сдавило, точно стальным обручем. Толпа испуганно ахнула, внезапно вспомнив, что перед ними безлюди – опасные и непредсказуемые твари. Однако Танцующие дома не хотели причинять вреда, они предупреждали о грядущей опасности.

– Назад, все назад! – заорал Дарт, но было поздно.

Кровля не выдержала и обрушилась внутрь дома, черные от копоти стекла и остатки горящих балок разлетелись в стороны: на головы зевак, спины Опаленных и крыши соседних зданий.

Удушливый смог окутал улицу, и люди превратились в тени. Дарт прорвался дальше, пытаясь разглядеть вокруг хотя бы что-то. Дым щипал глаза, пепел набился в нос и горло. Спустя несколько секунд полного кошмара ему удалось перейти улицу и вдохнуть свободно. Толпу разогнали подоспевшие на помощь пожарные водовозы – две огромные машины, от которых земля затряслась под ногами. Оглядевшись, Дарт понял, что почти вернулся к дороге, и не рискнул снова приближаться к горящим домам. Оставалось только молиться о том, что Ларри и Лоран успели спастись. И в канун Дево Хранитель услышал его просьбы.

Дарт увидел их на углу улицы: близнецы сидели на деревянных ящиках, прислонившись к стене «Пьяного котла», а рядом с кувшином воды суетился Эверрайн. Наблюдать, как домограф прислуживает лютенам, было необычайно странно. Прежде он избегал общения с ними, а если обстоятельства вынуждали, держался холодно и отстраненно. Лютены считали это высокомерием, даже не предполагая, что Рин прячется не от них, а от стыда: за свою несостоятельность, за правила Протокола, за жестокие решения, за свои ошибки, стоившие некоторым их собратьям жизни.

Дарт поспешил к ним и поймал обрывок разговора.

– Мы пытались спасти хартрум, – прохрипел Лоран.

– Мы же… не попадаем… под Протокол? – с трудом выдавил из себя Ларри.

Вблизи они выглядели пугающе: пузырящаяся от ожогов кожа, испачканная сажей одежда и застывшая на лицах гримаса боли.

– Нет, – твердо ответил Рин. – Протокол вам не грозит.

Его слова отозвались в душе слабой надеждой, но Дарт боялся дать ей свободу и заставил себя не думать об этом. Куда важнее сейчас было помочь близнецам и отвезти их к Бильяне.

Когда он подошел, Рин спросил о Танцующих домах, хотя и догадывался, что спасать уже нечего. Они потеряли еще двоих безлюдей, и Дарт не мог отделаться от зудящего чувства вины. Поджигатели не случайно выбрали Танцующие дома. Такова расплата Лорана, благодаря которому Флори и Дес остались живы. Рин и Дарт тревожно переглянулись, понимая опасения друг друга без слов: следующей целью поджигателей мог стать Голодный дом.

Под любопытные взгляды зевак они дотащили близнецов до автомобиля и помчали к Дому с оранжереей.

С улицы безлюдь казался хрупким и уязвимым: его стеклянный купол в обрамлении ржавого каркаса, старые стены, поросшие плющом, полуразрушенные от влаги колонны, торчащие из земли, точно гнилые зубы, – все могло превратиться в руины и пепел. Дарт пообещал себе, что не допустит этого. Дом с оранжереей стал для него убежищем, где он всегда находил поддержку, лекарство, исцеление.

Бильяна выглядела уставшей и печальной. Едва заметив близнецов, она отправила их в купальни, а сама помедлила у дверей, вручную закрывая многочисленные замки. В этом не было нужды, безлюдь справился бы и сам, но Бильяна выжидала удобный для разговора момент.

– Господин домограф, – с осторожностью начала она, когда шаги близнецов затихли в гулком коридоре, – это третий пожар за день.

– Кто еще? – мрачно спросил Рин.

– Этна и Этьен. Они на кухне, я налила им болеутоляющий отвар. – Она помолчала, а потом добавила: – Гонз тоже здесь. Говорит, что его дом пытались поджечь. Благо трованты остановили огонь. Но мы не успеем помочь всем. Большим безлюдям, как мой или Дом-на-ветру, нужно много материала и времени. Боюсь, придется выбирать, кого спасать…

Рин кивнул и повернулся к Дарту:

– Нужно увести лютенов в безопасное место.

– И где сейчас безопасно?

Они оба знали, что в городе не существовало места, где лютены могли бы чувствовать себя под защитой. Весь Пьер-э-Металь превратился в одну большую ловушку. Фанатики раскинули свои лагеря по разным сторонам света, подражая строительству Башен, и сегодняшние поджоги лишний раз подтвердили одержимость этой идеей: Танцующие дома на западе, Дом из пепла на востоке, Дом из обсидиана на севере. Южные безлюди были следующей целью Общины.

Отправляя лютенов в Рогатый дом, Дарт не мог избавиться от мысли, что ситуация повторяется. Они бежали от опасности и прятались, забыв о том, что клялись защищать своих безлюдей. Страх был сильнее любых обещаний. Лютены помнили, что фанатики сделали с Лохматым: убили его, не позволив принять человеческое обличье, а тело засунули в мешок и повесили на дереве рядом с Лающим домом. В огне сгорело все, кроме ненависти к тем, кто это совершил. Лютены могли пожертвовать безлюдем ради спасения себя, а Дарт – нет. Для него утрата дома была равносильна смерти. Без силы, без своих личностей он был никем, скорлупой от гнилого ореха. Там, где все видели мнимую свободу, его ждала пустота.

Поздним вечером, пройдя через тоннель, он поднялся по лестнице и оказался перед механической дверью. Ему не понадобился ключ, дом впустил его сам, едва учуяв. Стены недовольно затрещали, но в их ворчании проступало что-то жалостливое и доброе. Впервые за долгое время Дарт почувствовал прежнюю связь с домом – крепкую, нерушимую.

Выйдя из библиотеки, он зашагал по коридору и раскинул руки в стороны так, чтобы кончики пальцев касались стен. У самой лестницы он ощутил мурашки на левой руке и постучал в дверь, у которой оказался. Чутье не подвело, из комнаты раздался знакомый голос – поразительно мягкий для той решимости, что всегда звучала в нем.

Увидев его, Флори вскочила с кровати и бросилась к нему:

– Дарт, безлюди…

– Знаю.

Он не придумал, что еще сказать на это, ошеломленный тем, что его сильная, смелая Флориана так напугана и растеряна. Она сбивчиво рассказала о предупреждении Прилс, а затем призналась, что решила отправить сестру подальше от города.

– Вам лучше уехать вместе, – ответил Дарт. – Пусть Илайн переправит вас в Лим.

Известие, что трое гостей спешно покинули город, вызвало у него странное чувство, что-то среднее между тревогой и облегчением. Плохо, что они лишились летающего безлюдя в самый трудный момент. Хорошо, если Риз нашел способ остановить этот кошмар. А до тех пор нужно отвлечь внимание удильщиков.

– Раз уж у нас появился информатор из Общины, мы придумаем легенду и отправим Прилс рассказать ее, чтобы выиграть пару дней.

– Хорошо. – Флори согласилась довольно быстро, и Дарт не сразу понял, в чем подвох. Уступать она даже не думала.

– Наговори ей что угодно и убеди передать сведения Общине.

– А ты помоги Бильяне. Нельзя потерять Дом с оранжереей.

– Рассуждаешь как домограф.

– Вот поэтому я и остаюсь.

– Не остаешься.

– Ты мне не нянька, чтобы указывать.

– Да неужели? А кто я тебе?

Ее щеки вспыхнули предательским румянцем.

– Я не могу… – пробормотала она. – Не могу сказать об этом в доме. Он все слышит.

В этот момент угрозы и страхи разом потеряли для него всякий смысл. Дарт забыл об Общине, удильщиках и смертельной опасности, довлеющей над безлюдями. Он мог думать только о словах Флори, наблюдая, как решительность в ее глазах тает.

И тогда к нему пришла безумная идея.

– Я знаю одно тайное место. – В пригласительном жесте он протянул ей руку и увлек за собой.

Прежде чем она поняла его намерения, Дарт распахнул дверцу гардероба, втолкнул Флори прямо в ворох платьев, а затем нырнул следом.

– Здесь опасно, – выдохнула она встревоженно, когда дверцы захлопнулись, погрузив их в кромешную тьму. Словно в подтверждение ее слов платья заколыхались на вешалках. Безобидно, но весьма красноречиво. Будь у них головы, согласно бы закивали.

– Зато нет ушей и глаз. Можешь говорить и делать что угодно. Безлюдь не узнает. Здесь хозяйка Дора, так что…

Он не успел договорить. Его слова растворились на губах Флори. Их прикосновение было невесомым, будто бы случайным, но, когда она прильнула к нему, обвивая руками его шею, поцелуй стал настоящим. Дарт подался вперед, оттесняя ее вглубь шкафа, ряды платьев сомкнулись вокруг и поглотили их.

Внезапно он ощутил, как Флори напряглась, и отступил, судорожно соображая, что сделал не так. Оторвавшись от нее, он увидел, что наряды вокруг колышутся с тихим шелестом, словно кроны деревьев, потревоженные ветром. Они первыми почуяли, что в комнату кто-то вошел.

– Флори, ты здесь? – позвала Офелия. Даже если бы эта вездесущая мышка заглянула в шкаф, то увидела лишь пестрый занавес из платьев и не заметила, что за ним прячутся двое.

Флори дернулась на зов, но Дарт остановил ее. После всего, что они пережили, и перед тем, что им предстояло испытать, он безмолвно просил еще немного времени, чтобы побыть с ней наедине. Они затаились в шкафу, будто дети, которые играли в прятки и не хотели попасться.

Услышав, как дверь за Офелией закрылась, Дарт облегченно выдохнул. Ему показалось, что платья сделали то же самое: опали и снова расслабленно повисли на деревянных вешалках. Он склонил голову и застал Флори врасплох, поцеловав в изгиб ключицы, там, где заканчивался ворот. Она вздрогнула, но не отстранилась. Такая нежная, трогательная и трепетная.

– Я скучал по тебе, – прошептал он.

– И я думала о нас… с тех пор, как нашла письмо, которое ты мне так и не отправил.

– О нет, – обреченно простонал он, пожалев, что не сжег его сразу. – Ты прочитала весь этот бред?

– Оно прекрасно. От первой до последней строчки.

От этих слов сердце заколотилось как бешеное. Он поцеловал ее, чувствуя ее руки на своей коже: они едва касались лопаток, спускались по позвоночнику, очерчивали границу брюк и вызывали мысли о продолжении. Он будто бы оказался внутри сна – одного из тех, что донимали хмельного.

Он оторвался от ее губ и горячо выдохнул:

– Подожди, я ослаблю ремень.

– Что?

– Твои руки…

– Здесь. – Флори приложила свои ладони к его пылающим щекам. Но прикосновения под рубашкой никуда не исчезли, наоборот, стали еще настойчивее и смелее.

Он резко отпрянул и, провалившись сквозь ворох ткани, спиной врезался в дверцы шкафа, и они тут же распахнулись. Дарт грохнулся на пол вместе с платьем, брыкаясь и пытаясь избавиться от рукавов под своей одеждой. Флори выскочила следом, чтобы помочь, но быстро поняла, что с таким противником Дарт справится сам.

Оторвав платье от себя, он скомкал его и швырнул обратно в гардероб. Дверцы захлопнулись, будто рот, получивший лакомство. Следом раздался легкий щелчок замочного механизма. Дора проводила гостей. Он знал, что ее радушие недолговечно и будет длиться до тех пор, пока карманы не опустеют. Как и все духи-лауру, населявшие некоторые безлюдей, Дора принимала подношения. Дарт раскладывал лавандовое печенье однажды, когда надеялся уговорить хозяйку шкафа отдать одно из платьев для Флори. Дора не уступила, но, памятуя угощение, проявила небывалую доброту, пустив их к себе.

– Кажется, Дора питает к тебе особый интерес, – едва сдерживая хохот, сказала Флори.

– Это не смешно, – пробурчал Дарт, поднимаясь на ноги.

Мир за пределами шкафа был холодным и чужим. Свет лампы, горящей под потолком, раздражал глаза, уже привыкшие к темноте, а воздух казался колючим и стылым.

Он попытался обнять ее, но Флори не поддалась и легонько оттолкнула его от себя.

– Не дразни безлюдя!

Вторя ее словам, что-то наверху зловеще затрещало. Кажется, дом предупреждал, что может обрушить им на головы потолок, если они не одумаются.

Как послушный лютен, Дарт скользнул за дверь и облегченно выдохнул.

Теперь ничто не омрачало мыслей о ней. Флори вымещала из его памяти все дурное и заменяла собой. Отныне звук приютской колыбельной связывал его с часами, которые она подарила. Осколки разбитой кружки не вонзались под кожу, а напоминали о первом поцелуе на кухне. Теснота шкафов больше не пугала, а вызывала волнующие воспоминания о минутах близости. Боль, страх и отчаяние, которые он копил в себе с детства, растворялись в прошлом и выцветали, будто рисунки на старых обоях. На смену этому приходили совсем другие чувства и воспоминания – Флори заполняла их все.

Если что и могло исцелить Тринадцатого, то она. Впервые Дарт позволил себе подумать о том, что и без силы лютена у него есть шанс.

К дому Прилс они пришли уже ночью, когда время для вежливых визитов давно прошло. Оказавшись у двери, Дарт нервно пригладил волосы, надеясь сойти за серьезного человека, вызывающего доверие.

Их встретила экономка с бледным, трагическим лицом. Прижав руки к груди, она выдохнула:

– Вас не иначе как Хранитель послал.

Оба опешили и не сразу нашли что ответить. Экономка тем временем шагнула за порог и беззвучно закрыла за собой дверь.

– Вы должны помочь госпоже, – зашептала она, и на ее лбу пролегла глубокая морщина.

– Что случилось, Долорес? – спросила Флори.

– Он ее поколотил. Снова. – В блестящих глазах мелькнул страх, и она прикрыла рот ладонью, будто бы уже сожалела о том, что проговорилась.

– Кто-то из Общины?

– Да что вы такое говорите, нет! Нет! – Долорес всплеснула руками и тут же обернулась через плечо, будто опасаясь, что их подслушивают. Когда она заговорила опять, голос стал еще тише и нервознее: – Прилс. Узнал, сколько денег она истратила на благое дело, и взбеленился. Я его никогда таким не видела. Это был сущий кошмар. Госпожа хотела уйти, да он не пустил. Сказал, что если она уйдет, то больше никогда не увидит детей.

Долорес достала из нагрудного кармана платок и, промокнув слезы, решительно сказала:

– Так больше не может быть. Вы должны ей помочь.

– Хотите, чтобы мы помогли Прилс сбежать? – уточнил Дарт, за что экономка грозно шикнула на него. Он сомневался, что Торнхайер Прилс сейчас стоял за дверью, позволяя разглашать семейные тайны, и все же понизил голос до полушепота: – Мы поможем при одном условии.

– Какая оплата вас устроит? – без раздумий спросила она, полная отчаяния.

– Деньги нам не нужны. Мы просим об ответной услуге: передать послание для Общины.

Долорес обвела их взглядом, в котором сквозило сомнение, затем задумалась, перебирая костлявыми пальцами носовой платок, и, наконец, решилась:

– Хорошо, я доставлю послание от имени госпожи Прилс. Что мне следует сказать?

– Правду. – Дарт пожал плечами. – Принесете извинения от своей госпожи, что она вынуждена пропустить Дево. Скажете, что она сбежала от мужа и вместе с Флорианой Гордер отправилась в Лим. Запомнили?

– Флориана… Лим… – пробормотала Долорес, нахмурив брови-ниточки. – Ясно. А что насчет моей просьбы?

– Я все устрою, – заверил он. В цепком уме детектива уже сложился план, да такой стройный, что Дарт воспрял духом.

Спустя час, что понадобился им на подготовку, колымага, каких еще не видели улицы Зеленых холмов, затормозила за углом. Оставив друга в машине, Дарт пробрался к дому и, как они условились с Долорес, постучал в кухонное окно. Это был знак.

Прошло совсем немного времени, прежде чем экономка вывела из дома сонных детей – девочку лет восьми и мальчишку помладше. За ними выскользнула и госпожа Прилс. На голову она намотала платок, но это не помогло скрыть кровоподтек на губе, опухший глаз и ссадину на щеке. Дарт поспешил отвести взгляд, чтобы не смущать ее, и скомандовал, куда идти. Долорес последовала за ними, пользуясь тем, что хозяин дома одурманен снотворным.

– Что вы ему скажете, когда он проснется? – спросил Дарт, когда они покинули двор.

– Ничего. Возвращаться я не намерена, – заявила экономка и пренебрежительно фыркнула. – Поеду к госпоже, если позовет.

Услышав о себе, Прилс обернулась и выдавила слабую улыбку. Долорес обиженно поджала губы, ей явно хотелось услышать что-то доброе от госпожи, которую она вытащила из лап чудовища. Несмотря на это, их прощание получилось трогательным и теплым: Долорес даже позволила себе приобнять Прилс и ее детей, прежде чем отправиться в Общину.

Они привезли семейство Прилс в «Паршивую овцу», где уже ждали Флори, Офелия и Флинн в качестве провожатого. Им предстоял путь в портовый городок Флансен, куда труппа отца Чармэйн выдвигалась после полуночи. Благодаря уговорам дочери и горсти монет балаганщик согласился взять их с собой.

Лу приготовила всем медового молока, и жестяные чашки с горячим напитком потеснили ряды пивных стаканов, которые до блеска начищала Сола. Заметив Флори, дети бросились к ней с радостным визгом и едва не сшибли со стула. Их пришлось отвлекать медовым молоком. Сама госпожа Прилс не сказала ей ни слова и расположилась подальше, надвинув платок на лицо. Лу, быстро смекнув, с кем имеет дело, поставила перед ней стакан с ликером и пробасила:

– Выпейте. От нервов.

Дарт стоял в дверном проеме и наблюдал за этой странной картиной. Кто бы мог подумать, что в Светлую ночь Дево под крышей таверны соберется такая разномастная компания. Поймав на себе взгляд Флори, он кивнул в сторону выхода, предлагая ускользнуть из многолюдной кухни.

Вдвоем они устроились в каменной нише, протиснувшись между пивными бочками. В тесном пространстве объятия казались единственно правильным решением.

– Не хочу, чтобы прощания вошли у нас в привычку. – Мягким жестом Дарт убрал с ее лица локон, выбившийся из прически.

– Я скоро вернусь. – В ее голосе было столько уверенности, что хватило бы на двоих. – Даже соскучиться не успеешь.

– Я уже тоскую по тебе, Фло.

Она нахмурилась.

– Сам настоял, а теперь отговариваешь меня?

– Вовсе нет. Просто веду себя как влюбленный дурак.

Ее губы дернулись от едва сдерживаемой улыбки.

– Мы оба делаем, что должны. Я защищаю сестру, а ты – безлюдей.

Слова Флори придали ему уверенности, но успокоить не могли. Как бы он ни хотел остаться, ему было пора возвращаться в Дом с оранжереей. Прощаясь, Дарт испытывал смутную тревогу, как будто в глубине души знал: что-то должно случиться, и очень скоро.

Глава 25

Дом на побережье

Ризердайн

Призрак моря простирался далеко за пределы Делмара: его запах, свежесть, притягательная сила витали в воздухе, который Риз с упоением вдыхал, высунувшись из окна. Пернатый дом летел низко, едва не касаясь верхушек деревьев, и высота почти не ощущалась. После ремонта безлюдь стал тяжелее и медленнее, а встречный ветер только мешал его продвижению на юг.

Они покинули Пьер-э-Металь на рассвете, но спустя пару часов, когда сквозь запахи дыма и трав проступила морская соль, были вынуждены приземлиться, чтобы переждать световой день. Невозможно проскользнуть незамеченными, передвигаясь на летающем доме. Риз не боялся показаться перед простыми жителями, но не хотел, чтобы столичный караул и сам градоначальник узнали о его возвращении в Делмар.

Они остановились в каком-то захолустье, в глубине заброшенного сада, укрывшись от посторонних глаз. Даже если бы кто-то заметил безлюдя среди узловатых ветвей старых яблонь и пожухлой травы, то принял бы его за обветшалый садовый домик. Нил, засидевшийся в четырех стенах, был рад вырваться на свободу и отправился изучать местность.

Риз не стал запрещать ему, хотя приглядывал за ним издалека, словно беспокойная нянька. В голове его все четче вырисовывался план, но он не хотел делиться им раньше времени. К счастью, Илайн ни о чем не спрашивала, пытаясь придумать микстуру, чтобы ускорить Пернатый дом. Ничего толкового у нее не вышло, о чем она, вернувшись, сообщила с хмурым видом.

– Такими темпами мы потеряем с Хафном несколько часов.

– Нам не придется лететь туда, – нехотя сказал Риз.

– В смысле? А как же он? – Илайн кивнула в сторону Нила, который, размахивая палкой, сбивал с ветвей гнилые яблоки.

– Он летит с нами.

Илайн недовольно кашлянула, уже понимая: от нее утаили что-то важное.

– Ты что задумал?!

– Объясню, когда доберемся.

Возрастающая сила ее негодования выразилась в том, с какой скоростью лицо Илайн помрачнело, руки сцепились в замок, а взгляд стал испепеляющим.

– В этом твой план? Врать мне? Ну и придурок ты, Уолтон.

Она ушла и до вечера не разговаривала с ним.

Когда стемнело, они снова взлетели. Увлеченная процессом, Илайн даже снизошла до улыбок, пусть и предназначались они Нилу, в ответ на забавные рассказы про его собак. Эти двое удивительно легко поладили, исключив из компании Риза, и ему оставалось наблюдать со стороны, задаваясь вопросом, почему у него не получается завоевать расположение Илайн шутками о всякой чепухе.

Усилием воли он заставил себя отрешиться от мыслей о ней и перевел взгляд к окну. Мерцание делмарского маяка вызвало в нем странное ощущение, будто его сердце сжала чья-то холодная рука. Это был страх вернуться в город, где его чуть не убили; или тоска по утраченному; или смесь из множества разных чувств, неотделимых друг от друга. Возвращение в Делмар оказалось сложнее и болезненнее, чем он ожидал.

Они не полетели над городом, а обогнули его по границе, очерченной светом маяка, и оказались над морем. Ночью оно напоминало бархатное покрывало: хотелось нырнуть и укрыться с головой, чтобы спрятаться от преследующих кошмаров. Но его притягательное спокойствие было обманом, скрывающим холодные глубины, скалистое дно и опасные водовороты. Не зря эти места, непригодные для пляжей и судоходства, оставались дикими.

– Скажи, когда снижаться. – Илайн спросила как раз вовремя, первой заметив ориентир, пирс, прорезающий морскую гладь как нож.

– Сейчас.

Щелкнули тумблеры, безлюдь резко качнулся вправо и вниз, меняя направление. Вода и торчащие из нее обломки скал стали надвигаться, и в какой-то момент Риз подумал, что они теряют высоту слишком быстро. Он уже представил, как острые камни вспарывают дно безлюдя, тот опрокидывается, и море подхватывает их, точно щепки. Вопреки его фантазиям, безлюдь приземлился мягко, немного просев на мокром песке. Риз облегченно выдохнул. Ступая на землю Делмара, он боялся снова увидеть руины, но дом на побережье, его тайное убежище, по-прежнему стоял среди деревьев, целый и невре- димый.

– Это твой дом? – с восторгом спросил Нил и после добавил: – Одуреть!

Спрыгнув на песок, он побежал к пирсу, ведущему прямиком на участок. Топот ног по деревянному настилу постепенно затих, и только мелькающая перед окнами тень выдавала Нила.

– Ну и? В чем твой план? – спросила Илайн тоном, требовавшим немедленного ответа.

– Подождать до утра.

– Мы для этого и вернулись? Чтобы ждать? – Теперь Риз отчетливо расслышал в ее голосе презрительные нотки. Она никогда не отступала перед трудностями и ждала того же от других. – Необязательно лететь в Делмар, чтобы протирать штаны.

– Мне нужно связаться с Лэрдом и договориться о встрече.

Илайн фыркнула.

– Почему бы не прийти к нему среди ночи и вышибить дверь?

– Я так не могу.

– Зато могу я.

– Потому что ты сильная.

– Там, откуда я родом, не принято быть слабыми, – проворчала она, явно смутившись от неожиданной лести, хотя смутить ее было сложно.

– Ты намного сильнее меня, – тихо сказал он, борясь с желанием прикоснуться к ней, чтобы перенять хотя бы немного железной уверенности и решимости.

Илайн глубоко вздохнула, выразив замешательство, и нахмурилась.

– Хватит заговаривать мне зубы. Выкладывай, зачем ты притащил с собой Нила?

– Его зовут Нильсон Лэрд.

– Твою ж мать! – не сдержалась Илайн. – Сынок Лэрда? Да как ты узнал?

– Он представился как Нильсон Вилдер, но я ни разу не слышал такую фамилию. Будь его отец крупным дельцом, я бы наверняка пересекался с ним или знал что-то. Уже это мне показалось странным. К тому же он ничего толком не может рассказать о Хафне, где якобы вырос. Приехал в Хоттон в середине весны. А однажды обронил, что у него есть сестра. Ну и я не слепой, чтобы не отметить его сходство с Мартой. Те же глаза, нос, губы…

Его прервал внезапный крик, раздавшийся со стороны пирса. Риз обернулся к дому, где последний раз видел Нила. Теперь он был там не один, а в сопровождении двух высоких фигур, и все трое направлялись к берегу.

Илайн тихо выругалась и, шагнув к Ризу, притянула его к себе, предостерегая от опрометчивых поступков. Очевидно, выглядели они изрядно напуганными, что заставило одного из незнакомцев, длинноволосого мужчину лет сорока, сразу обозначить свои намерения:

– Не волнуйтесь, Ризердайн. Охо приходит с миром.

– Но ничто не уходит от него, – пробормотала Илайн, закончив лозунг шпионского города. За дружелюбным приветствием следовало предупреждение о вездесущих дознавателях, от которых ничего не утаить.

Когда первая волна ужаса схлынула и позволила рассуждать здраво, Риз отметил, что ищейки Охо безоружны, не удерживают Нила, а сам он довольно весел. Очевидно, он закричал от испуга, наткнувшись на шпионов в темноте, а теперь убедился, что они не причинят ему вреда.

– Мы по поручению госпожи Уолтон, – вступил второй, с солдатской выправкой и надменным лицом, на котором нарисовалась хищная ухмылка: – Знаете такую?

– Это моя мать, – ответил Риз, силясь сохранить спокойствие. Упоминание Ма насторожило его и явно позабавила вопрошавшего.

– Она обратилась в Охо, чтобы мы позаботились о вас.

Илайн нервно хохотнула.

– Надеюсь, вы сварили суп и связали теплые носки.

Длинноволосый посмотрел на нее сверху вниз, оценивающе, словно измерял размер проблемы, коей она и являлась.

– Мы знаем нашу работу, госпожа Нидл. – Он показательно одернул стеганый кожаный дублет. Невзирая на резкий жест, его темные волосы остались безукоризненно лежать на плечах, словно покрытые смолой.

– Рада, что вы раскрыли тайну наших имен. Что-нибудь еще, господа всезнайки?

На лицах шпионов отразилось недоумение, потом раздражение. Прищурив глаза, уже совсем не походя на того, кто «пришел с миром», второй, с солдатской выправкой, отчеканил:

– Вы сбежали с Ислу семь лет назад, работали стаканщицей в дешевом пабе и жили в винном погребе, пока Ризердайн не вытащил вас в люди. Ваш дом на Второй Портовой улице, но никто из соседей вас не знает, потому что вы появляетесь там редко и ни с кем не общаетесь. К слову, вы даже с семьей не ладите, поэтому сбежали из дома, бросив больную мать и братьев.

– Довольно! – прервал его Риз. Демонстрация силы Охо резко перешла в уничижительное раскрытие фактов об Илайн. Она все еще держалась за его рукав, который стал проводником ее чувств, и Риз явственно ощущал ту же дрожь от злости и напряжения. Илайн боялась такой правды: ни говорить о ней, ни слышать ее от других она не желала.

Длинноволосый оттеснил напарника и перехватил разговор, обращаясь уже к Ризу:

– Надеюсь, больше сомнений в нашем профессионализме не возникнет, и вы позволите отвезти вас в безопасное место.

– Я в безопасности, – ответил он, чем вызвал у шпионов одинаковые издевательские ухмылки.

– Как только удильщики прознают, что вы в городе, они явятся сюда, и ловушка захлопнется.

– Ловушка?

– Ваш дом. – Длинноволосый кивнул в его сторону. – Его оставили как ловушку, чтобы потом не искать вас по всему городу. Так охотятся на лис. Ставят петлю прямо на норе.

Риз нервно сглотнул. Наивно было полагать, будто про него забыли и оставили в покое. Удильщики ждали его возвращения в Делмар, а он оказался глупым и предсказуемым. Ему повезло встретить нанятых ищеек раньше, и он без колебаний принял их помощь. Действие на его стороне таких полезных фигур закрывало брешь в изначальном плане. Шпионы Охо, ловкие и пронырливые, идеально подходили не только для поиска, но и для передачи информации. Именно это и было нужно Ризу.

Добираться до тайного убежища ищейки собирались морем, на небольшом, но крепком судне, дожидавшемся их за причалом. Илайн вызвалась управиться с Пернатым домом в одиночку и следовать за ними.

– Ваш летун как сигнальный флаг, – недовольно прорычал второй шпион, не обременявший себя даже попытками проявить вежливость. Сплюнув под ноги, он добавил: – Либо летите низко, над водой, либо никак.

Не успел Риз признать, что Пернатый дом не способен на такой маневр, как Илайн заявила, что легко справится с задачей, и скрылась в безлюде, спеша избавиться от тех, чье общество действовало ей на нервы.

Остальные поднялись на борт и заняли свои места: Риз и Нил на корме, чтобы следить за Пернатым домом, а ищейки Охо – подле ручных механизмов. Пока один поднимал якорь, другой разгонял в цилиндре пар, чтобы создать достаточное давление. Когда из труб с шипением вырвался столб горячего воздуха, Риз обеспокоился, что не предупредил Илайн держаться подальше от судна, способного не только обжечь паром, но и затянуть в водоворот гребного винта.

Но она не нуждалась в советах.

Пернатый дом держался слева, подальше от труб, и летел так низко, что почти скользил по морской глади. Нил с восхищением наблюдал, как безлюдь следует за их судном, не отставая и не выбиваясь вперед. Столь четкому и выверенному движению мог позавидовать любой летательный аппарат. Риз с удовольствием предался этому зрелищу, если бы не важный вопрос, требующий его участия. Он хотел узнать, как давно шпионы Охо вычислили его, что им известно о Лэрде и удильщиках, где находится то самое «безопасное убежище» и во сколько Ма обошлись их услуги. Памятуя внушительный счет, выставленный за поиски Золотого дома, Риз прикинул, что стал на пару шагов ближе к банкротству. Еще одного обращения к ищейкам Охо его бюджет не выдержал бы, а потому следовало просить помощи сейчас, пока они не выполнили оплаченные обязательства.

Дождавшись, когда надменный тип спустится в трюм, чтобы проверить топку, Риз направился к длинноволосому. Тот не мог его видеть, ибо не имел глаз на затылке; не мог слышать шаги, заглушаемые гулом парового мотора и плеском воды, однако каким-то образом все же распознал движение в свою сторону и обернулся.

– Хотите договориться? – с ходу спросил ищейка. Его проницательность немного напугала Риза, хотя избавила от неловких попыток начать неприятный диалог. Он не стал юлить и ответил:

– Я вернулся сюда не для того, чтобы прятаться.

– Весьма похвально. – Длинноволосый натянуто улыбнулся, подразумевая нечто другое. – И вы полагаете, этого достаточно, чтобы убедить нас ввязаться в дело?

– Я доплачу.

Ищейка покачал головой, не принимая его отчаянное предложение.

– У вас нет таких денег, Ризердайн. Приберегите что-нибудь на дальнейшую жизнь.

– Велика вероятность, что деньги мне не понадобятся.

Его мрачный сарказм пришелся собеседнику по душе, и тот с усмешкой кивнул, что могло означать как подтверждение опасений, так и дозволение продолжать уговоры. Приободренный слабой надеждой, Риз продолжил:

– Вы знаете, что Лэрд сделал с моими безлюдями?

– Охо не воспитатели, чтобы слушать жалобы и наказывать тех, кто ведет себя плохо. Мы лишь торгуем сведениями, – подчеркнул шпион и многозначительно кашлянул. Намек был более чем понятен.

– У вас есть, что мне продать?

– Готов поделиться советом бесплатно. Будем считать это проявлением заботы, за которую ваша матушка уже заплатила. – Длинноволосый выпрямился, предчувствуя перемену тона, и медленно завел руки за спину, приняв более деловой и собранный вид: – Вы зря полагаете, что Лэрд – источник всех проблем, поверьте, недоброжелателей у вас куда больше. Упускать их из виду довольно опрометчиво. Так что хорошенько подумайте, прежде чем высовывать нос.

Сказанное не стало для Риза откровением. Конечно, многие хотели добить его сейчас, пока он слаб и ничтожен. Редкий стервятник нападет на сильного зверя, но всякий попытает удачу у раненой туши. Риз устало вздохнул. Оставался последний шанс убедить шпиона Охо изменить решение.

– Что насчет услуги за услугу? Я по-прежнему домограф и конструирую безлюдей. Летающих, например. – Риз перевел взгляд на Пернатый дом, тенью преследующий судно. – Возможно, Охо нужны маневренные средства передвижения. Скорость доставки повышает ценность информации, не так ли?

Длинноволосый задумчиво помолчал, а потом сказал:

– А вы, я смотрю, находчивый человек.

– Скорее отчаянный.

– Уверены, что хватит силенок разыграть эту партию?

– У меня козырь в рукаве.

– Хорошо, если так, – хмыкнул шпион. – Мы дадим ответ после того, как вы сделаете первый ход. Охо помогает только тем, в чьей победе уверен. Докажите это – и можете рассчитывать на нас.

Глава 26

Дом с оранжереей

Флориана

– Дарт меня убьет! – обреченно выдохнул Дес.

– Скажешь, что я тебя обманула.

– Что я вижу. Флори открыла для себя слово «блеф»!

Она самодовольно улыбнулась, приняв его слова за похвалу. Оказалось, что поступать вопреки правилам и здравому смыслу до азартного приятно. А вот пробираться через тлеющие завалы – совсем наоборот. Танцующие дома превратились в пепелище, но дверь не пострадала от огня и по-прежнему защищала вход в тоннели. Изнутри они повесили цепь с амбарным замком, чтобы чужаки не смогли проникнуть сюда.

– Я делаю это только ради тебя, – заявил Дес, прощаясь с ней на развилке, ведущей в Дом ненастий, где работал Эверрайн.

Свернув направо, Флори прошла хитросплетения ходов и вскоре добралась до знакомой двери Дома с оранжереей, которая щелкнула замками, едва безлюдь почуял приманку – припасенный для него капустный лист. Пройдя темные и пустые коридоры, Флори оказалась во дворе, обнесенном уже подросшим наполовину ограждением. Она сразу заметила Дарта у дальней стены, где он обустроил место с лестницей и подвесным газовым фонарем. Воткнутая в землю лопата служила вешалкой для его рубашки. Обнаженная спина блестела от пота, в оранжевом свете его кожа казалась расплавленной бронзой.

Не желая больше скрываться, Флори направилась к Дарту, заранее вооружившись виноватой улыбкой и оправданиями. Сейчас она должна быть за городом, трястись в балаганном фургоне и сбегать прочь от опасности. Но она здесь, и Дарту придется с этим смириться. Он почувствовал ее приближение по шагам и, резко обернувшись, ошарашенно уставился на нее.

– Ты что здесь делаешь? – выпалил он и вышел из круга света, шагнув не ей навстречу, а назад, к импровизированной вешалке.

– Я же обещала, что ты даже соскучиться не успеешь.

Флори ждала, что от такого Дарт растает, разомлеет и не будет сердиться, однако он подошел к ней с таким суровым лицом, будто собирался прогнать и вытолкать взашей, если она заупрямится. Рубашку он надел и даже застегнул, а вот подтяжки так и остались висеть по бокам.

– Ты с самого начала не собиралась уезжать! – воскликнул он, гневно сверкая глазами. – Тебе нельзя оставаться в городе.

– Ты это уже говорил, – перебила она и сделала несколько шагов вперед, чтобы обозначить уверенность в своем решении. – Это, как видишь, меня не убедило. Думаешь, сработает сейчас?

Она проговорила это почти шепотом и, преодолев последнее расстояние, разъединяющее их, бросилась к нему с объятиями. Он перестал злиться, но ворчать продолжал, покрывая ее лицо россыпью мелких поцелуев, словно пересчитывая веснушки. Флори невольно морщилась, когда его щетина царапала ей щеки, но это маленькое неудобство с лихвой компенсировали его теплые и мягкие губы. Ей понадобилось время, чтобы вспомнить о важных делах и найти в себе силы отстраниться.

– Нам нужно спешить, – напомнила Флори. – Дождь начнется через час.

Дарт отпустил ее, снова став хмурым и серьезным.

Они вернулись к тровантам и проложили ряд по периметру, за работой обсуждая защиту других безлюдей. Дом ненастий, как стратегически важный безлюдь, Рин взял на себя, а Дес отправился ему помогать. Бильяна хлопотала в Рогатом доме, ухаживая за пострадавшими.

Они так увлеклись, что перестали следить за временем, и обрушившийся ливень застал их посреди двора. Обычный дождь всегда можно было предсказать заранее, почувствовав его приближение, но тот, что был вызван благодаря Дому ненастий, возникал резко, без всякого предупреждения.

От ледяного душа перехватило дыхание. Они побежали обратно в дом и, промокшие до нитки, скользнули в оранжерею, где жаркий воздух и трубы, проходящие под полом, помогли бы немного согреться.

У входа их встретил сладкий аромат жимолости, чьи вьющиеся плети, спускаясь с потолка, образовывали в дверях занавес. Через стеклянный купол, заключенный в металлический каркас, в оранжерею проникал мягкий лунный свет. Здесь не было ровных цветочных рядков и упорядоченных клумб с табличками; все росло стихийно, свободно, без границ и препятствий.

Свет в хартруме Дарт зажигать не стал, чтобы не тревожить безлюдя, и бесшумно следовал за Флори в глубину оранжереи по вымощенной дорожке, ведущей к фон- тану.

Впервые оказавшись в сердце Дома с оранжереей, она с интересом изучала пространство. Ее внимание привлек старый картотечный шкаф, заполненный душистыми гиацинтами, нежными фиалками и азалиями. В ящиках поменьше, непригодных для цветов, стояли аптекарские склянки и пузырьки с различными отварами, целебными мазями и бальзамами. Бильяна готовила их сама.

Они прошли чуть дальше и добрались до кованой лестницы; спускаясь с верхней галереи, она спиралью ввинчивалась в пол. Ее нижние ступени оплетала паутина плюща, который разросся так буйно, что его лозы протянулись по каменным плитам, укрыв их сплошным зеленым ковром.

– Осторожно, лестница едва держится, – предостерег Дарт, стоило Флори взяться за перила. – Ей не пользовались лет двадцать.

Она примостилась на ржавых ступенях и немного покачалась влево-вправо, проверяя прочность конструкции. Что-то над ухом и впрямь заскрипело, грозясь развалиться в любой момент. Решив не рисковать, она осталась внизу и сняла туфли, полные дождевой воды.

– И что же, ты никогда не бывал наверху? – Флори окинула взглядом ограждения галереи. В полумраке они, белые и торчащие, как кости, напоминали хребет огромного животного.

– Хартрум не место для забав.

– Это цитата из Протокола? – усмехнулась она. – А чулки здесь сушить можно? Или они осквернят священную картину?

В оранжерее послышался хруст стекла, будто кто-то в тяжелых ботинках шагал по осколкам. Безлюдь отзывался на ее слова, хотя Флори и не знала, какая эмоция скрывается за этим. Осмелев, она по-хозяйски повесила чулки на перила, притворяясь, что не замечает, как Дарт наблюдает за ней. Он смотрел на нее пристально, словно хотел прочитать мысли, а затем стал улыбаться так, будто все-таки прочитал.

– Что? – с вызовом спросила она, изогнув брови.

– Непривычно видеть тебя такой.

– Без чулок? – Вытянув оголенные ноги, она пошевелила пальцами ног.

– Забавной.

Флори разочарованно фыркнула. По ее соображениям, она должна была выглядеть соблазнительной, игривой и манящей, а Дарта это, оказывается, просто забавляло. Невольно она поправила мокрые волосы, дабы убедиться, что торчащие уши надежно спрятаны и никак не портят ее вид. Вместе с неуверенностью к ней вернулся колючий озноб, напомнивший, что воздух здесь слишком влажный, чтобы за короткое время высушить одежду. Точно уловив ее мысли, Дарт сказал:

– Под оранжереей проходят трубы с горячей водой. Одежда быстрее высохнет на полу.

– Хочешь, чтобы я разделась прямо тут?

– Это слишком очевидно, да? – Он засмеялся, пытаясь скрыть неловкость, не скрывая самой правды.

Флори избавила себя от необходимости отвечать. Медленно ступая по мягкому ковру из плюща, она подошла к Дарту и остановилась в паре шагов от него.

– Поможешь?

Он перестал нервно смеяться, когда Флори повернулась к нему спиной.

– Если это шутка, то очень жестокая, – хрипло сказал он, воюя со шнуровкой ее корсета.

– Я сама серьезность.

Казалось, он раздевал ее целую вечность. Знай она, к чему все придет, выбрала бы просторное платье без пуговиц, из которого можно выпорхнуть легко и изящно, как птичка. Но Дарту пришлось возиться с настоящей броней ее дорожного наряда: корсетным поясом, блузой с десятком мелких пуговиц, – и он терпеливо расстегнул каждую, – затем юбкой с неудобным замком на крючках, нижней юбкой из хлопка… Под ногами оказалась целая гора одежды, и вся принадлежала ей.

– Так нечестно, – капризно протянула она, оставшись в одной сорочке.

– Флори, прекращай свою игру, – сказал Дарт хмуро. – Мне и без этого сложно сдерживать себя.

Она развернулась в его руках быстро, точно веретено.

– Так не сдерживайся, – прошептала она. – Я твоя свобода, Дарт.

Это было уже слишком даже для его железной выдержки, которой он гордился мгновение назад, а в следующее привлек Флори к себе и поцеловал. Непослушными пальцами она долго, неуклюже пересчитывала пуговицы на его рубашке, пока он сам не освободил от одежды их обоих.

Они опустились на пол, устланный плющом. Листья оказались мягкими и упругими, точно бархатными, и тихим шелестом отзывались на каждое их движение.

Объятия Дарта были такими крепкими, что ключ, висевший у него на шее, вонзился ей в кожу, словно печать, оставляющая оттиск.

– Сними его, – попросила она, и Дарт замер, нависнув над ней в растерянности. Если вещи носить долго, они становятся второй кожей, частью тела и перестают восприниматься отдельно от него. – Ключ.

– Лютены не должны так делать…

– А благовоспитанные девушки не должны делать так. Но вот она я.

Больше он не спорил и, сняв шнурок, аккуратно положил его на верх картотечного шкафа, словно боялся потерять. Но даже после Флори чувствовала фантомное присутствие ключа, как будто напоминание о том, что Дарт по-прежнему лютен и нарушает Протокол. Они оба предавали принципы, которым долго следовали, и Флори, неожиданно для себя, находила это весьма приятным.

На секунду Дарт оторвался от нее, чтобы посмотреть в глаза и спросить:

– Ты уверена?

Она отстранилась, чем привела его в замешательство, граничащее с разочарованием. Флори едва сдержалась, чтобы не улыбнуться, поскольку то, что она собиралась сказать, следовало говорить, сохраняя серьезность.

– Даэртон из Голодного дома, – начала Флори, нежно коснувшись его щеки, – находясь в здравом уме и четко осознавая, что мы нарушаем треклятый Протокол, я хочу сделать именно это. Сейчас. С тобой. Мне нужно подписать какие-то бумаги?

– Где-то завалялся журнал для посещений.

Она засмеялась, и его губы поймали ее смех.

Ее дрожащая рука дотронулась до его плеча, опустилась на грудь, под которой одновременно существовало два учащенных ритма, дыхания и сердца, но тут же была перехвачена и возвращена обратно.

– Прости, – пробормотала Флори, решив, что сделала ему неприятно.

Она не могла думать об этом дольше секунды, когда чувствовала тяжесть его тела, жар ладоней и горячее дыхание на своей коже. Все, что он делал, разжигало в ней что-то дикое и запретное, чему хотелось поддаться. Дарт провел кончиком языка по ее шее снизу вверх, прикусил мочку уха и прошептал столь бесстыдные слова, что Флори вспыхнула как спичка.

Воздух казался чересчур густым и жарким. В нем витал аромат меда и трав, который оставался на коже липким теплом. Оно разливалось по всему телу, сладко отдавалось в голове и скручивалось узлом внизу живота. Листья плюща мягко пружинили под их сплетенными телами. Тяжело дыша, Дарт повторял ее имя, и всякий раз оно звучало по-разному: как выдох, стон, мольба, шепот…

Фло.

Ее руки свободно скользили по его телу, но, когда снова оказались на груди, он убрал их грубым движением и, крепко обхватив запястья, прижал к полу. Это было словно удар молнии: так резко и неожиданно, что болезненные воспоминания отозвались в ней. Почувствовав напряжение, он сам отпустил ее, бормоча рассеянные извинения, и предоставил свободы больше, чем она была готова принять.

– Прости, я такая неуклюжая.

Она ощутила себя тяжелой и неповоротливой, будто одеревеневшей, но его прикосновения убедили ее: что бы она ни сделала – это не будет ошибкой.

– Ты прекрасна, Флори.

В тот миг она вспомнила танец в саду. Она была робкой, нескладной, а он – таким естественным и свободным. От близости с ним кружилась голова и дрожали колени. Сейчас она испытала нечто подобное – это был танец, в котором она будто бы утратила телесность и стала самим движением, подстраиваясь под его ритм, заставляя его дышать часто и рвано и впиваться пальцами в ее бедра.

– Я люблю тебя, – едва выдохнул он, и она эхом повторила его слова.

Их липкие, разгоряченные тела переплелись, будто стебли, и проросли друг в друга. Не желая нарушать эту связь, они долго лежали в темноте: неподвижно и беззвучно, слившись с окружением и ощущая себя частью оранжереи, ее полноправными обитателями.

– Нужно одеться, – забеспокоилась Флори. – Пока Бильяна не пришла.

Волосы ее рассыпались по плечам, а она даже не заметила, как растеряла шпильки. Зато без них было удобнее лежать на плече Дарта и смотреть сквозь стеклянный купол на звездное небо, пойманное в клетку металлического каркаса.

– Не волнуйся, – лениво ответил Дарт, накручивая ее локон на палец. – Безлюдь сообщит, когда она вернется. Дверь в тоннель в другой части дома. Мы еще успеем выпить чашку чая, пока она доберется сюда.

– Просто не хочу неловких сцен… – сказала Флори, высвобождаясь из объятий.

Несмотря на легкое головокружение, мыслила она ясно и трезво, а потому торопилась привести себя в подобающий вид. Дарт, напротив, казался безмятежным и спокойным, словно его ничего не смущало. Впотьмах разбирая гору сброшенной одежды, Флори на ощупь пыталась отыскать свою. Когда ей это удалось, она сбежала в купальни, с которыми оранжерею соединяла общая система труб. Вода из горячих источников подавалась прямо через краны в три ванны. Флори помедлила, прежде чем выбрать самую большую, втайне надеясь, что Дарт последует за ней. Он так и не пришел, оставшись дожидаться ее в оранжерее.

Вернувшись, Флори обнаружила его на том же самом месте, но уже одетого. Он растянулся на полу, подложив под голову руки и явно не собираясь уходить отсюда.

– А безлюдь не будет против, что мы по-прежнему здесь? – спросила она настороженно.

– Думаю, мы заплатили ему прекрасным зрелищем.

На его лице заиграла бесстыдная улыбка, на ее – вспыхнул румянец, но желание снова оказаться в объятиях и почувствовать его тепло было сильнее всякой робости. Не боясь, что их кто-то обнаружит, Флори устроилась на плече Дарта, отмечая, что от него снова пахнет морем, а не медовой сладостью с примесью трав из склянки.

– Ты нырял в фонтан?

– Нужно было потушить пожар внутри, – отшутился он.

Пожар. Слово отдалось в ней тревожным эхом, и Флори невольно задумалась о безлюдях, лютенах и нависшей над ними угрозой. Но, проклятие, как же хорошо было притворяться, что ничего этого нет; что мир спокоен и безмятежен, как Дарт, а ночь блаженна и тиха, как она сама. Им хотелось верить, что больше ничего не случится, хотя бы сегодня… Они помолчали, постепенно примиряясь с тем, что в это тяжелое, тревожное время нашли в себе дерзость думать друг о друге.

– Ты сегодня впервые сказала, что любишь меня, – задумчиво произнес Дарт, прервав затянувшуюся паузу. – Ты это только сейчас поняла?

– Нет. Когда увидела тебя с разрисованным на Ярмарку лицом.

– Вот, значит, как? – Судя по нахмуренным бровям, ответ его удивил. – Думал, тебе нравится кто-то серьезный и в костюме. Вроде детектива, художника или…

– Мне нравишься ты. Каждая твоя грань. И не думай, что, принимая одну твою часть, я отвергаю другую. Какая бы личность ни проявлялась в тебе, это и есть ты. Все тринадцать раз, – сказала она, глядя ему в глаза, и нежно коснулась его щеки. – Не разбивай себя на куски. Ты нужен мне целым.

Он принял эти слова как бесценный дар и поцеловал ее пальцы.

– А ты? – тихо спросила Флори. – Когда ты влюбился в меня?

– На суде, пока висел в клетке. – Лукавая улыбка скользнула по его губам. – Высокое положение располагает к высоким чувствам, знаешь ли.

В ответ она прижалась к нему и вдруг ощутила странное умиротворение, какое находишь в теплом доме, когда за окном бушует гроза.

Пробуждение было резким и неприятным. Не понимая, что выбило ее из сна, Флори распахнула глаза. Голова соображала плохо, и понадобилось несколько долгих секунд, чтобы к ней пришло осознание: Дарта рядом нет, но в оранжерее она не одна. Из глубины мрака доносился шелест и тихий скрип – что бы это ни было, звуки издавал не безлюдь, а кто-то другой, мелькающий у самых дверей.

Сердце тревожно заколотилось в горле, дыхание перехватило, и Флори не могла позвать на помощь, а только немо хлопала губами, продолжая наблюдать за тьмой, где таилась угроза. Собравшись с духом, она встала и медленно зашагала к дверям. Плети жимолости, обрамлявшие проем, беспокойно колыхались. Приблизившись еще немного, Флори заметила над соцветиями трепещущий, живой треугольник с белым пятном, в котором отчетливо прорисовывался контур человеческого черепа. Бражник. Очень скоро она увидела и остальных бабочек: они облепили жимолость, словно перезревшие плоды, под чьим весом подрагивали тонкие ветви. Их было так много, что, натыкаясь друг на друга, отвоевывая цветок с нектаром, они издавали неприятный тревожный звук. Но присутствие бражников никак не объясняло, куда исчез Дарт. Если бы что-то случилось, он разбудил бы ее.

Внезапно из коридора донесся грохот, Флори испуганно отскочила от двери, и с десяток бабочек разом взметнулись вверх. Она взвизгнула и прикрыла лицо руками, чувствуя, как мохнатые тельца врезаются в нее, задевают крыльями, кружат где-то рядом. Ей пришлось нырнуть в облако потревоженных насекомых, чтобы выбраться из оранжереи.

Рамы в распахнутом настежь окне продолжали громыхать от сквозняка. Захлопнуться им не давало плечо Дарта, который, привалившись на подоконник, дышал ночным воздухом.

– В чем дело? – выпалила Флори. – Тебе плохо?

Он только кивнул, после чего закашлялся.

– Я принесу воды.

Она бросилась на кухню, а потом, подхватив целый кувшин, обратно. Эхо разлеталось по пустому коридору, отчего непрекращающийся кашель становился все громче и страшнее. Флори не понимала, что происходит, но ни о чем не спрашивала, пока Дарт жадно пил. Его грудь тяжело вздымалась от крупных глотков, вода стекала по шее и заливала рубашку. Он был похож на путника, замученного жаждой и добравшегося до заветного источника. Опустошив кувшин, Дарт обрел голос и выдохнул всего пару слов:

– Фермы… горят.

Сплюнув на пол сгусток пепла, Дарт утерся рукавом, оставив серые разводы на лице и рубашке. Новый спазм сдавил горло, и он, сломленный жутким приступом кашля, упал на колени. С очередным хриплым выдохом изо рта вырвалось облако дыма, а затем и пепел, осевший на губах серой пылью.

Происходящее было связано со сверхъестественной силой безлюдей. Она подумала о пожаре в Голодном доме, затем – о нарушении Протокола, а после о суде лютенов, где ей уже доводилось сталкиваться с подобным. Но последняя догадка не могла быть правдой. Флори точно видела ключ от хартрума на шее Дарта, как и то, что он снял его.

– Да что с тобой? Чем я могу помочь? – не унималась она.

Задержав дыхание, боясь спровоцировать очередной спазм, он попытался расстегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы его не слушались, и ему пришлось стянуть ее через голову, чтобы показать Флори то, чего она прежде не замечала.

– Ты оключенный, – ахнула она.

Очертания ключа на его груди отчетливо проступили сквозь кожу, став более явными, похожие на выпуклый шрам. Дарт не позволял прикасаться к нему, боясь, что она обнаружит вживленную железку под правой ключицей.

– Кто… кто это с тобой сделал?

– Я сам. – Он натужно выдохнул дымное облако, точно курил табак. – Дом иллюзий помнит своего лютена. И меня. Я бы не получил его силу без ключа, не смог бы вас спасти.

– Ты понимаешь, что натворил? – не сдержалась Флори. Решиться на то, чтобы добровольно вогнать себе под кожу ключ от безлюдя, способны либо сумасшедшие, либо отчаянные смельчаки.

Он взглянул на нее с обидой.

– Мне нужна твоя помощь, а не нотации. Пожалуйста.

– Что мне сделать?

– Вытащить ключ.

Флори в ужасе отпрянула.

– О нет… ты же не хочешь сказать, что…

– Да, именно. Я прошу тебя сделать это.

– Я же могу тебе навредить!

– Спирт, нож, марля, – отчеканил Дарт, игнорируя возражения. – В шкафу, в ванной, все есть.

Он не оставил ей выбора, и Флори сделала все, как он сказал. Даже вещи она искала и хватала с полок в той же последовательности. Ее не было всего пару минут, но за это время Дарт зажег в коридоре лампы, на свет которых тут же слетелись несколько бражников.

Гоня прочь дурные мысли, Флори опустилась на пол рядом с Дартом, и, только представив, что ей придется совершить, едва не свалилась в обморок. Руки у нее дрожали так, что она с трудом удерживала бутыль со спиртом и нож. Крепко сжав в ладони рукоятку, собирая остатки решительности, Флори со слабой надеждой спросила:

– Может, есть другой способ?

– Нет. И времени у нас мало. Давай.

Он придвинулся к ней ближе.

Никаких возражений, отговорок и сомнений. Ей придется сделать это: вырезать ключ из его груди, иначе он сгорит так же, как и безлюдь, с которым связал себя.

Дарт зажал рот ладонью и напрягся, готовясь к мучительной процедуре. Он не видел, как острое лезвие ножа входит под кожу, как из пореза сочится кровь, как дрожат руки Флори. Он мог все это чувствовать, если бы боль не затмила все остальные ощущения. Как бы он ни пытался быть смелым и стойким, он все-таки сдался: вначале хрипло застонал сквозь зубы, а потом, когда нож наткнулся на ключ, закричал.

Усилием воли Флори заставила себя продолжать, сосредоточившись на своих руках. От них требовалась выверенность движений и филигранная точность, чтобы не причинить еще больше вреда. Ей уже доводилось видеть процесс исключения, но в ней не было той же непоколебимой решимости и хладнокровия, как у домографа.

– Прости, прости, прости… – шептала Флори, склонившись над телом, которому совсем недавно дарила любовь, а теперь причиняла страдания.

Мелкие зазубрины на основании ключа впились глубоко, и поддеть его острием ножа не получалось. Уже потеряв всякий контроль над собой, Дарт выгнулся, издав мучительный крик. Флори поняла, что поранит его сильнее, если не бросит нож. От страха и бессилия она была готова разрыдаться, но не могла себе позволить проявить слабость. Поэтому, голыми пальцами вцепившись в ключ – липкий от крови раскаленный металл, – она принялась расшатывать и тянуть его, пока не выковырнула, точно фруктовую косточку из мякоти.

В тот же миг Дарт затих, потеряв сознание. Рана на его груди выглядела ужасно, кровь была повсюду: на его коже, на ее одежде и руках, на ноже и полу. Охваченная ужасом, Флори не заметила, как пришла Бильяна, но услышала ее тревожный, надтреснутый голос:

– Что ты сделала с моим мальчиком?!

Глава 27

Свирепый дом

Офелия

Тряские фургоны, пересчитывая каждую кочку, катили по извилистой дороге, и сквозняк гонял по салону красочные афиши. Разрисованные бумажки липли к стеклам, беспокойно шелестели, взметались в воздух, точно рой бабочек. Чармэйн ловила и складывала их под сиденье, пока не сообразила, что теперь это ворох бесполезного хлама.

– Столько всего переделывать, – вздохнула Чармэйн, поднеся афишу к фонарю, который болтался под потолком. – Неужели Габри не могла дождаться закрытия сезона…

В ее словах не было вопроса, а в горестном вздохе таилось нечто большее, нежели переживания о будущем труппы. Офелия слышала знакомые ноты обиды: с такой, видимо, рождались все младшие сестры.

– Я ведь первая сказала, что хочу уйти! А она молча сделала это и даже со мной не поделилась! Неважно с кем сбежать, лишь бы успеть раньше меня.

Опечаленная тем, что старшая сестра обошлась с ней так подло, Чармэйн изливала душу Офелии – единственному заинтересованному слушателю. Прилс успокаивала детей, прижавшихся к ней с обоих боков.

– Мама, мне холодно, – ныла Лили.

– Возьми мой платок, детка, – голос госпожи Прилс звучал непривычно ласково.

– А мне?

– Не жадничай, Бенни. В ночь Дево принято быть добрым и щедрым, чтобы Хранитель ответил тем же.

– А кто такой Хранитель, мамочка?

– Тот, кто защищает нас с давних времен, – проворковала Прилс, поглаживая сына по голове, словно хваля за интерес. – Он оберегает земли и отгоняет злых духов. Видишь огни вдалеке? – Вслед за ними в окно выглянула и Офелия, чтобы полюбоваться заревом на горизонте. – Это башня Хранителя. Светлая ночь прогонит из домов все плохое.

– И папу? – робко спросил мальчик.

Госпожа Прилс растерялась, зато Лили тут же презрительно бросила:

– Ну и глупый же ты.

Дразнясь, он высунул язык, а после прильнул к матери, рассчитывая, что она защитит его от сестринских на- падок.

В фургоне повисло неловкое молчание, и дребезжание стекол показалось оглушительным. Офелия отвернулась к окну и продолжила изучать проносящиеся мимо виды. Разбитая ухабистая дорога наконец сменилась ровным участком, фургон набрал скорость, а в воздухе появился запах дыма. Труппа следовала к южной Башне, несмотря на предупреждения Флинна, что из-за процессии на дороге будет не протолкнуться. Он уже не спорил, только нервно дергал ногой и сверлил взглядом карту, подсунув ее под свет фонаря. Ночные пейзажи были однообразны и отчего-то вызывали тревогу. В голове засела смутная мысль, но достать эту занозу не удавалось, пока их транспорт не свернул резко налево и вниз. Глазам Офелии предстала знакомая картина, которая стремительно наползала на фургоны, мчащиеся по склону.

– Стойте! – взвизгнула она, разглядев вдалеке массивные ворота и каменную стену, увенчанную бочками для дождевой воды. Над ними алым куполом висело зарево от костра. Празднование Дево было в самом разгаре.

– Ты боишься быстрой езды? – спросила Чармэйн и поспешила ее утешить: – Мы так исколесили всю Южную гряду, так что…

Наверно, она хотела сказать «все будет хорошо», но слова застряли у нее в горле. Водитель резко дал по тормозам, и Чармэйн, коротко взвизгнув, опрокинулась вперед, прямо на Флинна. То ли рукой, то ли головой – Офелия не успела понять – эта хрупкая девушка снесла с потолка фонарь, и тот с треском рухнул на пол. Наступила темнота, а в следующее мгновение, ознаменованное испуганным криком детей, фургон тряхнуло с такой силой, что Офелии показалось, будто внутренности перемешались: сердце оказалось где-то в горле, а легкие ухнули под ребра.

Не успела она оправиться от маневра, как фургон снова тронулся с места. Хотелось закричать, предупредить, объяснить, почему они должны повернуть назад, но дыхание перехватило. Офелия беспомощно наблюдала, как разрисованные фургоны один за другим исчезают в разверзнутой пасти ворот. Вскоре все три оказались в самой глотке Общины.

– Может, здесь будет выступление? – наивно предположила Чармэйн, поправляя одежду. Она словно в другом мире жила и не предполагала, что с ней может случиться что-то страшнее сорванного на высокой ноте голоса. – Я все разузнаю и вернусь.

Прилс знала правила Общины и то, что фанатики никогда не осквернят празднование Дево приглашенными артистами, однако остановить Чармэйн не успела и, прижав детей к себе, тихо пробормотала:

– Если это устроил мой муж, то… – Она прервалась на полуслове, хотя глаза, блестящие от слез, все сказали за нее.

– Оставайтесь здесь, – шикнул Флинн и покинул фургон вслед за Чармэйн.

Боясь выглянуть в окно, Офелия решила полагаться на один лишь слух и медленно сползла на пол. Трое Прилсов сделали то же самое. Маленький Бенджи и вовсе забрался под сиденье, сжавшись в комок.

Судя по голосам, говорившие двигались от первого фургона прямиком к ним. Слов было не разобрать. Потом какая-то суета остановила их, и раздался пронзительный вскрик, принадлежавший Чармэйн.

– Папа!

Воображение само домыслило происходящее и не оставило ни секунды на раздумья. Офелия нырнула в глубину мешков, набитых одеждой. Она спряталась вовремя. Не прошло и минуты, как пространство озарил отблеск фонаря, а фургон покачнулся, проседая под чьим-то весом.

– Эй вы, трое, пойдите-ка сюда, – позвал басовитый голос. Звучал он не опасно, почти приветливо, и Прилс сделала так, как он велел, забыв, о чем говорил Флинн.

Внутри осталась только Офелия, думающая о том, возможно ли незаметно ускользнуть отсюда. Ее отвлек дрожащий, но громкий голос Прилс:

– Могу я встретиться с главой? Я благотворитель Общины.

– Да хоть демон рогатый, все равно заткнись, – рявкнули в ответ. И раз его ни капли не тронула добродетель госпожи Прилс, не оставалось сомнений, что с ней говорил удильщик. Из рассказов сестры Офелия знала, кто они и на что способны.

Из своего укрытия она не могла следить за происходящим, и смысл немного ускользал от нее, точно во сне. Куда подевался Флинн, что заставило Чармэйн закричать и каким образом фургоны, очертив юго-западную границу Пьер-э-Металя, оказались здесь?

– Мы привезли их, как договаривались, – с наигранной услужливостью сказал балаганщик. Если бы Офелия не видела этого косматого бородача, то представляла бы его как дрожащую от голода собачку, которая клянчит косточку.

– Кого вы привезли?

– Вот этих, – уже в замешательстве продолжил балаганщик. – Мальчик, девчонка, а с ними сопровождающая. Ваши… эм… беглецы.

– Это малявки какие-то, а мне нужны подростки! Ты обмануть меня вздумал, паршивец?

Балаганщик коротко гикнул, словно его ударили или схватили за грудки, и тут же выдал:

– По счастливой случайности у меня и подросток есть. Девочка. – Он произнес это так, будто говорил о племенном животном, которым торговал на рынке.

Мерзкое, липкое, холодное чувство страха расползлось внутри нее, когда Офелия осознала, что речь шла о ней.

– Папа, что ты делаешь?!

Остальные слова превратились в неразборчивое мычание. Чармэйн зажали рот, чтобы больше не вопила. Уговоры дочери на балаганщика не подействовали. Снова взяв ситуацию под контроль, он свистнул, отдавая приказ, и этого хватило, чтобы участники труппы его поняли.

Фургон, где пряталась Офелия, закачался. За ней пришли, и все, что она могла сделать, затаиться среди мешков с костюмами и надеяться, что ее не найдут. Однако громадная ручища молниеносным движением пробила тюки и вцепилась Офелии в волосы. Она закричала, забрыкалась, вонзила ногти в грубую кожу. Попытки сопротивляться не изменили расклад сил. Ее выдернули из груды мешков, точно корнеплод с ботвой, и потащили из фургона, все так же держа за волосы. От боли выступили слезы, мешая разглядеть тех, кто собрался вокруг.

– Кто-нибудь знает ее? – Офелию снова потянули за волосы, вынуждая задрать голову и показать лицо. Свет фонаря ударил по глазам, она зажмурилась. Но здесь ее никто не знал.

– Ладно, – хмыкнул главный удильщик, что вел переговоры. – Дадим за нее десять монет.

– Нет. Так не пойдет, – обиженно заявил балаганщик. – Мы договаривались на пятьдесят.

– За троих, – прорычал голос. – А с этой как с селедкой: возни много, толку мало. Бери, сколько дают, и проваливай.

– Вы платите не за количество людей. А за мое время. И оно продолжает тратиться.

В ответ удильщик хрипло засмеялся. Остальные эхом повторили за ним, размножив смех и сделав его похожим на раскаты грома. Тот, кто держал Офелию, отвлекся и ослабил хватку. Она воспользовалась минутной заминкой, чтобы осмотреться.

Прилс, прижав детей к себе, стояла у фургона посередине. Их караулил вооруженный ножом удильщик. Пусть эту названную благотворительницу и подняли на смех, но трогать не стали. А вот Чармэйн, ничем не защищенная, оказалась в плену громилы, чьи раздутые от мышц руки сдавили ее, точно тиски. Дышала она с трудом, уже не сопротивляясь. Еще несколько удильщиков во главе с суровым бородачом обступили балаганщика и его труппу; музыканты хранили непроницаемое молчание, явно не поддерживая происходящее, хотя и не пытались вмешаться.

Среди этой тучи людей Офелия никак не могла отыскать Флинна. Куда же он подевался? Удильщик, что держал ее руки сведенными за спину, заметил, что она подозрительно оглядывается по сторонам, и одним движением выкрутил суставы.

Офелия вскрикнула, и смех тут же прекратился.

– Кто вы? – Бородач сощурился, пытаясь прочитать буквы на фургоне. – «Бродячие коты»? Не освежевать ли вас, чтобы выдать за кроличьи тушки?

На несколько секунд балаганщик застыл в напряженной и воинственной позе, как если бы собрался наброситься на удильщика с кулаками. Но вся его уверенность таяла на глазах, сменяясь смятением и беспомощностью.

– Я лишь прошу заплатить, – промямлил он, преобразившись в страдальца, просящего милостыню. – Моя труппа переживает трудные времена. Мы потеряли нашу главную артистку, приносящую деньги. И теперь…

– Ты в своем уме?! – вдруг закричала Чармэйн, отчаянно вырываясь из хватки удильщика. Слова отца так ее оскорбили, что откуда-то взялись силы на вопль и сопротивление. Она забилась в истерике, похожая на пойманную стрекозу. – Это я все делала для вас! Я приносила вам деньги. А вы только тратили их!

Дыхание у нее перехватило, и Чармэйн зарыдала.

– Какая драма… – протянул бородач и повернулся к Прилс: – Заплатишь бедным музыкантам за представление, благотворительница?

Она, все еще боясь произнести хотя бы слово, только кивнула и поспешно достала из кармана тканевый кошель, полный монет. Их было явно больше пятидесяти, но Прилс отдала все. Удильщик отсчитал монеты, кошель прибрал к себе, а обещанное вознаграждение пересыпал в жадные лапы балаганщика со словами:

– Мы покупаем мелкую за десять и вон ту звонкую птичку за сорок.

Он ткнул пальцем в сторону Чармэйн. Кривая ухмылка вмиг исчезла с лица балаганщика.

– Нет!

– Мы заплатили.

– Моя дочь не продается, – твердо заявил он и швырнул монеты на землю, чем привел удильщика в бешенство. Лицо его тут же переменилось, приобретя зловещие, нечеловеческие черты. Сжав кулаки, он процедил:

– Мы дали, что ты просил. Ты уже начинаешь надоедать, гнус.

– Отпустите мою дочь. Или… – Он поперхнулся от душившей его злости, так и не придумав достойного ответа, способного всерьез напугать удильщика. Тот презрительно осклабился и повернулся к своим соратникам.

– Пора закрывать этот балаган. Прикончите их всех.

Удильщики действовали быстро и решительно. Не сговариваясь, они метнулись каждый к своей жертве, словно распределили их заранее.

Они делали все так легко, будто надрезали фрукты.

Офелия зажмурилась, но, даже не видя несчастных, слышала их предсмертные хрипы и стоны. От металлического запаха крови, смешавшегося с дымом, скрутило желудок. Боясь упасть в обморок, она цеплялась за голос Прилс, которая пыталась отвлечь детей от ужаса, творившегося вокруг.

Когда Офелия осмелилась открыть глаза, семь тел неподвижно лежали на земле, и у всех на шее алело по кровавой ленте, точно это была объединяющая деталь их сценических костюмов.

Поняв, что с такой же легкостью они могут расправиться и с ней, Офелия оцепенела от ужаса. Она мысленно позвала на помощь Флинна, но он не появился. Взмолилась Хранителю – пламя в его честь пылало на площади, где фанатики праздновали Дево, но их священный огонь не покинул кострища, чтобы остановить и уничтожить зло. И теперь оно ухмылялось, чистило лезвия, собирало с земли монеты, испачканные в крови, проверяло карманы убитых, надеясь поживиться…

На миг Офелия задумалась о побеге, но, увидев запертые ворота, растеряла остатки решимости. Единственный выход был закрыт, Община стала смертельной ловушкой.

Она возненавидела себя за свою слабость и бездействие, за то, что так быстро сдалась. Голова соображала плохо, тело перестало ее слушаться, а горло сдавил удушающий ком, когда внезапно издалека донеслись крики: вначале редкие и одиночные, они соединились в истерический вопль, который волной прокатился по Общине. Следом раздался оглушительный грохот. Земля затряслась под ногами, и Офелия, пошатнувшись, взглянула в сторону, откуда слышался шум.

Люди – маленькие фигурки в багровых всполохах костра – метались по площади, пытаясь укрыться от громадной тени. Вначале, двигаясь плавно и грузно, она напоминала воздушный шар, сорвавшийся со стропил, но с приближением к свету все больше приобретала очертания дома, и это не было похоже ни на один из знакомых Офелии безлюдей.

– Что за лажа? – пророкотал бородач, вглядываясь в даль.

Банда удильщиков как по команде ощетинилась ножами, будто всерьез собиралась противостоять свирепой махине, проломившей каменную стену Общины и прорывающейся к площади. На их мерзких лицах впервые проступило замешательство, когда раздались новые раскаты: еще громче и сильнее предыдущих.

Толпа фанатиков хлынула прямиком к воротам, через проулок между домами, стоящими по обе стороны от дороги. Проход оказался узким, и безлюдь, преследуя убегающих, снес углы ближайших построек. Под его натиском хлипкие жилища сминались как бумага, сжатая в кулаке. Люди пытались оттеснить безлюдя: выхватив из костра горящие головни, вооружившись вилами, воздев вверх руки, держащие склянки-обереги, они преградили ему путь, но это жалкое сопротивление не могло сдержать такую силу.

Воспользовавшись моментом, когда все вокруг объяты паникой, Офелия скользнула между фургонами. До появления безлюдя здесь прятались трое Прилсов, а сейчас никого не было. Куда же они подевались? Задумавшись на пару секунд, она потеряла бдительность и слишком поздно заметила человека, выпрыгнувшего на нее. Даже в полумраке его волосы отливали рыжиной, а лицо с запекшейся кровью на лбу было бледным, как холст. Разгадка с исчезновением Флинна оказалась проста: видимо, кто-то подкараулил его у фургона и вырубил ударом в голову. Чудо, что он вообще очнулся и сохранил ясность мысли.

– Живо в фургон! – шикнул Флинн, подтолкнув ее вперед, и Офелия на подкашивающихся ногах бросилась к балаганной повозке, замыкающей ряд.

Там уже сидели Прилсы, притихшие и сжавшиеся в один дрожащий комок. Они не видели, что происходит на улице, хотя крики и грохот передавали весь ужас происходящего.

Фанатики уже наводнили площадку перед воротами и толкали тяжелые створы, чтобы сбежать. Самые смелые не оставляли попыток противостоять свирепому дому. Их выпады только распаляли его ярость, отгоняя назад. Безлюдь продолжал упрямо надвигаться на них по дуге, и Офелия боялась, что он может раздавить фургоны, как яичную скорлупу.

Флинн подоспел вовремя, когда бревенчатый угол дома – стесанный, с торчащими, точно игольчатая броня, щепами, задел первую балаганную повозку, едва не опрокинув, и смял бы под собой следующую, но вдруг резко остановился, а затем повернул в сторону. Не ожидавшие этого смельчаки бросились врассыпную, а Флинн, который каким-то образом сбил разъяренную махину с курса, поспешил к фургону. Оказавшись за рулем, он рванул рычаг, заводящий механизм, и под полом, где располагалась топка, что-то загудело, заворочалось, заскрежетало. Спустя несколько секунд машина дернулась, зацепив впереди стоящий фургон, затем откатилась назад и повернула налево. Путь был свободен. Те, кто не успел сбежать, оказались отрезанными от выхода, и теперь не они, а безлюдь теснил их к руинам, оставшимся от жилищ.

Фургон вылетел через открытые ворота, и никто – ни фанатики, ни удильщики, ни свирепый дом – не остановил его.

Глава 28

Болтливый дом

Дарт

Вначале пришла боль. Жгучая и пульсирующая, она обосновалась в груди, мешая дышать. По телу разлился жар, а вместе с тем отвратительная слабость. Ему казалось, что он медленно растворяется в кипятке. Вокруг него и впрямь была вода, с примесью чего-то едкого, отчего кожу щипало и покалывало. Будь он мертв, чувствовал бы себя намного лучше. Это его немного утешило, и Дарт разлепил глаза.

Над медной ванной поднимался густой пар, заполняя комнату белесой дымкой, такой плотной, что силуэт в дальнем углу был едва различим. И тем не менее он там был – почти недвижимый, как сам Дарт. Его попытка пошевелиться закончилась приступом тошноты, вызванной удушливым запахом травы, добавленной в горячую воду. Он шумно втянул носом воздух, точно заново учился дышать.

– Очнулся, – с облегчением и нежностью в голосе сказала Бильяна. – Что болит?

Он поморщился, не оценив ее заботы.

– Все.

Бильяна, ахнув, тут же обратилась к своим травам и склянкам. Отыскав нужный ингредиент, она бесцеремонно прошествовала к ванне и вытряхнула содержимое тканевого мешочка в воду.

– Не переживай, – отмахнулась она в ответ на смятение Дарта, – тащили мы тебя вместе, но раздевала она.

Он был не в том положении, чтобы всерьез беспокоиться, кто видел его обнаженным, хотя тот факт, что это была Флори, приятно взволновал его. На миг. А потом он вспомнил, при каких обстоятельствах попал сюда, и настроение сменилось мрачным осознанием.

– Где она?

Бильяна уже вернулась на свое место, снова превратившись в размытый силуэт в дымке.

– Побежала к Рину сообщить, что с тобой стряслось. Но, я так понимаю, его больше заботят дома, чем твоя жизнь.

Дарт промолчал. На это у него самого не было ответа. Рин всегда казался ему слишком прагматичным, чтобы проникнуться идеей бескорыстной дружбы и самопожертвования. Не желая озвучивать сей неутешительный вывод, он решил сменить тему:

– Долго мне откисать тут?

Ее строгий взгляд долетел до него через всю комнату.

– Сколько потребуется, чтобы твоя рана затянулась и не осталось уродливого шрама.

– Тебе-то что до моих шрамов?

– Не о себе забочусь, – проворчала Бильяна, сгребла в одну корзину весь свой целебный скарб и, не сдержавшись, выпалила: – Можно было выбрать хотя бы не хартрум?

В ее голосе слышался упрек, чему Дарт не удивился. Конечно, безлюдь уже успел все разболтать своей лютине.

– Приятно слышать, что ты рада за меня, – хмыкнул он с притворством.

Бильяна передумала уходить, остановилась в дверях.

– Я не могу быть рада, зная, что ты готов попасть на виселицу, – отчеканила она. – Ни одна любовь не оправдывает такой риск.

Сказанное в сердцах всколыхнуло в нем смесь обиды и злости. Ухватившись за края ванны, он резко сел и выпалил:

– Поэтому ты отказалась от меня, мама?

Слово застыло между ними, будто стрела в натянутой тетиве; невозможно было определить, куда обращено ее острие, кому станет больнее, когда она попадет в цель.

Несколько долгих секунд Бильяна не отвечала, будто чего-то ждала. Время шло, а ничего не менялось. Дарт по-прежнему хотел знать правду. Он чувствовал это всегда, но боялся ошибиться, выглядеть глупым.

Но один момент все изменил. Тогда, истекая кровью на полу оранжереи, Дарт ясно слышал ее слова. Бильяна испугалась за его жизнь и невольно выдала свой главный секрет.

– Я не отказывалась от тебя, – сказала она с дрожью в голосе. – Мне не оставили выбора.

Дарт вцепился в борта ванны. Голова кружилась, в груди пекло, сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах.

– Но это была ты! Та женщина с корзиной. Ты сама принесла меня в приют.

Проклятие, да он же видел эти корзины. Раньше они висели на крючках, занимая всю стену на кухне, где Бильяна делала плетенки из ивовых прутьев. Однажды Дарт спросил, не продавала ли она корзины местным, наивно надеясь отыскать родство таким образом. Спустя годы надежда в нем померкла и, казалось, умерла.

– Ты ничего не понимаешь. – Бильяна опустила голову.

– Так объясни, что случилось? Почему я появился на свет? Кто мой отец? Почему вы бросили меня? Не убегай от меня снова!

Бильяна не стала его слушать и скрылась за дверью. Он не мог броситься следом, догнать ее и потребовать рассказать правду. Обессиленный и потрясенный всем, что с ним случилось за одну ночь, Дарт сполз обратно в воду. Лучшее, что он мог сделать сейчас, быстро прийти в себя после исключения. При мысли об этом рана на груди болезненно заныла. Дарт отогнул бинт, которым обмотали его торс, и проверил шрам – еще свежий, но не такой ужасный, каким он его представлял. Было ли это заслугой заботливых рук Флори или чудодейственных снадобий Бильяны, он был благодарен им обеим.

Дарт закрыл глаза. Теплая вода окутала его, точно кокон, и все же это не помогло избавиться от навязчивых мыслей. Он беспокоился о горящих безлюдях и Фран, приглядывающей за фермами; ругал себя за то, что не догадался о замысле Общины раньше и бездействовал сейчас; с тоской думал о Флори; злился на Бильяну, сбежавшую от разговора, и задавался множеством вопросов о своем рождении.

Кто был его отцом? Быть может, такой же лютен. В истории многочисленных связей между одиночками подобное случалось нередко, но их дети не появлялись на свет. С приходом более гуманных правил, если Протокол вообще мог относиться к таковым, детей лютенов стали отправлять в приюты других городов: чтобы упрочить одиночество и тех и других. Но Бильяне все-таки удалось сохранить тайну его рождения.

Мыслями Дарт часто возвращался во времена приюта и сейчас без труда вытащил из прошлого две истории, которые внезапно приобрели совсем другой смысл. Возможно, с ним случалось что-то еще, но тогда он был слишком маленьким, чтобы запомнить.

Однажды осенью, за несколько дней до его девятого дня рождения, он заметил у ограды женщину: держась на расстоянии, она все же пристально наблюдала за ним. Их взгляды встретились, и незнакомка поманила его к себе. Обычно Дарт опасался чужих, а к ней подошел. Просунув руку сквозь прутья забора, она протянул ему спелый гранат, какие раньше он видел разве что на картинках. Сезон давно прошел, но фрукт оказался свежим и сочным, будто недавно сорванным с дерева.

Дарт слопал угощение сам, спрятавшись за углом летней кухни. Стыдно ему стало потом, но в момент, когда на языке таяла сладкая мякоть, а липкие от сока пальцы жадно выковыривали зерна, он совершенно точно не хотел делиться тем, что предназначалось ему.

Странное дело: вкус гранатовых зерен, их терпкий аромат ярко отпечатался в его памяти, а лицо дарительницы почти сразу забылось. Лишь раз смутное видение о ней посетило Дарта.

Следующей зимой, когда в городе свирепствовала корь, он, как почти все приютские, оказался прикован к постели. В дортуаре, куда определяли больных, было жутко и мрачно. Окна завешивали красной тканью, считая, что это способно прогнать недуг, который забрал бы еще немало жизней, если бы таинственная благодетельница не принесла им лекарство. Своего имени она не назвала и осталась в истории приюта «доброй госпожой». В ту ночь, забывшись в лихорадочном сне, Дарт увидел образ незнакомки, протягивающей гранат сквозь прутья ограды…

Теперь же он понял, что у той женщины с фруктовой корзиной, дарительницы и «доброй госпожи» было одно лицо – лицо его матери.

Глава 29

Дома на песке

Десмонд

Дес полагал, что сошел с ума, раз согласился помочь Эверрайну, который и раньше раздражал одним присутствием, а теперь вызывал зуд в кулаках. Видеть его надменную физиономию не хотелось, однако выбирать не приходилось – другой у того не было.

Он пришел как раз вовремя, когда Эверрайн начал выкладывать второй ряд тровантов. И все бы ничего, если бы не перчатки. Он натянул их, точно переносил жаб и боялся обзавестись бородавками. Казалось, он был на грани того, чтобы вооружиться носовым платком, а затем, двумя пальцами зажимая камни, брезгливо швырять их в ров. Эверрайн был создан под шикарные костюмы и строгие интерьеры контор, то есть подо все, что исключало любой физический труд.

Наблюдать за ним в чуждой ему обстановке было забавно, тем более что домограф, увлеченный новым занятием, ничего не замечал, пока Дес не выдал себя, точным броском попав камнем по затылку. Эверрайн повернулся.

– Рыбьи потроха, а ты здесь зачем? – недовольно пробормотал он.

Дес ответил, что согласился помогать ему только потому, что его попросили. Эверрайн ничуть не удивился и с непоколебимым спокойствием вернулся к делу, оставив Деса тревожиться о том, что он становится предсказуемым.

Они сосредоточились на работе: жутко скучной и монотонной. Чтобы взбодриться, Дес стал напевать песню из репертуара «Бродячих котов». В исполнении Чармэйн она звучала задорно и беспечно, а у него все равно получалась какая-то похабщина, от которой воротило Эверрайна. И это была достойная причина, чтобы не замолкать.

Его концерт прервала местная лютина, предупредившая о надвигающихся осадках. Доррин осталась со своим безлюдем, чтобы следить за отлаженной системой дождевого полива, и, судя по кокетливой улыбке, ей нравилось управлять погодой.

Они занесли полный мешок с тровантами под крышу и остались в безлюде, чтобы переждать ливень. В Доме ненастий оказалось темно и сыро, как в подвале. На Доррин, обмотанную в легкую ткань, похожую на кусок тюля, было холодно смотреть. Дес и не смотрел, но почему-то все равно замечал, что ее темная кожа блестит, точно порфировая, а лицо в облаке черных волос напряжено и задумчиво. Она была полной противоположностью его Чармэйн. При одной мысли о ее белокурых волосах и фарфоровой коже, пахнущей ванилью, его охватывали трепет и волнение. И сейчас, чувствуя, как погружается в фантазии, Дес заставил себя подумать о чем-то другом: тровантах, дожде или грязных стеклах.

Он стоял у небольшого окна, рядом с Эверрайном, деловито сложившим руки на груди, и Доррин, которая облокотилась на подоконник.

– Вот, сейчас, – почему-то шепотом сказала лютина, и Дес был готов поклясться, что увидел в ее волосах маленькие молнии. Он подумал, что будет, если прикоснуться к ним. Ничего личного, простое любопытство. Хотя зачастую именно оно приводило его к довольно откровенным поступкам.

Поток мыслей прервался раскатом грома, сотрясшим дом, а потом хлынул дождь. Сплошная завеса скрыла весь вид на растущие трованты. Блуждающий взгляд случайно снова наткнулся на Доррин. На ее коже блестели капли; они не скатывались по плечам, а дрожали, точно роса на листве.

– Так ты сама вызываешь дождь? – поразился Дес, но Доррин не ответила. Он попытался заглянуть ей в лицо и отпрянул, когда увидел белки закатанных глаз.

– Не мешай, – одернул его Рин и ткнул локтем в бок. – Она не должна прерывать связь.

От предупредительного тычка Дес боли не почувствовал, но машинально потер рукой ушибленное место.

– Я думал, все дело в безлюдях и микстурах.

– Микстуры не всегда предназначены для безлюдей, – тоном закостенелого зазнайки сказал Эверрайн.

– Ой, тебе лишь бы поумничать, – поддел его Дес и внезапно затих, привлеченный странным движением за окном. – Там кто-то есть!

Видимо, его возглас бы слишком громким, потому и сбил Доррин. Она очнулась с истеричным выдохом, и ливень прекратился резко, будто по щелчку. Теперь ничто не мешало разглядеть человека под дождем. По изгибам и округлостям, подчеркнутым мокрой одеждой, Дес понял, что это девушка. Она тоже увидела их в окне и решительно направилась к дому. Когда Эверрайн бросился к двери, наконец, стало понятно, что незнакомка искала его.

Сгорая от любопытства, Дес поспешил следом, чтобы стать свидетелем их встречи. Доррин осталась в безлюде, видимо, посчитав, что совать нос в дела домографа ей не стоит. После дождя стена из тровантов поднялась выше человеческого роста, и Дес заключил, что незнакомка проникла на территорию сразу, едва начался дождь, если, конечно, она не носила в кармане брюк складную лестницу, чтобы преодолевать такие препятствия.

– Все пропало! – выпалила она, тяжело дыша. Наверно, ей пришлось бежать, чтобы поделиться этой новостью.

Эверрайн, напряженный и растерянный, застыл в дверях, а девушка, отдышавшись, затараторила:

– Я увидела огни вдалеке и пошла проверить, что там. А они пригнали, мать его, баржу… затащили безлюдя на борт. Я не знала, что делать, и просто… просто выстрелила.

– И что, попала? – встрял Дес, пытаясь обратить на себя внимание.

– С такого расстояния это почти невозможно, – ответила она, так и не одарив вопрошающего взглядом. – Думала, это их отпугнет, но… я их только разозлила. Они подожгли остров, чтобы я не могла им помешать.

Последние слова она произнесла почти шепотом, словно хотела, чтобы их вообще не расслышали.

– На острове пожар, – повторила она уже громче. – Нужно отправить туда Опаленных.

– Я поеду с тобой. – Эверрайн сорвался с места, как будто сам собрался тушить пламя.

– Эй, а мне что делать? – Дес последовал за ним, потому что не собирался отсиживаться за стеной, когда по ту сторону происходит непонятно что.

– Стену можешь не достраивать, эти безлюди им больше не интересны, – отрезал Эверрайн. – Им был нужен только один безлюдь.

– Они забрали Ящерный дом, Рин.

На его лице отразились яркие, ничем не прикрытые эмоции: вначале удивление, затем – приходящая с медленным осознанием тревога. Он нервно поправил воротник рубашки, будто стало нечем дышать, и пробормотал: «идиот», не пояснив, за что ругает себя.

Больше они не тратили времени на разговоры и втроем поспешили к автомобилю. Чтобы перемахнуть через стену, пришлось воспользоваться лестницей. Рин свалился на другую сторону неуклюже и грузно, безымянная девушка показала грацию и ловкость, а Дес, замыкающий процессию, с легкостью повторил трюк, который ему уже не раз доводилось исполнять при самых разных обстоятельствах.

В автомобиле Дес предпочел расположиться на заднем сиденье, рядом с незнакомкой, чтобы исправить это упущение и хотя бы спросить ее имя. Он не мог избавиться от привычки рассматривать девушек, точно картины: вначале издалека, дабы оценить общий сюжет, затем поближе, восхищаясь деталями. Незнакомка была не картиной, а барельефом и гравюрой одновременно. Фигура ее обладала женственными выпуклостями, подчеркнутыми промокшей одеждой, а лицо – шрамом в форме ключа. Внезапное открытие он совершил, когда свет газового фонаря озарил ее. Дес слышал о клейменных лютинах из Марбра, но никогда прежде не встречал.

– Че пялишься? – бросила она, грозно нахмурившись.

– Откуда в Пьер-э-Метале взялась Мраморная крошка?

– Ее зовут Фран.

Эверрайн устало вздохнул, смиренно приняв факт существования Деса и его шуток. И только он собрался сказать одну чрезвычайно остроумную вещь, как автомобиль резко вильнул вправо и, едва избежав столкновения, остановился. Чуть поодаль притормозил грузовик следящей гвардии. Все выглядело так, будто их догнали и задержали, как преступников.

– Там следящие? – сдавленно прошептала Фран, втянув шею в плечи. – Рин, у тебя есть какая-нибудь история в запасе?

– Я разберусь.

Он вышел из автомобиля навстречу следящему, и тот без всякого приветствия с ходу выдал:

– Мы вас обыскались, Эверрайн. Где пропадали?

Дверь захлопнулась, и голоса стихли. Разговор продлился совсем недолго, но когда Эверрайн вернулся, вид у него был как у побитой собаки.

На Общину напал безлюдь. Кто-то вызвал следящих, а те озаботились поисками домографа, который должен решать проблемы, где замешаны его «подопечные». Сейчас же на землях фанатиков зверствовал нездешний безлюдь.

– Да плевать, мы должны спасать ферму! – запротестовала Фран.

Заметив, что Эверрайн крепко сжал пальцами руль, Дес понял, что спорить здесь не о чем, и оказался прав.

– Я обязан быть там. Домографы не только защищают безлюдей, но и спасают от них людей.

Фран сверкнула глазами.

– Тогда спасай этих дум, а я не стану предавать безлюдей! Приведу Опаленных сама.

– Иди, – сухо ответил Эверрайн, и в следующее мгновение она исчезла. Хлопнула дверь, силуэт скользнул в темноту.

Следящие, поджидающие их у обочины, не могли не заметить Фран, однако вряд ли успели понять, что перед ними беглянка из Марбра. Сейчас единственной заботой синих мундиров был дикий безлюдь, представлявший угрозу для всего города.

Автомобиль дернулся, натужно запыхтел и снова поехал, сменив маршрут. Теперь они направлялись в Общину, а грузовик следящих, как грозный караульный, сопровождал их.

Неизвестно, что творилось в голове у Эверрайна, но мысли Деса метались, как подвальные крысы. Оба напряженно молчали, пока вдалеке не показалась стена Общины. Зияющий провал в ней был огромен, предупреждая о размерах и силе безлюдя.

– Подготовь веревки и масло шалфея, – скомандовал Эверрайн, и голос его предательски дрогнул. – Все есть в чемодане, под сиденьем.

– Интересный у тебя досуг.

Дес издал нервный смешок и полез под кожаную обивку.

Повсюду слышались крики и плач. Пахло дымом, пеплом и пылью – так, что дышать удавалось с трудом. Озираясь по сторонам, Дес не видел вокруг пострадавших людей, и казалось, что стенают сами дома. Полуразрушенные, хлипкие, ставшие каменным крошевом, они напоминали песчаные крепости, забытые на берегу. А рядом буйствовала дикая сила, способная уничтожить их одним ударом.

Безлюдь и впрямь оказался громадным; бревна, из которых состояло его мощное тело, выглядели как вздутые натруженные мышцы.

Дес беспомощно покрутил в руках увесистый моток веревки, пропитанный маслом шалфея: и вот этим домограф надеялся остановить разъяренную махину? Эверрайн держался уверенно и спокойно – искусно притворялся, что все под контролем, и не спешил останавливать дикий дом, который сминал под собой очередную постройку.

Продвинувшись вглубь, ближе к пылающему костру, Дес, наконец, заметил фанатиков: они прятались среди руин, плача от ужаса и шепча молитвы. Сложно было представить, что эти же люди не так давно поддерживали линчевание лютенов и выступали за сожжение местных безлюдей. Еще меньше верилось в то, что после всего этого домограф пришел спасать их.

– Уберите огонь! – рявкнул Эверрайн трем фанатикам с факелами. – Это пугает безлюдя.

– Мы и хотим его отпугнуть, – заявил один из них и чуть из робы не выпрыгнул от своего позерства.

– Это вам не мышь в амбаре, идиоты. Потушите факелы, иначе они окажутся у вас в заднице.

Внезапно открывшаяся в Эверрайне сила убеждения заставила фанатиков убраться прочь вместе с огнем, который вызывал ярость не только у безлюдя, но и у домографа.

– Хорошо сказано, – хмыкнул Дес. – Ты это репетировал?

– Каждый день, перед зеркалом, – проворчал Рин и вернулся к главному: – Нужно поймать его в силки. Я попробую подвести безлюдя вон к тому дому, а ты полезай на крышу. Проще набросить петлю сверху. Справишься?

Дес кивнул. Здание с плоской крышей было выше и крепче остальных, а также располагало удобными каменными выступами по углам, что облегчило путь наверх. Затянув веревку вокруг запястья, чтобы ненароком не выронить ее, Дес пробрался мимо досок, где общинные сушили фрукты, и, оказавшись у другого края, стал ждать.

Эверрайн не поделился, как собирался угомонить безлюдя, и Десу оставалось только наблюдать за тем, что происходит внизу.

И вскоре деревянная громадина направилась к нему – медленно, но неудержимо. Это напоминало движение груженой вагонетки по монорельсу.

Дес торопливо свернул веревку в петлю и, улучив подходящий момент, когда безлюдь приблизился, накинул ее на трубу, торчащую на крыше. Первый же бросок вышел удачным, и Дес затянул веревку сильнее, чтобы зафиксировать, позабыв о том, что другой ее край по-прежнему обвит вокруг запястья. Безлюдь, почуяв чье-то вмешательство, резко дернулся и потянул с такой силой, что Дес сорвался и, описав в воздухе короткую дугу, врезался в бревенчатую стену. Хрустнули кости, а в следующую секунду боль прошила руку насквозь. Узел под его весом развязался, освободив запястье, и Дес рухнул на землю. Теперь волна боли охватила его целиком. Кажется, он дышать почти перестал и провалился в не самые приятные ощущения. Даже в мыслях он продолжал хорохориться и бодриться, вместо того чтобы признать: ему было так хреново, будто его пожевало и выплюнуло чудовище. Кстати о чудовищах…

Вспомнив о безлюде, Дес с трудом заставил свое тело двигаться, чтобы убраться с дороги разъяренной махины прежде, чем она расплющит его. Он отполз, насколько хватило сил, и тревожно огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда ждать угрозы. Однако тень дикого дома маячила уже у дальней стены Общины, следуя за домографом. Вероятно, после падения Дес на время утратил связь с реальностью и упустил укрощение безлюдя.

Жалеть себя стало намного проще, когда к нему подбежала женщина. Охая и причитая, размазывая по грязному лицу слезы, она рассыпалась в благодарностях Хранителю – за то, что послал к ним на помощь бравых спасителей. Ну, хотя бы так она оценила их скромное участие.

Приглядевшись, Дес узнал в ней ту самую кашеварку из северного лагеря. Он плохо разбирался в тонкостях празднования Дево, но слышал, что фанатики на период аскезы покидали дома, а после факельным шествием возвращались на родную землю, чтобы зажечь единый костер.

– Вы не ушиблись? – заботливо проговорила она и погладила его по голове, как зверушку.

– Нет, наоборот, очень весело провел время, – ответил он. Привычное ерничество помогло ему отвлечься от боли.

– Хотите воды?

Она искренне пыталась помочь, но каждый ее вопрос звучал издевательски. Дес кивнул и обрадовался, когда сердобольная оставила его в покое.

Здоровой рукой он оперся на землю и дополз до ближайшей стены, чтобы привалиться к ней. Теперь он чувствовал себя не таким беспомощным и хотя бы мог оглядеться. Люди покидали свои убежища, медленно заполняя улицу, превращенную в руины. Кто-то плакал, кто-то взахлеб обсуждал нападение, а несколько любопытных побежали к провалу в стене, через который Эверрайн вывел безлюдя. Лишь слушая беспокойные разговоры фанатиков, Дес понял, что они считали произошедшее наказанием, воздаянием за грехи. Безлюдь появился на их земле не в обычный день, а в Светлую ночь Дево, и даже огонь не смог остановить его. Фанатики винили невежество главы, жестокость его помощников, злость безлюдей и коварство лютенов, но никто не заикнулся о себе, веря, что пустой склянки на шее и заученной молитвы уже достаточно, чтобы считаться праведником.

Вернулась сердобольная, принесла воды. После нескольких глотков дышать стало легче.

– Со мной говорил следящий, – призналась она шепотом, объясняя свое долгое отсутствие. – Спрашивал о нашем новом главе. А я ему все выложила. Про то, как вас в плену держали и какие зверства творили. Вы тоже ему расскажите, как в себя придете. Я знахаря приведу, он быстро вам кость вправит. – Она указала на его сломанную руку, прижатую к груди.

Дес любезно отказался. Сердобольная отвлеклась на кого-то из общинных, кто нуждался в ее помощи, и поспешила к ним. А он остался один, надеясь, что Эверрайн скоро вернется и отвезет его в лечебницу.

Бесполезно шаря взглядом вокруг, он вдруг наткнулся на знакомый пестрый рисунок. Фанатики разбрелись, и ему открылся вид на ворота, у которых стояли балаганные повозки. Дес узнал бы эти разноцветные фургоны даже впотьмах, потому что всегда высматривал их в Хмельном квартале. И вот они здесь. Откуда? Вначале он решил, что ему померещилось, но чутье заставило его пойти и проверить.

На ватных ногах, придерживая сломанную руку, Дес направился к воротам. В голове стояла звенящая пустота. Он боялся, что его самые жуткие предположения окажутся правдой. И все же он не развернулся и не сбежал, даже когда увидел тела и лужи крови. Потому что среди них была она. Ее длинные волосы разметались по земле, а кончики завитков окрасились багровым.

– Чарми, – выдохнул он и упал на колени рядом с ней.

Ее шею расчертила темная лента, но Дес не сразу понял, что это порез. Кровь запеклась на ее фарфоровой коже как трещина. Она была похожа на прекрасную статуэтку, которую уронили.

Он прижал ее к себе, не чувствуя боли в сломанной руке. Вся боль сосредоточилась внутри. Он попытался закричать, позвать на помощь, но воздух камнем застрял в груди. Он коснулся пальцами ее губ, чтобы почувствовать дыхание. Чармэйн не дышала. И это было невозможным, неправильным.

Нет.

Ее прощальный поцелуй еще горел на его щеке. Еще вчера Чармэйн, его певчая птичка, танцевала под бойкую музыку, взмахивая своей юбкой, а он жадно ловил те мгновения, когда ее колени обнажались. Еще вчера она заливисто хохотала и украдкой сбегала из гримерки, чтобы подарить ему кроткие объятия. Еще вчера она пела, излучая свет, саму жизнь. А сейчас…

Медленно, постепенно, до него дошло, что Чармэйн мертва. И как только он понял, почему ее кожа холодна и бела как фарфор, ужас сковал его тело, а потом выключил сознание.

Когда он очнулся, в голове пульсировала единственная мысль: Чармэйн мертва. Это казалось невозможным. Такие девушки, как она, не погибают. Они поют и танцуют, смеются, наряжаются и вплетают бусины в длинные волосы. С ними не может случиться ничего плохого. Тогда почему случилось с ней? У него не было ответа.

Он беспокойно заворочался, силясь сбросить с груди что-то тяжелое, мешающее дышать. Не помогло.

– Десми, милый. – Его позвал голос матери.

Он хотел ответить, но смог только выдохнуть:

– Фургоны…

Он не знал, почему именно это слово крутилось на языке. Часть воспоминаний выпала, как стекляшки из витража.

– Очевидцы говорят, что выжившие уехали на фургоне. – Послышался хриплый голос отца. – Его нашли брошенным в Марбре, у причалов. Дарт просил сообщить об этом, сказал, для тебя важно знать, что с ними все в порядке.

Дес кивнул, медленно вспоминая, что произошло.

– Это я во всем виноват. Втянул ее в дело и не защитил.

Глаза защипало, он поднял тяжелые веки. В комнате было темно, как ночью, и застывшие у кровати силуэты родителей выглядели как призрачные тени. Он думал, что уже вырос из таких семейных сцен.

– Долго я провалялся?

– Уже полдень, Десми, – ответила мать, поправляя одеяло, хотя этого и не требовалось. – Просто окна зашторены.

– Врачеватель сделал укол, чтобы ты поспал. Гипс должен застыть.

Он скосил глаза вниз и обнаружил на своем животе белый тяжелый предмет, оказавшийся его рукой. Теперь она существовала будто бы отдельно от тела.

– Ох, в самом деле, – засуетилась мать. – Нужно сообщить, что ты очнулся. Пойду отправлю за ним ма- шину.

Она выскользнула из комнаты, хотя могла поручить вызов врачевателя кому-нибудь из помощников, которыми кишел их огромный дом. Зато отец, по своему обыкновению всегда сбегавший первым, уходить никуда не собирался, и это Десу не понравилось. Он чувствовал себя паршиво и не желал никого видеть.

– Ты не мог бы оставить меня?

– Не хочешь поговорить о ней? – внезапно спросил Гленн.

– Ты даже имени ее не знаешь, так какое тебе дело?

– Она важна для тебя, разве этого недостаточно?

– Пожалуйста, замолчи.

Отец многозначительно кашлянул, как будто напоминая, кто здесь диктует правила.

– Если хочешь, пошлю машину за Дартом. Или верну маму. Приведу кого угодно, с кем бы ты мог поговорить.

Дес удивленно посмотрел на отца. Он сидел рядом в кресле, но не так, как обычно, расслабленно и вальяжно, а на самом краю, уперев локти в колени, сцепив руки в замок и наклонившись к кровати.

Поняв, что завоевал немного внимания, Гленн продолжил:

– О любви и потерях молчать нельзя.

– Так говоришь, будто что-то смыслишь в этом.

Отец глубоко вздохнул, как делал всегда, если злился или нервничал. Было непонятно, какое из этих состояний заставило его красноречиво вздыхать сейчас.

– Понимаю, я несколько опоздал с откровениями, да и сейчас не самый подходящий момент, но пора бы уже разрушить эту стену. – Он сделал паузу, проверяя, не станет ли Дес возражать, и принял его молчание за согласие. – У тебя сложилось неверное представление о нас с мамой.

– А вы здесь при чем?

Отец нервно кашлянул. Видимо, то, что он собирался сказать, было для него неприятным, но важным фактом.

– Мы прошли немало трудностей и по-прежнему вместе, пусть и отдалились после… нашей потери.

Последнее слово он произнес осторожно, опасливо. Так пережевывают кусок рыбы, боясь наткнуться на кость.

Дес заерзал в постели и расположился на подушке удобнее, чтобы видеть отца.

– Ну так объясни, раз начал.

– Несчастный случай на лесопилке. – Прежде он никогда не говорил об этом, словно вычеркнул из памяти неприятный эпизод. – У нас должен был родиться второй сын, а мы едва не потеряли тебя, своего первенца. Нам говорили, что ты останешься калекой, что есть риск заражения крови… Мама очень переживала, не спала ночами, изводила себя и… не справилась. Это были сложные времена для нашей семьи. Общее горе нас не сплотило, а развело по разным комнатам.

– И ты винишь в этом меня?

– Вовсе нет. Нет.

– Но ты стал по-другому относиться ко мне. Я думал, это из-за шрамов.

Он покрутил в воздухе левой рукой, только сейчас заметив, что с нее сняли браслет, его вторую кожу, и вмиг почувствовал себя голым, уязвимым. В памяти отчетливо всплыли обидные слова и придирчивые взгляды отца, которые в конце концов заставили Деса прятать шрамы как что-то ужасно постыдное.

Для него стало неожиданным, когда отец сказал:

– Ты здесь ни при чем. У нас достаточно своих увечий.

– Почему вы не объяснили мне, что происходит с нашей семьей? Я был уже не ребенком, чтобы понять.

– Тогда мы думали, что ограждаем тебя от переживаний.

– А вместо этого отрезали меня от семьи, – не сдержался Дес. – Решили, что я не имею права знать, почему мама плачет, почему ты срываешься на мне и не ночуешь дома, почему вы избегаете друг друга и ведете себя так, будто стали чужими.

– Мы отдалились, потому что каждый корил себя: в том, что случилось с тобой и нашим нерожденным сыном, что мы любим тебя недостаточно сильно, чтобы уберечь… Не знаю, как объяснить… На словах все звучит странно.

Отец замолчал и опустил голову, точно прячась от болезненной правды.

– Тогда зачем ты это говоришь?

– Когда ты сказал, что виноват в произошедшем, я будто в зеркало заглянул. Знаешь, я ведь тоже чувствовал себя виноватым, ненадежным и слабым, потому что не смог защитить тех, кого любил. Но это не помогло справиться с потерей.

– Кажется, я уже не справляюсь, – тихо сказал Дес и закрыл глаза. Вместо темноты он увидел красные круги, похожие на лужи крови. К горлу подкатила тошнота.

Присутствие отца не утешало. Хотелось закричать, прогнать его и остаться одному, чтобы позволить себе быть слабым, а не слушать внезапные откровения с опозданием на десять лет.

– Извини, что рассказал обо всем сейчас. Просто мы с мамой тут вспомнили о прошлом… Как бы я ни старался, у меня до сих пор дыра в сердце.

– Такая, что ее не удалось заполнить даже внебрачными детьми?

Это прозвучало слишком грубо. Он понял это по тому, как отец отпрянул в сторону, словно обжегся, и по затянувшейся паузе.

– Бред, – сказал он наконец. – О тебе тоже распускают грязные сплетни. И что?

– А твои женщины, которых ты приводил домой? Их ты тоже назовешь сплетнями?

Дес встречал их всякий раз, когда мама уезжала по делам или чтобы проведать сестру в Лиме. Томные, кокетливые, с наигранными манерами, они свысока называли его «мальчик», хотя сами были немногим его старше, лет двадцати или около того. От случайных столкновений с ними становилось противно и гадко, от скандалов с отцом – еще хуже. Сбежать из дома было для Деса единственно верным решением.

Гленн небрежно пожал плечами.

– Ошибки молодости.

– Это было пять лет назад.

– Хочешь сказать, за это время я помолодел?

– Ты неисправим. – Дес покачал головой и снова отвернулся.

Любой разговор с отцом заканчивался одинаково. Не стоило даже пытаться. Он убеждался в этом столько раз и все равно попадал в ловушку детских ожиданий. Гленн никогда не говорил больше, чем хотел, и, стоило задать неожиданный или неприятный вопрос, тут же отстранялся. Когда крыс загоняешь в угол, они пытаются напасть, чтобы защититься. Он выбирал тот же способ скрывать свою слабость. Но сейчас что-то изменилось.

– Десмонд, – он впервые произнес его имя, преступив свою гордость. – Сынок. – И снова пауза, будто непривычные обращения давались ему так тяжело, что требовалась передышка. – Знаю, мои слова мало что изменят и вряд ли мы станем друзьями после всего, что наговорили и сделали. Да, я паршивый отец, но всегда готов помочь. Ты можешь на меня опереться.

Его грубые мозолистые пальцы – напоминание о тяжелой работе на лесопилке – дотронулись до плеча Деса. Странно, но на миг он будто бы вернулся в далекое детство, когда оно было счастливым и безмятежным, когда он сам был таким.

– Я сломал правую руку, пап. Заключать контракты не получится.

Дес выдавил из себя слабую улыбку и здоровой рукой потянулся к отцу. Он не знал, почему для него важно прикоснуться к нему. Может, он хотел заглушить холод, оставшийся на кончиках пальцев, которые касались мертвого тела Чармэйн; или хватался за любое ощущение живого, чтобы не провалиться в темноту; или просто тянулся к тому, чего так не хватало все эти годы. И когда ладонь отца крепко сжала его пальцы, он понял, что больше не один.

Глава 30

Гостеприимный дом

Ризердайн

Хочешь что-то спрятать – положи у всех на виду, но так, чтобы даже не подумали там искать. Охо точно знали, что никто не ожидал застать Ризердайна в доме вдовы Олберик.

Поместье на берегу бухты напоминало собой городок и, освещенное газовыми фонарями, гудело, точно улей. Даже в столь поздний час здесь кипела жизнь.

На пирсе их встретил мажордом с лицом человека, не обремененного недосыпом, и повел сквозь благоухающий сад с фонтанами, скульптурами и мозаичными дорожками. На пути они увидели зевающую девушку, выгуливающую трех пушистых, будто игрушечных, собак, донимавших противным лаем садовника, что возился у клумбы с розами. У пруда чистильщик вылавливал листья сачком, а в окнах на первом этаже, в хозяйственном крыле, горел свет. Легко было представить, как в жарких комнатах, пышущих паром, суетятся прачки, пока хозяйка поместья крепко спит.

Внутри особняка скрывалась кричащая роскошь, от которой болели глаза. Ризу казалось, что он идет по музею антиквариата, где нельзя ни к чему прикасаться. Широкая мраморная лестница, начищенная до блеска, вела к гостевым спальням, приготовленным для них заранее.

Время до завтрака Риз мог бы скоротать в постели, отдохнув после изматывающей дороги. Вместо этого он вышел на балкон, зная, что тревога не даст ему уснуть. Размеренный, монотонный шум моря всегда успокаивал его, но сейчас не заглушал навязчивые мысли. Риз ждал наступления утра и встречи с Лэрдом. Он сомневался, что все пройдет по плану, пусть даже Охо согласились договориться о визите и позаботиться о безопасности. Но в темные времена утешение приносят даже слабые надежды.

Он провел так больше часа, успев продрогнуть и пожалеть о том, что отказался от чая. На небе занялся рассвет, когда шпионы Охо вернулись. Они не нуждались ни в звонках, ни в дверях, ни в дозволении вторгаться в жизнь, а просто возникли на балконе, будто две ночные птицы, перепутавшие кованые перила с веткой дерева.

– Он вернется в город завтра утром. Вас ждут в полдень, в его доме, – сдавленным шепотом объявил длинноволосый.

Риз нахмурился.

– Мы так не договаривались.

– Так сложились обстоятельства.

– Но ты можешь слиться, если не согласен, – с издевательской усмешкой сказал второй шпион, и от желания столкнуть его с балкона у Риза зачесались руки.

В нем закипала непримиримая злоба, требуя немедленного освобождения, и когда шпионы Охо растворились в сумраке, он бросился в комнату, заметался из угла в угол, лихорадочно придумывая, что делать. Почему он позволил Лэрду диктовать условия? Зачем выдал себя, лишив преимущества первого хода? Почему не послушал совета Илайн? Риз хотел пойти к ней и обо всем рассказать, но у двери остановился. Ему было стыдно признаться ей, даже самому себе, что он снова ошибся. Лэрд выиграл целые сутки для маневра, а Риз попал в ловушку собственного убежища. Появиться на улицах Делмара теперь сродни самоубийству. Оставалось только ждать.

Он так и не сомкнул глаз и спустился к завтраку первым. Слуги еще сервировали стол, и появление Риза заставило их поторопиться. В зеркальной поверхности подноса он увидел свое отражение: суровое лицо с синими полукружьями под глазами и поджатыми губами. Не удивительно, что он всех распугал. Не прошло и пары минут, как перед ним поставили чашку мятного чая и несколько блюд. Он мельком взглянул на них, но даже не попробовал, и просидел так, рассеянно глядя в окно, пока в столовой не появилась госпожа Олберик.

– Рада видеть тебя, мой свет, – прошелестела она и медленно опустилась на соседний стул. Служанки тут же бросились ухаживать за хозяйкой, перемещая подготовленные приборы. Госпожа Олберик изменила своей привычке садиться во главе, чтобы Риз не чувствовал себя одиноко за длинным столом.

– Спасибо, что согласились помочь. – Он улыбнулся в знак признательности и незаметно отодвинулся подальше.

– По правде, я очень волновалась, когда узнала о пожаре. И когда ты исчез, я уж, грешным делом, подумала, что… – госпожа Олберик не стала договаривать, но догадаться о ее мрачных ожиданиях не составило труда. Она выдержала долгую паузу, всматриваясь в лицо Риза, будто заново знакомясь, а потом сказала: – Ты рискуешь, вернувшись в Делмар.

В ее проницательных дымчато-серых глазах, оплетенных сетью морщинок, промелькнула тревога. Ее возраст не позволял назвать это ни материнской заботой, ни любовным интересом. Она была где-то между и непредсказуемо склонялась то в одну, то в другую сторону. Рукой, унизанной перстнями, она погладила его по щеке – и этот недвусмысленный жест заставил Риза отгородиться чашкой чая. Но когда разговор продолжился, тон ее стал поучительным и строгим, как у мудрой наставницы.

– Ты правильно сделал, что приехал. Слышала, твоих лютенов арестовали. Тебя не было пару недель, а все так изменилось…

Он едва не поперхнулся чаем.

– Что значит арестовали? Почему?

– Потому что это твои люди, Риз.

Новость повергла его в ступор. Лэрду оказалось недостаточно разрушить безлюдей. Подобно урагану, он сметал все на своем пути, и в этой катастрофе Риз ощущал себя мелкой щепкой. Он хотел уйти, но тело стало тяжелым и неподъемным. Голос госпожи Олберик зазвучал в его ушах глухо и невнятно, точно из-под толщи воды.

– Я готова помочь, – говорила она. – Можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь. Деньги тоже не проблема. Я дам столько, сколько потребуется. Вернешь, если посчитаешь нужным. Вероятно, я должна была предложить помощь еще на том вечере. Но я и подумать не могла, что Лэрд такой мерзавец. Он всегда казался мне порядочным человеком, и, не посвященная в ваши стычки, я полагала, что ты сам нарвался на неприятности. Твоя молодость и дерзость столь же губительны, сколь привлека- тельны…

Тут она замолкла и устремила строгий взгляд на Илайн, посмевшую прервать ее монолог пожеланием доброго утра. Благосклонность госпожи Олберик сменилась сдержанной вежливостью, с которой она приветствовала гостью. Илайн заставила Риза отвлечься от терзаний и удивила своим обликом. Сама она бы ни за что не выбрала легкое платье с кружевом, но пренебрегать чистой одеждой не стала.

– Это из гардероба моей дочери, – сказала госпожа Олберик, когда Илайн нервно одернула рукава, плотно прилегающие к запястьям. – Цвет вам к лицу, не беда, что лиф чересчур велик. Попробуйте затянуть шнуровку потуже.

– Меня ждет сытный завтрак, так что оставлю все как есть, – отшутилась она, но Риз почувствовал ее смятение как что-то очевидное и осязаемое.

Ненадолго за столом повисло напряженное молчание, а после госпожа Олберик завела разговор о том, что ее дом всегда служил пристанищем для друзей. Воспользовавшись моментом, когда она замолчит, чтобы промочить горло глотком чая, Риз извинился и поспешил покинуть столовую, подав Илайн знак. За годы работы они научились понимать друг друга без слов и обмениваться едва заметными жестами. Когда она догнала его на лестнице, Риз взял ее за руку и увлек за собой, не желая, чтобы их подслушали.

Они сели на полу гостевой спальни: Риз – прислонившись спиной к двери, Илайн – облокотившись на кровать. Оказавшись наедине, он выложил все как есть, в завершение добавив:

– История с отъездом Лэрда похожа на обман. Что, если он хочет выиграть время?

– Не изводи себя, Ри. Ты ехал сюда с намерением прижать Лэрда к стенке. Выкладывай свой план. Если он – дерьмо, то придумаем что-нибудь получше.

– Вот спасибо.

– Используй это время, чтобы подготовиться. Продумай, что будешь делать, если Лэрд не согласится на твои условия. Охо обещали тебе безопасность, но я бы на них не надеялась. Мы должны…

Внезапно она замолчала, уставившись на дверь, из-за которой доносился шум. Коридор заполнился торопливыми шагами, неразборчивыми голосами и всеобщей суетой, похожей на ту, что вызвал их приезд ночью. Риз насторожился: не могла же госпожа Олберик принять в свой дом кого-то еще.

– Сиди здесь, я проверю, что там.

Илайн вскочила на ноги, одернув платье, и ее острые колени снова стали недоступны взгляду. Она выскользнула в коридор и спустя минуту вернулась с таким видом, будто случился пожар. Следом за ней в комнату вошел Флинн, явно переживший какую-то передрягу: одежда измята и испачкана, на лбу корка запекшейся крови.

– Ты как нас нашел?! – выпалил Риз, уверенный, что друг оказался здесь из-за него.

Однако было невозможно предугадать ту последовательность случайностей, что привела Флинна в дом госпожи Олберик.

Его путаный рассказ начинался с предупреждения, которое заставило Флориану отправить сестру подальше от угрозы, а продолжился скомканным перечислением незнакомых действующих лиц: бродячие музыканты, беглянка с детьми… Лишь упоминание удильщиков позволило связать все воедино. Зато Риз сразу узнал в безлюде, напавшем на Общину, того самого дикаря с Северных земель. Вероятно, он погнался за Пернатым домом и с тех пор, сбившись со следа, остался блуждать на окраинах. Благодаря ему Флинн смог сбежать и спасти жизни своих подопечных. Они добрались до порта и прибыли в Делмар, а после госпожа Прилс (тут Риз уточнил, кто это) привела их в особняк Олберик – давней подруги ее матери. Они нагрянули без предупреждения, но хозяйка охотно приняла их и даже вызвала личного врачевателя. Пусть Флинн несколько лет назад отошел от лечения людей, но его все равно задело, что госпожа Олберик не доверила ему даже аптекарский саквояж.

– Тебе самому нужен отдых и успокоительное. – Илайн поддела его локтем. – У тебя голова разбита, ты не в себе.

Оставив их, Риз отправился на поиски того, кому мог поручить передать послание в Пьер-э-Металь. Он торопился сообщить Флори, что ее сестра жива, невредима и находится в безопасности. В холле Риз поймал суетливого мажордома и объяснил, что ему нужно. «Ну и денек», – пробормотал тот, но к делу отнесся серьезно и немедля отправил посыльного на почту.

Особняк госпожи Олберик напоминал улей – закрытое пространство с организованной жизнью. Суета улеглась ближе к обеду, когда новоприбывших осмотрели, напоили травяным сиропом и уложили восстанавливать силы. Теперь слуги ходили на цыпочках и лишний раз старались не появляться в коридорах. Нил, проспавший полдня, расстроился, что все пропустил, но обрадовался, узнав, что Офелия тоже здесь. Он хотел навестить ее, но их встречу отсрочил врачеватель, решивший, что успокоительное и крепкий сон – лучшее лекарство.

За обеденным столом их компания выросла до пяти человек, и на сей раз госпожа Олберик заняла привычное место во главе. Она казалась опечаленной и рассеянной, размышляя о чем-то своем.

– Золотце, – обратилась она к Нилу, прервав долгое молчание, – а твой отец знает, что ты здесь?

– Если б знал, – ответил он, не отрываясь от тарелки, – был бы уже тут.

Госпожа Олберик коротко ахнула. Нил понял ее реакцию по-своему.

– Можно мне остаться до завтра? Я хочу повидаться с другом. Подругой. Офелией.

Пытаясь скрыть нервозность, он склонился над тарелкой и принялся методично ковырять в ней. Госпожа Олберик ответила, что он может погостить у нее и дольше, если отец позволит.

На этом напряженный разговор закончился, и никто больше не возвращался к нему.

После обеда Риз, Илайн и Флинн отправились к морю, выбравшись в самое пекло. В тени деревьев, укреплявших песчаный берег, стояла приятная прохлада, а соленый воздух освежал мысли. Риз находил нечто успокаивающее в обсуждении намеченного плана. Казалось, что если повторить его достаточное количество раз, то реальности не останется ничего иного, как сложиться в задуманный сюжет.

Флинн собирал ракушки, Илайн вышагивала по горячему песку, грея босые ступни, и раздраженно вздыхала каждый раз, когда порыв ветра подхватывал легкую ткань юбки, а она едва поспевала поймать ее. Риз сидел в стороне и наблюдал, пока их идиллию не нарушила служанка, посланная госпожой Олберик, чтобы объявить о скором ужине, как будто самой важной вещью в ее доме была еда, а главной традицией – совместные трапезы. Не желая обижать гостеприимную хозяйку, они были вынуждены вернуться.

Офелия и Нил устроили в холле целое представление с тремя собаками, которые охотно выполняли команды и приводили в восторг зрителей: пару служанок и саму госпожу Олберик.

Пока все умилялись сообразительности питомцев, Риз скользнул на кухню, радуясь, что хотя бы налить себе стакан воды ему позволено самому, без помощи учтивых помощниц, вымуштрованных предугадывать намерения господ с одного взгляда. В кухню вел узкий проем, поэтому Риз едва не столкнулся с человеком, спешно покидающим комнату.

Они застыли в шаге друг от друга, пораженные и напуганные, словно встретились с необъяснимым явлением. Он вгляделся в лицо, пытаясь соотнести то, что видел сейчас, со своими воспоминаниями. Получилось будто бы два разных человека, но у него не было сомнений, что это она.

– Здравствуй, Кайла, – наконец смог сказать Риз. – Не ожидал встретить тебя здесь.

– Да еще в таком виде. – Она горько усмехнулась и пальцем прочертила в воздухе круг, словно обводя свое лицо с опухшим веком и ссадиной на щеке. – Мой супруг постарался.

Он не знал, что нужно говорить в таких случаях, и надеялся, что его искренние слова не обидят ее:

– Мне… жаль.

– Да брось. Синяки проходят, это не вечное клеймо на моем лице.

Она говорила это не ему, а себе, ради успокоения. Странно было видеть ее поникшей, уязвленной, потерянной. Кайла, которую он помнил, всегда сохраняла уверенность, ледяное спокойствие и гордую стать.

Риз мечтал о ней с детства, с той минуты, когда ее семья переехала в дом по соседству. Каждый вечер Кайла репетировала, играя на пианино, музыка лилась сквозь распахнутые окна, а Риз слушал. Слушал и влюблялся. Кайла была старше на три года и, конечно, не замечала его. Но за одно лето он резко вытянулся, понабрался умных фразочек из книг, подтянулся благодаря плаванию, и его приняли в компанию постарше. В ее компанию.

Вспомнив о том, что связывало их с самого начала, он спросил:

– Ты еще играешь на пианино?

Она издала странный булькающий звук, похожий на истеричный смешок.

– Нет. Не прикасалась к инструменту с тех пор, как переехала. Супруг сразу объявил, что в его доме этого «музыкального гроба» не будет.

Видимо, это должно было его тронуть, разжалобить… Он не знал, какого чувства от него ждала Кайла. Все, что она могла в нем вызывать, со временем стерлось, как следы на песке.

– Вот как, – в итоге сказал он сухо, что удивило его самого.

В мыслях он часто возвращался к ней, воображая, какой будет их случайная встреча, что они скажут друг другу после того, как она уехала, не объяснившись. Эта недосказанность, как незапертая дверь, не давала покоя все годы. А сейчас, когда ему выпал шанс задать мучившие его вопросы, Риз не чувствовал ничего, кроме неловкости, свойственной беседам давних знакомых, которым больше не о чем разговаривать.

Вместе с тем, как его смятение росло, Кайла набиралась смелости и уже без стеснения разглядывала его, точно рыбину на прилавке.

– Ты стал таким… представительным. Я слышала о тебе и твоих домах.

– Сейчас дела идут неважно.

– О, жизнь меня научила тому, что деньги – далеко не главное.

Она попыталась улыбнуться, но гримаса получилась восковой, ненастоящей. Не сразу Риз понял, что из-за болезненных ушибов Кайла старается сохранить лицо неподвижным, но забывается.

– Девять лет назад ты думала иначе.

– Ты до сих пор обижаешься, что я оставила тебя? Но у меня не было выбора.

– Ясно.

После отъезда о Кайле ходило много слухов. Якобы она очаровала заезжего богача, а тот вскоре взял ее в жены. Риз не вдавался в подробности, однако сплетни, хотел он того или нет, все равно достигли его ушей.

– Прилс был отцом моего будущего ребенка.

– Весомый аргумент, – хмыкнул Риз, силясь держать спокойное лицо. – Значит, у меня не было ни единого шанса.

Любовные послания, вечерние пикники у моря, робкие прикосновения и поцелуи в тени виноградников – в шестнадцать это казалось откровением, но по прошествии лет стало безделушкой, которая не имела ценности, кроме воспоминаний. Говорить об этом всерьез было все равно что надеяться разбогатеть, раскопав коробку с сокровищами из детства.

– Не злись, – со снисходительной лаской сказала она, будто до сих пор разговаривала с наивным мальчишкой по соседству. – Тогда я не могла признаться в этом, боялась оскорбить твои чувства. Ты ведь любил меня. – Она произнесла это так, будто в глубине души надеялась на его признание сейчас. Ей отчаянно хотелось снова почувствовать себя той, кто принимает его внимание.

– Все в прошлом, Кайла. – Удивительно, как просто дались ему эти слова. Произнеся их вслух, он испытал такое облегчение, словно сделал первый вдох после слишком долгого нырка на глубину.

Кайла не смогла скрыть разочарования и обиды. Губы искривились в вымученной улыбке.

– Мне жаль, что все так случилось. Если бы я могла что-то изменить…

На ее глаза неожиданно накатились слезы, и рука Риза сама потянулась, чтобы утешающе коснуться плеча.

– Иди к своим детям, обними их и больше ни о чем не жалей.

– Ты прав, – прошептала Кайла и, утирая слезы, поспешно удалилась.

Он медленно выдохнул, пытаясь осознать, что с ним произошло, и вернулся в столовую, лишь когда сердце перестало частить.

Риз появился в разгар ужина и сел рядом с Офелией, проигнорировав свободное место рядом с госпожой Олберик. Если ее это и задело, виду она не подала и затянулась сигаретой в тонком изящном мундштуке. Дым, витавший над столом, служил приправой для поданных блюд, даже вода приобрела его горьковатый привкус. Риз залпом осушил полный стакан и огляделся.

– А где Илайн?

– Ушла наверх, – ответил Флинн.

– И попросила принести десерт в комнату, – поддакнул Нил.

– Она выглядела расстроенной, – добавила Офелия.

– Да брось, золотце, – вступила госпожа Олберик с наигранной небрежностью. – У нее разболелся живот. Все-таки к изысканной кухне нужно привыкать.

В отсутствие Илайн ее подколка звучала по-особому мерзко. Она пыталась оскорбить ее, но Риз почувствовал себя так, будто это его подло и расчетливо ударили под дых. Медленно, осторожно он сложил приборы на тарелку и встал из-за стола.

– Куда ты, мой свет? – встрепенулась хозяйка, снова пышущая дружелюбием, предназначенным для определенного круга людей. – Сейчас подадут карамельный пудинг. Ты такого в жизни не пробовал!

– Что-то живот разболелся, – бросил он, уходя.

Взметнувшись по лестнице, Риз попал в хитросплетение коридоров. Особняк госпожи Олберик был стар и огромен, заблудиться в нем могли даже привидения, прожившие здесь не одно столетие. Он не знал, как в этом лабиринте найти комнату Илайн, и обратился за помощью к мажордому, который весьма кстати нарисовался рядом.

Как и предполагал Риз, гостеприимство Олберик не распространялось на Илайн. Ее поселили в дальнем крыле, прямо на границе хозяйских комнат и помещений для прислуги.

Перед дверью он остановился, совсем растерянный и сбитый с толку вопросами, вспыхнувшими в его голове: зачем он пришел сюда, что хотел сказать и ожидал услышать в ответ? Он не знал и все равно постучал. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем Илайн распахнула дверь и удивленно уставилась на него, явно ожидая увидеть доставленный десерт.

– О! – выдохнула она и отступила, позволив Ризу войти.

Небольшая комната была чем-то вроде кабинета: почти все пространство здесь занимала мебель: книжный шкаф, стул и письменный стол. Спальным местом служила бархатная софа возле окна.

Поймав на себе пытливый взгляд, он сказал первое, что смог придумать:

– Кого ты видишь?

– Э-э-э… тебя? – Илайн изумленно подняла брови.

– Нет, кого ты видишь во мне?

Она помолчала. Прищурилась. Сделала вдох, чтобы заговорить, но тут же передумала и снова погрузилась в молчание, будто задача оказалась слишком сложной.

– Болвана, – наконец произнесла она, смакуя это слово, и шагнула навстречу, точно хотела разглядеть его поближе. – Еще вижу обиженного мальчика в теле нерешительного мужчины. Один боится, что его снова унизят, а другой устраивает драмы на пустом месте, лишь бы не делать то, что хочет.

Правда о нем, выпаленная с дерзостью, присущей только Илайн, прозвучала как вызов. И он сделал то, что хотел уже давно, – поцеловал ее. Она тихонько ахнула, и на секунду Риз подумал, что Илайн оттолкнет его и влепит пощечину. Но когда она обвила его шею руками, все сомнения рассеялись. Голова поплыла, и, чувствуя, как пол уходит из-под ног, Риз инстинктивно подался вперед, оттесняя Илайн вглубь комнаты. Через несколько шагов они наткнулись на письменный стол, едва не рухнув на него.

Им следовало остановиться, но он не мог оторваться от нее. С ним происходило что-то странное, непреднамеренное, дикое. Принимая этот вызов, он даже не предполагал, что один поцелуй способен так легко разрушить крепость внутри. Раньше ему удавалось обманывать себя, подавлять свои желания и находить им другие объяснения. С Илайн он никогда не переходил опасной черты и теперь понимал почему.

– Мы поступаем неправильно, – сказала она, прижимаясь к нему. – Портим наши деловые отношения.

– Мне остановиться?

– Не смей! – шикнула Илайн, доставая его рубашку из брюк, чтобы затем нырнуть руками под нее, не тратя время на пуговицы. И после легкого прикосновения губ: – Мы без пяти минут любовники, Ри. Уверен, что нам это нужно?

Ее действия противоречили словам, и он никак не мог понять, чего она добивается.

– Так что мне делать?

– Ты умный мужчина, придумай что-нибудь.

– Сомневаюсь, что удивлю тебя чертежами.

– Раньше удавалось. – Илайн коротко хохотнула, точно хмельная.

Больше он ни о чем не спрашивал и, подхватив ее за талию, усадил на стол. Хорошо, что это чужое платье оказалось ей велико, и она легко выскользнула из него. Илайн двигалась мягко, с кошачьей грацией и с той же невозмутимостью завоевывала пространство. В жесте, с которым она смахнула все лишнее, не было неуклюжести, а лишь холодная расчетливость. Книги, статуэтки и другие предметы, занимавшие место, с глухим стуком попадали на пол. Лукавая улыбка подтвердила: она сделала это нарочно, словно хотела, чтобы их услышали.

И ее желание было выполнено уже в следующую секунду. В дверь постучали.

– Госпожа? – раздалось из коридора. – Ваш десерт.

Илайн окинула Риза взглядом, озадаченно прикусила губу, будто перед ней стоял выбор: он или десерт.

– Спасибо, оставьте у дверей.

– Никак не могу. Если собаки обнаружат пудинг, сожрут его в три горла. А если у них случится заворот кишок, то мне потом свернут шею.

– Тогда я жертвую пудинг вам, – торжественно объявила Илайн. – За вредную работу.

– Но как же…

– Да уйдите вы! – гневно воскликнула она, потеряв терпение. – Что вы как заноза в заднице!

Раздались торопливые шаги. Илайн откашлялась, смущенно опустила ресницы, а когда снова подняла их, в ее кошачьих глазах вспыхнули озорные искры.

– Так на чем мы остановились? – промурлыкала она.

– На чертежах.

– Ах да. Чертежи.

Никогда еще это словно не звучало для него так маняще.

Сонно потянувшись, Риз перевернулся на бок и едва не свалился. Поразительно, как ночью здесь уместились двое. Услышав рядом сдавленный смешок, он открыл глаза и увидел перед собой Илайн. Она сидела на полу, облокотившись на софу и подперев голову ладонями. На губах играла мечтательная улыбка. Риз не помнил, чтобы на него кто-то смотрел вот так.

– Во сне ты такой беззащитный.

– Звучит так, будто задумала перерезать мне горло, – отшутился он, чтобы не показывать свое смятение.

– Боюсь, нож для масла для этого не сгодится, – сказала она, указав на заполненный поднос, стоящий рядом.

– Завтрак в постель?

– Привыкай, со мной ты редко будешь из нее выбираться.

Илайн дождалась, когда он усядется, подмяв подушку под спину, и подала ему чай. С удивлением Риз узнал, что проспал до позднего утра, и следовало поторопиться, чтобы собраться на встречу. Если бы он остался один, то всю ночь мучился бы от бессонницы, изводя себя беспокойными мыслями. К слову, в обществе Илайн тоже не удалось выспаться, но на это он не жаловался.

Безмятежное утро, запертое в небольшой комнате, рассеялось, стоило открыть дверь и шагнуть за порог, где его ждал тяжелый день.

Провожать Риза собрались все, даже дети Кайлы, которые, впервые его увидев, таращили ярко-голубые, как у их матери, глаза. Флинн, несмотря на вчерашние договоренности, снова предложил поехать с ним, а Риз снова отказался. Госпожа Олберик посоветовала «держать ухо востро», и он поблагодарил ее, что бы это ни значило. Последней к нему подошла Илайн.

– Удачи, Ри. – Она обняла его, а потом бесстыдно поцеловала у всех на глазах.

Это было приятно: снова почувствовать прикосновение ее губ, услышать удивленное оханье госпожи Олберик, заставить Кайлу поспешно удалиться и хлопнуть дверью, словно произошедшее оскорбило ее.

Илайн отстранилась от него с видом победительницы, сияя улыбкой.

– Теперь можешь идти. Возвращайся с хорошими новостями.

Дом Лэрда, как и многие особняки богачей, имел свой пирс и выход к морю. Обычно в целях безопасности там ставили будку для сторожа, однако здесь обошлись невысоким забором с калиткой, обмотанной цепью и запертой на замок. Ризу не составило труда перемахнуть через ограждение и приземлиться по другую сторону – в частных владениях Лэрда. Они, в отличие от поместья Олберик, полного людей и суеты, казались заброшенными. Сад, когда-то благоухающий и цветущий, поник под южным солнцем и зарос сорняками. Сквозь буйную зелень проглядывался трехэтажный особняк с большими окнами. В воздухе висел крепкий, настоявшийся запах гнилых апельсинов – каменная дорожка была усыпана плесневелыми плодами. Сад был подавлен плотной, почти осязаемой тишиной, поглощающей любой звук: шелест листьев, несмелую поступь, рокот моря. Его словно оглушили и поместили под стеклянный купол – Риз чувствовал, что попал в ловушку, но уже не мог повернуть назад.

Медленно, крадучись, как вор, он вышел к дому и лишь тогда увидел, что несколько окон разбито. Осколки все еще покоились на карнизе и в траве, и это крошево стеклянной пыли мерцало на солнце, точно слюда. Раздумывая над тем, что привело особняк в такой упадок, Риз не заметил человека, сидящего на веранде. Скрытый в тени, Лэрд качался в плетеном кресле и потягивал трубку. Не он сам, а запах дешевого табака привлек внимание Риза, не ожидавшего встретить во владениях градоначальника признак безденежья.

– Ждал вас с извинениями намного раньше.

Приветствие оказалось таким неожиданным, что на пару секунд лишило Риза дара речи. Язык прилип к небу и будто разбух.

– Я пришел договариваться, а не извиняться, – наконец сказал он.

– У вас был шанс это сделать, но вы его упустили.

– То, что я готов предложить, наверняка вас заинтересует.

Лэрд презрительно усмехнулся.

– Сомневаюсь, что у вас остались какие-то ресурсы.

– У меня ваш сын. Воспитанник Хоттона Нильсон Вилдер. Под этим именем он приехал в Пьер-э-Металь, ведь так?

Лицо Лэрда осталось спокойным, но по тому, как его пальцы сжали трубку, Риз понял, что не ошибся.

– Чего вы хотите? Денег? Оглядитесь вокруг. Я разорен. Шантажировать меня бесполезно, а вот злить – не надо.

– Деньги меня не интересуют. Я требую, чтобы вы отозвали удильщиков из Пьер-э-Металя, прекратили охотиться на безлюдей, освободили моих лютенов из-под ареста и оставили меня в покое, – на одном дыхании проговорил Риз, с наслаждением наблюдая, как на лице Лэрда проступает настоящий, ничем не прикрытый ужас.

– Вы просите невозможного, Уолтон. Я здесь ни при чем. Да, я хотел заключить с вами союз. И, заметьте, предлагал самое дорогое, что у меня есть: свою прекрасную дочь. Но вы посмели отказать и этим оскорбили не только меня, но и Марту. Конечно, я пожелал разорвать с вами любые связи. Закрыть доступ к порту, отказаться от ваших услуг и отобрать городские земли, чтобы сбить спесь. Вас следовало научить тому, как общаться с властью, но вы, кажется, ничему не научились.

– Поэтому вы уничтожили моих безлюдей?

– Нет. – Лэрд покачал головой. – Я только забрал то, что вам не принадлежит. Я не тронул вас даже после клеветы, когда вы обвинили меня в порче своих ферм. Мне пришлось подключать газетчиков, чтобы развеять слухи. А вы еще смеете укорять меня в чем-то?

Риз кашлянул, пытаясь скрыть смятение.

– Что за игры, господин Лэрд? Давайте не будем тянуть время и обсудим главное: вы не получите сына, пока не выполните мои условия. Я понятно изъясняюсь?

Замолчав, он услышал за спиной шаги.

– Уолтон! Пролез в Делмар, как таракан, и качает права. Ты погляди-ка.

Ризердайн резко обернулся на голос, уже зная, кого увидит перед собой. В окружении удильщиков, преградивших путь к отступлению, стоял Браден. И на его плоском, будто прижатом прессом, лице играла отвратительная самодовольная ухмылка.

Глава 31

Дом Холфильдов

Дарт

Остовы безлюдей еще тлели, выпуская в небо тонкие змейки дыма. Глядя на них, Дарт и Рин скорбно молчали, будто стояли не на пожарище, а перед свежевырытыми могилами. Ферма была уничтожена, но вместо печали об утраченном Дарт чувствовал свободу. Больше никакого обмана, изнуряющих вылазок на остров, бессонных ночей и сокрытия украденных безлюдей. Все обратилось в пепел.

Теперь здесь пылал лишь закат.

Им не стоило задерживаться до темноты, однако четверо портовых грузчиков слишком долго провозились с рельсами, которые в конце концов соединили баржу и берег, точно металлические скобы. Остальное было заботой домографа и лютена.

Не впервые на остров доставляли безлюдей, но еще никогда это не проходило в таком напряжении. За день слухи разлетелись по городу, и о нападении Дикого дома знал любой, даже самый незаинтересованный житель Пьер-э-Металя.

В прочной сети из веревок, пропитанных маслом шалфея, безлюдь не представлял угрозы, и все равно грузчики опасливо сторонились его. Зато домограф в их глазах выглядел бесстрашным героем: успокоить разъяренную махину, в одиночку увести ее за черту города, да еще взять под опеку – мало кто мог решиться на такое. Вероятно, для несведущих людей его успех был чудом или необъяснимым фокусом, тогда как на самом деле за этим скрывался четкий алгоритм, проверенный на практике, изложенный на бумаге и старательно вызубренный. Масло шалфея успокаивает безлюдей, прочная оплетка ограничивает движения, приманка привлекает внимание и укрощает строптивый нрав.

Дикого безлюдя, хищного и прожорливого, прельщали пернатые. Его нападение на Северных землях было инстинктом охотника. Летающий дом едва не стал крупной добычей, отделавшись пробоиной в крыше и прореженным оперением.

Рин воспользовался этим наблюдением, чтобы увести безлюдя из Общины, а теперь управлялся с ним при помощи пары гусиных тушек, за которыми Дикий дом последовал на сушу. На острове он мог чувствовать себя свободно и при этом не угрожать местным птичникам. Единственное, чего они не учли, – запах дыма и пепла, пугающий безлюдя. Пришлось повозиться и «скормить» ему приманку. К моменту, когда безлюдь успокоился и позволил ослабить узлы на оплетке, баржи и след простыл, а их ждала хлипкая лодка, покачивающаяся на волнах. На ней они перебрались на другой берег, где скрывался ход. Уже не тайный, – отметил Дарт с разочарованием.

После их побега из лагеря удильщики быстро отыскали лаз в «Ржавой цапле». Сам того не осознавая, Дарт привел их сюда, и пусть никто не пытался его обвинить в этом, он испытывал угрызения совести. Спасая Флори и Деса, он действовал неосмотрительно, чем подставил под удар ферму.

Удильщики появились на острове в ночь Дево, чтобы забрать единственного безлюдя, представлявшего для них ценность.

С самого начала Дарт не придал значения словам подставного Аластора Доу, который интересовался судьбой Ящерного дома, поверив напыщенной речи о расправе за отца. Если бы он раньше узнал настоящую историю сбежавшего наследника Общины, то смог распознать ложь и понять истинные мотивы удильщиков. Месть предназначалась домографу, а безлюдь был нужен им целым.

С исчезновением Ящерного дома открылась и более серьезная правда. Эверрайн, наконец, понял, зачем взломали архив и что пропало: письма, компрометирующие господина Брадена, – владельца столичной фармацевтической компании, которая выкупила все запасы яда, добытого в опасном безлюде. Позже Браден обратился напрямую, справился о судьбе Ящерного дома и захотел приобрести его. Но сделка не состоялась. Фактическим владельцем безлюдя был Хоттон, и он запретил вести дела с Браденом. О причине такого решения Рин мог лишь догадываться, а свой отказ объяснил официальными бумагами, подтверждающими, что Ящерный дом разрушен как опасный образец. Возможно, на том история и закончилась бы, не появись Рин в Делмаре, да еще в обществе Ризердайна, владеющего самыми ресурсными и доходными безлюдями. Все выглядело так, будто готовится крупная сделка, и Браден посчитал, что Риз Уолтон, вышедший из семьи перекупов, продолжил традиции предков.

Браден не мог действовать в открытую: Хоттоны и Эверрайны относились к неприкосновенным аристократам, а пятнать свое имя столичный делец не желал. Удильщики сделали все руками фанатиков. Это противостояние подставило под сомнение репутацию Рина и настроило против безлюдей всех: и городскую власть, и простых жителей. Только Эверрайн мог заподозрить Брадена, но без доказательств выступать против него было бессмысленно. По документам Ящерного дома не существовало, и все обвинения рассыпались об этот факт. Браден оставался недосягаемым противником, прибравшим к рукам ценного безлюдя.

Рин принял свое поражение спокойно и смиренно, словно уже исчерпал запас дозволенных эмоций. Единственное, что изменилось в нем, – внешний облик. Минувшие сутки он провел в заботах, не позволявших обеспокоиться состоянием одежды и отсутствием сна. Рубашка с закатанными рукавами была изрядно измята, брюки – испачканы на коленях. От усталости его лицо сделалось серым холстом, на котором отчетливо проступили лиловые полукружья под глазами. Дарт подметил это, когда они выбрались из подпола в номере «Ржавой цапли», где горела лампа. Будь в комнате еще и зеркало, он бы убедился, что сам выглядит не лучше.

Обычно Дарт добирался пешком: от деревни до Корень-дома, а затем через тоннели. Весь путь занимал у него около часа и уже не казался таким изматывающим, как в первую неделю. Тем не менее автомобиль, оставленный на задворках трактира, пришелся кстати. Целый день Дарт не вспоминал о ране в груди, но к вечеру уже не мог игнорировать ноющую боль. Шрам постепенно заживал, кожа вокруг него стягивалась и зудела; ощущение было не из приятных, но это оказалось лучше, чем лежать с дырой в груди.

Дарт хотел поскорее вернуться домой, рухнуть в постель рядом с Флори, обнять ее и забыться крепким сном без всякой сонной одури. Заманчивая фантазия, увы, не имела ничего общего с тем, что его ждало. После вечерних известий от Ризердайна Флори немного успокоилась, но не перестала волноваться о сестре, а потому загрузила себя работой с безлюдями. Ей помогала Фран, и вместе они обладали таким упрямством, что проще было уговорить время пойти вспять, нежели убедить их отложить дела. А Дарту вместо сна предстояло разобраться с тровантами: дождаться, когда они высохнут и вернутся в первоначальную форму, чтобы затем переправить их на остров. Рин предложил укрепить берег, раз уж девать их некуда.

На обратном пути они устало молчали, и только когда автомобиль остановился у края Зыбня, Рин осмелился заговорить:

– Прости, что поручаю это тебе, но… ты не мог бы спросить Деса о сестре Чармэйн? Кто-то ведь должен… похоронить их.

Было заметно, что ему неловко, но им так или иначе пришлось бы обсудить это и позаботиться обо всем самим. Дарт пообещал, что займется поисками Габриэль, а Рин взял на себя расходы. На прощание последний обронил неловкое «спасибо», но Дарт сделал вид, что не услышал. Он согласился помочь ради Деса, а не потому, что безропотно выполнял любое задание домографа.

С тех пор как Корень-дом превратился в перевалочный пункт, у Дарта появился ключ от двери, и безлюдь стал принимать его за своего лютена. Встречал его треском неотесанных досок и скрежетом ржавых петель, призывно гудел, требуя внимания, а вдогонку, в знак серьезной обиды, выпускал полчища древоточцев. Приходилось действовать быстро, чтобы прошмыгнуть в подземный ход. В этот раз он помедлил, и один жук почти заполз ему под штанину. Сыпля ругательствами, Дарт стряхнул его с ноги и поспешил вглубь тоннеля. Здесь, в темноте, под низкими сводами он чувствовал себя спокойнее, чем на острове.

Каждый поворот и петляющий коридор были ему знакомы, и когда он внезапно заметил вдалеке мерцание, то сразу определил, что эта ветка ведет из Рогатого дома. Дарт зашагал на свет и своим внезапным появлением напугал Бильяну. В одной руке она держала фонарь, в другой – заполненную доверху корзину с обычным для травницы скарбом. Кажется, она перетащила из своего безлюдя все запасы и теперь возвращалась обратно. Ее лицо, исчерченное линиями морщин, выглядело устало-печальным.

– Столько хлопот с пострадавшими. – Бильяна покачала головой. – Но, главное, все идут на поправку.

– Ты и полумертвого исцелишь, – сказал Дарт, благодарно улыбнувшись, и потянулся к корзине в ее руке: – Давай донесу.

Наверно, Бильяна предпочла бы избегать его как можно дольше, отсрочивая момент, когда ей придется объясняться. Странно, подумал он, что внезапное признание не сблизило их, а оттолкнуло друг от друга.

Тяжело вздохнув, Бильяна все же отдала свою ношу и торопливо зашагала дальше, будто надеялась убежать и затеряться в хитросплетениях подземных ходов. Чтобы заполнить напряженную тишину или, что вероятнее, не позволить опасным вопросам прозвучать раньше времени, она первой завела разговор. Ее интересовало все: напавший на поселение безлюдь, состояние Деса и судьба удильщиков, которые сбежали из Общины до приезда следящих. Синим мундирам пришлось довольствоваться только одной пойманной рыбой, зато в серебряной чешуе. Аластора Доу – вернее, того, кто им прикидывался, – фанатики схватили сами, обвинив во всех несчастьях, обрушившихся на их долю. Общинная земля была осквернена кровью невинных жертв и диким безлюдем, принесшим с собой разрушения.

Дом с оранжереей встретил Бильяну дребезжанием стекол, выражающим радость, нетерпение и томительное ожидание. Дарт провел здесь много времени и успел заучить повадки безлюдя, принимавшего его с неизменным радушием. Прежде он не задавался вопросом, чем заслужил такое отношение, но теперь задумался о том, что кровное родство с лютиной сделало его своим для этих стен.

Бильяна попросила оставить корзину посреди коридора и добавила, что устала после бессонной ночи, явно желая выдворить Дарта вон. Впервые его выгоняли отсюда. Он растерялся и послушно опустил корзину на пол, но при виде Бильяны, торопливо шагающей к двери, чтобы скрыться, почувствовал такую обиду, что ему хотелось закричать. В следующее мгновение он это и сделал.

– Мама!

Слово, размноженное эхом, показалось чужим и вовсе ей неподходящим. Оно вырвалось случайно, будто по ошибке. Дарт не понимал, каким образом привычное имя Бильяна вдруг превратилось в то, что он ни разу не произносил вслух.

Она остановилась, но не обернулась, застыв, точно каменное изваяние. Ее длинная седая коса вилась по спине подобно серебристому плющу. И это странное оцепенение продлилось так долго, что Дарт почти поверил в иллюзию. А потом раздался голос:

– Выпьем чаю.

В ее интонациях не звучало ни вопроса, ни приглашения. Бильяна просто смирилась с неизбежным и исчезла за дверью, словно торопилась накрыть на стол.

Дарт не стал догонять ее и задержался, прежде чем пойти следом. На кухне Бильяны не оказалось, а стол, заполненный пучками сухих трав, совсем не был расположен к чаепитию. С чувством, что его обманули, он растерянно потоптался, оглядывая пустую комнату, и уже собрался уходить, когда Бильяна нарисовалась в дверном проеме. Небольшая жестянка, которую она сжимала в узловатых пальцах, выглядела точь-в-точь как коробка с печеньем, и, судя по ее невзрачному виду, лакомство внутри успело испортиться трижды.

Не говоря ни слова, Бильяна прошествовала к столу, по-хозяйски сдвинула травяные пучки, а на свободное место водрузила коробку. Дарт не удивился, если бы оттуда выпрыгнул шут на пружине. Подобные шарманки с чревовещателями использовали ярмарочные зазывалы. Но сейчас Дарт хотел выслушать мать, а не пялиться на ржавую жестянку с вмятиной на крышке.

Бильяна опустилась в кресло с яркой заплаткой на подлокотнике, жестом пригласив занять место напротив, и Дарт сел.

– Ты хотел поговорить.

– А ты – нет?

– Молчание входит в привычку. Да и не говорят о таком после стольких лет…

– У правды нет срока давности, – отчеканил он и невольно скользнул взглядом по старой коробке с печеньем.

Бильяна печально улыбнулась.

– Ты так на него похож…

– На отца? – В горле стало сухо, Дарт сглотнул. Еще одно чужое, непривычное слово. – Расскажи о нем.

Бильяна помедлила с ответом, поглаживая свою бархатную накидку. Казалось, ткань вот-вот дрогнет под ласковыми руками и замурчит.

– Он жил в Голодном доме.

– Был лютеном?

Ее пальцы нервно сжали складки бархата. Прямая и натянутая, словно леска из оранжереи, Бильяна всем своим видом выражала напряжение и, кажется, боль. Каждый ответ она начинала с надсадного вздоха, будто тяжесть поднимала.

– Нет, хотя порой я думала, что он тоже служит дому. Только его служба, в отличие от нашей, была добровольной. – Она помолчала, опустив глаза, а потом тихо произнесла: – Диггори. Диггори Холфильд.

Дарт знал это имя и за годы, проведенные в Голодном доме, встречал повсюду: в старых бумагах и расходных книгах; в мозаике, украшавшей полы балкона, пока тот не рухнул; в инициалах, вышитых на подкладе пиджака; в гравировке напольных часов, превращенных в частности… Диггори Холфильд вписал свое имя в историю фамильного особняка. Целая полка была занята архивными бумагами, из которых стало известно, что некогда семейство владело виноградниками и винодельней, а после тратило семейный фонд, поддерживая его лишь за счет земельной ренты. Диггори Холфильд вел дела скрупулезно и с невероятной дотошностью. Его многочисленные записи Дарт читал вместо книг, находя в этом куда больше простора для фантазии. Никогда не имея своих денег, он с интересом изучал расходы Холфильдов и представлял их быт: сколько они тратили на содержание дома и прислугу (щедрые люди!), сколько – на еду и алкоголь (вот так аппетиты!), а сколько на услуги портных (какая расточительность!). Списки счетов могли многое рассказать о жизни целой семьи, а Диггори Холфильд, отличаясь наблюдательностью, особенно по части финансов, кропотливо фиксировал хронику событий в числах. Праздники и болезни, радостные приобретения и вынужденные траты, пристрастия и одержимости членов семьи – все отражалось в его записях. Крупные суммы он обводил чернилами, а те, что относил к необоснованным, излишним, помечал знаком вопроса или словом «подозрительно». Потому Дарт и прозвал Диггори Холфильда детективом. В детстве он считал его чудаком и занудой, а сейчас нередко полагался именно на эту личность, даже не догадываясь, что скрывается за ней. Он жил в доме своих предков, читал их жизнь по расходным книгам и с годами все больше становился похож на отца.

Проклятие, это действительно происходит с ним?!

В растерянности он перевел взгляд на Бильяну. Казалось, их неловкому молчанию не будет конца, но вот она распрямила плечи и продолжила:

– В городе меня знали как травницу, и лишь самые отчаянные осмеливались прийти, чтобы обратиться за помощью. Пока нужда не приводила их к моему безлюдю, все считали меня ведьмой или шарлатанкой, и, даже принимая из моих рук спасительное снадобье, платили недоверием и сомнениями. Но Силиция Холфильд пришла с надеждой. Ее отца мучили страшные мигрени, и она искала любое средство, способное облегчить боли. Мои травяные отвары подействовали, с тех пор я регулярно готовила их, а Силиция навещала меня. Ей нужен был друг, который мог хранить секреты. Лютина-затворница подходила на эту роль как никто другой. Со мной делились всем: домашними проблемами, семейными распрями и сокровенными тайнами. Когда Силиция родила младшего сына, наши встречи прекратились, а мне пришлось самой ходить в дом Холфильдов. Там я и встретила Диггори, хотя прежде не раз слышала о брате подруги.

Он разительно отличался от остальной семьи. Внимательный и проницательный, он быстро разгадал мои чувства, а ответил на них только годы спустя. Мы оба знали, что счастливой эта история не будет, и почти смирились с одиночеством. Но любовь, как известно, не спрашивает дозволения, не выбирает подходящий момент. Наш роман пришелся на время между двумя трагедиями, не продлившись и года. Силиция потеряла двух сыновей: вначале из-за роковой ошибки погиб старший, а после несчастный случай забрал и младшего. Какая мать переживет такое горе? Она увядала на глазах, мои снадобья лишь ненадолго облегчали ее страдания. Диггори увез ее к столичным врачевателям, из дома, где все напоминало о потрясениях, где скорбь въелась в стены и медленно уничтожала Силицию.

Вскоре я узнала, что ношу под сердцем ребенка. Для всякой лютины это приговор. Я понимала, что могу попасть на виселицу, и боялась, что Диггори осудят за связь с лютиной. В те годы нас и за людей-то не считали. Я должна была избавиться от ребенка, но не смогла пожертвовать ни одним из нас. Страхи и сомнения вынудили меня отправить Диггори письмо. Он оставил адрес на случай, если дома возникнут какие-то сложности, и вряд ли мог представить, что получит от меня такую весть. Несмотря на обстоятельства, его ответ подарил надежду на лучшее. Он обещал, что вернется через пару недель и позаботится о нас.

Я поверила ему и продолжала верить даже после того, как он не сдержал слово. Силиции стало хуже, и Диггори был вынужден остаться с ней. Молясь за всех нас, я терпеливо ждала. Диггори было уже под сорок, он хотел дать тебе семью, кров и достойное имя. А я бы могла как прежде приходить в ваш дом, наблюдать, как ты растешь, и быть рядом, продолжая службу лютиной.

Увы, ни одно его обещание и ни одна моя надежда не сбылись. Спустя несколько недель он написал, что подхватил островную лихорадку.

Бильяна прервалась, потянулась к жестяной коробке, украшенной золотым растительным орнаментом, и достала стопку писем. Затем перебрала их, точно колоду карт, и скинула себе на колени несколько запечатанных зеленых конвертов, а остальные отдала Дарту – на, мол, сыграем партию. Цвет их за долгие годы потускнел, но еще сохранил узнаваемую синеву и нацарапанные острым пером буквы. Витиеватым, как орнамент, почерком, знакомым Дарту по расходным книгам, были выведены имя и город, подтверждающие все сказанное.

– Шли недели, а он не возвращался и больше не присылал писем, – продолжила она, нервно перебирая в руках зеленые конверты. – После новости об островной лихорадке я места себе не находила, хотела сорваться и бежать в Делмар, чтобы спасти тех, кого любила. Но я осмелилась лишь на то, чтобы обратиться к Холфильдам. Никто из них не озаботился судьбой Диггори, все только облегченно выдохнули, когда он уехал. Как дети, оставленные без присмотра, они увлеклись каждый своей игрой, дорвавшись до свободы и денег.

Я утешала себя тем, что отсутствие вестей лучше, чем плохие вести, и ждала. Скрывать положение становилось все труднее. Я боялась, что мой обман разоблачат и все кончится виселицей. Я рисковала каждый день, пока носила тебя под сердцем. Когда живот подрос и всякая одежда перестала его скрадывать, я заперлась в безлюде. О нас заботился Гонз: приносил еду и поддерживал мою ложь о страшном недуге. Из-за его убедительных рассказов домограф и сунуться ко мне не смел. Благодаря Гонзу нам удалось сохранить тайну твоего рождения.

Несколько недель мы были вместе: я качала тебя на руках и пела колыбельные о далеком море, теплом доме, который тебя ждет, и о том, что скоро твой отец вернется. Мне казалось, что так я успокаиваю младенца на руках, но эта наивная сказка действовала и на меня, пока не…

Бильяна прервалась на полуслове и выложила на стол четыре конверта сургучными печатями вверх – по несколько на каждом. Лишь тогда Дарт понял, что принял за неотправленные письма те, что вернулись обратно, не найдя получателя.

– Гонз регулярно проверял Плавучую почту, чтобы не пропустить послание из Делмара. Но в этот раз он принес мои письма. Их не смогли доставить, поскольку съемные комнаты заняли другие жильцы. Никто не знал, что случилось с предыдущими постояльцами. Но, едва увидев эти конверты, я поняла, что все кончено.

Не помню, как оказалась у дома Холфильдов. Ноги сами принесли меня к ним. Я пришла к твоим родственникам по крови, чтобы поделиться главным секретом и самой большой болью. На этот раз меня даже на порог не пустили. Наверное, я была слишком напориста, чем разозлила Дору. Она заявила, что Холфильды не примут чужого выкормыша, и пригрозила доложить обо мне кому следует, если я не оставлю их в покое. Богатые семьи всегда остро реагируют на появление лишних наследников. Бросаются как собаки, у которых отнимают последнюю кость. Я наблюдала это и раньше, когда служанка Холфильдов родила близнецов от Донована, твоего дяди. Спустя годы эта женщина, принятая в лоно семьи, покинула город, увезя с собой не только детей, но и приличную часть состояния, причитающуюся сыновьям. Холфильды боялись, что со мной это повторится, а я, утратив доверие, больше не надеялась на их помощь. Подумывала сбежать, но вовремя сообразила, что это опасно. Уже настала зима, ты был совсем малыш. В такой холод я не могла скитаться с младенцем на руках. Долгие недели носить тебя под сердцем, а потом загубить? О нет. И я не нашла ничего лучше, чем отдать тебя в приют.

– Правильно. Так поступают со всеми нежеланными детьми.

Впервые за весь разговор Бильяна посмотрела на него, и Дарт заметил, что ее серые глаза блестят от подступивших слез.

– Ты был желанным и любимым ребенком, – сказала она твердо, точно каждым словом забивала гвоздь в доску, чтобы похоронить все его сомнения. – Прочитай письма, в них все: радость от известия, слова любви, мечты о будущем…

– Нет. Я не буду читать вашу переписку. – Он сложил конверты обратно в жестянку и неожиданно для самого себя спросил: – Ты плакала, когда меня отдавала? – Заметив ее замешательство, он пояснил: – Сторож в приюте часто рассказывал о той ночи, когда ты принесла меня. Я слушал все как местную байку, вначале принимая за правду, а потом спотыкаясь о красивую выдумку про слезы-льдинки, застывшие на щеках. Я был уверен, что никто не плачет, когда избавляется от обузы.

– Не говори так! – выпалила Бильяна и тут же разочарованно выдохнула. Взметнулась и опала, точно потревоженная ветром занавеска. – Я не избавлялась от тебя, а спасала. И, да, я плакала, расставаясь с тобой, потому что не такой судьбы мы желали нашему сыну.

Осознав, что брошенные в сердцах слова обидели ее, Дарт виновато опустил голову.

– А отец? Ты знаешь, что с ним случилось?

– Нет. Но я уверена, что, будь он жив, то обязательно исполнил бы обещание. Он бы не оставил нас.

– Зато это с легкостью сделали все остальные Холфильды.

– Они боялись принять еще одного человека в семью. Когда Диггори уехал, дела у них не заладились. Некому было заниматься домом и счетами.

– Зачем ты защищаешь их? После того, как они обошлись с тобой, с нами…

Бильяна тяжело вздохнула и пожала плечами.

– Наверное, потому что все они давно лежат в земле. А ты здесь, передо мной. Разве мне есть на что жаловаться?

Дарт не нашел что сказать на это и коротко улыбнулся, что, пожалуй, больше походило на нервный тик. Бильяна принялась медленно складывать конверты обратно в жестяную коробку, выигрывая минуту на размышления, а после все же решилась сказать:

– Забери письма. Они подтвердят мои слова.

– Я и без них верю тебе.

– Да не о том я. Ты сможешь доказать родство с Холфильдами.

Когда он сказал «нет», Бильяна посмотрела на него как на умалишенного, которому требовалось объяснять элементарные вещи.

– Дом станет твоим. Ты вернешь себе имя, освободишься от службы. Разве не этого ты хочешь?

Он покачал головой. На словах все звучало так легко, словно ему раздали выигрышные карты, и достаточно было выложить их на стол, чтобы одержать победу.

– Не такой ценой. Из писем ясно, кто мой отец и кто моя мать. Протокол по-прежнему действует, так что спрячь эту жестянку понадежнее. И забудем про нее.

Лицо матери озарилось ласковой, полной любви и утешения, улыбкой.

– Как же ты на него похож.

Под сводами подземных коридоров эхо шагов звучало глухо и назойливо, будто муха, пойманная в банку. Вскоре от быстрой ходьбы в груди запекло, и прерывистое дыхание с примесью хрипа напомнило Дарту о том, что его организм еще слишком слаб после исключения. Но остановиться он не мог, его преследовали мысли о Холфильдах: тех, что не озаботились судьбой Диггори и Силиции, не узнали об их смерти и не похоронили, как полагается; тех, что отвернулись от Бильяны, бросив ее в беде с ребенком на руках, и отказались от него.

Гнев кипел в нем, но у этого чувства не было выхода. Все, кому оно предназначалось, давно умерли, не осталось никого, кто принял бы расплату за содеянное. Никого, кроме…

Дарт ускорил шаг. За считаные минуты оставив тоннели позади, он прошел через скрытую дверь в библиотеке. Безлюдь встретил его темными комнатами и сквозняками, отчего в доме было неуютно и промозгло. Стены глухо затрещали, выражая беспокойство. Никогда прежде ему не приходилось так часто и надолго расставаться со своим лютеном.

Дарт стрелой промчался по коридору в маленькую комнату у лестницы. Оказавшись перед дубовым шкафом, он распахнул дверцы с такой силой, что едва не сорвал их с петель. Гардероб покачнулся, что-то незримое и живое заерзало в глубине, скрытое плотной занавесью: дорогие ткани, тонкое кружево, искусная вышивка – если собрать деньги, потраченные на эту роскошь, монеты заняли бы все пространство.

Когда Диггори Холфильд уехал, Дора стала полноправной хозяйкой дома и семейного фонда, растратив его на свой гардероб. Вот что имело для нее ценность – расшитые камнями тряпки.

– Привет, Дора! А вот и я, тот самый выкормыш.

Резким движением он сдернул платье с вешалки и швырнул на пол. Зеленые ленты метнулись следом, пытаясь помешать, но угодили в ловушку. Дарт выдернул их, точно сорняки, и под истошный крик, раздавшийся из шкафа, схватил следующее платье. Ткань с треском разошлась по швам, тонкое кружево отделилось от подола и превратилось в скомканную тряпку под грязными ботинками. Ожидая той же участи для себя, оставшиеся на вешалках платья тревожно зашевелились, закачались как от сильного ветра, и ремешок с латунной пряжкой, плетью взметнувшись из глубины шкафа, саданул Дарта по щеке. Пощечина от призрака? Ну-ну. Это не остановило, а лишь разозлило его. Он не успокоился, пока не опустошил гардероб и от того не осталась одна деревянная коробка, похожая на гроб. Сам дух-лауру был невидим, однако следы выдавали его присутствие: крошки печенья на нижней полке, распотрошенный мешочек саше, лавандовая труха, забитая в щели, и царапины на деревянной поверхности. При жизни Дора была так привязана к платьям, что не смогла расстаться с ними даже после смерти, и ее привидение до сего дня жило здесь, рядом со своими сокровищами, а Дарт воспринимал их частью безлюдя – неприкосновенной территорией, в которую нельзя вторгаться.

Он сгреб в охапку ворох тканей и поволок к окну, выходящему во двор.

– Вон из моего дома! – выпалил Дарт и вытолкал разноцветное месиво в темный провал.

Этого было мало. Он метнулся на кухню и вскоре обзавелся необходимыми средствами для мести: керосиновым фонарем и спичками. Платья Доры вместе с памятью о ней должны сгореть.

Выйдя во двор, Дарт едва не столкнулся с пораженной Флори. Она видела безжалостную расправу над платьями и хотела узнать, в чем дело.

– Ты что творишь?

– Избавляюсь от мусора.

Он решительно двинулся к вороху нарядов, вокруг которых уже крутился любопытный Бо.

Флори поспешила следом, надеясь вразумить его:

– Ты так дом спалишь!

Он не хотел объяснять, что все предусмотрел, когда метался по кухне в поисках спичек, и продолжил сбивать платья в один ком, чтобы перенести его в дальний угол двора и развести костер там. После затяжных дождей почва раскисла, трава стала похожа на влажную губку, а стены тровантов укрепились и выросли – в таких условиях огонь не мог распространиться.

– Все под контролем! – заверил Дарт, прежде чем плеснуть керосин на груду платьев.

Чиркнули спички. Одна за отца, вторая за мать, а третья за него – за ту семью, которой они не стали. Огонь вспыхнул мгновенно.

Едкий дым поднимался ввысь, раскаленные камни трещали, а жадное пламя, поглощая ткань, разгоралось все сильнее. Каждый раз, касаясь тровантов, оно шипело и рассыпалось на искры. Дарт потерял счет времени, наблюдая, как сокровища Доры обращаются в пепел. Все это время Флори стояла рядом, онемевшая от удивления.

– Считаешь меня психом? – спросил он, не отрывая взгляда от костра.

– Просто поражаюсь, почему такой стойкий и сильный человек вдруг сорвался на платья…

Дарт не сдержал нервного смешка. Со стороны его поведение и впрямь выглядело странным, даже пугающим. И пока тряпье из шкафа догорало, он рассказал ей правду: о своих родителях, фамильном доме, семье и обстоятельствах, отнявших у него все это. Когда же он, наконец, затих, сам не веря своим словам, Флори крепко обняла его и уткнулась носом в изгиб шеи, как будто хотела поцеловать, но в последний момент передумала. Она не проронила ни слова, и все-таки Дарт понял послание, заключенное в ее прикосновениях: ни к чему испытывать ненависть, когда есть любовь.

Флори была его лекарством, сильнодействующей одурью, вышибавшей все мысли из головы. Но стоило ему отвлечься от нее, и в беспокойном сознании снова вспыхнули воспоминания о минувшем дне – слишком сложном, чтобы отпустить его так быстро.

Дарт лежал неподвижно, слушая мерное дыхание Флори, спящей рядом, и разглядывал балдахин, зависший над кроватью, точно грозовое облако. Теперь, на что ни глянь, он задавался вопросом, кому принадлежала та или иная вещь. По чьей прихоти повесили балдахин, откуда взялись часы с маятником, и кто подобрал портьеры противно-землистого цвета.

Осторожно, боясь разбудить Флори, он выбрался из постели, натянул одежду, горько пахнущую дымом, и спустился на первый этаж. Сонный Бо поплелся за ним, надеясь, что путь лежит на кухню и ему среди ночи перепадет лишняя порция еды. Но все его мечты растаяли, когда хозяин юркнул под арку и скрылся за дверью хартрума.

Изводя себя душевными терзаниями и мыслями о прошлом, Дарт осознал, что в истории с семейно-любовными узами все забыли о важном свидетеле.

– Да ты чего, сдурел? Вламываться среди ночи! – воскликнул безлюдь, едва Дарт показался на пороге.

– Есть разговор.

– Вечно тебе что-то от меня надо… Хоть бы раз спросил, как я поживаю, – заворчал безлюдь. Обычно он чувствовал себя прекрасно, а вспоминал о недомогании только если не хотел общаться.

– И как ты поживаешь?

– Болею. Меня мутит после микстур. И от постоянных дождей знобит. Кажется, у меня жар.

– Это от костра, я уже потушил его.

– Строить стену от огня, чтобы развести огонь внутри… Очень умно.

Всеми силами безлюдь изображал, что обижен и несчастен.

– Если тебе плохо, придется вызвать домолога и лечить тебя микстурами.

– Нет уж. Не настолько я хвор, чтобы снова эту гадость принимать.

– Зубы мне заговариваешь?

– Отнюдь.

Дарт вздохнул, теряя терпение.

– Знаешь ведь, зачем я пришел.

– Чтобы спросить о своей родословной?

В груди сжался тугой узел.

– Ты знал, кто я такой?

– Ну… не то чтобы знал, – трубно протянул безлюдь, – но чувствовал. А чувства что плесень. Их я стараюсь изводить вовсе или прятать подальше. Я был свидетелем страстей, хотя не ведал, что благодаря им на свет появился еще один Холфильд. Я был в отчаянии, когда последний мой хозяин покинул меня, но в тебе сразу увидел что-то близкое и родное. Откуда ж мне было знать, что ты и есть тот самый Холфильд, который не давал мне упасть?

– И все годы ты молчал. Хотел, чтобы это я служил тебе. Это ведь лучше, чем подчиняться самому?

– Может, и лучше, может, и хотел. Только я тебе не враг. И зла никогда не желал. Думаешь, я бы возражал, чтобы ты жил, любил и был счастлив в моих стенах? Я ж не дурак, противиться продолжению рода Холфильдов. Исчезнут они – не станет и меня. В прошлом, когда я был простым домом, хозяин часто говорил это. Меня взрастили в любви ко всем жителям, научили преданности, а потом вынудили подчиняться строгим правилам. Сказано: лютены должны быть одиноки, иначе – виселица. Вот я тебя и оберегал, как умел. Но признай, что я многое дозволял и прощал тебе. Сколько человек я приютил под своей крышей, сколько вытерпел… И вообще. Не я эту похлебку заварил. Уж отец твой, упокой Хранитель его душу, мог позаботиться о тебе получше. Как и твои родственнички. Да что теперь говорить?

Тираду прервал тяжелый выдох. Темнота, окутавшая стены, шевельнулась и снова замерла. Дарт подождал, что добавит безлюдь, но тот явно не собирался продолжать, полагая, что сказанного достаточно для оправданий.

– Помоги мне вернуть имя.

– А меня зачем вмешивать? Разве слова твоей матери ничего не значат?

– Это ставит под угрозу ее жизнь. Если она признается, что когда-то нарушила Протокол, ее могут осудить. Ты – единственный свидетель.

– Мое существование уже само по себе является доказательством. Я свою историю знаю получше тебя, дружище. Помню, с какими словами закладывали первый камень в мое основание. Помню, как часто мои стены слышали речи, что дом этот будет стоять, покуда жив хотя бы один Холфильд. И с тех пор, как ты стал моим лютеном, я ни разу не боялся исчезнуть, твердо зная, что ты будешь моим щитом и опорой. Как завещали предки твои. Как хотел бы твой дед и твой отец, которые радели обо мне больше других. Ты всегда был частью этой семьи, даже если не носил их фамилию. Ты сохранил не дом, а род, который был близок к забвению, когда, разбогатев вещами, обеднел духом и мыслями. Ты не знавал их жизни, а я видел ее во всех проявлениях. Стены все видят и все помнят. Ты сейчас гневишь судьбу за то, что лишила тебя семьи, но сам подумай: кем бы ты стал, попади на воспитание к ним. Загляни внутрь себя: кого ты видишь? Бездарного поэта, самовлюбленного повесу, бестолкового охотника, отстраненного от дел мирских изобретателя, разбалованного воришку, пьяницу, шута… Будь у тебя одна личность, один шанс – кем бы ты стал? Не отвечай. Я сам скажу. Ты бы стал одним из тех Холфильдов, которые были обречены на смерть. Знаешь, что делают со старым домом, готовым вот-вот развалиться? Глупцы окружают его подпорками, укрепляют фундамент и стены, в то время как сведущие люди не боятся снести его до основания и построить новый.

Такое сравнение Дарту пришлось не по душе.

– Ты говоришь о целой семье. О людях.

– Все вымирает и перерождается, – без тени сочувствия ответил безлюдь. – Зато сейчас передо мной другой Холфильд. Верный и преданный, сильный духом, способный защитить свой дом и выживать без монеты в дырявом кармане. Я горжусь тобой, как не гордился никем другим, кто жил здесь и носил эту фамилию. И если уж не тебе зваться Холфильдом, то пропади пропадом я, их фамильный, гвоздь мне в стену, дом!

– Значит, ты согласен помочь?

– Обещаю, я повторю это каждому, кто посмеет считать тебя безродным зверьем в клетке. Ты мой законный хозяин. Холфильд. И уж если моим словам они не поверят, так пусть вскроют тебе вены и спросят у твоей крови.

– Старина, с кровью перебор, – остановил его Дарт.

Разговаривать с домом всегда было сложно. Он не знал меры: то отмалчивался и отказывался отвечать на вопросы, то пускался в долгие, утомляющие рассуждения. Безлюдям нравилось подчеркивать, что они разумны, их речь была одним из подтверждений этому. Не всякий человек мог изъясняться так, как безлюди. Иногда стремление показать свой интеллект доходило до абсурда, как сейчас. Доказывать свое родство с Холфильдами вскрытыми венами Дарт не собирался даже в том случае, если власти не станут слушать безлюдя или сочтут его показания пустыми словами.

– Можешь приводить кого угодно. Я скажу все как есть, – прогудел безлюдь. – И вот еще что. Это твое.

Треснула доска, а затем из темноты к Дарту выкатилось что-то мелкое и блестящее. Разглядев поближе, он узнал перстень с печатью Холфильдов, которую не раз встречал на документах с сургучным оттиском.

– Однажды безделушник стащил фамильный перстень у твоего отца да забыл, куда запрятал, – пояснил безлюдь. – Пришлось делать второй. Но этот остался. Будем считать, я хранил его для тебя.

Глава 32

Механический дом

Ризердайн

Сознание вернулось к Ризу вместе с ощущением, что кто-то сильно бьет его по щекам. Холодные пальцы, тяжелые перстни и хлесткие удары, от которых горели скулы, – вначале он подумал, что над ним издеваются, приняв за мешок, набитый соломой, а потом услышал сердитый шепот: «Да очнись ты!» Значит, его лупили по лицу с отчаянным желанием привести в чувство. В таком случае можно не притворяться мертвым и открыть глаза.

– Где мой брат? – выпалила Марта, нависнув над ним как лезвие гильотины. Острый взгляд и металлические нотки в голосе требовали немедленного ответа.

– А я где? – растерянно спросил Риз.

Враждебность Марты угасла, когда ей пришлось объяснять, что в Механический дом Риза притащили удильщики и бросили в подвал. Здесь, на промозглом полу, он и лежал, связанный по рукам и ногам. Медленно, как смутное воспоминание о ночном кошмаре, в его голове всплыли обрывки недавних событий: разговор с Лэрдом, внезапное появление Брадена, трое крепких типов с тяжелыми кулаками, удары в живот и по ребрам, а потом темнота. Круг воспоминаний замкнулся и возвратился к поще- чинам.

– Куда ты дел моего брата? – повторила Марта.

– Почему меня пытаешь ты, а не удильщики? – беспечно поинтересовался Риз, пытаясь склеить все происходящее воедино.

– Потому что им плевать на Нильсона, а мне – нет, – прошипела она, готовая вцепиться ему в глотку. – Ты украл его, чтобы шантажировать отца? Это подло.

Риз возразил, сказав, что Нил уж точно не чувствовал себя пленником, в отличие от того времени, когда отец, ничего толком не объяснив, заточил его в Хоттоне.

– Не заточил, а спрятал, – исправила Марта, защищая заботливого родителя.

– А тебя, значит, спрятал здесь?

Она отпрянула от него, словно обожглась.

– Я в такой же ловушке, как и ты.

– Что-то не вижу на тебе веревок, – подметил Риз. Если Марта хотела прикинуться безмятежным облаком, случайно попавшим на грозовой фронт, то маскировка не удалась.

– Лишь потому, что я не сопротивляюсь. – Она резко помрачнела, словно вспомнила что-то неприятное. – Пока я здесь, мою семью не тронут.

– Серьезно? Да твой отец – градоначальник! Влиятельный человек и…

– Он разорен, – перебила Марта, – и в должниках у самого Брадена. Не представляю, что может быть ужаснее… Отец пытался выбраться из унизительного положения, но его накоплений не хватило. Браден предложил жениться на мне, мол, долг внутри семьи – не строгие обязательства, а добровольная поддержка. На самом же деле его интересовала не я, а власть над городом. Отец не мог ни согласиться с этим, ни отказать. Он честно поговорил со мной, и мы решили, что замужество и впрямь способно спасти нас от разорения, как спасало множество других семей. Только Браден вовсе не подходил на роль благодетеля – ни по меркам отца, ни по моим представлениям.

– А я, значит, подошел?

Марта кивнула.

– Знаю, я поступила глупо и напугала тебя своей прямотой. Но у меня не было времени, чтобы играть вдолгую. Отец посчитал, что ты понимаешь только язык дельцов. Попытался убедить тебя, но ты отверг и его предложение. – Она гневно сверкнула глазами, будто винила Риза во всех бедах, обрушившихся на ее семью. – Отцу начали угрожать, и он отправил нас с братом в школу-пансион, которой владел его давний знакомый. Я не выдержала там и пары недель, а когда вернулась, застала разоренный дом и запуганного отца. Мы оба угодили в ловушку Брадена. На том благотворительном вечере, когда нас представили друг другу, я была в ужасе и отчаянии, вот и обратилась к тебе. Наш разговор слышали и донесли. Браден пришел в ярость, узнав, что я просила помощи у тебя. Ты ему как кость в горле встал.

– Почему вы сразу не рассказали мне правду?

– Кому нужна нищая невеста и семья с долгами?

– Понятно, – оборвал Риз, не желая больше слушать ее трагичную историю о том, как обедневшие богатеи готовы на все, чтобы сохранить свое положение. Она говорила об этом с таким надрывом, словно до них не существовало разорившихся людей.

– Хочешь сказать, твой отец святоша и ни в чем не виноват?

– Я не оправдываю его, но и очернять не позволю, – твердо сказала Марта. – Ты не был в нашем положении и не можешь осуждать. Нам не хватало денег даже на жалованье садовнику.

Риз презрительно фыркнул. Если бедственное положение семьи измерялось невозможностью содержать служащий персонал, то ситуация и впрямь обретала трагический смысл. Он хотел добавить язвительное замечание, однако заметил ее слезы и чуть не поперхнулся словами.

– Мама так любила наш сад, но, боюсь, от него мало что сохранилось, – проронила Марта.

Риз вспомнил заброшенный пирс, участок, выжженный солнцем и заросший травой, увядающие клумбы и гнетущее запустение, окружавшее дом Лэрда. За неделю такому не случиться. Если она не видела, во что превратился их сад, то и вправду не появлялась там долгое время.

– Мы выберемся вместе, если поможешь.

Лицо Марты озарилось надеждой, которая в следующий миг сменилась испугом. Риз услышал тяжелую поступь, а затем увидел Брадена. Он застыл в дверях, деловито спрятав руки в карманы брюк, всем своим видом давая понять, что слышал разговор, включая последние слова о побеге.

– Спасибо, что избавила меня от объяснений. – Он одобряюще улыбнулся Марте и тут же нахмурился, заставив ее вновь встревожиться. – Ты, кажется, утомилась, столько-то болтать без умолку. Иди к себе и сиди в комнате.

– Мне уже и по дому передвигаться нельзя?

– Нет, что ты, – с притворной лаской ответил Браден. – Просто берегу твою хрупкую натуру. Мы здесь будем разговаривать о серьезных вещах. Не думаю, что грубая брань и мучительные крики предназначены для твоих нежных ушей.

Марта побелела, метнула взгляд на Риза, словно прося прощения, и попятилась к выходу. Браден ждал, пока она уберется прочь, придирчиво разглядывая свои ногти, а потом как будто случайно обронил:

– Я двадцать лет произвожу лекарства и привык, что поставщики сырья содействуют мне, а не пытаются отобрать ресурсы у тысяч больных, которые ждут помощи. Но вам хватило наглости. Нехорошо, ой как нехорошо. – Он осуждающе покачал головой.

– О чем вообще речь?

– Не притворяйтесь паинькой, Уолтон. Лучше скажи, почему Эверрайн отказался продать мне Ящерный дом. Ты предложил цену выше? У тебя право первого выкупа? Или вдвоем решили развести меня на деньги?

– Я ничего не знаю, – честно ответил Риз.

– Разве? А вот ценовщик Лоурелл уверяет, что не так давно ездил к Эверрайну по твоему поручению и исследовал того самого безлюдя.

Риз нервно сглотнул, поняв, что факты играют против него. Он действительно обращался к Лоуреллу, вот только не вникал в дело и не получал отчета о том, как прошел визит в Пьер-э-Металь. Увы, эти оправдания были слишком слабы, чтобы пошатнуть крепкую убежденность Брадена.

– И когда он успел все рассказать? Пока травил мои фермы? – с вызовом спросил Риз, на секунду забыв о своей беспомощности, но ботинок, вдавивший его в пол, послужил красноречивым напоминанием. Браден грозно навис над ним, уперев ладонь в колено.

– Каждый, кто становится на моем пути, потом жалеет об этом. – Он надавил на грудь сильнее, вытесняя остатки воздуха и вынуждая Риза судорожно хлопать ртом, точно рыба на разделочной доске. – Я вас, спекулянтов, насквозь вижу. Всегда действуете одними методами: подешевле купить, повыгоднее продать. Думал, я не узнаю, что вы перевозите и прячете дома как вещи?

Его глаза, полные холодной ярости и ненависти, выдавали в нем человека опасного, жестокого, способного без колебаний прервать чью-то жизнь. Встретившись с ним лицом к лицу, Риз внезапно осознал масштабы противостояния, вышедшего далеко за пределы Делмара. Катастрофа на Почтовом канале была не случайна, а тщательно спланирована: она совпала с приездом удильщиков, разрушила нескольких безлюдей и школу-пансион, где прятали Нила, а самое главное – прервала водное сообщение, отрезав Пьер-э-Металь от других городов. Все, кого Браден объявил врагами, получили серьезное предупреждение.

– Вы обманываете не меня, а тысячи несчастных, кто бьется в агонии и умирает, пока вы, молокососы, играете в крупных дельцов, – выпалил он, теряя самообладание. – Я лишь борюсь за их право на нормальную жизнь.

– А что с правами тех, кого вы убили или собираетесь убить?

– Не истери, Уолтон. У тебя есть шанс спастись. Ящерному дому нужен смотритель.

– Такие предложения решаются за столом переговоров.

Браден глухо засмеялся.

– Не в том ты положении, дружок, чтобы диктовать правила. Так что либо ручной домограф, либо труп. Выбирай, кем будешь.

– Как вы успели заметить, господин Браден, у меня есть принципы. И один из первых: не работать с преступниками.

Браден поджал нижнюю губу, точно слова Риза и впрямь его озадачили. Это было простым позерством, поскольку, предвидев отказ, он припас иной способ убеждения.

– Подумай еще раз, получше. Я для этого привел кое-кого из твоих друзей.

Риза прошиб холодный пот. За несколько мгновений между услышанным и увиденным в голове промелькнули такие жуткие образы, что в сравнении с ними появление удильщиков было удачным исходом. Наверное, они приняли его за сумасшедшего, когда он встретил их радостной усмешкой.

Трое удильщиков – все как на подбор здоровые и крепкие мордовороты – обступили его полукругом.

– Проголодался, приятель? Тут все твое, – сказал один из них, покачивая в воздухе мелким мешком размером с кулак. Металлический лязг выдал его содержимое прежде, чем на пол посыпались ключи. Ключи от его разрушенных безлюдей.

Другой удильщик с кривой улыбкой «взвесил» на ладони горсть ржавых гвоздей.

– Угадай по вкусу гвоздя, какой из твоих домов мы разобрали до основания.

Третий молча перехватил дубинку с шипами, завершая демонстрацию того, что ждет Риза. Сам он сомневался, что дотянет хотя бы до гвоздей.

– Как видишь, Уолтон, выбор у тебя невелик, – Браден развел руками, оглядываясь на удильщиков.

Их силуэты, возвышающиеся над ним, были похожи на скалы. Ему казалось, будто он падает в пропасть, и если не расшибется сразу, то умрет под камнями. Ребра еще помнили, с какой силой бьют кулаки удильщиков. Медлить он больше не мог.

Едва узнав, что находится в Механическом доме, Риз попытался воспроизвести в голове старые чертежи: расположение комнат, тайные ходы и передвижные стены. В безлюде было несколько подвалов: от винных погребов до технических комнат с громоздкими механизмами. Но, ощутив запахи жареного мяса с розмарином, Риз понял, что над ним располагается кухня, и с этого момента в его воображении будто бы развернулась огромная схема с планом этажей. Он не торопился действовать, пытаясь продумать все на несколько шагов, и его затянувшееся молчание привело Брадена к закономерному решению.

– Он ваш.

Приговор прозвучал уверенно, но с едва уловимым разочарованием. Живой домограф, заключенный в безлюде, ценился больше, нежели мертвый и нафаршированный гвоздями.

Прежде чем трое бешеных псов среагировали на команду, над их головами раздался жуткий грохот. Браден испуганно пригнулся, превратившись в неповоротливого пентюха, который, пошатнувшись, едва не снес собой удильщика. Следом дом сотрясся от новой волны – оглушительной смеси из лязга металла, звона разбитого стекла и треска дерева. Риз представил перекореженных автоматонов, столкнувшихся на пересечении рельс, зубчатые шестерни, прорвавшие плоть стен, и деформированные рамы на окнах с лопнувшими стеклами. Все это сделал он, когда убедился, что безлюдь по-прежнему его слушает.

– Проверьте, что там, – приказал Браден, и двое удильщиков поспешили наверх.

План сработал лишь наполовину. Риз рассчитывал, что все четверо бросятся прочь, а теперь судорожно соображал, как избавиться от Брадена и удильщика, вооруженного дубинкой. Очередной пугающий грохот не выкурил бы их из подвала, а скорее укрепил в мысли, что нужно отсидеться здесь.

Риз не успел придумать ничего толкового, когда где-то поблизости услышал отчаянный крик Марты. Она звала на помощь, и первым, кто ринулся к ней, был Браден, чье благочестивое сердце дрогнуло и откликнулось на зов. Не ожидая такого же порыва от удильщика, с ним Риз действовал по-другому, воспользовавшись тем, что он переместился ко входу, чтобы держать ситуацию под контролем.

Металлическая дверь рванула по рельсам и впечатала удильщика в дверную раму, а цилиндрические ригели впились ему в грудь. На сей раз все сработало так, как должно. Удильщик попал в западню и, выронив дубинку в коридор, взвыл от боли. В мыслях Риз пробежал по первому этажу, пересчитывая двери, и приказал Механическому дому закрыть их на замки. Одна за другой ловушки захлопнулись, отрезав бандитов от входа в подвал и части коридоров, которые он собирался использовать для отступления. Дело оставалось за малым – освободиться.

Вначале Риз подумал о гвоздях в деревянном полу, но у него не было столько времени, чтобы ковырять веревку на запястьях. Затем обшарил взглядом вокруг, надеясь отыскать подходящий инструмент, и, конечно, не нашел, потому что глупо было бы держать пленника в комнате, где есть что-нибудь, что пригодится ему для побега. Силясь избавиться от пут, стянувших его, он стал цепляться за них онемевшими пальцами, с трудом удерживая раздвоившееся внимание. Мысленно Риз блуждал по коридорам, закрывая замки, а телом все еще находился в подвале, неспособный справиться с веревками, будь они прокляты. Его отвлек дикий, почти звериный вопль удильщика и последовавший за ним удар по двери. Подняв голову, Риз увидел безвольно обмякшую тушу, зажатую между металлическими пластинами. С той стороны донеслись вначале щелчки тумблеров, управляющих замочным механизмом, а затем раздраженный голос Марты:

– Да как ее открыть?!

Никак, если ты не домограф, построивший этого безлюдя. Все механизмы в доме отныне подчинялись Ризу – и одним мысленным приказом он заставил дверь отъехать назад. Грузное тело повалилось на пол, и Марта с дубинкой наперевес перешагнула через него, явно гордясь, что смогла вырубить удильщика его же оружием.

– У меня ножницы, – бойко выпалила она, доставая из-за пояса два скрещенных лезвия с изящными ручками; такими разве что ногти подрезать. Заметив его удивление, Марта фыркнула: – Взяла, что было.

Риз был не в том положении, чтобы возражать или сомневаться. Ему повезло, что Марта вообще оказалась рядом и пришла на помощь. Лезвия оказались тонкими, но острыми и за считаные минуты разобрались с путами на руках. Дальше дело пошло еще быстрее, и Риз освободился прежде, чем удильщик очнулся. От шипастой дубинки на его руке остались четыре кровоточащих следа, похожих на укус. Ссадина на виске, куда пришелся второй удар, выглядела почти безобидно, хотя именно он и сразил бандита. Риз разглядел раны, толкая недвижимое тело подальше от двери, чтобы запереть подвал.

– Что с Браденом? – спросил он у Марты, которая, стиснув зубы и пыхтя от усилий, тянула удильщика за руку.

– Подкараулила на лестнице и спихнула. – Она небрежно пожала плечами, словно подобные выходки составляли часть ее обыденной жизни. – Я подслушивала вас, думала, что ты выдашь, где прячешь Нила.

Риз нервно усмехнулся. Его представление о ней как о благочестивой спасительнице быстро растаяло. Марта была истинной дочерью своего отца. Ею управляли не чувства, а холодный расчет, с которым она решилась бросить вызов Брадену и помочь Ризу.

Не зная, какие еще демоны прячутся в этом тихом омуте по имени Марта, он умыкнул дубинку, уравняв силы на случай непримиримых разногласий с девушкой, вооруженной ножницами. Вместе они поспешили прочь, и дверь закрылась за ними с лязгом послушных механизмов.

Подвальные помещения соединял узкий коридор, заканчивающийся лестницей наверх. Брадена там уже не было. Занервничав, Риз распорядился запереть все двери и повернул в другую сторону.

– Ты знаешь, сколько в доме удильщиков? – спросил он, ведя ее по узкому ходу, где ему пришлось согнуться едва ли не пополам.

– Я видела шестерых, но их может быть больше.

Риз двинулся дальше. Технический коридор был предусмотрен для механиков и упирался в шахту, огороженную решеткой. Внутри цилиндрической клетки, пронизывающей все этажи, скрывалась подъемная кабина. При виде громыхающей будки, поднявшейся из провала и зависшей перед ними на металлических тросах, Марта обомлела.

– Мы точно не упадем?

Риз заверил, что конструкция надежна и выдержит их. Однако ее смелость после победы над удильщиком окончательно угасла, когда под весом пассажиров кабина качнулась, а лебедки натужно заскрипели. Марта облегченно выдохнула, лишь вновь почувствовав надежную твердь под ногами.

Они оказались в узкой башне, построенной специально для подъемного механизма, и, миновав переход, выбрались на крышу. После душного подвала и замкнутого пространства кабины свежий морской воздух обжег легкие. Солнце уже прошло зенит и сползало к горизонту. Риз прикинул, что с тех пор, как он отправился к Лэрду, минуло около трех часов. Это значило, что настало время для запасного плана. Прищурившись, он посмотрел вдаль, но небо по всей видимой протяженности было чистым.

– И? Что теперь? – нетерпеливо выпалила Марта, обхватив себя руками. Прохладный ветер трепал ее легкое домашнее платье – алое, похожее на сигнальный флаг.

– Будем ждать и надеяться, что твоему отцу хватит благоразумия помочь нам.

– С чего ты решил, что он вообще появится здесь?

– Он знает, где я, и наверняка захочет узнать, где его сын.

– Кстати… – Марта нахмурилась. – Я по-прежнему считаю твой поступок отвратительным.

Риз ответил кривой ухмылкой. Быть коварным мстителем ему нравилось куда больше, чем пленником.

Их прервали голоса снизу. Сложно было различить, сколько человек переговаривалось; явно больше, чем трое. Возможно, он просчитался, заперев кого-то в комнате с окнами, позволив им выбраться, или удильщики заполонили весь дом Брадена. Задумавшись, он упустил момент, когда Марта бросилась к парапету, чем выдала их.

– Ой, кажется, они ищут лестницу.

– Будешь отбиваться ножницами? – едко спросил Риз, попутно соображая, что предпринять теперь, когда их обнаружили.

Чтобы сосредоточиться, он закрыл глаза и прижал пальцы к векам. В мыслях снова замелькали чертежи, и вскоре подходящее решение нашлось. По всему периметру карниз Механического дома украшали мраморные фигуры; их обрушение могло если не остановить, то хотя бы на время задержать удильщиков.

Прикинув траекторию, Риз попытался предугадать, когда лучше отдать команду, и в этот момент случилось непредвиденное. Дом сотрясся, будто от мощного взрыва, и резкий толчок, выбивший опору из-под ног, едва не сбросил Риза и Марту с крыши. Их спас парапет, в который они, потеряв равновесие, врезались. Следом раздался звериный рев, полный боли и страха. Риз попытался связаться с безлюдем, проверить двери и запереть любой из замков, чтобы убедиться в защите, однако ничего не вышло.

– Они разрушили хартрум, – с ужасом осознал он.

Все затворы и преграды были открыты, а удильщикам, знающим, что беглецы прячутся на крыше, хватило бы несколько минут, чтобы подняться к ним. Уничтожив хартрум, бандиты остановили все действующие механизмы, поэтому взбираться наверх им предстояло по лестнице, что лишь ненадолго отсрочило неизбежное.

В подвале, валяясь на полу связанным, Риз не боялся умереть и почти смирился с этим, но сейчас, обретя надежду, оказался не готов. Он подставил Марту, пожертвовал безлюдем – и все ради того, чтобы снова оказаться перед выбором: стать трупом или ручным домографом. Осознание произошедшего и грядущего открыло в нем неизведанную прежде глубину отчаяния, но дрожащий голос Марты подхватил его у самого дна и вытолкнул на поверхность.

– Риз, смотри! – воскликнула она, тыча пальцем в небо, где появилось темное пятно.

Попутный ветер подгонял Пернатый дом, и тот стремительно приближался. Это казалось сном, невероятным поворотом судьбы, снова подарившей шанс на спасение. Риз бросился к парапету, размахивая руками, точно моряк терпящего бедствие судна, но минутная радость померкла, когда он заметил лестницу, по которой стремительно взбирался удильщик. В ножнах на его поясе предупреждающе позвякивали лезвия метательных ножей. Всего пара метких бросков могла прикончить беглецов раньше, чем Пернатый дом подоспеет на помощь.

Риз подхватил дубинку, отвоеванную в подвале, и вернулся к краю крыши, что служил опорой для деревянной лестницы. Он собирался встретить противника крепким ударом, но тот оказался слишком быстр и ловок, взлетев на парапет. Марта испуганно заверещала и отскочила назад, прячась за спину Риза. Это ему польстило и придало решительности. Не дожидаясь, пока в него полетит нож, Риз атаковал первым, швырнув шипастую дубинку. На меткость и силу он не рассчитывал, надеясь застать удильщика врасплох и, если повезет, скинуть его вниз. Увы, не повезло. Снаряд описал нисходящую дугу и с грохотом врезался в парапет. Противник даже не дернулся, сохранив равновесие, и достал из ножен пару метательных ножей: по одному на каждого беглеца. Его ответный бросок вышел куда точнее, и лезвие вонзилось в крышу, словно молния, в опасной близости от Риза. Не среагируй он вовремя, мог бы уже похвастаться сталью в ноге. Второй нож, пущенный второпях, просвистел мимо, едва не задев плечо.

Риз попятился, увлекая Марту за собой. Он чувствовал приближение своего безлюдя, слышал тихий клекот его механизмов и видел наползающую на крышу тень. Удильщик, впервые встретивший летающий дом, на мгновение оторопел, но веревочная лестница, сброшенная из окна, ответила на его немой вопрос, и он устремился вперед.

Риз подсадил Марту, едва ли не подбросив ее вверх, чтобы она могла ухватиться покрепче. Ее алое платье реяло на ветру как знамя и мешало, пока она карабкалась наверх, двигаясь намного медленнее, чем удильщик. За несколько размашистых скачков он добрался до Риза и напал со спины, впечатав его в парапет.

От удара руку прошила дикая боль и кости хрустнули так забористо, будто раскрошились в труху. Думать об этом дольше секунды Риз не мог и двинул локтем то ли в живот, то ли в лицо. Противник был невысоким и достаточно щуплым, выигрывая в маневренности, но не в рукопашной стычке. Риз стряхнул его с себя, вмазав еще и ногой, потянулся к лестнице – его пальцы скользнули по деревянной перекладине и тут же провалились в пустоту. Тогда он сильнее подался вперед, но от неожиданного толчка в спину перевалился через парапет, головой вниз. Риз даже не понял, что падает. Его будто вышибло из тела, как воздух из легких.

Тем не менее, когда он плашмя рухнул на что-то твердое, слегка отпружинив, каждая косточка отозвалась в нем, почти закричала о своем присутствии. Поверхность, прервавшая его падение, была округлой и подвижной. Не глядя, он судорожно схватился за скользящую под ним опору и внезапно осознал, что сжимает в кулаке перья. Пернатый дом, на который он приземлился, среагировал на его грубость и резко рванул вперед. Прижимаясь к пернатой крыше всем телом, Риз боялся пошевелиться, пока безлюдь не сбавил скорость, а высунувшийся из окна Флинн не окликнул его. С помощью друга и страховочной веревки Риз медленно скатился вниз и, держась здоровой рукой за выступ на крыше, нырнул в окно.

Он растянулся на полу, не в силах пошевелиться. От напряжения все тело трясло, как у больного лихорадкой. Он не мог ни дышать, ни говорить. Казалось, что стоит открыть рот, и сердце выпрыгнет через горло. А уж когда безлюдь заложил крутой вираж, набирая высоту, Риза чуть не вывернуло наизнанку.

Он пришел в себя лишь после того, как услышал голоса, и, не веря своим ушам, решил убедиться, что не поймал галлюцинацию. На борту Пернатого дома оказался еще один пассажир, к которому прильнула рыдающая Марта.

– Почему он связан? – спросил Риз, не зная, что его поразило больше: само присутствие Лэрда или его нынешнее положение.

– Илайн собралась скидывать его в море, если с тобой что-то случится, – ответил Флинн, похлопав его по плечу. Это была та самая рука, пострадавшая от удара. Риз поморщился от боли, и друг тут же принялся по-врачевательски ощупывать ее, проверяя, нет ли перелома.

– Видишь, Ри, мои методы работают лучше, – с самодовольной ухмылкой сказала Илайн, щелкнув тумблером. Безлюдь выровнялся, и она позволила себе ненадолго оставить панель управления без присмотра, чтобы обнять Риза и шепнуть ему на ухо: – Я так боялась опоздать…

Раньше она никогда не признавалась, что чего-то боится, и потому ее внезапное откровение было особенно ценно.

– Я в порядке, – выдавил он, смутившись такому вниманию от обоих. Флинн подтвердил, что кости целы и дело обошлось только вывихом плеча.

– Куда вы нас везете? – взвыла Марта, прервав их дружескую идиллию.

Илайн резко переменилась в лице, словно внутри нее щелкнул тумблер.

– Ри, сам с ней разговаривай. Ты ее притащил – ты и развлекай. Сил моих больше нет…

Она вернулась к панели управления и весь полет не проронила ни слова, точно оскорбленная присутствием Марты. Ризу удалось успокоить ее нытье обещанием, что они летят в безопасное место, где их ждет Нил.

Когда безлюдь приземлился в бухте, первыми к выходу поспешили Лэрды. Воссоединение их семейства Риз пропустил. Илайн и Флинн тоже покинули Пернатый дом, однако вскоре его исцеляющее одиночество нарушил шпион Охо. Сегодня его длинные волосы были собраны на затылке в такой тугой хвост, что, казалось, у него даже разрез глаз поменялся.

– Рад, что не ошибся в вас. – Он почтительно склонил голову.

Риз метнул в него презрительный взгляд.

– Вы сдали меня Брадену.

Ни один мускул не дрогнул на смуглом лице шпиона.

– Он хотел получить информацию о вас, а вы – шанс себя проявить. Мы только все устроили. И теперь готовы обсудить дальнейшее сотрудничество.

– Я построю для Охо летающие дома, а взамен рассчитываю получить гарантию безопасности: для меня, моих друзей, близких, сотрудников, безлюдей в Делмаре и Пьер-э-Метале… – отчеканил Риз, потом запнулся и, взвесив все, добавил: – И для семьи Лэрда.

Шпион удивленно вскинул брови.

– Вас штормит, господин Уолтон? То вы воюете с Лэрдом, то спасаете его. Как это понимать?

– Наверняка вам известно истинное положение вещей. Не заставляйте меня пересказывать все. У Лэрда есть дети – и они помогли мне. Я прошу за них в знак благодарности.

Шпион задумчиво прищурился, отчего его глаза сделались узкими, как прорези, и после затянувшейся паузы твердо сказал:

– Охо все уладит, только наберитесь терпения.

К четвертому дню пребывания в гостях Риз в совершенстве освоил мастерство невидимого перемещения по дому госпожи Олберик. Каждому старинному особняку, полному антиквариата и мрачных тайн, полагался свой призрак, который бродил бы ночами по коридорам, и Риз прекрасно справлялся с этой ролью: не ел за общим столом, не участвовал в вечерних пикниках у моря и старался никому не попадаться на глаза.

По совету Охо он залег на дно и ждал новостей. Когда терпение иссякало, а происходило это по нескольку раз на дню, ноющие ушибы на его теле тут же напоминали, чем закончилась прошлая встреча с Браденом и удильщиками.

Госпожа Олберик, несмотря на склочный и жесткий характер, оказалась радушной хозяйкой и встретила новоприбывших, как и подобает доброй покровительнице. Под одной крышей собралась странная компания из людей, вызывавших у Риза неловкость и желание сделаться невидимым. Когда он просил Охо отправить семью Лэрда в безопасное место, то не предполагал, что их поселят в одном доме, на одном этаже, едва ли не в соседних комнатах. Ни терпеть, ни игнорировать их присутствие он не мог, а потому сбегал из дома на рассвете.

Он провел на берегу прошлый день, а сегодняшним утром вернулся, надеясь в одиночестве обдумать, что делать дальше. Только Илайн догадалась бы искать его здесь, рядом с безлюдем, скрывающимся в тени хвойных деревьев. Риз был отшельником – таким же, как Пернатый дом, и считал свое уединение естественной средой обитания. Проверяя целостность крыши, исправность тумблеров и крепость тросов, он размышлял о предстоящем перелете в Пьер-э-Металь.

Стоило подумать об этом, как его позвал знакомый голос. Выйдя навстречу Илайн, он сразу заметил в ее руке бумажный сверток – свежий выпуск «Делмар-Информер».

– Знаю, ты терпеть не можешь газеты, но эту обязан увидеть! – с ходу заявила она. – Первая полоса. Читай!

Заголовок был заключен в широкую рамку, так что главная новость сразу бросалась в глаза: «Сальвадор Браден найден мертвым».

Риз оторвался от газеты и посмотрел на Илайн.

– Ты же не думаешь, что я…

– Предложил его прикончить? Нет. Тебе бы не пришло в голову подставлять безлюдей. – Илайн тяжело выдохнула. – Брадена нашли на чердаке Ящерного дома. Понимаешь, что это значит?

Риз нервно сглотнул подступивший к горлу ком.

– Во всем снова обвинят безлюдей.

– Ты можешь хотя бы притвориться, что думаешь о человеческих жизнях? – пристыдила она и тут же продолжила: – Все посчитают смерть Брадена несчастным случаем. Сам понимаешь: таинственный безлюдь, доставленный издалека, неосторожное обращение с неопознанным экземпляром, – и, как итог, мучительная смерть в ловушке. Готовься, газетчики придут к тебе за комментарием. Но мы же понимаем, чьих это рук дело. – Она смерила его долгим пристальным взглядом, словно вынуждая признаться в том, чего он не совершал. – О чем ты договорился с Охо?

– Ты же знаешь. Десять летающих безлюдей за нашу безопасность.

– Нет, Ри. Охо не стали бы так рисковать из-за того, что можно купить за деньги. Куда ты, мать твою, вляпался?

Глава 33

Дом, который помнит

Флориана

Когда запах дыма добрался до второго этажа, было уже поздно. Спохватившись, Флори слетела по лестнице и ворвалась на кухню. Стоило отворить дверцу духового шкафа, как изнутри вместе с волной жара хлынул густой прогорклый чад. Ягодный пирог превратился в уголья. Столько стараний – и все напрасно, подумала она, доставая противень. Вторя ее невеселым мыслям, из глубины дома раздался трубный гул. А ведь безлюдь, почуявший дым, предупреждал их, но его ворчание они приняли за недовольство совсем по другой причине.

– Пирог цел? – спросил Дарт, появившись минутой позже.

– Опять я все из-за тебя спалила.

Флори махнула на него полотенцем, припомнив первое появление Дарта в их старом доме. Тогда, пробравшись через подвал, он отвлек ее разговором, а теперь ему даже говорить не пришлось. Объятий и поцелуев оказалось достаточно, чтобы она забыла обо всем.

– Не в пирогах счастье, – примирительно сказал Дарт, распахивая окно, чтобы гарь выветрилась быстрее.

Это не стоило волнений, если бы они не ждали гостей. Десерт должен был стать главным украшением стола, а в итоге украсил мусорное ведро, упав на дно с таким стуком, словно под тестом скрывалась начинка из камней.

Не успела Флори придумать, что делать с угощением, как дверной колокольчик задребезжал, извещая о прибытии гостя. Это был Рин – как самый организованный и пунктуальный человек, он пришел точно ко времени.

– У вас все в порядке? – спросил он, проходя на кухню и размахивая перед собой портфелем, чтобы разогнать клочья дыма.

– Вполне, – бодро ответил Дарт. – А у тебя? Выглядишь помятым.

Рин дернул плечами, словно принял сказанное за личное оскорбление. Его костюм, как обычно, оставался в идеальном состоянии, но лицо, прежде холеное, безукоризненно красивое, обзавелось следами недосыпа и осунулось.

– Господин Хоттон действует на всех как гидравлический пресс, – в свое оправдание сказал он. Флори удивилась, что Хоттон соизволил вернуться в город, и Рин пояснил: – Ему пришлось приехать, чтобы уладить дела. После смерти Брадена смелости в нем прибавилось, иначе бы так и продолжил прятаться в своем захолустье.

– У каждого уважающего себя богача должно быть тайное поместье, – поддел его Дарт с язвительной ухмылкой.

– Не тайное, а скорее хорошо охраняемое, – невозмутимо отразил Рин и вернулся к рассказу о том, как прошла его встреча с Хоттоном: – Вы бы слышали, как он орал на меня, узнав, что я отпустил Нила в столицу.

– Вообще-то, Риз увез его без твоего ведома, – справедливо подметил Дарт.

– Я не стал вовлекать в конфликт еще одного участника. Так или иначе с Хоттонами все кончено.

Он произнес это с твердой решимостью и внутренней уверенностью, исключающими любые сомнения. Так щелкают железные челюсти ножниц, разрезая нить. Теперь ничто не связывало его с семьей, частью которой он пытался стать, виясь и поддаваясь, словно нитка, метящая в игольное ушко.

Долгая пауза возникла сама собой. Прерывать ее было неловко, затягивать – еще хуже. Вовремя поняв это, Рин попытался отвлечься непринужденной болтовней и сказал, что не откажется от чашки чая. С недавних пор он мог спокойно пребывать в безлюде и не раздражать его своим присутствием.

Пока заваривался чай, Рин поделился последними новостями. Община обнищала и опустела после того, как бывшего главу объявили лжецом и преступником. Монке свидетельствовал, что их «наследничек» вовсе не Аластор Доу, и потребовал от городских властей, чтобы фанатиков прижали к ногтю. Вся ответственность за учиненные пожары легла на них.

Его рассказ прервал Дес. На сей раз пауза, повисшая в комнате, была тяжелой и угнетающей. Каждое слово казалось острым осколком, способным вскрыть раны, и пусть они были незримы – спрятанные под бинтами или похороненные глубоко в душе, – смотреть на него оказалось больно. Поняв, что именно он стал причиной всеобщего молчания, Десмонд тихо сказал:

– Не обращайте на меня внимания.

Сломанная рука в гипсе делала его медлительным и неповоротливым. Бережно придерживая ее, Дес занял место и, найдя удобное положение, замер, словно дожидаясь, когда боль немного утихнет. Поймав на себе сочувствующий взгляд Рина, сидящего напротив, он в своей привычной издевательской манере спросил:

– У нас тут сборище душевных калек, да?

– Вижу, ты идешь на поправку… Раз шутишь.

– Я всегда шучу. – Дес поднял чашку, точно хотел произнести тост, но потом обнаружил, что ему налили чай, и передумал. – Даже если мне хреново. Вот как сейчас.

– Ты молодчина, что выбрался из дома, – попытался подбодрить его Рин.

– Героически приполз во имя пирога.

Он изобразил на лице слабую улыбку, и от этого признаваться в том, что обещанный десерт сгорел до угольков, было вдвойне неловко.

– Ну и хорошо. Терпеть не могу сладкие пироги, – ответил он без намека на сарказм и спрятал лицо за чашкой.

И больше никто не возвращался к этой теме. Трагедия «Бродячих котов» осталась в том дне, когда на городском кладбище вырыли семь могил, и каждую из них окропили слезы безутешной Габриэль. Ее не пришлось долго искать. Новость о жуткой расправе над труппой бродячих артистов настигла ее в окрестностях Пьер-э-Металя, и она вернулась в город.

На другой день немногочисленная процессия, в которой провожающих было меньше, чем гробов, прошла через кладбищенские ворота, встречающие надписью «Зажги свечи по угасшим жизням» и провожающие напутствием «Оставь смерть мертвым и жизнь живым». И они следовали этой мудрости, обсуждая что угодно, только не гибель Чармэйн.

Дес рассказал, как отец приставил к нему обслугу, однако присутствие человека, готового выполнять за него любую бытовую мелочь, раздражало сильнее, чем необходимость держать вилку в левой руке. Жизнь в родительском доме давалась ему непросто, и все же перебираться обратно на чердак таверны он не спешил.

Выслушав его, Дарт снова завел разговор о чудодейственных снадобьях Бильяны, предлагая другу помощь. Бильяна не могла заставить его кости срастись в один миг, зато унять боль и ускорить восстановление было ей по силам. Но Дес не соглашался, считая, что излечиться быстро значит предать память о Чармэйн. Странная взаимосвязь прослеживалась в его словах и неосознанных жестах: когда кто-то пытался заговорить с ним о ней, он нервно перебирал в пальцах растрепанный край бинта, прижимал сломанную руку или невольно начинал баюкать ее, точно боль могла уснуть как младенец.

Вот и сейчас Дес, пребывая в глубокой задумчивости, медленно покачивался на стуле. Забинтованная рука покоилась на груди, отчетливо выделяясь на фоне кожаного жилета. Это навевало мысли о заброшенном саде с полуразрушенными скульптурами: светлый камень на темной земле, печать утраты и невысказанной скорби.

Подхватив опустевший чайник, Флори тихонько ускользнула на кухню, чтобы немного развеяться. Занятые руки освобождали голову. Пока она хлопотала у плиты, Бо крутился под ногами и клянчил лакомство, а потом вдруг застыл, навострив уши. Спустя минуту Флори поняла, что встревожило его, когда услышала шум на улице. Вдвоем они бросились во двор, где приземлился Пернатый дом. В сумерках цилиндрический безлюдь напоминал огромную деревянную бочку с четырьмя поперечными гребнями вместо обручей, и когда дверь открылась, желтый масляный свет выплеснулся на землю.

Бо отважно бросился к дому: вначале с громким лаем, затем – с радостным повизгиванием, признав в одном из прибывших Офелию. Следующим на пороге Пернатого дома возник Ризердайн – его худая фигура занимала всю высоту проема, залитого янтарным светом, точно суженный зрачок кошачьего глаза. Образ Илайн был связан с безлюдем настолько крепко, что даже в ее отсутствие находились вещи, напоминавшие о ней.

– Вы что-то припозднились.

– Решил не привлекать излишнее внимание, – ответил Риз, дружески приобняв Флори за плечи.

Отстранившись, она заметила на нем синяки – уже выцветшие до болезненной желтизны. Очевидно, в Делмаре все прошло не так гладко, как ему представлялось. Она не успела задать вопрос, отвлекшись на объятия с сестрой. Их идиллию нарушила троица, высыпавшая во двор. У каждого была своя причина появиться здесь: Дес выглядел приободренным, Дарт сгорал от любопытства, ожидая подробного рассказа, а Рин превратился в хмурого молчуна, стоящего в стороне. Когда Ризердайн окликнул его, то его лицо смягчилось и разгладилось, будто он облегченно выдохнул.

– Дружище! Как хорошо, что ты здесь! – воскликнул Риз, широко простирая руки. В его радушном приеме было что-то притворное и ненастоящее, но Эверрайн понял это после того, как шагнул навстречу. Все произошло быстро и неожиданно, как всполох молнии. Кулак с инженерной точностью влетел ему в нос, а Рин, пошатнувшись, едва не упал.

Охваченные смятением, они даже не шелохнулись, не сказали ни слова, не бросились останавливать одного и помогать другому. Оправившись от удара, Эверрайн выпрямился, не замечая, что кипенно-белая рубашка обагрилась каплями крови. Он утерся рукавом и шмыгнул носом, будто проверяя, может ли дышать.

– Ты хреновый домограф, и друг из тебя не лучше! – выпалил Риз, что немного прояснило причину его поступка.

– Хоть кто-то ему открыл глаза, – хмыкнул Дес, устало привалившись плечом к двери.

– Не хочешь рассказать всем, для чего ты на самом деле приехал в Делмар? – с вызовом продолжал Риз, сжимая кулаки, готовый снова пустить их в ход.

Удивительным образом Эверрайн даже с расквашенным носом не выглядел униженным. Его прямая осанка и манера держаться оставались непоколебимы.

– Очевидно, ты хочешь услышать, как я планировал тебя обокрасть и увезти ценных безлюдей? Это не так. – Рин вздернул подбородок в кровавых разводах. Казалось, он просто пролил на себя красное вино.

– Я хочу услышать правду!

– Ладно, – Эверрайн деловито кивнул. – Я приехал в Делмар, чтобы сопроводить Флори. Ей нужен был наставник, и я нашел лучшего. Все, что я рассчитывал получить взамен, это сведения о твоей работе. – Он поднял руку, заметив, что Риз хочет что-то сказать, и заставил его молчать. – Только не надо уверять, что ты бы выложил мне все, попроси я об этом. Мы знаем друг друга не один год, и наше соперничество со времен академии никуда не делось. Ты бы ничего не рассказал ни мне, ни моей помощнице, будучи уверен, что она со мной заодно. – Он перевел взгляд на Флори: – Прости, я искренне верил, что помогаю тебе.

Она не нашлась, что ответить ему, настолько была поражена.

– Я нашел Лоурелла, – мрачно продолжал Риз. – И он рассказал о вашей сделке. Мне плевать, сколько ты заплатил за моего безлюдя. Но ты вернешь его обратно.

– Я не могу, он сгорел вместе с другими безлюдями.

Нервное напряжение превратилось в огромный мыльный пузырь, готовый лопнуть от неосторожного движения, и долгое время никто не смел вмешаться.

– Кажется, нам есть что обсудить, – оживилась Флори и позвала всех в дом.

Увы, это не сработало, и в столовой повисла та же гнетущая тишина. Сгоревший пирог больше не казался досадной неприятностью, поскольку дружеского чаепития у них все равно бы не случилось.

Присутствовать при этом разговоре Флори не желала, а потому исчезла вслед за Офелией, чтобы помочь той разобрать чемодан. Большой шкаф, стоящий в ее спальне, пустовал уже несколько дней, и теперь им можно было пользоваться без риска навлечь гнев живых платьев. Она думала, что освободившееся пространство для вещей обрадует Офелию, однако вид пустого гардероба ее разочаровал. Скучный деревянный ящик нравился ей куда меньше, чем зловещая шкатулка с духом-лауру внутри.

Они заполнили шкаф довольно быстро, и Флори вернулась в столовую, где за время ее отсутствия почти ничего не изменилось, не считая того, что Рин привел себя в порядок: смыл с лица кровь, испачканные рукава небрежно закатал к локтям, а пятна на рубашке затер зубным порошком. Она пропустила лишь рассказ о пожаре на ферме и вернулась к моменту, когда слово взял Ризердайн. Оказывается, у них в руках были страницы книги, но, разрозненные и перемешанные так, что история не складывалась. Риз восполнил недостающие фрагменты и сложил листы в правильном порядке.

– За такое можно выпить что-нибудь покрепче чая, – подытожил Дес, но, к его сожалению, бутылка орехового ликера перед ним не появилась. Со скучающим видом он смахнул со скатерти невидимые соринки и облокотился на стол.

– Подожди немного, – одернул его Рин, – опрокинешь рюмку, когда я уеду.

– Куда собрался? – Дес прищурился, сохранив ироничный тон. Однако Эверрайн говорил вполне серьезно.

– В Марбр.

– Отвезешь Мраморную крошку в родной город?

Рин не стал объяснять, почему это плохая шутка. Никто не пожелал бы вернуться в плен добровольно, тем более лютина, нарушившая Протокол. Вместо этих очевидных вещей Рин коротко сказал:

– Фран остается здесь. Я еду из-за работы.

Все сидящие за столом удивленно переглянулись, не понимая, какие рабочие дела могли привести к такому решению.

– Ты спятил? – Дарт озвучил вопрос, возникший у каждого из них. – Марбр – один из самых суровых краев для безлюдей. Что там забыл домограф?

Рин многозначительно кашлянул, скрывая неловкость.

– Я не говорил, что еду туда в качестве домографа.

Дес хмыкнул, предупреждая о том, что грядет очередная подколка.

– Ты что, как старый кот, уходишь подальше от дома, чтобы помереть?

Под столом Дарт пнул друга по ноге, рассчитывая сделать замечание втихую, но сложно было не заметить Деса, который подпрыгнул на стуле и, зашипев от боли, ответил крепким словцом. Не обращая внимания на вспыхнувшую между друзьями перепалку, Флори заявила:

– Но ты не можешь все бросить.

– Вот именно. – Рин пристально посмотрел на нее, и она предугадала его ответ раньше, чем он успел произнести: – Я отказался от должности и рекомендовал тебя.

Щеки вспыхнули лихорадочным огнем. Удивление, страх, тревога – попеременно Флори испытала каждое чувство, а в завершение ее будто бы огрели пыльным мешком. Не зная, что сказать, она вскочила и бросилась прочь, словно это могло спасти от неудобного разговора. Рин решительно последовал за ней.

– Я не могу! – выпалила она, едва дверь на кухню закрылась, отрезав их от остальных. – Это… уже слишком.

– Слушай, Фло, я всеми силами пытаюсь искупить вину. Я знаю, как ты мечтала стать домографом, позволь мне немного помочь. Не умаляя твоих талантов.

– В том-то и дело, что я не хочу быть домографом.

Он уставился на нее, не скрывая изумления, будто одно честное признание разрушило все представление о ней.

– Что значит «не хочешь»?

– Ты был прав. Эта работа не для меня.

– Хранитель с тобой, Фло, ты шутишь? Если до сих пор злишься, так и скажи. Твой отказ принимать помощь от меня я пойму, но…

– Дело во мне, – перебила она. – Я мечтала стать не домографом, а кем-то другим, кого придумала в детстве. Исследователем, архитектором, добрым смотрителем живых домов. Не знаю. – Она обессиленно выдохнула и опустила плечи. – И ты, и Риз показали мне, что эти наивные представления далеки от реальности. Мне не стать хорошим домографом. Но, возможно, из меня получится хорошая домтер.

Она осмелилась взглянуть на него и неожиданно встретила улыбку. В это было сложно поверить, но Рин и впрямь улыбался.

– Я уважаю твой выбор.

Флори кивнула в знак благодарности.

– И что прикажешь делать с местом домографа? – озадаченно продолжил Рин, почесав переносицу. Та уже опухла и начала синеть, искажая черты его лица. – Ты же понимаешь, что чужака я туда не посажу. Нужен человек, который придерживается наших идей и достаточно упрям, чтобы их воплотить.

– Может, все-таки останешься?

– Нет, это решенный вопрос.

В его карих глазах застыла печаль – не горячая, только что доведенная до кипения, а уже остывшая, настоявшаяся и горькая. Одним взглядом он дал понять, что все обдумал и взвесил, как поступал всегда, даже если дело касалось мелочей. Флори не ждала от него объяснений, сама понимая, что истинная причина отъезда намного серьезнее, чем он готов признать.

– Когда уезжаешь?

– Через пару недель. Как только передам все дела.

– Так скоро? – с нескрываемым разочарованием переспросила она.

– Давно думал об этом, да все случая не выпадало.

– Понимаю, – медленно, осторожно она положила ладонь на его плечо, – и уважаю твой выбор.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, боясь разрушить хрупкое перемирие. Казалось, он хотел сказать что-то еще, на что ему не хватило смелости. Рин первым отстранился, виновато улыбнувшись.

– Тебя можно поздравить с назначением? – спросил Ризердайн, когда она, по-прежнему растерянная и смущенная, села за стол.

Флори повторила, что не претендует на место домографа, чем поразила всех.

– Стойте-стойте. – Риз выставил вперед руки с раскрытыми ладонями. – Я даже не успел поделиться с вами планом, а вы уже его рушите.

Дарт обреченно вздохнул.

– У меня скоро на слово «план» аллергия будет.

– И что ты предлагаешь? – спросила Флори с нескрываемым любопытством.

– Смерть Брадена наделала много шума в столице. О безлюдях снова говорят как об угрозе. Только ради них я согласился выступить перед горожанами, чтобы волнения улеглись. Уж не знаю, как так вышло, но мои обещания защитить их поняли превратно… – Он замолк, собираясь с мыслями, а потом робко признался: – Мне предложили место градоначальника.

Дес покрутил головой, глядя то на него, то на Эверрайна.

– Вы что, новостями как в карты играете? Кто кого перебьет? Соглашайтесь на ничью, иначе мы до утра не разойдемся.

Нелепая болтовня заполнила неловкую паузу, которая могла бы снова повиснуть между ними. Но Дес был как вода – заполнял собой любую пустоту.

– И ты… к-хм… согласишься? – осторожно спросил Рин.

– Уже согласился. Мне нужен доступ к южным землям, чтобы восстановить безлюдей и защитить права лютенов. И нужны союзники, чтобы ускорить эти процессы.

– Что насчет реформы в Пьер-э-Метале? – воодушевленно подхватила Флори.

– Не все так просто. – Риз покачал головой. – Во время реформы не только вы обратитесь к опыту Делмара, но и местные власти. А у нас, напомню, безлюдей уничтожили, «освободив» лютенов от бремени. Чтобы такого не повторилось, лучше действовать на опережение и позаботиться обо всем прежде, чем власти узнают о ваших планах. После случившегося я убежден, что безлюдей нужно строить на частных землях, ради их же безопасности. Сколько домов осталось в Пьер-э-Метале?

Восемь. После зверских пожаров и разрушений уцелело меньше половины от городской популяции безлюдей.

– Значит, вам придется выкупить восемь участков. И провернуть это без протекции домографа вы не сможете.

– Даже при его поддержке ничего не получится. Это же огромные деньги, – сказала Флори.

Дес откашлялся, и все не сразу поняли, что таким образом он пытается привлечь внимание. Когда же ему это удалось, он сказал:

– Знаю я одного дельца, который давно хотел вложиться в покупку безлюдей. Щедрый, говорят, человек, и ни хрена в деле не разбирается. Мечта, а не меценат, правда?

По тому, как он переглянулся с Дартом, стало понятно, что речь идет о господине Гленне. Он давно питал интерес к безлюдям и мечтал приобщить сына к семейному делу. Одним удачным предложением Дес был способен дважды осчастливить отца.

– Можете рассчитывать и на мои сбережения, – добавил Рин. – Пару-тройку участков я точно осилю.

Риз одобрительно кивнул, а Дес не удержался от очередной подколки:

– Будем рады, если ты с умом потратишь карманные деньги.

Эверрайн даже не удостоил его взглядом, вовлеченный в серьезный разговор, в котором не было места глупым шуткам.

Приободренный достигнутым пониманием, Риз потер ладони друг о друга, словно предвкушая хорошую трапезу, хотя на столе не было ничего, кроме чашек с недопитым чаем.

– Итак. Я возьму под контроль юг. Вы, – он указал на Флори и Дарта, – позаботитесь о западных землях, а Рин, как связующее звено, попытает счастья в Марбре. Под наше влияние попадут большие территории.

– Хочу понять, насколько эти территории большие. – Глаза Эверрайна хищно сверкнули, и он с торжествующим видом достал из своего портфеля сложенную вчетверо карту, будто готовился к этому разговору заранее.

– А бутылочка орехового ликера у тебя там, случайно, не завалялась? – спросил Дес с надеждой.

– Если твой отец выкупит все земли, я тебе бочку ликера прикачу.

– Ловлю на слове.

Они разложили карту в центре стола и склонились над ней, соприкасаясь плечами. И в этот миг Флори почувствовала себя частью слаженного механизма, где противодействующие друг другу элементы наконец стали единым целым.

Было уже глубоко за полночь, когда все разошлись. Рин предложил Десу подбросить его до дома, Риз поспешил обратно в Делмар, заверив, что ночное время – самое благоприятное для перелета. И за какие-то пару минут столовая опустела. Жаль, грязная посуда не могла исчезать с той же волшебной скоростью.

– Побудь с сестрой, я справлюсь. – Дарт обнял ее, подкравшись со спины, и поцеловал в висок. – А потом, госпожа домограф, я жду вас на аудиенцию в своем кабинете.

– Звучит прескверно, но я, пожалуй, соглашусь, – засмеялась она и, высвободившись из объятий, сбежала наверх.

Флори заглянула в спальню и застала Офелию с книгой. Компанию ей составлял Бо, удобно устроившись в гнезде из одеяла. Он первым заметил ее и лениво завилял хвостом. Несколько секунд спустя, дочитав до точки, Офелия оторвала взгляд от страниц и улыбнулась.

Флори скользнула в комнату и почему-то шепотом сказала:

– Думала, ты уже спишь.

– Не хотела ложиться без тебя.

– Снова кошмары?

Офелия с раннего детства жаловалась на плохие сны, а после смерти родителей они мучили ее каждую ночь. С трудом это удалось побороть, и теперь Флори тревожило, что после событий в Общине недуг вернется.

– Я в порядке, правда. У госпожи Олберик есть семейный врачеватель, представляешь? Так вот, он каждый день навещал нас и давал лекарства. Не такие противные, как здешние. И еще мы много разговаривали. О разном.

Флори присела на краешек кровати, и вовремя, потому что следующая просьба выбила почву из-под ног.

– Отведешь меня к ним? – осторожно спросила Офелия. – Соберу для них ромашек. Думаю, для бродячих музыкантов нет ничего лучше, чем цветы путешествен- ника.

Она кивнула, соглашаясь, и рассеянно потрепала за ухо Бо, раздумывая над тем, как перевести разговор. Взгляд зацепился за книгу.

– Что читаешь?

– Легенды о безлюдях в науке. – Офелия подвинулась ближе, поворачивая книгу к Флори. – Тут рукописные заметки, гляди.

Пока Флориана изучала страницы, сестра рассказывала, откуда к ней попала столь редкая литература. Конечно, без щедрости Ризердайна здесь не обошлось. Раньше том принадлежал домографу и его наставнику, Моргану Порсо. Он сам собирал истории о безлюдях из разных земель и оставлял в собственных книгах рукописные заметки. В своей исследовательской практике Морган Порсо не раз встречал дикие дома. Без жильцов, в лоне природы такие безлюди приобретали звериные повадки, не понимали человеческого языка и уж тем более не могли говорить сами. Зато у них развивалось острое чутье и инстинкты.

Дойдя до конца книги, Флори обнаружила, что пары страниц не хватает, только рваные края из переплета торчат. Видимо, на них Морган Порсо оставил ценные заметки, которые ему понадобились.

– Дашь потом прочитать? Дикий дом теперь под нашей опекой. Не мешало бы изучить его повадки.

Она вернула книгу, и Офелия быстро уловила ее намерение.

– Ты не останешься здесь?

– Нет, милая. Я… мне…

Дыхание перехватило, краска залила щеки.

– Ясно. Можешь так и сказать, я же не маленькая, – деловито сказала младшая сестра, которой через несколько дней должно было исполниться тринадцать. – Эй, Бо! В нашем распоряжении теперь целая кровать.

Кажется, эти двое и впрямь обрадовались переменам. Пожелав спокойной ночи, Флори выскользнула в коридор и, чувствуя, как коленки дрожат от волнения, переметнулась в спальню.

Дарт еще не вернулся, и комната была погружена в тишину, даже тиканье часов стало едва слышным. Флори остановилась перед частностями, разглядывая латунные фигурки на циферблате. В них отражались изменчивые личности и несколько поколений рода: начиная от изобретателя, построившего этот дом, и завершая самим Дартом, младшим из Холфильдов.

Она часто задавалась вопросом, какой силой обладает Голодный дом: откуда в недрах шкафа взялся призрак и зачем лютену двенадцать характеров бывших жильцов. Только сейчас она раскрыла особый дар безлюдя – память. Жизнь быстротечна, но способна запечатлеться во всем: в старых расходных книгах, в созданных картинах, в забытых тайниках, в чертежах изобретений, в детях. Люди стремятся сохранить во времени «оттиск себя», потому что там, где оставлен след, нет забвения. Потому что память творит бессмертие.

Эпилог

Пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, он крутил перстень на мизинце. Иногда снимал, взвешивал в ладони, протирал рукавом пиджака и разглядывал инициалы, выгравированные на внутренней стороне. «Д. Х.» – удивительным образом они совпадали с его собственными. Он так увлекся этими буквами, что в какой-то момент в голове зазвучал голос. Снова и снова с разными интонациями и громкостью он проговаривал:

«Господин Холфильд». – Сухо и безразлично.

«Господин? Холфильд?» – Вопрошающе и раздраженно.

«Даэртон Холфильд». – Уже громче, теряя терпение.

«Даэртон! Холфильд!» – гаркнули ему прямо в ухо, точно два гвоздя в висок заколотили.

Дарт спохватился и поднял голову. Перед ним, точно вся собранная из тонких линий и острых углов, стояла девушка, держащая папку с бумагами. Встретившись с ним взглядом, секретарь раздраженно вздохнула и обратилась к нему:

– Советую поторопиться, если вам нужна эта должность.

– Извините, – пробормотал он и, вскочив на ноги, одернул пиджак. – Никак не привыкну к своему имени.

Девушка скосила глаза на досье.

– За двадцать два года пора бы и привыкнуть.

На ее лице отпечатались жалость и разочарование, вызванные его персоной. Уверенности это не прибавило, и Дарт занервничал сильнее. Ведя его по коридору, секретарь окончательно сложила мнение о нем и одарила едким замечанием:

– Если в домографы выбирают самого странного, вы точно получите это место.

– Спасибо, – пробормотал Дарт и пригладил непослушные волосы, думая о том, что похож на галчонка, выпавшего из гнезда. Даже табурет в коридоре выглядел представительнее и убедительнее, чем он.

У дверей кабинета провожатая внезапно сменила гнев на милость и расщедрилась на подбадривающую улыбку.

– Рекомендательное письмо уже на столе. Удачи, господин Холфильд.

Благодарности

Тысячу страниц тому назад я была уверена, что пишу одиночную книгу. Хотела заглянуть на минутку, но попалась в ловушку безлюдей. Каждому живому дому нужен хранитель, а каждой истории – рассказчик. Она появилась как навязчивая мысль и не отпускала до последней точки в эпилоге.

Я всем сердцем благодарна тем, кто поддерживал меня в этом пути.

Спасибо моей семье. Маме, которая спрашивает спойлеры, и сестре, которая знает спойлеров больше, чем кто бы то ни был. Папе, моему изобретателю, в чьи идеи я верю так же сильно, как он – в мои. Мужу, с которым мы, как два истинных домографа, решали технические задачи по перевозке безлюдей и рисовали карты.

Спасибо моим друзьям. Настя, твоя любовь к истории – пример и вдохновение для меня. В мире безлюдей мы бы поселились в Хмельном квартале. Вельга, твоя чуткость и талант подарили книге невероятное оформление. В мире безлюдей мы бы стали картографами. Лера, спасибо за твою книжную полку с избранным, где нашлось место моим книгам. В мире безлюдей мы бы работали помощниками домографа ради библиотеки Голодного дома и чая из оранжереи.

Спасибо каждому, кто работал над книгой. Писательство всегда казалось мне океаном, где я дрейфую на льдине, но сейчас я чувствую себя частью команды. Спасибо за ваш профессионализм, труд и за то, что сделали эту книгу такой, какой я ее себе представляла.

Спасибо моим читателям. За вашу поддержку и энтузиазм, за каждый пост и отзыв о книге. Благодаря вам история оживает и обретает силу – становится настоящим безлюдем. От Флори и Дарта, Офелии и Бо, Илайн и Риза, Деса, Рина и меня – огромное спасибо!

Content

Женя Юркина
Безлюди. Последний хартрум

Глава 1 Дома Делмара

Глава 2 Пернатый дом

Глава 3 Дом, где торжествует ум

Глава 4 Безумный дом

Глава 5 Дом без дверей

Глава 6 Живой дом, мертвый дом

Глава 7 Отчий дом

Глава 8 Связанный дом

Глава 9 Дом ключей

Глава 10 Потерянный дом

Глава 11 Дом под водой

Глава 12 Блудный дом

Глава 13 Далекий дом

Глава 14 Горящие дома

Глава 15 Дом Эверрайна

Глава 16 Дом слез и печали

Глава 17 Северные дома

Глава 18 Дикий дом

Глава 19 Напуганные дома

Глава 20 Дома на болотах

Глава 21 Украденные дома

Глава 22 Дом откровений

Глава 23 Дом ненастий

Глава 24 Жестокий дом

Глава 25 Дом на побережье

Глава 26 Дом с оранжереей

Глава 27 Свирепый дом

Глава 28 Болтливый дом

Глава 29 Дома на песке

Глава 30 Гостеприимный дом

Глава 31 Дом Холфильдов

Глава 32 Механический дом

Глава 33 Дом, который помнит

Эпилог

Благодарности