Уилфред Троттер

Стадный инстинкт в мирное время и на войне

Серия «Эксклюзивная классика»

Wilfred Trotter

INSTINCTS OF THE HERD IN PEACE AND WAR

Перевод с английского А. Андреева

Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

От автора

Первые два эссе из этой книги были написаны около десяти лет назад и опубликованы в 1908 и 1909 годах в «Sociological Review». Изначально это было одно эссе, однако его опубликовали двумя частями с интервалом в полгода, значительно сократив при этом общий объем.

Позже мне сообщили, что, поскольку тираж выпусков, где были напечатаны эссе, распродан, а затронутая тема по-прежнему представляет интерес, возможна повторная публикация. Пользуясь случаем, я решил добавить в качестве комментария результаты десятилетних размышлений и попытаться применить очерченные принципы к современным событиям.

Новый комментарий вскоре превзошел по объему исходные эссе и теперь составляет почти весь текст настоящей книги, кроме относительно немногих страниц. Я упоминаю этот небольшой рекорд не потому, что он представляет интерес сам по себе, а потому что мне хочется подчеркнуть, насколько захватывающим оказался процесс сопоставления принципов, сформулированных десять лет назад, с теми событиями, которые мы сейчас наблюдаем. И говорю об этом не для того, чтобы объявить о своем даре предвидения, – я ведь уже давно указал причины, по которым стабильность цивилизации выглядит подозрительно непрочной, – а потому что известно: атмосфера великой войны не благоприятствует свободным размышлениям. Если бы принципы, на которых базируются мои аргументы, были сформулированы в нынешние времена, у читателя имелись бы серьезные причины сомневаться в их обоснованности, какими бы правдоподобными они ни казались в условиях чрезвычайного положения в стране.

В этой книге мне хотелось бы опровергнуть мнение о психологии как о чем-то неопределенном и бесполезном и показать, что психология, особенно в связи с другими разделами биологии, способна стать проводником в актуальных жизненных вопросах и предложить такое понимание человеческого разума, которое даст нам практичный и полезный способ предсказать те или иные стороны поведения человека. Нынешнее состояние дел в обществе позволяет проверить справедливость таких предположений в условиях опасности для страны.

Если эта война с каждым днем, как очевидно, все больше бросает вызов моральному духу, то глубокое понимание природы и источников боевого духа нации может служить, по крайней мере, таким же источником силы, как технические познания военного инженера и изготовителя пушек. Можно предположить, что главная функция крепкого морального духа – поддержание мужества и решимости в суровых военных условиях. В стране, независимости и просто существованию которой угрожает внешний враг, эти качества могут восприниматься как должное и могут сохраняться, когда общие моральные силы серьезно подорваны. Крепкий моральный дух дает нечто более труднодостижимое. Он обеспечивает энергию и предприимчивость национальной экономике, а отдельным индивидам гарантирует максимальную отдачу при минимальном вмешательстве таких эгоистических страстей, как тревога, нетерпение и недовольство. Практическая психология должна определить необходимые функции и найти средства их активировать.

Чем внимательней мы рассматриваем действия правительства в ходе войны, тем яснее становится, что каждый акт властей дает результат в двух различных сферах: во‑первых, оказывает практически немедленное воздействие на врага, а во‑вторых, влияет на моральный дух нации. Первая составляющая, как любое военное предприятие, обладает неопределенностью: успех или поражение невозможно предсказать; влияние второй составляющей можно определить и предвидеть, и отрицать это могут лишь люди невежественные и безразличные.

Хотя относительная важность военных и моральных факторов в различных действиях и предприятиях разнится, можно указать, что моральный фактор присутствует всегда. Однако этому постоянному и, по общему признанию, важному фактору в действиях правительства уделяется внимание настолько незначительное и поверхностное, что возникает чувство, будто привычная вера в его значительность – не более, чем условность.

Применяемый мною метод откровенно умозрительный, тем не менее факты доступны всем и открыты для подтверждения или опровержения. Я пытался показать путь; я не старался призывать или убеждать в его выборе: это вне моей компетенции.

Ноябрь 1915 года.

Стадный инстинкт и его влияние на психологию цивилизованного человека

I. Вступление

Очень немногие темы приводили к столь оживленной и продолжительной дискуссии, как попытка дать определение науке социологии. И, для того чтобы данное эссе нашло применение в социологии, автору необходимо уточнить, в каком смысле он использует этот термин. Назвать социологию наукой означает, разумеется, выразить точку зрения, согласно которой социология – это совокупность знаний, полученных на основе исследования своего объекта и организованных таким образом, чтобы можно было предсказывать, а если возможно, то и направлять в будущем поведение объекта. А объектом является человек в обществе, или человек ассоциированный.

Таким образом, очевидно, что социология – еще одно название психологии в самом широком смысле, то есть психологии, включающей все феномены сознания без исключений, даже самые сложные, и существенно более полезной, чем любая ортодоксальная психология, какая существует до сих пор.

Социологию, разумеется, часто описывают как социальную психологию, которая в отличие от обычной психологии имеет дело с формами ментальной активности, демонстрируемой человеком в социальных отношениях. Полагают, что общество выводит на свет особые ментальные способности, которыми обычная психология, сосредоточенная на индивиде, не занимается. Сразу скажу, что основной тезис настоящего эссе – то, что упомянутый подход ошибочен и ведет к сравнительной бесплодности психологического метода в социологии. Две области – общественную и индивидуальную – нужно рассматривать как неразрывно связанные. Вся человеческая психология есть психология ассоциированного человека, поскольку человек в качестве одиночного животного нам неизвестен, и каждый индивид проявляет характерные реакции общественного животного, если такие существуют. Единственное отличие между этими двумя ветвями науки состоит в том, что обычная психология не претендует на практическую пользу в смысле выдвижения полезных предсказаний, а социология говорит о работе со сложными проблемами обычной жизни; а обычная жизнь в силу биологической необходимости является социальной жизнью. Таким образом, если социологию определять как психологию, то лучше называть ее не социальной, а практической или прикладной психологией.

Первым результатом полного принятия такой точки зрения станет подтверждение очевидной сложности и необъятности задачи социологии. В самом деле, сама возможность подобной науки порой отвергается. Например, на одном из первых собраний Социологического общества профессор Карл Пирсон выразил мнение, что рождение науки социологии ожидает усилий гения-одиночки калибра Дарвина или Пастера. Позже на подобном собрании мистер Герберт Уэллс пошел дальше и заявил, что наука социология не только не существует, но существовать не может.

Такой скептицизм обычно основывается на мнении, что практическая психология в описанном смысле невозможна. Одни считают ее невозможной в силу того, что человеческая воля привносит в поведение элемент, неизбежно неизмеримый, и делает поведение человека поистине разнообразным, а следовательно, недоступным научному обобщению; другие, приверженцы детерминистской школы, полагают, что поведение человека, хоть и не демонстрирует истинного разнообразия в философском смысле и человеческая воля не является его первопричиной, представляется на деле столь сложным, что свести его к полной системе обобщений будет невозможно, пока наука в целом не добьется значительного прогресса. Любой из этих подходов на практике ведет к равному пессимизму в отношении социологии.

Наблюдаемая сложность человеческого поведения, несомненно, велика и обескураживает. Однако проблема обобщения имеет одну важную особенность, не столь очевидную на первый взгляд. Дело в том, что в качестве наблюдателя мы постоянно зависим от мнения человека о своих поступках; что наше наблюдение о некоем действии в той или иной степени смешано со знанием, полученным от наших чувств, о том, как себе все представляет человек, совершающий это действие, и избежать воздействия этого фактора намного сложнее, чем принято считать. Любой из нас твердо убежден, что его поведение и убеждения сугубо индивидуальны, разумны и не зависят от внешних причин, и любой готов представить серию объяснений, что его поведение согласуется с этими принципами. Более того, такая же аргументация спонтанно придет на ум наблюдающим за поведением ближних со стороны.

Здесь предполагается, что ощущение невообразимой сложности и разнообразия человеческой деятельности реже, чем принято думать, возникает из прямого наблюдения, а чаще – из фактора интроспективной интерпретации, который можно назвать своего рода антропоморфизмом. Соответственно, поправка на это в человеческой психологии не менее важна, чем предпринятые в сравнительной психологии шаги, связанные с именами Бете, Беера, Икскюля и Нюэля. Считается, что именно этот антропоморфизм в общем подходе психологов, скрывающий наблюдаемое единство в человеческом поведении, замедлил становление действительно практической психологии. Хотя объект мало исследовался с точки зрения полного объективизма, даже сейчас возможно сформулировать обобщения, касающиеся некоторых областей человеческих убеждений и поведения. Впрочем, такое исследование не является задачей этого эссе, и данные соображения приведены, во‑первых, чтобы предположить, что проблема социологии вовсе не так безнадежно сложна, как представляется, а во‑вторых, чтобы оправдать применение для определенных аспектов поведения человека дедуктивного метода. Автор хотел бы уточнить: этот метод, хотя и признан опасным, если подменяет тщательное расследование, где дедуктивные процессы сведены к минимуму, все же является полезным в случаях, когда неверно интерпретируется значимость предварительно накопленных фактов или когда более точные методы не дали результата из-за отсутствия указаний, какие факты наиболее полезны для измерений. Таким образом, данное эссе станет попыткой с помощью дедуктивного рассмотрения поведения вывести некоторое руководство по применению тех методов измерения и сопоставления фактов, на которых базируется вся истинная наука.

Даже беглое рассмотрение проблемы поведения делает понятным, что искать ключ следует именно в области чувств – в самом широком смысле. Чувства связаны с инстинктом столь же очевидно и фундаментально, как связаны интеллектуальные процессы и рефлекторные действия; и в данной работе мы займемся рассмотрением инстинкта.

II. Психологические аспекты инстинкта

Много лет назад, в знаменитой главе учебника по психологии, Уильям Джеймс проанализировал и установил, предельно тонко и точно, каким образом инстинкт предстает перед интроспективным взглядом. Джеймс показал, что импульс инстинкта выглядит настолько аксиоматически очевидным побуждением, настолько «осмысленным», что любая мысль про обсуждение его основ является глупой или порочной[1].

Когда мы поймем, что инстинктивные решения осознаются в такой характерной и легко опознаваемой форме, логично тут же спросить: являются ли все решения, принимающие такую форму, инстинктивными по происхождению? Исследования, однако, показывают, что количество мнений, основанных на предположениях такого интроспективного характера, так огромно, что любой ответ, кроме отрицательного, был бы совершенно несовместим с современными представлениями о природе человеческого мышления[2].

Было много попыток объяснить поведение человека инстинктами. Действительно, таких очевидных инстинктов, как самосохранение, еда и размножение, достаточно, чтобы объявить подобное объяснение правдоподобным, а его первые плоды заманчивыми. Эти три инстинкта позволяют легко делать крупные обобщения, и возникло непреодолимое искушение объяснять ими все поведение человека. Увы, первый триумф материализма вскоре начал подвергаться сомнениям. Несмотря на очевидный долг, человек так часто не бережет себя, отказывается от еды и уклоняется от сексуальных соблазнов, что попытка втиснуть его поведение в эти три категории натыкалась на очевидные и в конце концов непреодолимые препятствия. Человек, вроде бы укладывающийся в эти рамки, так часто оказывался «вне их», что от идеи пришлось отказаться; и снова выяснилось, что человек не только не подчиняется, но и никогда не подчинится научному обобщению.

Более очевидным было бы умозаключение, что существует некий инстинкт, который не принимался во внимание, некий импульс, который сам по себе не столь очевиден, но, как правило, модифицирует другие инстинкты и создает новые комбинации, где импульсы примитивных инстинктов меняются до неузнаваемости. Подобный механизм производил бы серию действий, в которых было бы трудно распознать единообразие при непосредственном наблюдении, но оно было бы очевидным, знай мы характеристики неизвестного «х».

Среди животных есть виды, чье поведение легко обобщить в категориях самосохранения, питания и размножения; в то время как поведение других так не объяснить. Простое поведение тигра и кошки легко объяснимо и не представляет неожиданных аномалий; а поведение собаки, с ее совестью, юмором, боязнью одиночества, преданностью грубому хозяину, или поведение пчелы, беззаветно преданной улью, представляет феномены, которые не объяснит никакая софистика без привлечения четвертого инстинкта. Однако небольшое исследование покажет, что животные, чье поведение трудно обобщить в рамках категорий трех примитивных инстинктов, относятся к стадным. Если удастся показать, что стадность имеет биологическое значение, по важности приближающееся к другим инстинктам, можно надеяться объяснить аномалии поведения; а если мы сможем также показать, что человек – стадное животное, то мы получим определение неизвестного «х», которое отвечает за сложность человеческого поведения.

III. Биологическое значение стадного инстинкта

Животное царство претерпело два относительно внезапных и очень серьезных скачка в сложности и размере единиц, на которые действует немодифицированный естественный отбор. Это случаи объединения прежде независимых единиц: переход от одноклеточных организмов к многоклеточным, и объединение индивидов в социумы.

Очевидно, что в многоклеточном организме отдельные клетки теряют некоторые способности одноклеточных организмов: репродуктивная способность регулируется и ограничивается, питание старым способом невозможно, а реакция на стимулы проходит только по определенным каналам. Взамен на эти жертвы, говоря метафорически, действие естественного отбора внутри объединения прекращается. Отдельная непригодная клетка или непригодная группа клеток уже не может быть легко устранена; она включена в целый многоклеточный организм, который гораздо менее зависим от капризов одной клетки, чем одноклеточный. Теперь у отдельных клеток больший простор для разнообразия, а значит, богаче выбор материала для отбора. Более того, изменения, которые не дают немедленной пользы, получают шанс на выживание.

С этой точки зрения многоклеточность позволяет спастись от сурового естественного отбора, который для одноклеточных превращает конкуренцию в такую отчаянную борьбу, что малейший выход за узкие пределы является гибельным, ведь если даже он и в каком-то отношении выгоден, то в другом вреден. Так что единственным путем дальнейшего прогресса было увеличение конкурирующего организма. Можно предположить, что со временем разные виды многоклеточных организмов достигнут пределов возможностей. Конкуренция выйдет на максимум, все меньше изменений будут приводить к серьезным результатам. Для видов, находящихся в таких условиях, прогресс требует увеличения единицы. И это уже не означает увеличения физической сложности; необходимым шагом представляется появление стадности. Необходимость и неизбежность таких изменений видна по их появлению в самых разных областях (например, у насекомых и млекопитающих); можно подозревать, что так возникла и многоклеточность.

Стадность часто рассматривают как черту, вряд ли заслуживающую названия инстинкта, действительно полезную, но не имеющую фундаментального значения и не укоренившуюся глубоко в видовой памяти. Такой взгляд, видимо, объясняется тем фактом, что стадность, по крайней мере, у млекопитающих, не сопровождается сколько-нибудь значительными физическими изменениями[3].

Чем бы ни был обусловлен такой подход к рассмотрению социальных привычек, по мнению автора, он не оправдан фактами и не приведет к плодотворным выводам.

Изучение пчел и муравьев сразу показывает, какое фундаментальное значение имеет стадность. Индивид в таких сообществах совершенно неспособен выживать в одиночку; этот факт немедленно подтверждает подозрения, что даже в сообществах, не столь тесно спаянных, как у муравьев или пчел, индивид может на деле больше зависеть от общественной жизни, чем представляется на первый взгляд.

Еще одно потрясающее свидетельство того, что стадность важна не просто как позднее приобретение, – замечательное совпадение ее появления с повышением уровня интеллекта или возможностью очень сложных реакций на окружающую среду. Вряд ли можно считать незначительным фактом то, что собаки, лошади, обезьяны и люди – общественные животные. Самые удивительные примеры – пчелы и муравьи. Здесь преимущества стадности перевешивают самые серьезные различия в строении, и мы видим, что условия, которые зачастую считались простой привычкой, способны помочь нервной системе насекомых соревноваться по сложности адаптации с нервной системой высших позвоночных.

Если согласиться, что феномен стадности имеет глубокое биологическое значение и отвечает за важную группу инстинктивных импульсов, следующим шагом в нашем обсуждении будет вопрос: следует ли рассматривать человека в качестве стадного животного в полном смысле слова, иначе говоря, обеспечит ли его социальная привычка массой инстинктивных импульсов, столь же мощных, как самосохранение, еда и размножение. Можем ли мы рассматривать социальный инстинкт в качестве объяснения «априорных синтезов высшего сорта, не требующих подтверждения в силу самоочевидности», которые нельзя объяснить тремя примитивными инстинктами и которые остаются камнем преткновения на пути обобщения поведения человека?

Представление о человеке как о стадном животном, разумеется, отлично знакомо; его часто встретишь в трудах психологов и социологов, и оно благосклонно принимается широкой публикой. Такой подход уже настолько избит, что первый долг автора, уверенного, что значение этого тезиса еще даже не до конца понято, показать, что сам подход далеко не исчерпывающ. До сих пор эта идея представлялась довольно смутной и сама по себе, и по практической ценности. Она всего лишь предлагала интересную аналогию с некоторыми примерами поведения человека или служила полусерьезной иллюстрацией саркастически настроенному писателю, но обычно не рассматривалась в качестве биологического факта, имеющего точные последствия и непреложное значение, как, например, секреция желудочного сока или преломляющий свет аппарат глаза. Как правило, социальный инстинкт рассматривался в качестве позднего приобретения. Примитивной ячейкой считалась семья; из нее развивалось племя, а с распространением семейного чувства на все племя развивался и социальный инстинкт. Интересно, что психологическую атаку на эту точку зрения предвидели и социологи, и антропологи; уже было признано: первобытной основой человеческого общества правильней считать не семью, а недифференцированную орду.

Самым важным результатом такого размытого взгляда на социальную привычку человека стало то, что полноценные исследования ее психологических следствий практически не велись. Когда мы видим громадное влияние, оказываемое на поведение стадным наследием у пчел, муравьев, лошадей или собак, становится очевидно: если бы стадность у человека всерьез рассматривалась как определяющий факт, был бы проделан огромный объем работы по точному определению того, какими тенденциями стадность отметилась в мозгу человека. К сожалению, таких работ крайне мало.

С биологической точки зрения вероятность того, что стадность является первичным и фундаментальным качеством человека, представляется значительной. Как уже указывалось, подобно другим крупным расширениям биологических единиц, но в гораздо более наглядном виде, стадность явно дает эффект роста преимуществ изменчивости. Изменения, не приносящие немедленной пользы, далекие отклонения от стандарта, даже неблагоприятные для индивида, получают шанс на закрепление. Развитие человека во многом идет не с теми характеристиками, с какими проходит развитие изолированных индивидов в рамках немодифицированного естественного отбора. Серьезные изменения, такие как прямохождение, уменьшение челюсти и ее мускулатуры, сниженное обоняние и слух требуют для выживания вида или деликатной подгонки к развивающемуся в качестве компенсации разуму, немыслимо слабому, или существования какой-то защиты, пусть несовершенной, укрывающей отдельных индивидов от влияния естественного отбора. Наличие такого механизма может компенсировать потерю физической силы индивидом значительным увеличением силы крупной единицы, то есть единицы, на которую по-прежнему действует немодифицированный естественный отбор.

Таким образом, понимание функции стадности избавляет нас от необходимости полагать, что двойные вариации – уменьшение физической силы и увеличение умственной способности – всегда происходили параллельно. Доводы в пользу первичности социальной привычки еще серьезнее в случае развития речи и эстетической деятельности, но их обсуждение здесь привело бы к излишним биологическим рассуждениям.

IV. Ментальные характеристики стадных животных

(а) Современные взгляды в социологии и психологии

Если мы считаем, что стадность можно рассматривать как фундаментальное свойство человека, остается обсудить, как она могла воздействовать на структуру его мозга. Однако сначала попытаемся очертить, как далеко уже продвинулись исследования в этом направлении. Ясно, что здесь не удастся привести полный обзор всего, что сказано в отношении такой знакомой концепции, и даже если бы такое было возможно, вряд ли бы оно принесло пользу, поскольку большинство авторов не видели смысла в фундаментальном исследовании. Так что мы просто упомянем несколько представительных авторов и дадим обзор характерных черт их взглядов.

Насколько мне известно, первым, кто указал на не столь очевидную биологическую полезность стадности, был профессор Карл Пирсон[4].

Он пытался привлечь внимание к увеличению селективной единицы в результате появления стадности, а также к тому, что внутри группы естественный отбор начинает действовать модифицировано. Такое представление, как известно, ускользнуло от внимания Геккеля, Спенсера и Гексли; и Пирсон указал, к какой путанице в рассмотрении проблем общества привело эту троицу данное упущение[5]. В качестве примера можно привести знаменитое противопоставление «космических» и «этических» процессов, провозглашенное в Романизовской лекции Гексли «Эволюция и этика». Пирсон четко показал, что этический процесс, проявление, так сказать, альтруизма нужно рассматривать как непосредственный инстинктивный продукт стадности, а значит, столь же естественный, как любой другой инстинкт.

Впрочем, этот ясный и полезный подход, похоже, не привлек должного внимания биологов, и, насколько я знаю, его автор не предпринял дальнейшего изучения структуры стадного разума, которое, несомненно, обернулось бы в его руках новыми столь же ценными выводами.

Далее мы можем рассмотреть подход современного социолога. Я выбрал работу американского социолога Лестера Уорда и хочу кратко описать его позицию, изложенную в книге «Чистая социология» (Pure Sociology)[6].

Обобщить взгляды любого социолога, как мне кажется, достаточно сложно из-за определенной расплывчатости в изложении позиции и тенденции сводить описания фактов к аналогии, а аналогии – к иллюстрации. Невежливо сомневаться, что подобные тенденции нужны для плодотворного изучения объекта социологии, но, поскольку они бросаются в глаза при разговоре о стадности, необходимо указать, что человек отдает себе отчет в трудностях и чувствует, что они могут привести к неверной интерпретации.

С этой оговоркой можно утверждать: судя по работам Уорда, он считает, что стадность представляет лишь несколько точных и первичных характеристик человеческого сознания. Механизмы, через которые действует групповой «инстинкт», видятся ему разумными процессами, а сам групповой инстинкт рассматривается в качестве относительно позднего приобретения, довольно тесно связанного с рациональным знанием того, что он «окупается». Уорд говорит: «За неимением лучшего названия я охарактеризовал этот общественный инстинкт, или инстинкт видовой безопасности, как религию, отчетливо понимая, что он представляет собой первоначальную недифференцированную плазму, из которой впоследствии развились более важные человеческие институты. Это если не инстинкт, то, по крайней мере, человеческий аналог животного инстинкта и служил тем же целям после того, как инстинкты в основном исчезли, а эгоистичный разум в противном случае быстро привел бы к уничтожению расу в ее безумной погоне за собственными удовольствиями»[7].

То, что стадность следует отнести к числу факторов, формирующих тенденции человеческого разума, давно признано практическими психологами. Однако в целом ее рассматривали как свойство, проявляющееся в характеристиках реальной толпы – то есть скопления людей, действующих вместе. Такое представление послужило толчком к большому количеству ценных работ по исследованию поведения толпы[8].

Из-за того, что вопрос влияния стадности на мозг отдельного человека не исследовался в качестве наиболее существенного, теоретическая сторона психологии толпы осталась неполной и относительно бесплодной.

Впрочем, есть одно исключение: работы Бориса Сидиса. В книге под названием «Психология внушения» (The Psychology of Suggestion)[9] он описал определенные психические свойства, связанные с социальными привычками как индивида, так и толпы. Его позиция требует обсуждения. Базовый элемент позиции – концепция нормального существования подсознательного «я». Считается, что это подсознательное, подбодрственное «я» представляет «низшие», скорее звериные качества человека. Оно иррационально, подражательно, легковерно, трусливо, жестоко и лишено индивидуальности, воли и самоконтроля[10]. Такая личность приходит на смену нормальной личности под гипнозом или когда человек действует в толпе, например во время беспорядков, паники, линчевания, на митингах и так далее.

Из двух личностей – подсознательной и нормальной – только первая является внушаемой; успешное действие внушения предполагает, пусть и временный, распад личности, когда «подбодрственное я» берет управление над разумом. Именно внушаемость «подбодрственного я» позволяет человеку стать общественным животным. «Внушаемость – цемент стада, истинная душа примитивной социальной группы… Человек – общественное животное, без сомнения, но общественное в силу внушаемости. Внушаемость, однако, требует расщепления сознания, следовательно, общество предполагает расщепление разума. Общество и душевные эпидемии тесно связаны, поскольку социальное стадное «я» – это внушаемое подсознательное «я».

С нашей нынешней точки зрения особая ценность книги Сидиса в том, что она привлекает внимание к несомненно тесной связи стадности и внушаемости. Однако механизм, с помощью которого, по мнению Сидиса, действует внушаемость, вызывает вопросы. Сомнительно, что его доказательства заставляют согласиться с концепцией постоянного подсознательного «я»[11]. Существенным отличием взглядов Сидиса от представленных далее является то, что он рассматривает внушаемость как нечто вторгающееся в нормальный разум в результате дезинтеграции сознания, а не как обязательное качество любого нормального разума. Внимательное чтение книги Сидиса подталкивает к четкому выводу: автор рассматривает внушаемость как пагубное и позорное наследие дикаря и варвара, нежелательное в цивилизованном обществе, препятствующее правильному развитию индивида и никоим образом не связанное по происхождению с таким ценным качеством, как альтруизм. Более того, складывается впечатление, что автор считает, будто внушаемость проявляется чаще всего, если не всегда, в толпе, во время паники, на митингах и в условиях тесного общения.

(b) Дедуктивные рассуждения

Для биологического вида стадная привычка в широком смысле может выполнять атакующие или защитные функции, или и те, и другие. В любом случае она будет коррелировать с эффектами, которые можно разбить на два класса: общие характеристики социального животного и особые характеристики формы социальной привычки, которой обладает рассматриваемое животное. Собаки и овцы хорошо демонстрируют характеристики двух простых форм стадности: атака и защита.

1. Особые характеристики стадных животных

Здесь нет необходимости их рассматривать, поскольку эти качества по большей части исследованы психологами в работах о следствиях стадности у человека. Дело в том, что эти качества наиболее очевидны у человека, действующего в толпе, и представляются чем-то, что добавляется к возможностям изолированного индивида. Соответственно, они рассматривались как составляющие все стадное наследие человека, а возможность того, что это наследие может иметь столь же важные последствия для индивида, почти не рассматривалась.

2. Общие характеристики стадных животных

Главное свойство стада – однородность. Понятно, что огромным преимуществом социальной привычки является то, что она позволяет большому количеству особей действовать как единое целое; в случае охоты стая зверей в преследовании и нападении значительно превосходит в силе жертву[12], а в обороне чувствительность новой единицы к опасности значительно превосходит чувствительность отдельного животного в стаде.

Чтобы обеспечить преимущество однородности, члены стада должны обладать чувствительностью к поведению собратьев. Изолированный индивид не имеет никакого значения; индивид, входящий в стадо, способен передавать мощные импульсы. Каждый член стаи повторяет за соседом, и за ним, в свою очередь, повторяют; каждый в каком-то смысле способен стать лидером; однако поведение, слишком отклоняющееся от нормального, повторять не будут, а будут повторять только поведение, похожее на нормальное. Если вожак зайдет так далеко, что покинет пределы стада, его наверняка проигнорируют.

Оригинальность в поведении – противостояние, так сказать, голосу стада – будет подавлена естественным отбором; волк, не следующий импульсам стаи, обречен на голодание; овцу, которая не реагирует на стадо, съедят.

Опять-таки, индивид не только будет отвечать на импульсы, идущие от стада, но и будет воспринимать стадо, как нормальное окружение. Импульс всегда оставаться внутри стада будет иметь наибольший вес. Все, что грозит отделить индивида от его собратьев, будет решительно отвергаться.

До сих пор мы рассматривали стадных животных с объективной точки зрения. Мы видели, что они ведут себя так, словно стадо – это единственная среда, в которой они могут жить; что они особо чувствительны к импульсам от стада и совершенно иначе реагируют на поведение животных вне стада. Теперь давайте оценим ментальные аспекты этих импульсов. Представьте, что биологический вид, обладающий рассмотренными инстинктивными особенностями, обладает и самосознанием. Зададим вопрос: в какой форме эти феномены отразятся в его сознании? Во-первых, совершенно очевидно, что импульсы, порожденные стадным чувством, воспринимаются разумом как инстинктивные; они представляются «априорными синтезами самого совершенного сорта, не требующими подтверждения в силу самоочевидности». Однако нужно помнить, что они не обязательно придают это качество одинаковым отдельным действиям, но показывают отличительную характеристику, которая может сделать любое мнение интуитивной верой, превращая его в «априорный синтез». Так что мы можем ожидать действия, которые было бы абсурдно рассматривать как результат отдельного инстинкта – выполняемые с энтузиазмом инстинкта и демонстрирующие все признаки инстинктивного поведения. Неспособность распознать проявления стадного импульса как тенденцию, как силу, способную санкционировать любые убеждения и действия, не позволила социальной привычке человека привлечь внимание психологов, что было бы весьма полезно.

В попытке интерпретировать в ментальных терминах последствия стадности можно начать с простейшего. Сознательный индивид будет испытывать не поддающееся анализу первичное чувство комфорта в присутствии сородичей и такое же чувство дискомфорта – в их отсутствие. Для него является очевидной истиной, что человеку негоже быть одному. Одиночество – реальный ужас, с которым трудно справиться разуму.

Опять-таки, определенные условия образуют вторичную связь с присутствием или отсутствием стада. Возьмем для примера ощущения жары и холода. Животные сбиваются плотнее в кучу, чтобы избежать холода; холод связывается в сознании с отрывом от стада и приводит к ассоциации с вредом[13]. Аналогично ощущение тепла ассоциируется с безопасностью и пользой. Медицине понадобились тысячелетия, чтобы подвергнуть сомнению распространенное представление о вреде холода; и все же для психологов такие сомнения очевидны.

Немного более сложные проявления той же тенденции к однородности мы видим в стремлении к идентификации со стадом в вопросах формирования мнений.

Здесь мы находим биологическое объяснение неискоренимого стремления человечества делиться на классы. Любой из нас в своих мнениях, поведении, в выборе одежды, развлечений, религии и политики ищет поддержки класса – стада внутри стада. Можно быть уверенным, что самый эксцентричный во мнениях или поведении человек получает молчаливую поддержку класса, немногочисленность которого объясняет его кажущуюся эксцентричность, а ценность объясняет стойкость в несогласии с общим мнением. Опять-таки, все, что подчеркивает отличие от стада, неприятно. В мыслях индивида возникнет не поддающееся анализу отторжение новых действий и мыслей. Они будут восприниматься как «неправильные», «злые», «глупые», «ненужные» или, как говорится, «дурной тон» – в зависимости от обстоятельств. Относительно более простые проявления: страх быть на виду, стеснительность, боязнь сцены. Однако именно чувствительность к поведению стада больше всего влияет на структуру мышления стадного животного. Эта чувствительность тесно связана с внушаемостью стадных животных и в том числе человека. В результате воспринимаются внушения только от стада. Важно отметить, что эта внушаемость не всеохватывающая и только внушение от стада воспринимается благодаря инстинкту. Например, человек, увы, нечувствителен к урокам опыта. Это подтверждает вся история того, что напыщенно именуется прогрессом человечества. Если мы взглянем на создание, например, парового двигателя, то поразимся, насколько очевиден был каждый шаг и как его отказывались принять, пока машина как бы не изобрела сама себя.

Опять-таки, из двух внушений легче воспринимается то, которое представляет голос стада. Так что шансы на принятие утверждения можно выразить в терминах размеров части стада, которая его поддерживает.

Из сказанного следует: то, что противоречит внушению от стада, будет отвергнуто. Например, на властную команду индивида, не обладающего авторитетом, не обратят внимания, но если тот же человек сделает то же предложение косвенно, связывая его с голосом стада, он добьется успеха.

К сожалению, при обсуждении этих фактов приходилось использовать слово «внушаемость», которое подразумевает ненормальность. Если принять изложенное здесь биологическое значение внушаемости, то последняя обязательно должна быть нормальным свойством человеческого разума. Верить – неистребимая естественная склонность человека; иными словами, утверждение, позитивное или негативное, с большей готовностью принимается, нежели отвергается, если только его источник явно не отделен от стада. Следовательно, человек подвержен внушению не только приступами, не только в панике, в толпе, под гипнозом и так далее, а всегда и в любых обстоятельствах. Причудливый способ реакции человека на различные внушения объясняли различиями в его внушаемости. По мнению автора, налицо неверная интерпретация фактов, которые лучше объясняются, если вариации объяснить степенью, в какой внушения совпадают с голосом стада.

Сопротивляемость человека определенным внушениям и опыту, которая очевидна в реакции на все новое, становится таким образом еще одним доказательством его внушаемости, поскольку новое всегда сталкивается с сопротивлением традиций стада.

Явное снижение прямой внушаемости с возрастом, которое, например, Бине продемонстрировал у детей, хорошо известно у взрослых и обычно рассматривается как свидетельство постепенных органических изменений мозга. Хотя уместно и вполне правдоподобно рассматривать его как результат того, что с годами внушения стада накапливаются, постепенно закрепляя мнения.

На заре человечества появление речи, видимо, привело к резкому увеличению возможности распространять предписания стада и те сферы, где они действуют. Стремление к уверенности – одно из глубинных свойств человеческого разума, а возможно – любого разума. Вполне логично предположить, что это стремление в далекие дни привело к тому, что вся человеческая жизнь диктовалась инстинктивным одобрением стада. Жизнь индивида была окружена самыми суровыми санкциями. Он должен был знать, что делать можно, чего нельзя и что последует за неподчинением. И не столь существенно, подтверждались ли его убеждения или нет, поскольку гораздо больший вес имел голос стада. Этот период – единственный доступный биологу след Золотого Века, придуманного поэтом, когда все шло, как должно идти, и неопровержимые факты еще не начали тревожить душу человека. В подобных условиях сейчас мы видим аборигена Центральной Австралии. Всю его жизнь, до мельчайших подробностей, диктует ему голос стада, и он не может под угрозой жутких санкций отступить от заведенного порядка. Для него неважно, что за нарушением кодекса, которое он видел своими глазами, не следует наказания; ведь во внушении общества такие случаи не представляют сложности и не поколеблют его веры – так в более цивилизованных странах очевидные случаи злонамеренности правящего божества не считаются несовместимыми с его благожелательностью.

Таковы, должно быть, были первобытные условия жизни повсюду. А потом чуждой и злобной силой начал вторгаться разум, нарушая совершенство жизни и вызывая бесконечные конфликты.

Опыт, как показывает вся история человечества, встречает сопротивление, поскольку неизбежно наталкивается на решения, основанные на инстинктивной вере, и нигде этот факт не виден яснее, чем в прогрессе науки.

В действительно важных для себя вопросах человек не может довольствоваться отложенными суждениями, как наука. Он слишком нервничает, он не уверен, что ему хватит времени. То же мы видим в науках: сначала появилась математика, потом астрономия, физика, химия, биология, психология, социология… Новая сфера всегда требовала нового метода, и мы до сих пор отказываемся считать социологию наукой. Сегодня вопросы национальной обороны, политики, религии все еще слишком важны для знания и остаются объектами веры; иначе говоря, мы предпочитаем ради комфорта в них верить, поскольку не обладаем достаточными знаниями для предсказаний.

Наблюдение за человеком сразу показывает, что очень многие его убеждения иррациональны – это очевидно без особых исследований. Если мы исследуем содержание сознания среднего человека, мы обнаружим огромное количество очень точных суждений по огромному количеству вопросов, довольно сложных и запутанных. У человека есть твердые взгляды на происхождение и природу Вселенной, на то, что он называет ее смыслом, он твердо знает, что происходит с ним во время смерти и после нее, что является и что должно являться основой поведения. Он знает, как управлять страной и почему она катится к чертям собачьим, какой закон хорош, а какой – плох. У него свои взгляды на стратегию армии и флота, принципы налогообложения, употребление алкоголя и вакцинацию, лечение гриппа, профилактику бешенства, на муниципальную торговлю, преподавание греческого, на то, что допустимо в искусстве, приемлемо в литературе и перспективно в науке.

Большинство этих взглядов, несомненно, не имеют рациональной основы, поскольку многие из них касаются проблем, признанных экспертами пока не решенными, а в остальных обучение и опыт обычного среднего человека не позволяют ему составить обоснованное мнение. Правильно примененный рациональный метод подсказал бы ему, что по большинству этих вопросов возможно только одно мнение: отложенное решение.

В свете приведенных выше соображений полное принятие нерациональных убеждений нужно рассматривать как норму. Механизм его действия требует некоторого изучения, поскольку невозможно отрицать, что факты значительно противоречат современным взглядам на то, как разум участвует в формировании мнений.

С самого начала ясно, что человек, придерживающийся таких взглядов, неизбежно считает их рациональными и защищает их, признавая носителей противоположного мнения неправыми. Верующий обвиняет атеиста как поверхностного и неразумного – и получает аналогичный ответ; консерватора ошеломляет в либерале неспособность видеть суть вещей и принимать единственно возможное решение общественных проблем. Исследование показывает, что различия вызваны не простыми логическими ошибками – их легко избежать даже политикам; и нет оснований обвинять одну из сторон противостояния в меньшей логичности. Различия скорее обусловлены изначальными предположениями о враждебности антагонистов, а эти предположения порождены внушением стада; для либерала определенные базовые концепции приобрели свойство интуитивной истины, стали «априорными синтезами» благодаря накопившимся внушениям, которым он подвергался; те же объяснения годятся и для атеиста, и для христианина, и для консерватора. Нужно помнить, что каждый, следовательно, считает свою позицию безупречной и совершенно неспособен найти в ней изъяны, очевидные для его оппонента, который считает серию предположений неприемлемой в силу внушения своего стада.

Чтобы продолжать анализ нерациональных мнений, следует заметить, что разум редко оставляет без критики предположения, внушенные стадом, пытаясь найти им более-менее разумное обоснование. Это согласуется с весьма преувеличенным значением, которое придают разуму в формировании мнений и поведения, и хорошо видно на примере того, как альтруизм объясняют тем, что он «окупается».

Очень важно признать, что в процессе рационального обоснования инстинктивной веры именно вера является первичной, а объяснение, хоть и маскируется под причину верования, под цепь разумных свидетельств, на которых основывается вера, все же вторично, и без веры о нем не было бы и речи. Такие рациональные объяснения в случае с разумными людьми весьма искусны и могут вводить в заблуждение, если не понять истинную инстинктивную основу этих мнений.

Этот механизм позволяет английской леди, желающей избежать «позора» нормальных ног, подвергать их чудовищному боковому сжатию и не замечать логического противоречия, записываясь в миссию по разъяснению китайским женщинам, как нелепо подвергать ноги продольному сжатию; этот механизм позволяет европейским женщинам, носящим кольца в ушах, смеяться над варварством цветных женщин, носящих кольцо в носу; он позволяет англичанину, которого забавляет отношение африканского вождя к цилиндру как обязательному знаку государственного отличия, не замечать, что ведет себя так же, отправляясь в церковь под тем же великим стягом.

Объективист вынужден рассматривать эти и сходные совпадения в поведении цивилизованного человека и варвара не просто как забавные курьезы, но как феномены в высшей степени идентичные; однако такой подход возможен, только если понят механизм рационализации обычаев.

Проиллюстрированный на простых примерах, процесс рационализации лучше всего виден в больших масштабах и в самой развитой форме в псевдонауках – политической экономии и этике. Обе выводят оправдания массы нерациональных убеждений из вечных принципов, которые считаются неизменными, просто потому, что существуют. Отсюда и пресловутые кульбиты обеих дисциплин перед лицом значительных отклонений стадных верований.

Может показаться, что препятствиям для рационального мышления, описанным в приведенном обсуждении, уделяется меньше внимания, чем следовало бы. Чтобы сохранить подход, который можно назвать в полном смысле научным, кардинально важно признать, что вера в утверждения, санкционированные стадом, – это нормальный механизм человеческого разума, независимо от того насколько эти утверждения противоречат очевидности; что разум не в состоянии преодолеть внушение стада; и наконец, что фальшивое мнение может представляться его носителю вполне обоснованной истиной и подтверждается вторичными процессами рационализации, с которыми невозможно спорить.

Однако нужно отметить, что и проверяемые истины могут обретать силу стадного внушения, так что внушаемость человека не обязательно и не всегда препятствует развитию знания. Например, для студента-биолога принципы дарвинизма могут приобрести силу стадного внушения, поскольку их поддерживает класс, который он больше всего уважает, с которым больше контактирует и который, следовательно, оказывает наибольшее внушение. Положения, согласующиеся с этими принципами, теперь для него более приемлемы независимо от обоснований, чем для того, кто не подвержен этому влиянию. На самом деле можно сомневаться, что принятие любого положения, истинного или ложного, является результатом внушений и что баланс внушений обычно на стороне ложных; ведь при любом образовании научный метод – то есть основанный на опыте – имеет мало шансов стать внушающей силой.

Пока что чувствительность к стаду обсуждалась в связи с ее влиянием на мыслительный процесс. Не менее важно и влияние на чувства.

Очевидно, что при использовании для общения речи, выраженное одобрение или неодобрение стада принимает свойство единства со стадом или исключения из него соответственно. Понимание того, что его действия вызовут неодобрение стада, рождает у индивида то же чувство дискомфорта, которое возникает при физическом отделении, а понимание того, что его действия вызовут одобрение, рождает чувство правильности и удовольствия, а также стимулы, сопровождающие физическое присутствие в стаде и выполнение его требований. В обоих случаях понятно, что реальное выражение мнения стада не обязательно для возбуждения соответствующих чувств; они возникают изнутри и обладают, по сути, качествами, воспринимаемыми как диктат совести. Таким образом, совесть и чувства вины и долга – особые приобретения стадного животного. И собака, и кошка, пойманные на месте преступления, понимают, что последует наказание; но собака, кроме того, знает, что поступила дурно, и идет на наказание, пусть и неохотно, словно влекомая какой-то внешней силой, тогда как единственное побуждение кошки – сбежать. Рациональное осознание связи поступка и наказания одинаково доступны и стадным, и одиночным животным, но только первые понимают, что совершили преступление, и испытывают чувство греха. То, что это – источник того, что мы называем совестью, подтверждается характеристиками последней, доступными наблюдению. Любое подробное исследование феномена совести завело бы слишком далеко, чтобы рассказывать о нем здесь. Однако следует упомянуть о двух фактах. Во-первых, суждения совести сильно различаются в разных кругах и зависят от местных условий; во‑вторых, они не приносят ни малейшей пользы биологическому виду за пределами моральных устоев, действующих там, где они возникли. Эти факты, очерченные весьма кратко, показывают, что совесть – косвенный результат стадного инстинкта, а вовсе не происходит от некоего особого инстинкта, заставляющего человека думать о благе расы, а не о собственных желаниях.

1908 г.

Социологические аспекты в психологии стадного инстинкта

В предыдущем эссе было показано, что стадные характеристики человека очевидны не только в толпе или других обстоятельствах реального взаимодействия, но и в его поведении как индивида, сколько угодно обособленного. Сделаны выводы, что внушаемость человека – не случайное отклонение, как часто считается, а нормальный инстинкт, присутствующий у каждого индивида; и кажущееся непостоянство его действия вызвано неспособностью осознать масштабы сферы, в которой действует внушение; что единственная среда, в которой человеческий мозг может удовлетворительно функционировать, – это стадо, которое, следовательно, является источником не только убеждений, неверия и слабостей человека, но и его альтруизма, милосердия, энтузиазма и силы.

Предмет психологического влияния стадного инстинкта так широк, что при обсуждении в предыдущем эссе была затронута лишь относительно малая его часть, причем достаточно поверхностно. Однако здесь мы не будем расширять дискуссию, а скорее предпримем попытку обрисовать некоторые практические следствия из сделанных обобщений.

Во-первых, нужно четко заявить, что дедуктивное рассуждение такого сорта особенно ценно, потому что открывает возможности применения более точного метода. Наука – это измерение, а дедуктивный метод выявляет параметры, которые можно измерять с наибольшей пользой.

Если мы признаем ошеломительную важность внушаемости человека, прежде всего следует определить ее точное числовое выражение. Здесь не место описывать, в каких направлениях должен двигаться эксперимент, однако общие соображения таковы: мы хотим знать, насколько внушение формирует убеждения, и можно предположить, что в итоге нам удастся выразить силу внушения в терминах доли недифференцированных единиц стада. В работе, уже проделанной, главным образом, Бине и Сидисом, сила внушения в эксперименте была относительно слабой, и на результаты значительно влияли спонтанные воздействия уже закрепленных в разуме внушений. Сидис, например, обнаружил, что испытуемые поддавались его внушению «из вежливости»; этот источник затруднений связан с применением чисто индивидуального внушения, которое теория признает слабым и вызывающим сопротивление.

Следующая особенность, представляющая практический интерес, связана с гипотезой, которую мы обрисовали в предыдущей статье: что иррациональные убеждения составляют большую часть содержания сознания и неотличимы для человека от проверяемого знания. Очевидно, что различать их очень важно, поскольку хоть неспособность делать это и не является причиной замедления развития знания, это замедление с ней связано. Возникает вопрос: а существует ли некий пробный камень, с помощью которого можно отличить нерациональное мнение от рационального? Нерациональные суждения как продукт внушения будут обладать качеством инстинктивного мнения или, так сказать, веры в строгом смысле. Суть этого качества – очевидность; такая истина является одним из «априорных синтезов самого совершенного рода» Джеймса; подвергать ее сомнению для верующего – значит проявлять безумный скептицизм; такая попытка будет встречена неодобрением, презрением или осуждением в зависимости от природы этой истины. Поэтому если мы придерживаемся мнения, подвергать сомнению основы которого считаем нелепым, совершенно ненужным, бесполезным, нежелательным, дурным тоном, можно считать, что это мнение иррационально, а значит, основано на неадекватных доказательствах.

С другой стороны, мнения, возникшие только на основе опыта, не обладают качествами первичной уверенности. Они истинны, поскольку проверяемы, но не сопровождаются глубоким ощущением истинности; следовательно, у нас не возникает нежелания их проверять. То, что тяжелые тела падают на землю, а огонь обжигает пальцы – истины проверяемые и подтверждаются ежедневно, однако мы не придерживаемся их со страстной убежденностью, мы не возмущаемся и не противимся исследованию их основы; а вот если дело касается существования личности после смерти, мы придерживаемся положительного или отрицательного мнения совсем с другими чувствами – исследование его оснований ортодоксальная наука считает недостойным, а ортодоксальная религия – безнравственным. Мы часто видим, как носители двух диаметрально противоположных мнений, из которых верно только одно, оба демонстрируют своим подходом, что их убеждения инстинктивны и иррациональны. Так атеист и христианин объединяются, отвергая исследования существования души.

Третье практическое следствие признания стадности человека – совершенно очевидный факт, что внушение вовсе не обязательно выступает на стороне абсурда. Реформаторов приводит в отчаяние человеческая иррациональность, и некоторые пришли к мнению, что у нас нет будущего, пока не появится новый разумный вид. Но беда человека – не в иррациональности, не в склонности его к немотивированным поступкам, а во внушаемости – то есть в склонности принимать решение (будь оно разумное или неразумное), ориентируясь на источник, вызывающий доверие.

Мы видели, что это качество – прямое следствие социальной привычки, определенного стадного инстинкта, того же самого, который создает предпосылки для общественной жизни и альтруизма.

Похоже, мы еще не окончательно осознали, что если мы пытаемся одолеть внушаемость отбором – а именно это происходит, когда мы пытаемся привить рациональный стиль поведения, – мы боремся таким образом со стадностью, ведь до сих пор нет адекватных свидетельств того, что стадный инстинкт не просто характеристика, которую может выделить воспитатель. И если такая попытка воспитания оказалась бы успешной, нам пришлось бы заменить иррациональность человека нечеловеческой рациональностью тигра.

Решение, возможно, заключается в признании того факта, что внушение всегда действует на стороне разума. Если бы мы действительно ценили рациональность, если бы мы опасались опрометчивых суждений так же, как стыдимся ошибиться с выбором столового прибора на званом обеде, если бы мы относились к предубеждениям, как к дурной болезни, тогда беды от внушаемости человека обернулись бы преимуществами. Мы знаем наверняка, что в отдельных случаях внушение способно выступать на стороне разума; при наличии оптимизма здесь можно увидеть зародыш будущих перемен.

Четвертое следствие стадности человека: изложенный много лет назад Пирсоном факт, что человеческий альтруизм – естественный продукт инстинкта. Очевидная зависимость эволюции альтруизма от роста знаний привела к тому, что альтруизм рассматривают как позднее и сознательное приобретение – как бы суждение индивида о том, что бескорыстие выгодно для него. Это интересная рационализация факта, поскольку слово «выгодно» здесь не годится. Альтруизм не приносит и не может приносить в данную секунду выгоду индивиду – кроме как в чувствах, – какую приписывает теория. Ясно, что пока альтруизм рассматривают в качестве суждения, упускается факт, что он может приносить единственную награду – в области чувств. Человек альтруистичен, потому что должен быть таким, а не потому что его толкает разум, ведь внушение стада противостоит развитию альтруизма, и при первой возможности стадо наказывает альтруиста, не как такового, а как инноватора. Это замечательный пример противоречивого характера стадного инстинкта, пример сложности, которую он вносит в жизнь человека, поскольку мы видим, как один и тот же инстинкт порождает проявления буквально враждебные друг другу – подталкивает к прогрессу альтруизма, при этом приводя к нападению на любой новый продукт прогресса. Более того, как будет показано ниже, стадные виды, развивающие сложное общество, могут быть спасены от невообразимой путаницы только появлением и применением разума.

Если вспомнить, с какой жестокостью общество всегда подавляло новые формы альтруизма, и то, как часто темница, плаха и крест становились альтруисту наградой, можно составить представление о силе инстинкта, который триумфально противостоял этим ужасам, и в некоторой степени оценить, каким неотразимым мог бы стать энтузиазм, если бы его поддерживал единодушный голос стада.

В заключение нужно затронуть еще одно последствие социальной привычки человека; обсуждение этого последствия потребует рассуждений весьма условного характера.

Если взглянуть в целом на четыре инстинкта, действующих в жизни человека, а именно самосохранения, пищевой, размножения и стадный, мы сразу увидим существенную разницу между способом действия первых трех и последнего. Первые три, которые можно для удобства и без предубеждений назвать примитивными инстинктами, обладают общим свойством: они достигают максимальной силы только на короткий период времени и в особых условиях, и подчиняться им, как правило, приятно. Они не действуют одновременно: когда условия благоприятны для действия одного, остальные автоматически отходят на задний план и действующий инстинкт властвует безраздельно. Таким образом, эти инстинкты редко конфликтуют друг с другом, и животное, обладающее только ими, как бы высоко ни было развито его сознание, ведет жизнь эмоционально простую, поскольку в каждый момент времени с необходимостью делает то, чего больше всего хочет. Складывается впечатление, что оно обладает свободой воли, отлично чувствует реальность и не подвержено излишним сомнениям.

Однако появление четвертого инстинкта приводит к огромным переменам, потому что этот инстинкт обладает особенностью: он управляет индивидом извне. Одиночному животному подчинение инстинкту само по себе приятно, и все существо телом и душой изливается в едином потоке реакции. У социального животного, управляемого стадным инстинктом, инстинктивно совершается не само действие, а приказ действовать, которому животное подчиняется. Хотя действие, выполняемое по приказу извне, не обязательно приятно и может вызывать у индивида сопротивление, оно инстинктивно будет выполнено. В современном представлении инстинктивное действие, похоже, слишком тесно связано с идеей подчинения импульсу, неотразимо приятному для тела и разума, в то время как стадный инстинкт представляет механизм, с помощью которого санкции инстинкта толкают на действие, не обязательно приемлемое для тела и души. Это, конечно, значительно расширяет диапазон, в котором инстинкт может принести пользу. Появление стадного инстинкта знаменует начало разнообразной деятельности человека и его успех как биологического вида; однако наблюдатель, видящий самое начало процесса, заинтересовавшись судьбой расы, мог бы почувствовать укол мрачного предчувствия, осознав, насколько важно расхождение между инстинктом и индивидуальным желанием. Инстинктивные действия по-прежнему совершаются, поскольку основаны на «априорных синтезах самого совершенного сорта», но уже больше не обязательно приятны. В мире возник долг, а с ним и вековой конфликт, описанный в памятных словах апостола Павла: «По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих».

В особенностях и следствиях этого конфликта нам необходимо разобраться чуть подробнее.

Элемент конфликта в нормальной жизни гражданина цивилизованной страны настолько нам знаком, что формальной демонстрации его наличия не требуется. Процесс начинается в детстве. Ребенок получает от стада доктрины, например, что честность – наиболее ценное из достоинств, что правдивость – лучшая политика, что религиозного человека смерть не пугает и что впереди ждет жизнь, полная счастья и восторга. При этом опыт подсказывает ребенку, что приверженность правдивости нередко приносит наказание, что его жульничающий товарищ по играм проводит время так же хорошо, как и он, а то и лучше, что верующий испытывает такой же ужас перед смертью, что и неверующий, так же горько переживает утрату и намерен цепляться за эту несовершенную жизнь, вместо того чтобы спокойно ожидать грядущего блаженства. Разумеется, для ребенка опыт – невеликая внушающая сила, и он легко утешается поверхностными рационализациями, которые предлагают старшие. Однако кто из нас не может припомнить смутное чувство неудовольствия, темное ускользающее ощущение, что что-то не так, остающееся после сходных конфликтов?

Когда мир перед нами открывается и мы получаем нарастающий поток опыта, положение вещей становится яснее. Заставляя принять диктат стадного мышления, мы взваливаем на развивающийся разум подростка тяжелый груз. Более того, давайте не забывать: для подростка опыт больше не является туманной и легко поддающейся манипуляции серией снов, какой обычно был для ребенка. Теперь он проникнут теплом и реальностью инстинктивного чувства. Примитивные инстинкты вполне проявились и на каждом шагу ощущают на себе действие стадного внушения; да и продукты последнего конфликтуют между собой. Не только секс, самосохранение и питание спорят с заявлениями стада, но и альтруизм, жажда власти, стремление к безопасности, другие чувства, приобретшие инстинктивную силу от группового внушения.

Страдания, вызванные конфликтами, хорошо известны, и вряд ли найдется романист, который о них не писал. Самые жестокие – конфликты вокруг секса и религии; и хотя здесь мы не ставим целью проводить подробный разбор, интересно будет указать на некоторые наиболее интересные факты для этих сфер.

Религия всегда была для человека очень серьезным вопросом, и, осознав ее биологическое значение, мы увидим, что причина – в глубоко укоренившейся потребности человеческого разума. Индивид стадного биологического вида не может быть действительно независимым и самодостаточным. Естественный отбор привел к тому, что у человека постоянно присутствует чувство незавершенности, которое по мере усложнения мышления становится все более абстрактным. Возникает жажда завершенности, мистического единения, слияния с бесконечным, которые представлены в христианстве и во всех успешных его вариантах. Эта потребность, с усложнением общества, становится все более властной и может быть удовлетворена все более сложными рационализированными выражениями. Вот характерный пассаж из недавней очень популярной книги по мистической религии: «Великим фактом в жизни человека, в вашей и моей, является осознание единства с вечной жизнью и полное раскрытие себя этому божественному потоку». Интересно, до какой степени рационализации могут дойти наши стремления, идентичные механизму, который привязывает волка к стае, овцу к стаду, а собаку отправляет гулять с хозяином – словно с Богом в прохладе дня.

Любопытно было бы по возможности исследовать отношения того же инстинктивного импульса и зарождения философии. Впрочем, такая попытка явилась бы слишком далеким отступлением от темы данного эссе.

То, что секс должен быть главным полем конфликтов, которые мы обсуждаем, понятно не только из громадной силы импульса, а также факта, что эту область человеческой активности стадное внушение всегда старается регулировать, но и по другой причине: есть основания считать, что сексуальный импульс вторично связан с другим инстинктивным чувством громадной силы, а именно с альтруизмом. Мы уже видели, что альтруизму серьезно противостоят стадные традиции; возможно, ошеломительный прилив этого чувства, обычно ассоциируемого с сексуальными чувствами, по сути не совсем сексуален, но вторично связан с сексом, как единственным выходом, разрешенным стадом для проявления интенсивной страстности. Будь так, имело бы большое практическое значение применение рационального метода для решения социологами и государственными деятелями проблем, связанных с отношениями полов.

Разумеется, конфликты, которые мы рассматриваем, вовсе не ограничены детством и подростковым периодом, а часто продолжаются у взрослых. Чтобы понять, как достигается кажущееся спокойствие в нормальной взрослой жизни, необходимо рассмотреть, каким образом конфликты влияют на разум.

Давайте обсудим человека, столкнувшегося с дилеммой из тех, которые общество обильно поставляет своим членам: мужчину, охваченного страстью к женщине, запрещенной для него стадом, или человека, столкнувшегося наяву с обычно скрытой жестокостью и глубоко впитавшего доктрину стада, что все в целом идет правильно, что вселенная соответствует его моральным устоям, что кажущаяся жестокость это милосердие, а внешнее безразличие – долготерпение. И чем же успокоится его измученная душа?

Конфликт может разрешиться отступлением любого из антагонистов. Годы, другие инстинкты или более сильная страсть способны умерить силу неудовлетворенной любви или лишить остроты видение непереносимой боли.

Или скептицизм вскроет природу стадного внушения и лишит его убедительности.

Проблему порой снимают и с помощью простого механизма рационализации. Человек может наслаждаться запретным удовольствием и построить часовню, убедив себя, что его случай – особый, что он, по крайней мере, не так плох, как X, Y или Z, которые совершили чудовищные проступки, а он никогда не бил жену и регулярно жертвовал деньги на миссии и больницы. А если его затруднения носят этический характер, он поймет, что стадо на самом деле право; что только ограниченный ум не видит внутреннего совершенства в страдании; что овцы и коровы, которых мы разводим для еды, теленок, которому мы пускаем кровь, чтобы мясо было белым, один из четырех младенцев, умирающий в первый год жизни, рак, чахотка и безумие, бурные реки крови, омывающие стопы шагающего вперед человечества, – все это части великого Замысла, ведущего человека вперед и вверх, к высшему блаженству. Конфликт стихает, и человек согласен смотреть и на кровь, и на Замысел, облекающийся в плоть, не смущаясь мелкими и ворчливыми упреками совести из своей юности.

Из этих трех вариантов скептицизм срабатывает реже всего, хотя может сложиться иное впечатление, потому что очень часто скептицизм на деле лишь прячет продолжающийся конфликт в глубинах сознания. Человек, подверженный глубинному конфликту, даже если будет казаться окружающим – и, конечно, самому себе – спокойным и достигшим стабильности, после периода внешне бесконфликтной психической жизни способен выдать безошибочные свидетельства того, что конфликт катастрофически продолжался под поверхностью.

Решение проблемы с помощью безразличия или рационализации – или смеси этих двух процессов – характерно для большинства нормальных, здравомыслящих, ответственных людей среднего возраста с устоявшимися взглядами и гибкостью перед гнетущим влиянием фактов; эти люди составляют хребет государства. В них стадное внушение показывает свою способность одерживать верх над опытом, тормозить развитие альтруизма, скрывать существование и фальсифицировать результаты конкуренции между личными и общественными устремлениями. Эти свойства стадного внушения приносят пользу: крепко цементируют существующее общество, однако доверяют управление государством и выбор жизненной позиции классу, который в силу своей стабильности обладает относительной неспособностью воспринимать опыт всерьез, относительным безразличием к чувствам и страданиям и решительно предпочитает стадные традиции всем остальным источникам поведения.

В древней истории такова, очевидно, была большая часть человечества, поскольку опыт, тогда относительно простой, обладал незначительной внушающей силой и легко уступал стадному внушению. Душевных конфликтов было немного или не было вовсе, и они разрешались с помощью простой рационализации. Средний человек был счастлив, активен, обладал неистощимым запасом мотивации и энергии, был способен на ярый патриотизм и даже на самопожертвование ради стада. Соответственно, в должных условиях нация могла расширяться и становиться безжалостной и грозной благодаря твердой, непоколебимой убежденности в своей божественной миссии. Ее слепота по отношению к новому опыту делала патриотов упертыми и свирепыми, священников – фанатичными и кровожадными, а правителей – высокомерными, реакционными и самоуверенными. Если в окружающей среде нет крупных изменений, требующих серьезных модификаций, такая нация успешно ведет захватническую деятельность – как это часто случалось в истории.

Среди сегодняшних ведущих держав по-прежнему правящим классом являются психически устойчивые люди, и их характерный тон ясно слышен в общем отношении к опыту, национальным идеалам, религии и национальной морали. Относительно бесчувственный к новому опыту класс, навязывающий мнение народу; перенесение ментального типа, который, возможно, был адекватным в незамысловатом прошлом, в мир, где среда усложняется с каждым днем; сохранение, так сказать, кучера на паровозе – все это превратило современную историю наций в череду захватывающих дух приключений и невероятных спасений в последний миг. Тем, кто способен видеть национальные дела с объективной точки зрения, очевидно, что каждое чудесное спасение могло бы обернуться катастрофой и что рано или поздно так и будет.

До сих пор мы видели, что конфликт между стадным внушением и опытом связан с появлением людей ментального типа, который принято называть нормальным. Правильно ли так называть его – относительно неважно, это, очевидно, вопрос статистики; однако безусловно важно то, что для этого психического типа личная удовлетворенность, или адекватность, или, можно сказать, психический комфорт достигается за счет определенного отношения к опыту, которое влияет на ценность умственной деятельности. Данную психическую стабильность во многих важных случаях надлежит рассматривать как потерю; природа этой потери – ограничение кругозора, относительная нетерпимость к новому в мышлении и, как следствие, сужение числа фактов, с которыми возможна продуктивная интеллектуальная деятельность. Для удобства мы можем называть этот тип «стойким»; название будет напоминать о том, что каким бы «нормальным» ни считался этот тип, он далек от полного использования возможностей человеческого разума.

Если теперь обратиться к рассмотрению психических характеристик тех членов общества, кто не относится к «стойкому» типу, мы обнаружим одно общее качество и еще один крупный тип, поддающийся широкому определению. Название «нормальный» по отношению к «стойкому» типу не должно вводить нас в заблуждение, будто этот тип составляет большинство в обществе. Есть основания полагать, что, имеющий интеллектуально более низкое значение, численно он миновал свой зенит – это можно понять по существующей панике по поводу так называемого вырождения.

За пределами комфортной и, возможно, численно уменьшающейся «нормы» в обществе повсеместно возникает то, что можно назвать психической нестабильностью. Исследователи общества, даже оптимистично настроенные, согласны, что это психическое качество все больше расширяется; а те, кто в состоянии отслеживать его менее навязчивые проявления, считают его весьма распространенным.

Когда на только что прошедшие двадцать лет будут оглядываться из далекого будущего, вероятно, наибольший интерес будет вызывать рождение аномальной психологии. Эта наука, хоть и медленно развивающаяся, уже дала несколько обобщений первостепенной важности. Среди них, пожалуй, самое ценное то, которое объясняет нам: определенные душевные и физические проявления, которые прежде считались болезнью, обусловлены невозможностью включить полученный опыт в гармоничную единую личность. Мы видели, что психически стабильные справляются с неудовлетворительным опытом, просто отрицая его значение. В некоторых умах такого успешного отторжения не происходит, и неприятный опыт сохраняется как раздражитель, который, так сказать, не ассимилируется и не отторгается. Аномальная психология вскрывает факт, что такой разум подвержен заболеваниям, которые мы только что упомянули, и факт, что эти и подобные проявления того, что мы назвали психической нестабильностью, являются следствием ментального конфликта.

Здесь уже говорилось, что стадные животные в неидеально организованном обществе могут подвергаться длительному и жестокому конфликту между опытом и стадным внушением[14]. Таким образом, естественно предположить, что проявления психической нестабильности – вовсе не болезнь индивида в обычном смысле, а неизбежное следствие биологической истории человека и точное отражение того, какой стадии достигла его ассимиляция в стадную жизнь. Проявления психической нестабильности и дезинтеграции сначала рассматривались, как относительно редкие и ограниченные некоторыми хорошо известными «заболеваниями», но они встречаются все шире и становятся разнообразнее.

Состояния, которые, на первый взгляд, не являются приобретенными повреждениями психики, при рассмотрении в свете упомянутых фактов оказываются шрамами от конфликтов – как и некоторые формы безумия. Так называемые пороки, эксцентричность, дефекты характера, особенности нрава при критическом рассмотрении становятся проявлением меньшей степени нарушений психической стабильности, хотя при своей частой встречаемости считались нормой или, по крайней мере, естественным порядком вещей.

Мало что иллюстрирует такие состояния лучше, чем алкоголизм. Почти повсеместно он рассматривается, с одной стороны, как грех, порок, а с другой – как болезнь; вряд ли можно сомневаться, что это, по сути, реакция на психологическую необходимость. В трагическом конфликте между тем, что его научили желать, и тем, что ему доступно, человек обнаружил в алкоголе и других наркотиках зловещего, но эффективного миротворца, средство попасть, пусть на короткое время, из застенков реальности обратно в Золотой Век. Вряд ли можно сомневаться и в том, что из жертв конфликта лишь небольшая часть находит утешение в алкоголе. Широкое распространение алкоголизма, а также наказания за употребление ужасного зелья заставляет задуматься: как же велико число тех, кто испытывал столь же острую потребность, но был слишком невежествен, слишком труслив или, возможно, слишком смел, чтобы искать решение здесь.

Итак, психическую нестабильность следует рассматривать как состояние, вызванное ментальным конфликтом, к которому приводит чувствительность человека к стадному внушению, с одной стороны, и к опыту, с другой. Нам остается приблизительно оценить характеристики нестабильных, чтобы можно было судить, насколько они ценны для государства и для биологического вида. Оценка, естественно, получится преувеличенной, чрезмерно резкой и многое упускающей, а значит, во многих отношениях фальшивой. Самой яркой характеристикой, отличающей «нестабильных» от «стойких», является то, что можно приблизительно назвать мотивацией. Нестабильным, как правило, не хватает энергичности, особенно на долгий срок. Такая слабость может проявляться в смутном скептицизме по отношению к ценности вещей вообще, и к нехватке того, что называется силой воли, и во многих других формах; однако смысл всегда тот же, поскольку эта слабость является результатом подавления импульса к действию, содержащегося в стадном внушении, опытом, который нельзя игнорировать. Такие умы не в состоянии долго руководствоваться целями, адекватными для нормальных амбиций; они склонны к скептицизму в отношении таких вопросов, как патриотизм, религия, политика, социальный успех, но их скептицизм не полон: они легко увлекаются новыми делами, новыми религиями, новыми шарлатанами и так же легко от них отворачиваются.

Здесь показано, что стойкие выигрывают в мотиве, проигрывая в приспособляемости; можно добавить, что нестабильные выигрывают в приспособляемости, проигрывая в мотиве. Мы видим разделение общества по инстинктивным качествам его членов на два больших класса, каждый в большой степени обладает тем, чего не хватает другому, и каждый опускается ниже возможностей человеческой личности. Эффект постепенного роста количества нестабильных в обществе можно в определенной степени наблюдать в истории, хотя бы на примере евреев и римлян. Сначала, пока большинство граждан относятся к стабильному типу, нация предприимчива, энергична, неукротима; при этом она негибкая и фанатично убежденная в своей божественной миссии. Неизбежным эффектом накопления опыта, следующего за успехом, становится развитие нестабильных, скептически настроенных, что в конечном счете делает нацию, больше не верящую в себя и своих богов, почти пассивной жертвой более стабильных народов.

При рассмотрении вопроса фундаментального значения двух крупных ментальных типов в обществе сразу открывается заманчивое поле для рассуждений и возникает множество тем для дискуссий. Например, является ли стабильный нормальный тип в определенной степени от природы нечувствительным к опыту, и если так, то это свойство врожденное или приобретенное? Далее: появляются ли характеристики членов этого класса в результате опыта, относительно легко поддающегося рационализации и отвержению? Являются ли нестабильные от природы гиперчувствительными к опыту – или столкнулись с опытом, который было относительно трудно воспринять? В дискуссию по этим вопросам мы вступать не будем, а ограничимся повторением: указанные два типа разделяют общество, оба следует рассматривать как серьезно ущербные и как доказательство того, что цивилизация еще не предложила среду, в которой разум среднего человека может развиться в полный рост.

Стадность и будущее человечества

До сих пор мы пытались применить к сегодняшним человеку и обществу биологические концепции. Теперь мы можем, очень кратко, обсудить, может ли тот же метод дать какие-то намеки о том, какое развитие ждет человека в будущем.

Как мы видели, есть основания полагать, что в ходе органического развития, когда были достигнуты пределы по размерам и эффективности одноклеточных организмов, единственным возможным путем сохранить конкурентоспособность было появление объединений. Преимущества объединения и разделения труда у многоклеточных проявляются все больше, пока отдельные клетки не потеряют способность к индивидуальному существованию и их функции не станут проявляться только косвенно, через целый организм, частью которого клетки являются. Это полное включение клетки в организм указывает на достижение максимальных преимуществ, которые возможны на данном уровне сложности, и демонстрирует, в каком направлении должно идти развитие в рамках нынешнего уровня – к стадности.

Успех и степень такого развития зависят от взаимоотношения двух способностей индивида, которые в общем виде можно описать как способность к разнообразию реакций и способность к общению. Процесс удовлетворительного развития стадного животного – преобразование разнообразных реакций индивида в функции, приносящие ему пользу только косвенно, через благополучие новой единицы – стада. Такое преобразование является следствием силы взаимодействия между отдельными индивидами новой единицы. Таким образом, взаимодействие имеет чрезвычайное значение для стада – такое же, как нервная система для многоклеточных.

Более того, для отдельного биологического вида наличие высокоразвитой силы реакций у индивидов при относительно менее развитой способности к общению будет означать, что вид не пользуется возможными преимуществами; максимальных преимуществ можно достичь только при полном взаимодействии двух типов способностей.

Вероятно, в этом можно найти объяснение поразительного успеха и полной стадности у пчел и муравьев. У них цикл развития завершился довольно рано, потому что круг возможных реакций индивида был достаточно узок, а значит, способность к взаимодействию достаточно быстро вышла на соответствующий уровень. Индивид стал такой же неотъемлемой частью улья, как отдельная клетка в многоклеточном организме, и, следовательно, вся деятельность человека принадлежит государству. Интересно отметить, что с этой точки зрения замечательное общество пчел, с идеальной организацией, с удивительной приспособляемостью и гибкостью, обязано своим ранним успехом малой мощности мозга отдельной пчелы.

Для млекопитающих, с их более разнообразными реакциями, путь к реализации возможностей должен быть более долгим, болезненным и опасным; все это особенно верно в отношении человека.

Громадная сила разнообразных реакций, которой обладает человек, делает необходимой для достижения всех преимуществ стадной привычки способность к взаимодействию беспрецедентной тонкости. Ясно, что даже намека на такую способность еще нет, и столь же ясно, что именно этот недостаток рождает в обществе презрение к ученым и отвращение к гуманитариям.

Теперь мы можем понять, насколько важен вопрос о том, что делает общество с «сырьем» сознания, чтобы пробудить способность к общению, которой человек обладает от природы. Ответ может быть только один. Предоставляя своим членам стадную традицию, которая постоянно конфликтует с чувствами и опытом, общество неизбежно толкает их или к стойкости, или к психической нестабильности; эти два состояния имеют то общее, что они преувеличивают изоляцию индивида, которую разум считает неестественной, а душа – жестокой.

Еще один вопрос относительно будущей перспективы возникает из-за наблюдаемого роста, относительного и абсолютного, числа психически нестабильных. Опасность для государства наличия большого класса нестабильных уже признана всеми, но, к несчастью, это осознание пока что нанесло только более серьезный удар по биологическому виду. Полагают, что нестабильность – первичное качество, а значит, с ней можно справиться только воспитанием. При таком безразличии к психической стороне жизни ментально устойчивого класса вопрос о действительном значении нестабильности возник после изобретения катастрофического термина «дегенерат». Простота идеи очаровала современных мыслителей, осталось лишь избавиться от этого досадного изъяна в прекрасном в остальных отношениях мире.

Представление о том, что естественную среду обитания человека следует изменить для выживания тела, возникло давно, а вот о том, что душа несравненно тоньше тела, словно вовсе позабыли. Мы полагаем, что беспорядочная среда, которой мы окружаем разум, не наносит ему вреда, и искренне удивляемся, когда психическая нестабильность возникает словно из ниоткуда; при этом, не зная причин психических рассройств, мы берем на себя смелость пытаться их излечить.

Уже было сказано, как опасно воспитывать человека рационального – то есть устойчивого к внушению. Идея под стать затее воспитанию против «дегенерации». «Дегенераты» – то есть психически нестабильные – самим фактом нестабильности показывают, что обладают чувствительностью к ощущениям и опыту: именно это не дает им воспользоваться рационализацией или отторжением при столкновении с опытом, противоречащим стадному внушению. Их чувствительность полезна государству, если развивается в соответствующей среде. Значит, «дегенерация», развивающаяся как вторичное качество в этих чувствительных умах, – не свидетельство против дегенератов, а обвинение беспорядочной среде, которая их губит; так и меткое выражение, связывающее безумие и гения, ничего не говорит о гении, а только о ситуации, в которой ему не повезло родиться.

Высокая чувствительность к ощущениям и опыту – обязательное условие способности к взаимодействию, которая, как мы уже видели, необходима для удовлетворительного развития человека. Такая чувствительность, однако, в существующем ныне обществе неизбежно ведет просто к психической нестабильности. То, что чувствительность растет с развитием цивилизации, видно из тесной связи между цивилизацией и психической нестабильностью. Значит, нет недостатка и в других ментальных свойствах, необходимых стадным животным. Перед человеком в ближайшем будущем встанет проблема: преобразовать ментальную среду таким образом, чтобы чувствительность могла развиваться и давать громадные преимущества, не превращаясь из благословения в проклятие и угрозу стабильности. Биологам совершенно ясно, что это можно осуществить, только распространив рациональный метод на все поле опыта; процесс очень сложен, но именно он должен стать следующей крупной вариацией в развитии человека, чтобы эволюция продолжалась.

За пределами этой возможности все, что можно представить, внушает пессимизм. Не требуется особого дара предвидения, чтобы понять: без совершенно революционного переворота в отношении к разуму под угрозой само существование человечества. Последние достижения в изучении болезней показали, насколько слепыми и неуклюжими были наши попытки сражаться с извечным врагом – одноклеточными организмами. Если сравнить их способность к изменчивости и наше постоянство, мы увидим, что для расы единственный эффективный и постоянный способ защитить себя даже от этой единственной угрозы – тонкость и сложность организации, использование предельных возможностей ее членов против того, с чем постоянно сталкивается общество. Мы видим, как сегодняшний человек вместо того, чтобы честно и храбро признать свой статус, внимательно отнестись к своей биологической истории, не позволять ничему встать на пути его безопасности и стабильности в будущем – только это может обеспечить безопасность и счастье расы, – выбирает слепую уверенность в своем предназначении, незамутненную веру в уважительное отношение вселенной к его моральному кодексу и не менее твердую веру в то, что его традиции, законы и институции обязательно содержат постоянные свойства реальности. Человек живет в мире, где за пределами его расы нет места слабости, и фантазии не становятся реальностью; и я вполне допускаю, что когда-нибудь человек будет сметен Природой с ее рабочего верстака как неудачное творение, чтобы уступить место новому объекту ее неустанного любопытства и терпения.

1909

Размышления о человеческом разуме в 1915 году

Место человека в природе и природы в человеке

Девятнадцатый век уходит в прошлое, и можно составить представление об интеллектуальном наследии, которое он оставил преемнику. Некоторые идеи выделяются из общей массы благодаря грандиозности и размаху. Идеи первой величины из-за их масштаба можно полностью оценить только издали. Как бы ими ни восхищались мыслители-современники, лишь с течением времени становится ясно их истинное величие. Новый взгляд на то, что называлось местом человека в природе, характерный для работ второй половины девятнадцатого века, воплощал имперскую идею, которая оказалась плодотворной, но до сих пор не дала еще и половины возможных результатов.

Представление о человеке как о животном, сначала применяемое в узком зоологическом смысле, постепенно расширило свое значение и теперь начинает применяться в качестве руководящего принципа при изучении всех видов деятельности индивида и биологического вида в целом. Сначала эта концепция принималась ненаучной мыслью как унижающая человека, отрицающая возможность морального прогресса и наличие у него высших эстетических и эмоциональных способностей. В то же время ученые были вынуждены, хотя и с неохотой, отрицать, что моральная активность человека может соответствовать его статусу животного. Тем не менее следует помнить, как даже эволюционный энтузиазм Гексли наталкивался на несовместимость того, что он называл этическими и космическими процессами; помнить, как озадачивала его моральная красота, неизбежно процветающая посреди жестокого, похотливого и кровавого мира.

С течением времени эта путаница в антропоцентристской биологии проясняется, и нам хватает мужества изучать не только тело человека, но и его разум, и моральные способности, понимая, что это не бессмысленные вторжения в упорядоченный мир, а научные исследования такой же неотъемлемой части человека и его истории, как и червеобразный отросток, и желудок; эти составляющие человека так же включены в сложную структуру вселенной, как самый древний ящер или новейший газ.

Тем самым человек не просто спасен от нечеловеческого одиночества, с которым его призывали смириться, но освобожден от затруднений и искушений, так долго воздвигавших препятствия для поисков себя и отважного движения вперед. Отрезанный от истории и считающийся изгнанником в низший мир, человек не может не быть подавлен несоответствием между высокими притязаниями и низкими поступками. Стоит только человеку осознать, что он сам, его достоинства и стремления вплетены в ткань жизни, он поймет, что великое полотно реальности не теряет своего великолепия оттого, что узор рядом с тем местом, где блещут его мужество и гордость, горит сиянием тигра, а над его разумом и гениальностью издевательски насмехаются.

Развитие объективного подхода к статусу человека оказало, пожалуй, самое значительное влияние на исследование человеческого разума.

Стремление понять режимы работы разума и сформулировать обобщения практической ценности привело к тому, что исследования ведутся в трех направлениях. Различные методы можно для удобства обозначить как примитивные, человеческие и сравнительные.

То, что я назвал примитивным методом психологического исследования, является самым очевидным и естественным. Метод берет человека, как он есть, разум – каким представляется, и исследует его с помощью прямой и простой интроспекции. Объект исследования является и средством наблюдения, и нет объективных стандартов, по которым можно оценивать и корректировать точность результатов. В итоге полученные данные подвергаются особой и очень строгой цензуре. Данные, которые кажутся разуму удовлетворительными, объявляются истинными; неприемлемые для разума считаются ложными; и в обоих случаях дело вовсе не в сознательной подтасовке со стороны недобросовестного наблюдателя, а в ошибочности, неизбежно присущей методу. Единственный характерный продукт подобных исследований – представление, очевидное для здравого смысла, что можно вскрыть сознательные мотивы всех действий человека. Более объективные методы показывают, что, если мотив действия не найден или не совпадает с тем, который представляет себе сам человек, существует риск того, что представление человека неверно.

Психология этого примитивного типа – наивная психология здравого смысла – безусловно поражена своего рода антропоцентризмом; она, так сказать, говорит нам не о человеке, а о том, каким он себя видит и ощущает. Если судить о методе по результатам, которые позволяют предсказывать поведение или влиять на него, он бесполезен. Он применялся тысячи лет с большой изобретательностью, и все, что он может сказать, это как, по мнению среднего человека, работает его мозг; объем информации, ненамного более ценный, чем указания конституционного монарха непослушному парламенту. Метод отвлекал мысль бесчисленными фальсификациями, но не обеспечил обобщений, полезных для практической жизни.

Комментарии к объективной системе человеческой психологии

I

До сравнительно недавнего времени факт, что так называемая психология не имеет практической ценности, признавался ее профессорами и считался в порядке вещей. Так что наука – за пределами узкого круга специалистов – имела весьма унылую репутацию. Она включала две различные школы: одна занималась экспериментальной физиологией и честно изучала физиологию нервной системы, другая посвятила себя смутным абстракциям логики и метафизики; при этом обе школы игнорировали изучение сознания. Истоки этой сравнительной бесплодности можно найти в одном фундаментальном дефекте, от которого страдала наука: в отсутствии объективного стандарта, по которому можно оценивать ценность ментальных наблюдений. Без такого стандарта любой психический феномен может оказаться продуктом как наблюдающего, так и наблюдаемого разума, или запутанным переплетением того и другого.

В последние годы поиски столь необходимого стандарта продолжались и в определенной степени увенчались успехом по двум направлениям. Психология, которую я назвал «человеческой», обнаружила стандарт в исследованиях душевных заболеваний. При болезни ментальные процессы и механизмы, ускользающие от наблюдения в норме, предстают в преувеличенной форме, которые облегчают их распознавание. Сведения, полученные от понимания патологического материала, позволили судить о менее явных или более скрытых феноменах нормы, в большей или меньшей степени исключить ошибку наблюдателя и хотя бы частично рассеять мрак, так долго скрывавший сами психические феномены.

Самую серьезную атаку на проблемы психологии с человеческой точки зрения предприняло направление, в котором пионером был и остается несомненный гений Зигмунд Фрейд. Школа, возникшая из его работ, сначала полностью занималась изучением аномальных психических состояний и стала заметной как ветвь медицины, подтвердившая свои принципы в успешном лечении ряда душевных болезней. Полагают, что она выработала свод доктрин, применимых к психическим феноменам, нормальным и ненормальным. Эти принципы стали результатом кропотливых и тщательных исследований работы мозга, ставших возможными благодаря применению особого метода, известного как психоанализ. Метод, представляющий собой тщательно разработанную технику исследования, считается теми, кто применяет его, единственным средством, дающим доступ к психическим феноменам и делающим возможным объективный взгляд на факты. Моей целью не является проверка валидности психоанализа как научного метода. Достаточно отметить, что его сторонники полностью отвергают то, что я назвал «психологией здравого смысла»; объективность в сборе и сопоставлении психических фактов никак не может быть достигнута естественным путем, а требует применения особых методов и предосторожностей; а владение действительно объективным методом может быть подтверждено или опровергнуто реальным экспериментом в ходе лечения заболеваний. Таким образом, какой бы ценностью ни обладал психоанализ в решении серьезных сложностей в психологическом исследовании, его эволюция отмечает значительный прогресс в принципе и показывает, что этот метод является продуктом разума, настроенного во что бы то ни стало приблизиться к фактам.

Доктрина, выдвинутая Фрейдом, интересует нас гораздо больше, чем особенности его метода. Поэтому можно дать краткое описание, иллюстрирующее особенности его энергичной, агрессивной и, по сути, «человеческой» исследовательской школы.

Фрейдистская психология рассматривает разум взрослого как результат развития, стадии которого ограничены, упорядочены и неизбежны. Направление этого развития для каждого индивида определяют силы, которые можно точно описать, и итог предоставляет экспертному исследованию четкие свидетельства того, как эти силы действовали и взаимодействовали в ходе развития. Таким образом, сознание взрослого подобно телу, на котором опытный наблюдатель может видеть историю развития. Незаметные и, на первый взгляд, незначительные структуры и особенности и там, и там имели значение и функцию в прошлом, какой бы незначительной ни казалась итоговая форма; психолог в состоянии восстановить историю развития психики данного индивида, хотя ее наиболее важные стадии скрыты от непосредственного наблюдения так же, как внутриутробное развитие тела.

Пожалуй, фундаментальной концепцией фрейдистской системы является то, что развитие психики сопровождается и обуславливается психическими конфликтами. Младенцем управляют инстинктивные импульсы, поначалу исключительно эгоистичные. Входя в мир, ребенок встречает сопротивление этим импульсам. По мере роста и усиления этих импульсов становится все более грозным и внешнее сопротивление – зачатки социального давления, пока в неожиданно раннем возрасте не возникает настоящий психический конфликт: эгоистические импульсы требуют удовлетворения независимо от приемлемости для окружения, а окружение столь же сильно отметает дозволенность в соответствии со стандартами вкуса или морали.

Из двух сторон конфликта – инстинктивных импульсов и сил подавления – первая, по Фрейду, полностью является продуктом сексуального инстинкта. Этот инстинкт полагается более активным и мощным у младенца и ребенка, чем считали все предыдущие исследователи. Нормальный сексуальный интерес и активность, наблюдаемые у взрослого, развиваются из сексуальных импульсов ребенка через серию модификаций, которые, по-видимому, частично обусловлены процессом естественного развития, а частично – влиянием внешних сил подавления. У младенца инстинкт эгоцентричен, и объектом интереса является собственное тело; с расширением психического поля вследствие расширения опыта инстинкт обращается вовне, и объектом интереса становятся другие люди – без различения пола; наконец, на последней стадии развития инстинкт локализуется на людях противоположного пола. Такие трансформации Фрейд считает естественными и необходимыми для появления «нормального» типа взрослого. На эволюцию этих трансформаций влияют внешние силы, и любое вмешательство – либо ускорение, либо торможение – окажут серьезный эффект на окончательный характер и темперамент человека. Психическая энергия такого важного инстинкта, как сексуальный, очень велика и не исчезает под действием сил подавления, но перенаправляется на иную деятельность, в каналы, не имеющие очевидной связи с источником. Фундаментальной характеристикой психики является способность к такой подмене для символического удовлетворения инстинкта в проявлениях, не имеющих явного сексуального значения. Когда развитие происходит нормально, добавочная энергия сексуального инстинкта находит выход в социально полезной деятельности – эстетической, поэтической, альтруистической; когда развитие нарушается, поток энергии может вызвать психическое заболевание или особенности характера, трудно отличимые от болезни.

Таким образом, психика взрослого, по Фрейду, помимо осознаваемой индивидом деятельности, осуществляет деятельность и хранит воспоминания, подсознательные и совершенно недоступные обычной интроспекции. Между этими двумя областями существует барьер, надежно охраняемый определенными силами подавления. Бессознательное – царство опыта, воспоминаний, импульсов и склонностей, которые в течение жизни индивида подавлялись стандартами сознания, оказались неподходящими и в результате изгнанными. Запрет не лишает эти исключенные психические процессы энергии, и они постоянно действуют на чувства и поведение человека. Однако охрана барьера между ними и сознанием так надежна, что проникнуть в другую область удается только под прикрытием, в фантастически искаженной форме, скрывающей их истинный смысл. Пожалуй, один из самых значительных тезисов Фрейда – то, что сны есть прорыв желаний и воспоминаний из поля бессознательного в сознание. Подавляющие силы, охраняющие границу между сознанием и бессознательным, слабеют во время сна. Впрочем, даже тогда эти идеи могут проникать в сознание лишь в замаскированном, искаженном виде, так что их смысл можно выделить из гротескной путаницы реального сна только тщательным исследованием с помощью сложного метода. Однако применение этого метода позволяет заглянуть в недоступную эмоциональную историю индивида, структуру его характера и, в случае, если он болен, разобрать смысл симптомов болезни.

II

Приведенное перечисление основных доктрин фрейдистской психологии должно всего лишь послужить основой для определенных комментариев, имеющих отношение к общей дискуссии этого эссе. Точка зрения заинтересованного, но стороннего наблюдателя, автора этих строк, естественно, отличается от точки зрения самих ученых. Здесь желательно представить самый широкий взгляд, в самых общих терминах, поскольку мы не касаемся непосредственных проблем практикующих психотерапевтов – о которых в основном пишут авторы психоаналитической школы; мы пытались обойтись без использования богатой и довольно неприятной технической терминологии, которой кишат работы этой школы. Вполне возможно, что мой обобщенный метод изложения дает искаженную картину. Тема настолько во власти предубеждений, что и самый непредвзятый наблюдатель, как бы он ни верил, что свободен от навязанных доводов за и против, вряд ли способен говорить о том, что не подвержен этим влияниям.

Постоянно держа в уме это предупреждение, необходимое и в критике, и в простом описании, мы можем перейти к комментариям по фрейдистской психологии, имеющих отношение к нашей дискуссии. Сколько-нибудь подробное рассмотрение этого обширного предмета здесь не представляется возможным, тем не менее желательно сказать несколько слов относительно общей обоснованности главного тезиса Фрейда. Как ни впечатляет его сила как психолога и его почти яростная решимость докопаться до реальных фактов психики, читая работы Фрейда трудно не заметить резкость в толковании фактов и некоторую узость взгляда, отталкивающие нестойкие умы и заставляющие почувствовать, что его руководство во многом – особенно в деталях – открыто для сомнений. Фрейд имеет склонность перечислять абсолютные правила; его уверенность в собственных гипотезах можно было бы назвать превосходной, если бы это слово в науке не было упреком; он выдвигает самые слабые положения с напором, призванным заставить поверить колеблющихся и неуверенных. Все эти черты – слабости выдающегося и успешного исследователя – похоже, мешают принятию его работ и показывают, в каком направлении следует искать возможные ошибки.

И все же главные положения системы Фрейда наверняка будут признаваться все шире. Среди таких положений смело укажем концепцию значимости психического конфликта, важность детских переживаний для определения характера и причин душевных заболеваний и концепцию общей структуры психики, состоящей из сознательной и бессознательной областей.

Комментарии к работам Фрейда, которые я позволю себе привести, будут высказаны с биологической точки зрения, рассмотрению которой посвящено это эссе. Следовательно, стандарт, на которых они основаны, в некоторой степени отличается от принятого в работах психоаналитиков.

Для биолога, возможно, самой важной характеристикой этой школы является полное принятие того, что можно назвать человеческой точкой зрения. Их, похоже, устраивает, что полезный вклад в психологию не может быть получен за пределами человеческих чувств и поведения, и они не стремятся распространять исследования на более широкое поле. Дело не в том, что школе не хватило сил на энергичное расширение. Начавшись как просто отрасль медицины, еще до своего широкого признания психоанализ вторгся в области общей психологии, эстетики, этнологии, в исследования фольклора и мифов. За пределами человеческого рода психоанализ проявил на удивление мало этого агрессивного духа и, похоже, не видит необходимости приводить свои принципы в соответствие с тем немногим, что известно о психической деятельности остальных животных.

Отсутствие сколько-нибудь сильного движения к установлению корреляции между всеми психическими феноменами у человека и у других животных имеет не просто теоретический интерес. Сегодня достичь большого практического результата в этой области трудно, но он был бы очень важен для формирования целостного подхода исследователя к вопросам психологии человека. Как бы ни впечатляли величие здания, воздвигнутого Фрейдом, и продуманность его архитектуры, после бодрящей атмосферы биологических наук вряд ли можно не почувствовать давящий запах гуманистичности. Повсюду обнаруживается склонность к принятию человеческих стандартов и даже иногда человеческих притязаний, что неизбежно порождает сомнения в валидности если не доктрин, то формы, в какой они излагаются. Свойство, которое я пытаюсь описать, трудно выразить в четких терминах без преувеличения или искажения. Тем, кто знаком с работами Фрейда только в медицинской области, сама идея, что они могут внушить ощущение условности стандартов и мировоззрения, а также определенной переоценки объективности моральных ценностей человека, наверное, покажется абсурдной. Безрадостно признаю, что я сам не смог окончательно избавиться от этого ощущения.

Психология психоанализа выросла в условиях, которые вполне могли способствовать сохранению человеческой точки зрения. Изначально она сосредоточилась на изучении и лечении болезней. Многие из первых последователей убедились в ее полезности на собственном опыте; они страдали от восприимчивости к влиянию гуманистических стандартов. Объективным стандартом валидности, по которому оценивалась система, был врачебный стандарт, то есть способность возвращать ненормальную психику в «норму». В этом смысле норма – не более чем статистическое выражение, подразумевающее состояние среднего человека. Так норма приобрела значение «здоровье». Если статистически нормальный мозг воспринимается как синоним психологически здорового (то есть мозга, который способен пользоваться всеми возможностями), устанавливается стандарт, имеющий обманчивую видимость объективности. Статистически нормальный мозг можно рассматривать лишь как мозг, обычным образом реагирующий на формирующее и деформирующее влияние среды, то есть на человеческие стандарты дисциплины, вкусов и морали. Если этот мозг считать и типично здоровым, то современные человеческие стандарты, продуктом которых он является, должны быть признаны достаточными для воспитания лучшего в сознании, которое формируют. Авторы психоаналитической школы, похоже, в целом придерживаются подобного допущения.

III

Концепция психического конфликта – центральная в системе Фрейда. Нет сомнений в ее важности и валидности. В общем виде идея хорошо знакома и даже банальна, но Фрейд развил ее и показал, как глубоко этот принцип проникает в структуру и развитие психики с самого раннего периода, причем до такой степени, о которой даже не подозревали прежде психологи.

С самого раннего периода жизни ребенок сталкивается с тем, что удовлетворение его инстинктивных импульсов сдерживается, а то и предотвращается давлением среды. Так возникает конфликт между двумя силами: давление инстинкта изнутри и социальное давление снаружи. Инстинктивные импульсы, вступающие в конфликт с силами подавления, не нейтрализуются, а лишь отклоняются от естественного выхода, подавляются в мозгу и в итоге не попадают в область сознания – разве что в замаскированной или символической форме. Для взрослого его детство представляется совершенно лишенным какой-либо сексуальной деятельности или интереса не потому, что их никогда не было, а потому что они не могли проникнуть в область сознания и были вытеснены в подсознание растущими силами подавления. Точно так же импульсы у взрослого, по той же причине не совместимые с осознанием, не становятся сознательными, а живут своей жизнью в подсознании, хотя и могут оказывать серьезнейшее влияние на счастье и здоровье индивида.

Работа Фрейда была сосредоточена на одной части этого конфликта – на инстинктивном импульсе, а из инстинктов единственно значимым, по его мнению, является сексуальный. Второй части – силам подавления – Фрейд уделял значительно меньше внимания, не находя в них ничего интересного. Большинство авторов его школы тоже, видимо, принимали их как нечто само собой разумеющееся.

Однако если мы рассмотрим, на что способны эти силы – как они могут использовать необычайно мощный сексуальный инстинкт, формируя и деформируя его психическую энергию, – становится ясно, что силы подавления не менее важны, чем их противник.

Полагаю, желательно поближе рассмотреть природу психического конфликта и в особенности определить точное значение этого понятия.

Можно легко согласиться, что мозг маленького ребенка полностью эгоцентричен, – хотя это утверждение содержит некоторый элемент допущения, и игнорировать его неразумно. Ребенок испытывает определенные желания и импульсы, не осознавая других желаний, кроме собственных, которые непременно должны быть удовлетворены. Неудача в удовлетворении таких импульсов обусловлена разными причинами, не все из которых провоцируют психический конфликт. Например, удовлетворение физически невозможно, и тогда основы для внутреннего конфликта нет. Сопротивление целиком внешнее; ребенок по-прежнему жаждет удовольствия, и все его физические и психические ресурсы направлены на достижение цели. Неудача может причинить боль и привести к взрыву ярости, который, возможно, высвободит часть психической энергии желания, но психологически ситуация проста, и инцидент развиваться не будет.

Удовлетворение может оказаться болезненным само по себе. Мы считаем, что боль является непосредственным результатом действия; например, когда ребенок совершает великое научное открытие: огонь обжигает пальцы. Такое непосредственное переживание, без вмешательства второго лица и без нравоучений, не приводит к психическому конфликту. Источник боли внешний, ее единственное эмоциональное свойство – простая неприятность, и она не может войти в сознание ребенка и противопоставить его самому себе.

Настоящий конфликт, формирующий и деформирующий, происходит внутри сознания, является эндопсихическим, если пользоваться термином Фрейда, который, впрочем, применял его не совсем в этом значении. Чтобы желание спровоцировало конфликт, оно должно быть пресечено не простой невозможностью осуществления, не физической болью, а другим, противодействующим импульсом внутри сознания. Ясно, что противодействующий импульс для подавления импульса, обладающего мощью сексуального инстинкта, должен черпать силу из какого-то очень серьезного источника. Невозможно предположить, что огромная сила сексуального импульса может контролироваться, формироваться и направляться каким-либо влиянием, кроме тех, что имеют доступ к запасам психической энергии, которыми обладает только инстинктивная деятельность.

Таким образом мы подходим к положению, что суть психического конфликта – противодействие двух импульсов, основанных на инстинктах, и оба являются интимными составляющими личности индивида. Лишь тогда разум становится, пользуясь заношенной, но уместной метафорой, домом, в котором царит раздор. Противодействующие сексуальным интересам и деятельности ребенка импульсы являются, как мы видели, результатом социального давления, то есть результатом влияния человеческого окружения. Это влияние проявляется не только в прямых указаниях, предупреждениях, наказании, выражениях неодобрения и отвращения, но в целой системе многозначительного молчания, подавления, кивков, подмигиваний и тайных сигналов, внезапных беспричинных оскорблений и явно неубедительных объяснений, в которых ребенок, имеющий сексуальный интерес, должен найти modus vivendi и понятный смысл.

Откуда давление среды берет силу, позволяющую выполнять в сознании ребенка правящие функции инстинкта? Ясно, что такое возможно, только если разум обладает особой чувствительностью к внешнему мнению и способностью наделять указания силой инстинкта. В двух предыдущих эссе в этой книге я пытался показать, что существенной характеристикой сознания стадного животного является именно способность придавать мнению стада физическую силу инстинкта. И именно эта чувствительность держит мозг ребенка открытым для влияния среды и наделяет психические установки этой среды мощью инстинкта. Так силы подавления становятся реальной частью личности ребенка, как и эгоистические желания, с которыми теперь они могут бороться на равных.

Особая чувствительность стадного сознания выглядит необходимым условием для провоцирования настоящего психического конфликта и должна быть принята в расчет, если мы хотим создать теорию эволюции сознания индивида.

Признав валидность положения о том, что в развитии сознания каждого индивида существуют два первичных фактора – эгоистические импульсы ребенка и его особая чувствительность к влиянию среды, – резонно спросить: почему результат, сознание «нормального» взрослого, так единообразен в своих чертах? Верно, что это единообразие могут преувеличивать, поскольку во многих случаях большая «аномалия» – результат процесса развития; но, как я указывал в одном из предыдущих эссе, в целом результатом является создание двух широко различных типов сознания: нестабильное и стабильное, причем второй тип, в силу численного превосходства, признается нормальным. Однако если влияние среды является существенным фактором в достижении этого результата, единообразие не так просто объяснить, учитывая, как варьируется среда от класса к классу, от нации к нации, от расы к расе. Где же, позвольте спросить, то постоянство факторов среды, на которое намекает единообразие результата? Полагая вслед за Фрейдом, что из эгоистических импульсов ребенка только сексуальные серьезно участвуют в формировании характера, можно ли показать, что влияние на ребенка единообразно в общем направлении? На первый взгляд, ответ должен быть отрицательным. Даже в одной и той же стране вкусы, сдержанность, скромность и мораль в отношении вопросов сексуального интереса значительно меняются от класса к классу, а значит, соответственно меняется тип влияния среды на ребенка.

Чтобы адекватно разобраться с этим затруднением, нужно подробно рассмотреть отношение взрослого к ребенку, особенно в вопросах, прямо или косвенно затрагивающих сексуальный интерес. Тема сложная и, если ограничиться только человеческой точкой зрения, удручающая. Однако собирая наблюдения в гораздо более обширной сфере, биолог может в некоторой степени избежать искажений, вызванных естественными человеческими предубеждениями. В широком смысле нет ничего удивительного и зловещего в том, что налицо сильная и постоянная ревность между взрослыми и детьми. В самом деле, многие поверхностные выводы из этого факта являются банальностями. У большинства низших животных такие отношения очевидны и проявляются открыто. Таково практически неизбежное следствие социальной жизни у животных. Таким образом, можно ожидать некие проявления ревности в человеческом мозгу – однако вовсе не обязательно явно. Социальное давление, которому подчиняется индивид, будет выталкивать такое чувство из сознания, и проявления будут возникать в замаскированной, искаженной форме.

Трудно не прийти к выводу, что какое-то смутное и нереализованное ответвление этой ревности между взрослыми и подрастающими заставляет мужчин подавлять и тормозить развитие любого проявления сексуального интереса у молодых. Степень неприязни к тому, чтобы позволить молодым хоть немного разобраться в физиологии секса, хорошо видна в затруднениях родителей, сообщающих детям элементарные факты, которыми считают себя обязанными поделиться. Откладывая объяснения, к которым его подталкивают долг и забота о здоровье и счастье ребенка, родитель пытается успокоить совесть уловками и отговорками. Сильное и иррациональное нежелание говорить начистоту коренится в серьезных подсознательных процессах.

Тенденция ограждать детей от сексуальных знаний и опыта, похоже, действительно универсальна для цивилизованного человека и перекрывает все различия в морали, дисциплине или вкусах. У первобытных дикарей этот принцип не приобрел альтруистического значения, которое придает ему цивилизованный человек, тем не менее безусловно работает и преодолевается только торжественными церемониями инициации и ценой болезненных, а иногда и калечащих обрядов.

Постоянство отношения взрослых к молодым, которое представляется таким всеобщим, придает влияниям среды, окружающей ребенка, фундаментальное единообразие; и, как мы видели, теория развития психики индивида требует, чтобы это единообразие влияний среды было продемонстрировано в действии.

Здесь не место рассматривать практические последствия того факта, что у каждого взрослого обязательно есть первичное предубеждение в отношении молодежи, которое связано с инстинктивными импульсами психической энергии. Как бы ни прикрывали это предубеждение моральные принципы, альтруизм, естественная привязанность, пока его истинная природа не распознана и не включена в область сознания, влияние этого предубеждения на поведение человека чрезмерно и грозит опасностью. В конечном счете ему мы обязаны еле прикрытым недоверием и неприязнью, с которыми сталкиваются относительно молодые там, где речь идет о важных вопросах. Отношение взрослых и стариков к энтузиазму молодежи настолько стереотипно, что не может не поразить психолога своей обыденностью. Юный революционер, по сути столь же абсурдный, как и пожилой консерватор, обычно выслушивает от последнего, что тот в его годы испытывал те же стремления, горел тем же рвением и питал те же надежды, пока с опытом не стал мудрее, «как поумнеешь и ты, мой мальчик, когда доживешь до моих лет». Для психолога добродушное презрение, сквозящее в таких высказываниях, не может скрыть жалкую ревность затухающей силы. Стадный инстинкт, неизбежно становящийся на сторону большинства и правящих сил, всегда поддерживает старых и придает истории, житейской мудрости и фольклору отчетливый уклон против молодых, в пользу старости и осторожности, бессмертной мудрости прошлого и даже беззубого ворчания старческой немощи.

Любой всесторонний обзор современной цивилизации даст множество примеров того, насколько непропорциональное влияние на положение дел оказывает возраст. Стоит вспомнить, как редко человек на практике доказывает способность пользоваться разумом, как мало он извлекает уроков из опыта, хоть и постоянно утверждает обратное, и станет очевидно, что существует какая-то психологическая причина доминирования возраста, что-то, что ставит его во главу угла независимо от реальных способностей старого человека в сравнении с молодыми. «Чудовищная власть» стариков – для биолога столь же возмутительная, как власть Марии Стюарт для бедного Нокса – распространяется на все ветви человеческой деятельности. Мы предпочитаем старых судей, старых адвокатов, старых политиков, старых врачей, старых генералов и, когда речь идет о непосредственной причинно-следственной связи, а не об абстракциях, готовы платить цену, которую иногда влечет отсутствие гибкости этих зрелых умов.

IV

Если выдвинутые ранее предположения верны, личность взрослого следует рассматривать как результат трех групп сил, действующих на психику с младенчества и далее. Это, во‑первых, эгоистические инстинкты индивида, требующие удовлетворения и обладающие мощной психической энергией инстинктивного процесса; во‑вторых, особая чувствительность к влиянию среды, присущая мозгу стадного животного и придающая внешним воздействиям энергию инстинкта; и в‑третьих, влияние среды на развивающееся сознание, сходное по интенсивности и единообразию с инстинктивными механизмами.

Работа Фрейда была посвящена главным образом объяснению процессов первой группы – то есть изучению первично эгоистических импульсов и изменений, которым они подвергаются в условиях ограничений. Фрейд, по сути, разработал настоящую эмбриологию сознания.

Эмбриология тела – для тех, кто не имеет биологической подготовки, – далека от того чтобы быть приятным предметом созерцания. Стадии, через которые проходит тело, прежде чем принять знакомую форму, похожи на уродливую и отталкивающую карикатуру, с которой разум может примириться, только обладая знаниями о величественной картине природы. Стадии, через которые, согласно доктринам Фрейда, проходит развивающееся сознание, не менее отталкивающие, если судить чисто с человеческой точки зрения, чем фазы развития тела человека, выдающие его родство с рыбой, лягушкой, лемуром и обезьяной. Творения природы не поддерживают социальное соглашение – чтобы быть действительно приличным, нужно быть приличным всегда. Ее самые совершенные творения происходят по прямой линии от тварей из грязи. Для природы характерно работать с самыми скромными материалами, вносить поправки и идти на компромисс на каждом шагу. Любая полученная природой структура вовсе не обязательно лучшая из возможных, но рабочая модификация чего-то, более или менее ограниченная по функциям исходными материалами.

У биолога тот факт, что исследования Фрейда показали прохождение сознания по стадиям, тягостным для самооценки, не вызывает ни удивления, ни недоверия. То, что выводы Фрейда решительно неприятны по узким человеческим стандартам, очевидно для любого знакомого с критикой, которой они подвергались. Кроме того, следует признать, что его методы изложения не всегда прикрывают тошнотворность дозы, которую он пытается ввести. Впрочем, все это никак не касается вопроса, справедливы или нет эти выводы; хотя, пожалуй, будь эти выводы безусловно приняты, это говорило бы о том, что они либо не новы, либо ложны.

Работа Фрейда представляет самую решительную научную попытку проникнуть в тайну сознания прямым человеческим методом с помощью интроспекции – направляемой, впрочем, сложной методикой – в качестве основного инструмента. Превратить столь неуклюжий и склонный к ошибкам инструмент в аппарат, на точность и плодотворность которого можно положиться, – само по себе значительное достижение психологического мастерства.

Доктрины Фрейда, судя по всему, рассматриваются его школой как охватывающие все виды психической деятельности и дающие полный, хотя, конечно, не обязательно исчерпывающий обзор. Я уже указывал направления, в которых, по моему мнению, успешные исследования могут быть проведены методами, отличными от методов психоаналитической школы. В широком смысле доктрины Фрейда, которые я рискнул назвать по сути «эмбриологией сознания», производят впечатление скорее описательных и систематизирующих, нежели динамических, если с должной аккуратностью пользоваться терминами. Эти доктрины могут подсказать, как возникло то или иное состояние, каково его истинное значение, и в мельчайших подробностях описать факторы, которые можно проанализировать. Когда возникает вопрос о воздействии на разум, их возможности не столь поразительны. В этом направлении основная деятельность психоанализа лежала в области лечения аномальных психических состояний с помощью трудоемкого процесса анализа всего психического развития индивида и возвращение в сознание многочисленных значительных воспоминаний, вытесненных оттуда.

Когда бессознательные процессы, лежащие за симптомами, переводятся в область сознания пациента, симптомы исчезают, и психика пациента возвращается в «нормальное» состояние. Как ни полезно это лечение для пациента, как ни интересно для врача, его ценность для рода человеческого нужно связывать с ценностью «нормы», в которую возвращается пациент; то есть с тем, сделан ли хотя бы небольшой шаг к расширению человеческого разума. Пока не получено более четкое свидетельство возможности развития в этом направлении, фрейдовскую систему следует рассматривать скорее как психологию знания, а не психологию власти.

Обсуждая психоаналитический механизм освобождения «аномального» пациента от его симптомов, Фрейд постоянно упирает на факт, что действующим фактором в этом процессе является не сам перевод подавленного опыта в поле сознания, а преодоление сопротивления этой попытке. Я пытался показать, что такое сопротивление, то есть противодействующие импульсы, рождается в среде и черпает силу из особой чувствительности стадного ума. Подобное сопротивление, имеющее то же происхождение, отвечает за формирование так называемого нормального типа сознания. Принципиальный тезис одного из предыдущих эссе в этой книге состоит в том, что нормальный тип вовсе не означает психологического здоровья, не использует все возможности разума для прогресса и, обладая исключительной властью в мире, представляет опасность для цивилизации. Исследование сил сопротивления, с которыми сталкивается развивающийся мозг, является чрезвычайно важной задачей. Эти силы могут возникать бессистемно и, хотя, несомненно, содержат элементы социальной ценности и необходимые ограничения, являются продуктом не мужественного признания фактов, но страха, предубеждений и подавленных инстинктивных импульсов, и подкрепляются невежеством, ленью и стадными привычками.

Психоаналитическая школа проявляла на удивление мало интереса к этой области. Можно предположить, что здесь она могла бы найти источники большей власти над человеческим разумом и, по крайней мере, некоторого ослабления той атмосферы консультационного кабинета и сумасшедшего дома, которая сильно умаляет ее притязания быть психологической системой универсальной значимости.

Некоторые принципы биологической психологии

Третий метод, с помощью которого была предпринята попытка решения проблем психологии, я назвал компаративным. Его характерной чертой является недоверие к взгляду на феномены, названному мной человеческой точкой зрения. Поскольку описание и интерпретация человеком собственного психического опыта подвержены искажениям из-за предубеждений, самооценки, мнений о собственной природе и силе и неполны по причине того, что обычная интроспекция не достигает глубинных слоев сознания, необходимо сделать, насколько возможно, предметом исследования действие, а не речь и рассматривать его в качестве более важного критерия мотивов, чем взгляды человека действующего. Простой пример. Если какое-то человеческое поведение напоминает поведение, характерное для обезьяны, овцы или волка, биолог, пытаясь вскрыть истинную его причину, придает этому сходству значение, по крайней мере, не меньшее, чем объяснению действия как рационального и обоснованного, полученному от самого человека или биолога-наблюдателя.

Второй принцип этого метода – изучение всего спектра жизни животных, особенно видов, чье поведение явно сходно с поведением человека, чтобы вскрыть, какие инстинкты действуют.

Третий принцип – поиск критериев, по которым инстинктивные импульсы или их производные, возникающие в сознании, можно отличить от рациональных мотивов или, по крайней мере, мотивов, где инстинктивный фактор минимален. Так будет получен объективный стандарт оценки наблюдений, который обязателен для всех психологических исследований.

Если известно, какого типа инстинктивные механизмы следует ожидать и в каких аспектах они проявятся в сознании, то возможно продвинуть исследование во многие более скрытые сферы человеческого сознания и мышления и прийти к выводам, которые, находясь в гармонии с общим корпусом биологической науки, обладают и дополнительной ценностью, принося непосредственную пользу в текущих делах.

В самом начале таких исследований мы сталкиваемся с возражением, которое показывает, насколько биологическая концепция разума отличается от представлений людей, имеющих литературное и философское образование. Это возражение связано с обычным интеллектуальным взглядом на человека. Согласно ему, человека следует рассматривать как рациональное существо, хоть и подверженное слабым остаткам инстинктивных побуждений, но способное контролировать их без излишних усилий, временами иррациональное – но в дружеской и довольно «милой» манере, однако в основе всегда ответственное и независимое. Большинство придерживающихся такого мнения людей, разумеется, признают, что в далеком и смутном прошлом человек наверняка был более инстинктивным существом, и все же считают попытки проследить в современном человеке остатки инстинктивной деятельности сплетением ложных и поверхностных аналогий, основанных на примитивном материализме, незнании великих принципов философии или вообще грубом их отвержении.

Это возражение отражает очень характерную для человечества переоценку практической работы разума и влияние цивилизации на развитие человека. В одном из предыдущих эссе я попытался показать, до какой степени средний образованный человек склонен делать решительные заявления, которые считает плодом чистого разума, по бесчисленным сложным злободневным вопросам. Почти все касаются высокотехничных проблем, по которым у него не хватает квалификации, чтобы составить собственное мнение. Эта особенность, всегда достаточно очевидная, во время войны показывает значительный рост, как и любой нерациональный процесс при общем стрессе. Нет необходимости перечислять различные общественные функции, в отношении которых обычный гражданин вынужден давать советы и увещевать. Как правило, чем более технической является проблема, тем более яростным и догматичным становится мнение совершенно неграмотного советчика. И даже если вопросы не столь специфичны, что в них может разобраться только эксперт, тот факт, что власти скрывают от общественности важные данные, делает все это любительское государственное управление и генералитет еще смешнее. Тем не менее те, кто считают вопрос недостаточно изученным и просто воздерживаются от суждений, могут попасть под подозрение, что не осознают «серьезности» войны. Если помнить, что долг обычного человека никак не связан с этими высокотехничными вопросами, когда он выполняет свои функции в поддержании мощи страны, и однако же он интересуется этими вопросами, вряд ли можно назвать это поведением очень рационального существа. В реальности объективное исследование поведения человека, если обращать внимание на факты, а не на его мнение о них, выявляет во всех областях пример за примером подобной иррациональности.

Когда говорят, что влияние цивилизации отодвинуло инстинкты человека на второй план в современной жизни, ясно, что такой вывод включает непонимание природы инстинкта. Этот затертый термин приобрел столь смутное значение, что требуется его четкое определение. Слово «инстинкт» используется здесь, чтобы обозначить наследуемые типы реакций на потребности тела или внешние стимулы. Трудно провести четкое различие между инстинктом и простым рефлексом, и попытка такого различения мало что даст. В целом мы можем сказать, что реакции, которые следует отнести к инстинктивным, являются отложенными (то есть не обязательно следуют сразу за предъявлением стимула), сложными (то есть состоят из действий, а не просто движений) и могут сопровождаться довольно сложными психическими процессами. В широком смысле можно еще сказать, что психическое сопровождение инстинктивных процессов – это, прежде всего, чувства. По мере роста интенсивности потребности или стимула, возникает желание или склонность, порой довольно сильные, но не сосредоточенные на объекте, который осознается; само действие будет казаться человеку правильным, очевидным, нужным или неизбежным, и в результате он получит удовлетворение. Этот простой пример психических проявлений инстинктивной деятельности не касается сложных эффектов, возникающих, если два инстинктивных импульса, находящихся в антагонизме, действуют одновременно. Действительный объем психической активности, сопровождающей инстинктивный процесс, может быть очень разным; может быть маленьким, и тогда человек действует, как автомат, ведомый, как говорится, неуправляемой страстью: паникой, похотью, гневом; может быть большим – и порой человек, обманутый собственной рационализацией и внешним подавлением, считает себя полностью рациональным существом, безусловно обладающим свободой воли, хозяином своей судьбы, а ведет себя как марионетка, пляшущая на ниточках, которые безжалостно дергает природа, не впечатленная его доблестным видом.

Степень психического сопровождения инстинктивной деятельности у цивилизованного человека не должна затемнять факт, что инстинкты – это тенденции, глубоко укорененные в глубине его существа. Они обязательно наследуются и являются столь же необходимым условием выживания индивида и всей расы, как и органы тела. Их наличие создано и закреплено миллионами лет отбора, так что трудно полагать, что несколько тысяч лет цивилизованной жизни, не сопровождавшейся отбором против какого-либо инстинкта, могли дать какой-то эффект, их ослабивший. Распространенное мнение, что такой эффект все же произведен, обязано значительному развитию у цивилизованного человека психического сопровождения инстинктивных процессов. Эти психические феномены окружают голую реальность инстинктивного импульса тучей рационализирующих комментариев и иллюзорных объяснений. Способность человека к свободному и рациональному мышлению по вопросам, не замутненным инстинктивными склонностями, очевидна, но он не осознает, что положения, имеющие инстинктивную основу, не содержат характеристик, которые вызывали бы подозрения. Наоборот, именно фундаментальные положения, основанные на инстинкте, кажутся человеку самыми очевидными, самыми аксиоматичными и меньше всего вызывают сомнения – разве что у эксцентричных людей и безумцев.

У некоторых авторов – в основном, интересующихся вопросами социологии – было принято приписывать значительное число человеческих действий отдельным инстинктам. Увы, эти положения основаны на очень рыхлом определении или недостаточном анализе, поскольку большинство видов деятельности, отнесенных к особым инстинктам, на деле происходят от великих первичных инстинктов, общих или широко распространенных в животном царстве. Человек и многие другие животные наследуют способность реагировать на физические потребности или чрезвычайные ситуации в соответствии с требованиями, которые мы определили как три первичных инстинкта: инстинкт самосохранения, пищевой инстинкт и инстинкт размножения, то есть сексуальный. Если рассмотреть животных с сильно развитым головным мозгом, обнаружится, что развитие разума хоть и не ослабляет инстинктивный импульс, но видоизменяет его, увеличивая число реакций, которые он использует. Интеллект, так сказать, не делает своего обладателя менее зависимым от инстинктов, а предоставляет способность реагировать широким спектром способов. Реакция теперь не ограничивается одной проторенной дорогой, а может следовать разнообразными путями; однако нет причины полагать, что сам импульс стал слабее. Принимать косвенность реакции за ослабление импульса – фундаментальная ошибка, грозящая всем исследованиям психологии инстинкта.

Человеку его большой мозг дал силу разнообразных реакций, которые позволяют удовлетворять инстинктивные импульсы косвенной и символической деятельностью в гораздо большей степени, чем другим животным. Именно по этой причине инстинкты у человека проявляются не столь очевидно и рассматриваются некоторыми как рудименты. Косвенные пути реакции могут на вид отрицать наличие самих инстинктов, выражением которых являются. Так что не будет парадоксом сказать, что монахи и монашки, аскеты и мученики доказывают силу первичных инстинктов, которые их существование должно бы отрицать.

Человек и многие другие представители животного царства демонстрируют, помимо инстинктов самосохранения, питания и размножения, специализированные наследуемые способы реагирования на потребности не самого индивида, а стада, к которому он принадлежит. Это четкие и характерные реакции стадного инстинкта. Важно понимать отношения этого инстинкта и индивида. Каждый отдельный представитель стадного вида наследует черты, глубоко укорененные в его существе и отличающие его от не стадных животных. Эти черты таковы, что заставляют индивида отвечать на определенные стимулы специализированным образом, отличным от реакции одиночного животного. При внимательном рассмотрении реакция оказывается не обязательно в пользу выживания отдельного индивида, а в пользу выживания его как члена стада. Посмотрим на простой пример. Двумя самыми знакомыми нам социальным и одиночным животными являются собака и кошка соответственно. Их различный подход к питанию может наблюдать любой. Кошка принимает еду не спеша, как будто без аппетита, небольшими порциями; собака прожорлива и все, что найдет, будет потреблять торопливо, сердито рыча, если кто-то приблизится. Так она демонстрирует глубоко укоренившуюся черту. Ее подход к пище сформировался, когда собаки охотились в стае, и, чтобы получить свою долю добычи, нужно было хватать, что попадется, и съедать, пока не отняли. Выражение «как голодный волк» имеет четкую биологическую основу. У одомашненной собаки, у которой запасы пищи не ограничены, как когда-то, инстинктивные тенденции сохранились; собака ест жадно и готова обожраться до смерти, если ей позволить. Налицо прекрасный пример инстинктивного ответа, невыгодного для выживания самого индивида, но обеспечивающего его выживание как члена стаи. Этот пример, хоть и кажется тривиальным, достоин внимательного рассмотрения. Он показывает, что индивид стадного типа даже в изоляции несет неистребимые метки характера, которые явно отличают его от одиночного животного.

Тот же принцип применим и к человеку. Где бы мы ни находились – в одиночестве или в обществе, в компании отшельника-философа или самого обычного человека, на всех наших реакциях будет лежать печать присутствия и влияния окружающих нас людей.

Предшествующие рассуждения, пусть элементарные и неполные, позволяют предположить, что, на первый взгляд, существуют веские основания для отказа от распространенных представлений о том, что человек среди животных наименее наделен наследственными инстинктами и что цивилизация произвела в нем глубокие изменения в примитивных инстинктивных импульсах. Если верна концепция, которую я выдвинул, а именно, что человек ничуть не меньше подвержен инстинктивным импульсам, чем любое другое животное, только скрывает этот факт от стороннего наблюдателя и от самого себя многообразием реакций, которое предоставляет ему ментальная способность, то отсюда следует: поведение человека на деле гораздо менее разнообразно и гораздо более открыто для обобщений, чем в целом принято считать. Если так, биолог мог бы практически изучать действительное состояние человечества, анализировать тенденции социального развития, вскрывать, насколько глубоко или поверхностно они основаны на необходимости, и, самое главное, предсказывать их течение. Могла бы быть основана настоящая наука о политике, полезная государственным деятелям.

Было предпринято немало попыток применить биологические принципы к интерпретации истории государственного управления, особенно после популяризации принципов, связанных с именем Дарвина. Такие попытки обычно предпринимались не столько в духе научного исследования, сколько в духе политика; отправной точкой становилось политическое убеждение, а не биологическая истина; и, как можно было ожидать, при любом конфликте между политическим убеждением и биологической истиной последней приходилось уступать. Работы такого рода вызывали презрение к методу из-за его грубости, очевидной подчиненности предрассудкам и претенциозных доктринерских жестов. В Англии тоже встречаются примеры таких научных политиков и историков, но здесь они не процветали так, как в более схоластической атмосфере Германии. Некоторые имена стали печально известны в нашей стране, и знакомство с их работами позволяет понять, что претензии на научную ценность не достойны обсуждения. Их выводы с головой выдает манера; и как бы ни интересны были политические выкрики собратьям-патриотам, научного значения они не имеют. После спектакля, устроенного этими горластыми доктринерами, требуется некоторое мужество, чтобы утверждать, будто биологический принцип можно с пользой применить к рассмотрению человеческих дел. Тем не менее это основной тезис данного эссе.

В попытке осветить исторические факты с помощью принципов биологии существенную трудность представляет несоответствие временных шкал этих двух областей знания. Исторические события ограничены несколькими тысячами лет, биологические растянуты на миллионы; трудно ожидать, чтобы даже крупное по историческим меркам изменение было бы заметно в огромной пропасти времени, с которой имеет дело биология. Меньшую сложность представляет факт, что исторические данные приходят к нам через плотную вуаль человеческой интерпретации, а биологические факты относительно свободны от такого затемнения. Первое препятствие, несомненно, серьезнее. Однако следует отметить: есть основания полагать, что процесс органической эволюции не всегда шел и не идет бесконечно медленно и постепенно. Более чем вероятно, что в результате постепенного накопления тенденций или в результате внезапного изменения структуры или размеров бывали периоды быстрых изменений, доступных для прямого наблюдения. Бесконечно длинная дорога вверх доходит до разветвления и встречает другую дорогу, идущую вниз или вверх, но по другому склону. Разве не может перекресток, ответвление образовать узел на бесконечном пути, место отдыха для глаз, точку в обширной протяженности, которую способен познать конечный разум и выразить в терминах человеческих дел? Автор верит, что человеческая раса сегодня находится в такой точке.

Биология стадного чувства

Чтобы изложить доказательства того, что нынешний поворот событий является не просто местом встречи эпох в историческом ряду, но также знаменует собой такой этап в биологическом ряду, который станет исключительно важным в эволюции человеческого рода, нам необходимо несколько подробнее изучить биологический смысл социальных привычек у животных. Потребуется повторить кое-какие рассуждения из предыдущих эссе; впрочем, я попытаюсь представить факты с другой точки зрения. Ранее говорилось о значении стадности для сознания индивида, и хотя при внимательном рассмотрении было найдено достаточно причин для беспокойства о положении дел и нестабильности цивилизации, исследования проводились не в состоянии непосредственной угрозы социальной структуре, как сейчас. Некоторые аспекты, не имевшие прежде особого значения, теперь приобрели большую важность и требуют внимательного изучения.

В социальных привычках животных легко наблюдаются некоторые особенности. Есть привычки, широко распространенные, и есть встречающиеся спорадически; они сильно разнятся по степени развития; и, похоже, существует обратная зависимость их сложности от развития мозга данного животного.

По широте распространения можно предположить, что социальная привычка является легко достижимым шагом вперед. Она появляется на пути, по которому следует биологический вид, на линии эволюции, происходящей с помощью маленьких изменений, что дают преимущества в определенных условиях. Социальная привычка, очевидно, не зависит от крупных вариаций вида и не обязательно ими обусловлена. От остальных известных нам модификаций в жизни животных она отличается тем, что приносит пользу биологическому виду сразу, даже в несовершенной форме. Едва появившись, еще неразвитая, новая социальная привычка будет развиваться под действием особых сил отбора, которые она приводит в действие. Тот факт, что социальная привычка полезна для биологического вида даже в своих личиночных формах, несомненно, ответственен за удивительные примеры разных степеней стадности, которые дает нам естественная история.

Повторю: фундаментальное биологическое значение стадности состоит в том, что она делает возможным бесконечное увеличение единицы, на которую может воздействовать недифференцированный естественный отбор, так что индивид, включенный в более крупную единицу, защищен от непосредственного влияния естественного отбора и открыт только особым формам отбора, которые возникают внутри единицы. Видимо, такая защита индивида позволяет ему меняться и претерпевать модификации с той свободой, которая была бы опасна для него как изолированного существа, но доступна в условиях новой единицы, частью которой он является, и ценна для нее.

По сути, значение перехода от одиночного к стадному животному очень напоминает переход от одноклеточных к многоклеточным организмам – увеличение единицы, подверженной естественному отбору, защита индивидуальной клетки от его давления, свобода безопасно изменяться и специализироваться.

Таким образом, природа провела два громадных эксперимента сходного типа, и, если разумно воздерживаться от аналогий, все же возможно с помощью одного случая осветить другой, получив подсказки о том, какие механизмы надлежит искать и в каких направлениях вести исследования.

Спорадическое возникновение стадности в самых разных точках животного царства – у человека и овцы, у муравьев и слонов – позволяет предположить, что многоклеточность тоже должна была появиться во множестве точек, и метазойные развились из протозойных не по одному образцу. Можно также допустить, что у мобильных живых организмов есть некое внутреннее свойство, которое делает объединение индивидов в крупные единицы более или менее неизбежным в определенных условиях. Сложная эволюция, усилившаяся благодаря многоклеточности, заставляет задуматься: не вступили ли стадные животные на путь, с неизбежностью ведущий к развитию сложности и координации, к все более интенсивной интеграции? Или этот путь ведет к исчезновению?

Различные степени развития социальной привычки у разных животных представляют очень интересное поле для исследования. Класс насекомых демонстрирует почти неисчерпаемое разнообразие стадий развития инстинкта. Маленькие, непрочные семьи шмеля – известный пример низкой стадии развития; большие и сильные колонии ос – неспособные, впрочем, пережить зиму – другой, более развитый тип; а у медоносной пчелы очень высокий уровень развития, на котором инстинкт, похоже, завершил свой цикл и принес улью максимально возможную пользу. Можно сказать, что у медоносной пчелы социальный инстинкт развит полностью.

Необходимо подробнее рассмотреть, что означает полнота или неполнота социальной привычки у данных видов.

На время вернемся к переходу от одноклеточных к многоклеточным; очевидно, что для получения полных преимуществ изменения в новой единице должна развиться специализация, подразумевающая выгоду и потерю для отдельных клеток; одна теряет силу в питании и приобретает особую чувствительность к раздражению, другая теряет подвижность, чтобы выиграть в питании, и так далее – по мере того как новая единица усложняется. Однако, чтобы получить преимущества от специализации, требуется координация. Необходимость нервной системы – для поддержания процесса – становится очевидной рано, и так же понятно, что первичная функция нервной системы – поддерживать координацию. Таким образом, отдельная клетка, входящая в более крупную единицу, должна обладать способностью к специализации и способностью ограничиваться действиями, совпадающими с интересами новой единицы, а не с интересами, которые были бы у отдельной клетки. Специализация и координация – вот два условия, необходимых для успеха крупной единицы, и, пока эти условия не истощатся, будет возможно нарастание сложности. Причем одно бесполезно без другого. Самая богатая специализация ничего не даст без контроля на соответствие пользе целого организма, и самый совершенный контроль над отдельными клетками не принесет прогресса, если у него нет исходного материала изменений.

Эта аналогия поможет рассмотреть механизмы, вводимые в действие социальной привычкой. Сообщество медоносных пчел во многом похоже на тело сложного животного. Способность к реальной структурной специализации индивидов в интересах улья замечательно развита, при этом строго соблюдается координация, так что каждая особь полностью поглощена сообществом, выполняет в нем свою деятельность, а исключенная из него становится почти столь же беспомощной, как оторванная от тела животного часть обнаженной плоти. Улей без особого преувеличения можно описать как животное, у которого отдельные клетки сохранили способность к локомоции. Наблюдая за полетом пчелиного роя, за его единством и целенаправленностью, легко представить, что наблюдаешь полет одиночного существа, ведущего обычно малоподвижный образ жизни, но порой готового легко сорваться с места. Это новое существо отличается от многоклеточных, от которых отделилось в ходе эволюции, не только силой, энергией и гибкостью, но и удивительным фактом, что восстановило дар бессмертия, казалось бы утраченный с протозойными предками.

Степень, в которой улей может использовать силу своих особей, – мера полноты развития в нем социальной привычки. У рабочей пчелы практически нет занятий, не направленных напрямую на пользу улья, и все же она выполняет свои задачи, не переставая поражать наблюдателя буйной энергией и даже впечатлением радости. Считается, что рабочая пчела в среднем работает до смерти два месяца. Даже у человека, лишенного воображения, этот факт вызывает, по меньшей мере, глубокие размышления.

Если бы пчела обладала сознанием в человеческом смысле, то ее энтузиазм по отношению к улью был бы интенсивнее, чем преданность матери сыну. Лишенная личных амбиций, сомнений и страха… Если судить по несовершенному опыту человека в высокой страсти, можно представить сознание пчелы как крохотную искорку, как маленький огонек, пылающий альтруистическим чувством. Несомненно, приписывание таких чувств пчеле – совершенно неоправданная ошибка антропоморфизма. И все же здесь кроется не совсем бесполезный намек на то, как социальное единство может влиять на животных с более развитой психикой. Не вызывает сомнений, что высокий уровень общественной жизни пчелы зависит именно от низкого уровня развития психики каждой особи. Если бы пчела была способна усваивать опыт в больших масштабах, реагировать свободно и адекватно на внешние для улья стимулы, можно не сомневаться, что сообщество демонстрировало бы меньшую эффективность, чем сейчас. Особая чувствительность пчелы к голосу улья и способность общаться со своими собратьями, несомненно, были бы менее совершенными, если бы она в то же время не была глуха ко всем другим голосам.

Когда мы переходим к рассмотрению животных, у которых анатом может обнаружить мозг, а психолог – индивидуальное мышление, становится ясно, что стадность у них утратила великолепную интенсивность стадности пчелы. Снижение интенсивности, похоже, обусловлено значительным расширением разнообразия реакций, на которые способен индивид. Стадные млекопитающие относительно умны, способны в определенной степени усваивать опыт и определенно в состоянии существовать в одиночку. Социальная привычка у них показывает сравнительно небольшую тенденцию к интенсивному развитию, она более статична. Несомненно, ее ограничивают и другие условия. Например, медленность размножения и постоянство структуры млекопитающих лишают их возможности постоянно подвергаться социальной интеграции, как у насекомых. Так или иначе, их социальные привычки мало или едва ли вообще выражены в физической специализации, но проявляются как глубоко укоренившийся ментальный характер, от которого зависят их привычки и способы реакции на телесные потребности и внешние раздражители. Среди млекопитающих, отличных от человека, стадность встречается в двух широко различимых типах в зависимости от выполняемой функции. Она может быть защитной, как у овец, оленей, коров и лошадей, или агрессивной, как у волка и его родичей. Обе формы располагают определенными типами способностей, а отличительной характеристикой каждой будет особый тип реагирования на стимулы. Важно понять, что данные особенности относятся к каждому индивиду крупной единицы и будут демонстрироваться им независимо от того, один он или среди сородичей. Нет нужды повторять здесь в подробностях характеристики стадных млекопитающих. Мы рассматривали их в одном из предыдущих эссе, но желательно подчеркнуть некоторые черты исключительной важности и те, которые были уже обсуждены лишь кратко.

Самая фундаментальная характеристика социальных млекопитающих, как и у пчел, – чувствительность к голосу сородичей. Индивид должен быть в состоянии решительно и без колебаний реагировать на стимулы от стада и совершенно иначе реагировать на стимулы извне. В случае опасности первым делом он должен не бежать, не атаковать, а известить стадо. При появлении незнакомца собака рычит; ее первейшая обязанность – поднять на защиту стаю. Точно так же овца вскакивает на ноги, чтобы предупредить других – прежде чем самой бросаться прочь.

Чтобы индивид был в особой степени чувствительным к голосу стада, он должен развить в себе способность безошибочно узнавать сородичей. У низших млекопитающих здесь, похоже, почти исключительно действует обоняние, и немудрено, поскольку это чувство у них обычно очень развито. Домашняя собака великолепно демонстрирует важность обоняния для распознавания представителей своего вида. Сравнительно немногие собаки узнают хозяина издалека по виду или звуку, но со своими собратьями практически полностью ориентируются на запах. Степень, до которой развилась у собак церемония приветствия, знакома, безусловно, каждому. Она безошибочно показывает наличие зачатков социальной организации и полезна для изучающего человеческое общество, поскольку имеет телесную организацию и приемы, которые, на первый взгляд, скрывают сходство с аналогичными и, как полагается, более достойными механизмами у человека.

Специализация, необходимая животному для социальной жизни, в определенных направлениях ограничительна, то есть лишает животное некоторых способностей и привилегий, которые есть у одиночного животного. И так же очевидно, что она в каких-то направлениях расширительна и наделяет социальное животное качествами, которых нет у одиночного животного. К минусам специализации относятся неспособность жить удовлетворительной жизнью в отрыве от стада, боязнь одиночества, зависимость от лидера, обычаев и традиций, преданность догмам стада и неверие во внешний опыт; стандарт поведения больше определяется не личными нуждами, а влиянием внешних сил – по сути, совести и чувства греха. Широкая специализация, с другой стороны, дает стадному животному способность реагировать на зов стада с максимальной энергией и выносливостью, глубокое душевное удовлетворение в единстве со стадом и разрешение в нем личных сомнений и страхов.

Все эти черты легко отслеживаются у такого животного, как собака. Простое их перечисление в ментальных терминах может привести к неточности, если не указано, что никаких гипотез о сознании собаки не выдвигается, а ментальные термины применены для удобства и краткости. Объективное описание поведения, на котором основаны такие выводы, заняло бы многие тома.

Преимущество, которое получает новая биологическая единица от агрессивной стадности, это в основном огромный прирост силы в охоте и сражении. Защитная стадность дает стае или стаду преимущества менее очевидные, но не менее важные. Очень ценное приобретение – более эффективная бдительность. Эффективность зависит от числа наблюдателей и тонкой чувствительности стада и всех его членов к сигналам часовых. Глядя на стадо овец, невольно поражаешься слаженности их действий. Как только обнаруживается опасность, сигнал мгновенно передается по стаду и встречается нужным действием. Еще одно преимущество, полученное новой единицей, – практическое решение проблем, связанных с чувством страха. Страх, по сути, ослабляющая эмоция, однако у овец и подобных животных он развит в высокой степени в интересах безопасности. Опасность нейтрализуется включением личности индивида в стадо. Тревога становится эмоцией уже не индивида, а всего стада, и соответствующая реакция индивида возникает в ответ на импульс от стада, а не на непосредственный источник тревоги. Похоже, таким способом парализующее чувство страха отдаляется от индивида, хотя его результат может достичь индивида только в виде паники. Стадные травоядные на деле робкие, но не пугливые животные. Разнообразные механизмы, в которых проявляется эта социальная привычка, очевидно, имеют в качестве общей функции максимальную чувствительность к опасности для стада в целом, соединенную с максимально возможным сохранением атмосферы спокойствия внутри стада, так что отдельные особи могут заниматься важным делом – пастись. Весьма сомнительно, что по-настоящему травоядное животное могло бы процветать в одиночестве – если вспомнить, как непрестанно ему нужно пастись, чтобы получать достаточное питание, и как часто это занятие прерывается постоянными тревогами, если оно хочет избежать нападения плотоядных врагов. Уместно предположить, что защитная стадность – более проработанное проявление социальной привычки, чем агрессивная форма. Ясно, что безопасность высших травоядных, таких как коровы и особенно лошади и их родичи, выше по сравнению с плотоядными. Кто-то может допустить, что, не будь человека, лошадь достигла бы более высокой сложности организации; факты действительно содержат намек на такую возможность и являются любопытным подтверждением удивительного воображения Свифта.

Оставив в стороне подобные фантазии и придерживаясь фактов, мы можем кратко сказать, что у низших по отношению к человеку млекопитающих встречаются две разновидности социальной привычки. Обе очень важны для биологических видов, в которых действуют, и обе связаны с фундаментально схожими типами способности реагировать, которые придают общее сходство черт всем стадным животным. Из этих двух форм защитная, пожалуй, более полно втягивает индивида, чем агрессивная, однако обе, по-видимому, достигли предела развития на гораздо более низкой стадии, чем у насекомых.

Черты стадного животного, присущие человеку

Начиная рассматривать человека, мы сразу сталкиваемся с одной из самых интересных проблем в биологии социальной привычки. Сейчас, наверное, нет необходимости формулировать доказательства того факта, что человек является стадным животным в буквальном смысле, что это стадный вид, как и пчела, муравей, овца, корова и лошадь. Совокупность его характерных стадных реакций служит неоспоримым доказательством этого тезиса, который является незаменимым ключом к сложным проблемам человеческого общества.

Пожалуй, желательно кратко перечислить наиболее характерные стадные черты, которые мы наблюдаем у человека.

1. Он не терпит и боится одиночества, физического и душевного. Такая нетерпимость приводит к психической зацикленности и интеллектуальной инертности, которые человек постоянно демонстрирует в степени, удивительной для животного с таким емким мозгом. Как хорошо известно, сопротивление новым идеям – это, прежде всего, вопрос предубеждения, а формулирование интеллектуальных возражений, справедливых или нет, процесс вторичный, несмотря на всеобщее убеждение в обратном. Тесная зависимость от стада прослеживается не только в вопросах физических и интеллектуальных, но также проявляется в самых глубоких уголках личности как чувство незавершенности, и именно оно заставляет индивида стремиться к некоему более крупному существу, чем он сам, к некоему всеобъемлющему существу, в котором его тревоги могут найти решение и длительный мир. Физическое одиночество и интеллектуальная изоляция эффективно компенсируются близостью стада. Более глубокие личные потребности не могут быть удовлетворены – по крайней мере, в том обществе, которое мы имеем сейчас, – таким поверхностным союзом; способность к взаимодействию все еще развита слишком слабо, чтобы привести индивида в полную, греющую душу гармонию с его собратьями, чтобы они могли передавать друг другу:

«Мысли трудно упаковать

В узкое действие,

Фантазии, пробираясь через язык, пропадают»[15].

Таким образом, религиозное чувство присуще самой структуре человеческого сознания и выражает потребность, которую ни один биолог не сочтет поверхностной или преходящей. Нужно признать, что некоторые философы и ученые порой отрицали достоинство и важность религиозных порывов. Видимо, движимые желанием замкнуть круг материалистической концепции вселенной, они преуменьшали значение таких феноменов, которые не могли согласовать со своими принципами. Такой подход к религии не только оскорблял истинно научный метод, но и вызывал сильную реакцию общественного мнения против любых радикальных научных исследований природы и статуса человека. Энергичная реакция такого рода преобладает и сегодня. Можно не сомневаться, что она была усилена, если не спровоцирована, попытками придать жесткому и догматическому материализму статус общей философии. Пока система вынуждена игнорировать, принижать или отрицать реальность таких несомненно важных явлений, как альтруистическое чувство, религиозные потребности и переживания благоговения, чуда и красоты, озарения мистика, восторг пророка, несгибаемая стойкость мученика, она не может претендовать на универсальность. Необходимо решительно подчеркнуть, что религиозные потребности и чувства человека – это прямое и обязательное наследие инстинкта, с которым он рожден, и поэтому заслуживают такого же уважительного внимания и тщательного рассмотрения, как и любой другой биологический феномен.

2. Человек более чувствителен к голосу стада, чем к любому другому влиянию. Этот голос может тормозить или стимулировать его мышление и поведение. Он является источником морального кодекса человека, основой его этики и философии. Может наделить человека энергией, мужеством и выносливостью, а может легко их отнять. Может заставить его смириться с наказанием и принять палача, терпеть нищету, склониться перед тираном и безропотно умереть от голода. Может не просто заставить безропотно принимать трудности и страдания, но и принять как истину объяснения, что его совсем необязательные мучения справедливы и нужны. Именно в этом проявлении силы стадного внушения, возможно, заключается самое неоспоримое доказательство стадной природы человека. То, что существо с громадным аппетитом и роскошными желаниями в состоянии безропотно терпеть пустой живот, лязгающие зубы, голые руки-ноги и жесткую постель, уже чудо. Что же сказать о силе, которая заставляет человека, услышав от сытого и согретого, что его положение гораздо лучше, отвечать: «Как прекрасно! Как справедливо!» Перед лицом такого эффективного отрицания не только опыта и здравого смысла, но и реальных голода и лишений невозможно установить границы власти стада над индивидом.

3. Человек захвачен страстями стаи в жестокости и страстями стада в панике. Эти реакции проявляются не только в толпе, но также видны по воплям и крикам газет и публики, ищущих преступников и просто козлов отпущения, а также по успешному нагнетанию паники.

4. Человек удивительно восприимчив к лидерству. Естественно было бы подумать, что это свойство имеет основу рациональную, а не инстинктивную, если не рассматривать его внимательно, чтобы получить объективную картину. Представляется рациональным то, что группа людей, стремящихся к общей цели, должна отдать себя под руководство сильной и опытной личности, которая укажет наиболее выгодный путь, воодушевит последователей и объединит их силы в гармоничном стремлении к общей цели. Рациональную основу этих отношений, однако, можно подвергнуть сомнению, если рассмотреть качества лидера, на которых часто основывается его авторитет, ведь не может быть сомнений, что они чаще апеллируют к инстинкту, чем к разуму. Следует признать, что в обычной политике важнее всего дар публичных выступлений. Если человек свободно, умело и с готовностью вещает с трибуны, он обладает неотъемлемым качеством государственного деятеля; если к тому же он умеет глубоко затронуть чувства слушателей, его способность решать бесконечно сложные вопросы жизни страны становится неоспоримой. Опыт показывает, что для успешного лидера не требуется никакой другой сильно развитой способности. Нет необходимости в напряженной подготовке, не важны знания ни о делах, ни о человеческой душе, восприимчивость к новым идеям и видение реального положения дел. На самом деле отсутствие этих качеств скорее преимущество; поскольку оригинальность люди склонны принимать за легкомыслие, скептицизм – за слабость, а осторожность – за сомнение в великих политических принципах, которые сейчас должны быть незыблемыми. Хороший пастух мыслит, как его овцы, и может вести стадо, только если держится впереди на очень маленьком расстоянии. Он должен оставаться одним из стада, несомненно, крупнее, громче, грубее и, прежде всего, с более четкими желаниями и способами их выражения, чем остальная паства, но, по сути, восприниматься, как плоть от плоти их. В человеческом стаде необходимость в лидере так же важна. Отклонения от стандартной нормы в вопросах интеллекта терпимы, если не слишком бросаются в глаза, потому что человек не принимает интеллект всерьез и смотрит на него как на мелкий грешок; а вот отклонения от моральных стандартов гораздо более важные идентификаторы и, если становятся очевидными, могут в одночасье превратить успешного лидера в чужака и изгоя, как бы мало они ни были связаны с адекватным выполнением его долга. Если признаки принадлежности лидера к стаду правильные, то чем больше их выставляют напоказ, тем лучше. Нам нравится разглядывать фотографии, где лидер нянчится со своей маленькой внучкой, мы с удовольствием узнаем, что он плохо играет в гольф, что ездит на велосипеде, как мы все, слышим о «милых случаях» – как он дал монетку слепому подметальщику или попросил стакан воды в придорожном коттедже – и нашему удовольствию есть четкие биологические причины.

Во время войны лидерство по-прежнему основывается на инстинкте, однако, поскольку стадо подвергается непрерывным стрессам, есть отличия. Народ во время войны чувствует потребность в управлении более сильную, чем в мирное время, и как всегда хочет кого-то, кто обратится к инстинктивному желанию людей быть управляемыми, почти независимо от того, способен ли он управлять на деле. Это инстинктивное желание заставляет людей выбирать того, кто внешностью и манерами демонстрирует авторитет и мощь, а не того, кто обладает реальными способностями, но остается в тени. Есть общепринятые представления о необходимом человеке: сильный, спокойный, непреклонный, смелый, откровенный, жесткий, энергичный, но, кроме того, это во что бы то ни стало «настоящий мужчина», «лидер, который может вести за собой», пастырь, жестикуляция и выкрики которого не оставляют сомнений, что он есть и действует. Трогательно вспоминать, как часто люди в погоне за таким идеалом в ответ на свои молитвы получали и принимали всего лишь мелодраматическую напыщенность, нетерпимость, опрометчивость и глупую, хвастливую жестокость; или вспоминать, как часто великому государственному деятелю в тяжкую для страны минуту приходилось бороться не только с внешними врагами, но и с теми внутри страны, кто в злобе громогласно объявлял его великодушное самообладание – медлительностью, осторожный скептицизм – слабостью, а скромную решительность – глупостью.

5. Отношения человека с близкими зависят от его признания членом стада. Для успеха стадного вида важно, чтобы свои могли свободно передвигаться внутри большой единицы, а чужаки исключались. Механизмы обеспечения такого личного узнавания – характерная черта социальной привычки. Примитивное обнюхивание, свойственное многим низшим животным, невозможно для человека из-за сравнительного снижения обоняния задолго до того, как оно перестало соответствовать его претензиям. Узнавание с помощью зрения имело лишь ограниченную ценность, и необходимость отличать друга от врага стала одним из условий, ускоривших развитие членораздельной речи. Речь и сейчас сохраняет функции узнавания внутри стада. Как всегда бывает с инстинктивной деятельностью человека, действительное положение дел скрыто за рациональными обоснованиями, мешающими поверхностному исследованию. Функция общения, надо полагать, рассматривается как средство обмена идеями и информацией. Несомненно, такая функция тоже есть, но объективное исследование обычной беседы показывает, что обмен идеями – лишь небольшая ее часть. Обмен общепринятыми вопросами и ответами, очевидно, не воспринимается как утомительный и бессмысленный. Впрочем, собеседники ничего не получают, кроме подтверждения взаимопонимания и обозначения класса или классов, к которым принадлежат.

Приветственные речи, естественно, особенно богаты чисто церемониальными замечаниями, основанными на таких темах, как погода, обязательно предполагающими общность знаний. Однако возможно, что и длинная беседа полностью состоит из подобных элементов и не содержит и следа обмена новыми идеями; такие разговоры в целом приносят наибольшее удовлетворение «нормальному» человеку и более комфортны, чем оригинальность, изящность и другие проявления странного, а значит, сомнительного.

Беседа между незнакомцами также – если удовлетворительна – богата ритуалами знакомства. Когда человек слышит или сам участвует в этих сложных эволюциях, осторожно предлагая свои признаки идентичности, излагая взгляды на погоду, на свежий воздух и сквозняки, на правительство и мочевую кислоту, он внимательно ждет малейших намеков на рычание, показывающих, что он принадлежит другой стае и должен уйти; невозможно не вспомнить подобные маневры у собак и не поблагодарить природу, что дала нам не столь прямой, хотя, возможно, более утомительный код.

Может показаться, что мы привлекли далекую и надуманную аналогию и проводим банальные сравнения только для того, чтобы скомпрометировать, насколько возможно, притязания человека на разумность. Показать, что чудо человеческого общения началось, наверное, с очень скромной функции и сохраняет следы своего происхождения, вовсе не значит умалять значение или достоинство более полно развитой силы. Способность к свободному общению между представителями одного вида значила очень много для эволюции и в будущем, несомненно, будет значить несравненно больше, и нельзя ее рассматривать иначе как главный элемент в формировании судьбы человека.

Некоторые особенности социальной привычки у человека

Степень индивидуального развития психики человека – фактор, который создал многие черты проявления его социальной привычки и в большой степени скрывает важное влияние, которое инстинкт оказывает на поведение и мышление человека и на общество.

Развитые умственные способности индивида, как мы уже видели, предоставляют широкую свободу реагирования на инстинктивные импульсы; хотя человек не меньше руководствуется инстинктами, чем более примитивные животные, проявления этого в его поведении очень разнообразны. Умственные способности, никоим образом не ограничивая импульсивную силу инстинкта, могут, предоставляя бесконечное число каналов, по которым свободно течет импульс, препятствовать достижению импульсом своего нормального объекта. У аскета побежден сексуальный инстинкт, у мученика – инстинкт самосохранения; но не потому что эти инстинкты уничтожены, а потому что сознание нашло для них новые каналы. Как можно было ожидать, гораздо более нестабильный стадный инстинкт еще больше подвержен такому отклонению и рассеянию, хотя и не теряет своей потенциальной импульсивной силы. Именно этот процесс позволил примитивной психологии игнорировать тот факт, что человек по-прежнему наделен наследием инстинкта и подвергается его влиянию. Умственные способности человека позволили ему процветать как виду и в огромной степени наращивать размер единицы, в которую включен индивид. Нацию, если понимать под этим термином любую организацию с совершенно независимым верховным правлением, следует рассматривать как самую маленькую единицу, в которой естественный отбор действует неограниченно. Между такими единицами существует свободная конкуренция, и конечным регулятором становится физическая сила. Поясним: разграничения между такими единицами в одном случае могут быть гораздо четче, чем в другом; и в первом случае применение силы гораздо вероятнее, а во втором к ней прибегнут только при крайней необходимости. Тенденция к увеличению социальной единицы наблюдается – с некоторыми отклонениями – на протяжении всей истории человечества. Этот процесс постоянно сдерживается нестабильностью более крупных единиц, но продолжается, так что его можно рассматривать в качестве фундаментальной биологической тенденции, существование которой следует учитывать, имея дело с человеческим обществом.

Стадный разум демонстрирует некоторые характеристики, которые проливают свет на феномен прогрессивного роста единиц. Стадное животное отличается от одиночного способностью особым образом осознавать наличие других существ. Индивид признает другого индивида своего стада частью сообщества, к которому принадлежит сам, так что второй индивид в некоторой степени идентифицируется с ним и становится частью его личности. Человек способен сопереживать другому и делить с ним радости и беды, как будто они – слабая тень его личных переживаний. Степень, в которой происходит такая ассимиляция интересов другого, зависит от степени взаимосвязи между ними. В человеческом обществе интерес человека к собратьям распространяется вокруг него концентрически, в соответствии с совокупностью отношений, которые в широком смысле можно назвать близостью. Центробежное ослабление интереса заметно, когда мы сравниваем чувства человека к ближнему с чувствами к кому-то дальнему. При прочих равных человек склонен больше сочувствовать родственнику, чем просто земляку, земляку больше, чем жителю того же графства, тому – больше, чем жителю остальной страны, англичанину – больше, чем европейцу, европейцу – больше, чем азиату, и так далее, пока не дойдет до пределов, за которыми теряется всякий интерес. Разумеется, распределение интереса не просто связано с географией, но модифицируется, например, профессиональной симпатией или особыми случаями взаимодействия, когда топографически далекие люди попадают в ближний круг. Основной принцип состоит в том, что степень симпатии к данному индивиду прямо зависит от объема их взаимоотношений. Способность принимать интересы другого как свои собственные, включать другого, по сути, в собственную личность, это то, что называют альтруизмом, а можно было бы с тем же успехом назвать экспансивным эгоизмом. Эта черта характерна для стадных животных и является нормальной и необходимой в развитии инстинктивного наследия.

Понимание альтруизма во многом затемнялось рассмотрением его чисто с человеческой точки зрения. Альтруизм воспринимался как нарушение якобы «непреложных» законов «природы с окровавленными зубами и когтями», как дар, полученный человеком от сверхчеловеческого источника, или как слабость, которую должна искоренить раса, желающая стать сильной, экспансивной и властной. Для биолога эти определения ложны, излишни и романтичны. Биологу известно, что альтруизм возникает только в среде, особо защищенной от безоговорочного влияния естественного отбора, что он – прямой результат инстинкта и является источником силы как источник единства.

В последнее время свобода передвижения и развитие ресурсов, предоставленных обучением, в громадной степени расширили общий объем взаимоотношений. Наряду с этим альтруизм все больше признается высшим моральным законом. Наметилась тенденция воспринимать эгоизм как критерий греха, а заботу о других – как критерий добродетели, и это затрагивает даже тех, кто по долгу профессии должен утверждать, что добро и зло нужно определять только в терминах произвольного, не заданного природой кодекса.

За бесчисленные века существования человека как социального животного природа намекала ему все прозрачнее, что альтруизм должен стать высшим положением его морального кодекса. Ее шепот никогда не привлекал серьезного внимания у обычных людей и даже у их пастырей и учителей. Послание доходило только до обостренных чувств моральных гениев, а истолкованное людям, встречалось с осуждением и насмешками, с преследованием и мучениями. Как очень часто происходило в человеческом обществе, одно проявление стадного инстинкта противостояло другому.

Поскольку взаимодействие всегда расширяет поле действия альтруизма, наступает момент, когда индивид способен на некоторое сочувствие, хоть и слабое, существам за пределами биологической единицы, в пределах которой работает примитивная функция альтруизма. Возможно, это расширение присуще только человеку. У таких существ, как пчелы, жестко ограниченные умственные способности индивида и тесно организованное общество объединяются, чтобы границы улья точно соответствовали крайнему пределу области, в которой действует альтруизм. Пчела, способная на сочувствие и понимание по отношению к собратьям из своего улья, черства и лишена понимания по отношению к любому существу извне. А вот человек, гораздо более способный к усвоению опыта, не смог сохранить сопереживание строго внутри единицы; да и ее границы имеют некую неопределенность, не свойственную низшим стадным животным.

Отсюда возникает чувство международной справедливости, смутное ощущение ответственности за дела всего человечества и как естественное последствие идеи и импульсы, которые мы называем «пацифизм».

Одним из наиболее естественных и очевидных последствий войны является ужесточение границ социальной единицы и ослабление смутных чувств международной симпатии, которые характерны для мира и широких взаимосвязей. Именно поэтому в настоящее время пацифизм и интернационализм считаются совершенно позорным мыльным пузырем чудаковатых болтунов, лопнувшим от первого прикосновения меча; эти измышления, как говорят нам наши политические мыслители, всего лишь плод миазмов сентиментального заблуждения, выросшего в расслабляющей атмосфере мира. Возможно, с начала войны нет более общего утверждения в устах тех, кто взялся толковать нам смысл событий, чем то, что пацифизм наконец лопнул и показал, что всегда был бессмыслицей и что война есть и всегда будет неизбежной необходимостью в делах человечества, поскольку человек – боевое животное, а отмена войны невозможна; а ежели она, к несчастью, окажется возможной, то приведет к вырождению и катастрофе.

Биологические соображения заставляют предположить, что в этих обобщениях содержится большой элемент неточности. Доктрина пацифизма – совершенно естественная идея, в конечном счете неизбежная для животного, обладающего сильным аппетитом к опыту и неистребимым наследием социального инстинкта. Как все моральные образования, созданные случайно, в одностороннем порядке, навязанном моральным первопроходцам отсутствием координации сил человеческого общества, пацифизм несет черты капризности, сентиментальности и непонимания реальности. Это нормально и никоим образом не влияет на содержащуюся в нем истину. Именно чудаки первыми протестовали против законных и религиозных пыток; именно они освободили рабов. Цель пацифизма, вероятно, будет достигнута, если природа человека не претерпит радикальных изменений. То, что достижение этой цели предсказывают люди, более непрактичные, чем обычные пророки, и обладающие явно меньшим рвением, чем мученики, вряд ли относится к делу.

Невозможно завершить эту тему без комментария к знаменитой доктрине о биологической необходимости войны. Даже если ничего не знать о ее авторах, самый характер доктрины позволяет заподозрить, что создал ее солдат, а не биолог. В доктрине чувствуется уверенность, что жизненные последствия войны просты и легко определимы, а еще чувствуется веселое презрение к серьезным биологическим трудностям темы, напоминающее больше о бодрящей военной атмосфере, где превыше всего – приказ, чем о лаборатории, где главное – факты. Можно предположить, что даже в стране, где эта доктрина возникла, она казалась более истинной во времена мира при гордом и блестящем режиме, чем сейчас, после больше года войны. Такие концепции вызывают больше интереса к ее психологическому происхождению, чем к обсуждению ее достоинств. Она появилась в милитаристском государстве, недавно достигшем процветания и прогресса, и основана на трех коротких войнах, прошедших одна за другой с большим успехом. В таких обстоятельствах будут приняты даже более грубые положения, и подобные доктрины кажутся совершенно естественными. Ситуация воина-биолога чем-то похожа на ситуацию ортодоксального толкователя этики или политической экономии: его выводы уже готовы, нужно лишь найти их «обоснования». Война и только война создала лучшее, величайшее и сильнейшее государство – в самом деле, единственное государство, достойное этого имени; следовательно, война – великая созидающая и поддерживающая сила, а иначе вселенная – просто бессмысленное нагромождение случайностей. Если бы только войны велись по изначальному прусскому образцу, как в золотом веке с 1864 по 1870 год: неподготовленный противник, несколько приятно напряженных недель или месяцев, впечатляющая контрибуция!.. Такую биологическую необходимость можно понять. Но год мучительных, нерешительных усилий в Польше, России и Франции делают силлогизм не столь совершенным, а новый закон природы не столь абсолютным.

Все это, однако, не относится напрямую к практическому вопросу о том, необходима ли война для поддержания эффективности и энергичности наций и предотвращения их скатывания в лень и вырождение. Это проблему можно выразить иначе. Рассматривая во всей полноте естественную историю человечества – имея в виду все его способности, виды деятельности и потребности, физические, интеллектуальные, моральные, – находим ли мы, что война является обязательным инструментом поддержания его выживания и прогресса как биологического вида? В этом заявлении мы предполагаем, что прогресс должен оставаться необходимой тенденцией роста, которая обусловливает его судьбу действием наследуемых нужд, сил и слабостей, а также внешнего давления. Такое предположение, хоть общепринятое, не представляется очевидным. С некоторыми его подтверждениями мы разберемся позже; пока что достаточно отметить, что сейчас мы рассматриваем доктрину человеческого прогресса как постулат.

Человек уникален среди других стадных животных по размеру основной единицы, в которой может беспрепятственно действовать естественный отбор и его предполагаемый главный инструмент – война. Нет другого такого животного, у которого численность единицы, пусть даже очень слабо сплоченной, достигла бы хоть отдаленно одной пятой или одной четвертой всех особей вида. Ясно, что смертельная битва между двумя единицами таких чудовищных размеров привносит новый механизм в гипотетическую «борьбу за существование», на которой строится концепция биологической необходимости войны. Понятно, что доктрина, претендующая на обоснованность, должна рассматривать, по крайней мере, возможность экстремальной войны на истребление, в которую будет вовлечена едва ли не треть всего человечества. В биологии нет параллелей прогресса, достигнутого в результате такого сокращения расы, даже если оно сопровождается специфичным отбором, а не простым поголовным уничтожением. Прогресс, несомненно, зависит, главным образом, от богатства и разнообразия материала, доступного для отбора. Любое крупное сокращение количества и разнообразия того, что рассматривается как сырье для отбора-обработки, обязательно приведет к остановке прогресса. Можно возразить, что полное истребление практически невозможно в противостоянии таких громадных единиц, как у современного человека. Тем не менее целью каждой стороны является навязывание своей воли противнику, уничтожение всех присущих ему особенностей, всех видов деятельности и способностей, характерных для его цивилизации. Результатом успеха в таком предприятии стало бы громадное уменьшение разнообразия человеческой расы с соответствующим влиянием на прогресс.

Можно было бы дальше возразить, что вопрос не в необходимости войны для расы в целом, а для отдельной страны или другой крупной единицы. Довод таков: если нация очевидно обладает высшими дарами и тенденциями цивилизации, вся раса в конечном итоге выиграет, если эта нация, если необходимо, силой навязывает свою волю и свои принципы как можно большей части мира. Для биолога слабость этого довода – помимо простой невозможности отдельной нации объективно оценить ценность собственной цивилизации – в том, что он воплощает курс действий, нацеленный на распространение единообразия и ограничение разнообразия. В определенных случаях очень крупного расхождения между ценностями двух цивилизаций вполне возможно, что уничтожение низшей цивилизации руками более развитой не приводит к слишком большой потере для расы из-за подавления ценного разнообразия. Однако и такое допущение открыто для спора, и можно усомниться, что полное истребление «низших» рас не лишило биологический вид перспективных вариаций.

Кажется замечательным, что среди стадных животных, отличных от человека, прямой конфликт между крупными единицами, который может привести к подавлению более слабых, явление незаметное. Уместно предположить, что животные слишком заняты защитой от внешних врагов, чтобы воевать внутри вида. Полная победа человека над самыми грубыми врагами его расы позволила ему направить неугомонную драчливость против представителей своего вида. Пока объединения людей были невелики, результаты таких конфликтов были, пожалуй, не слишком серьезны для расы в целом, разве что продлевали сумеречную стадию цивилизации. Вряд ли можно сомневаться, что организация людей для войны чрезмерно поощряет индивидов с ненормальной нечувствительностью к сомнениям, любопытству и к развитию оригинального мышления. С увеличением единицы и сопутствующим ростом знаний и ресурсов война становится все более дорогостоящей для человеческой расы. В современной войне огромные количества участников и относительное равенство сил делают совершенно абсурдным утверждение, что война может быть полезной хоть для одной нации. Похоже, изначально имелась в виду война против малочисленного и слабого противника. Германская империя поднялась на таких войнах. Концепция биологической необходимости могла бы продемонстрировать свою достоверность на примере судьбы этой империи – если такая демонстрация вообще возможна. Были соблюдены все условия критического эксперимента: блестящая инаугурация в атмосфере военного триумфа, четкое осознание ценности боевого духа, решимость поддерживать идеал воина среди людей, способных и желающих его принять. Если таков путь рождения великой мировой державы, то все нужные факторы на месте. И все же спустя несколько лет, в период, который должен был бы стать молодостью империи, мы видим, что она сражается против союза держав невероятной силы, которых благодаря чуду дипломатии, которое никто другой не смог бы совершить, она сама объединила против себя. Неуместно утверждать, что подобный союз является результатом злого умысла, зависти, предательства, варварства; такие термины, видимо, недопустимы. Если система строительства империи не защищена от таких элементарных врагов, то дальнейшее ее изучение представляет лишь академический интерес. Чтобы противостоять им, и создается империя; если она сдастся, то провалит свою первую и простейшую функцию и покажет радикальный дефект в своей структуре. Для объективиста практика – единственный критерий в человеческих делах, и исследователь не позволит отвлечься от того, что произошло в действительности. Дело империи не сталкиваться с превосходящими силами противника. Объявить себя идеальным образцом в своем роде и предначертанным наследником мира останется всего лишь приятным – и опасным – баловством и не помешает продемонстрировать своей судьбой, что плоды совершенства и обещание постоянства не проявляются в массовом производстве врагов и в объединении их в союз небывалой мощи.

Таким образом, доктрина биологической необходимости войны вызывает сильные подозрения с теоретической точки зрения как противоречащая эволюционной тенденции. Тот факт, что нация, без сомнений руководимая этой доктриной, оказалась втянутой – и несомненно, во многом по своей воле – в войну, которая почти несомненно обернется катастрофой, позволяет предположить, что и в практическом смысле доктрина ложна. Поэтому ее вполне можно убрать в чулан для умозрительных теорий и хранить среди прочих псевдонаучных догм политических «биологов» – поверхностных доктрин о вырождении, прагматических учений о национальных особенностях, о тевтонах и кельтах, о латинянах и славянах, о чистых и смешанных расах и всех прочих этнологических измышлений, которыми невежды так долго пичкали наивных.

Несовершенства социальной привычки человека

Изучение человека как стадного животного проводилось не с той тщательностью и объективностью, которых заслуживает, если должно принести настоящую пользу в определении статуса человека и в управлении обществом. Объяснение такого относительного пренебрежения следует искать в сложной беспорядочности, затемняющей социальную привычку. Так и возникает впечатление, что стадность больше не полностью функциональное и обязательное наследие, а сохраняется в наши дни в рудиментарной форме как интересный, но совершенно ненужный пережиток примитивной деятельности. Мы уже показали, что человеком управляют инстинктивные импульсы, столь же императивные и столь же социальные, как и у любого другого стадного животного. Дополнительным аргументом в пользу того, что человек сегодня является активным и по существу социальным животным, служит тот факт, что он страдает от недостатков такого животного, возможно, в более заметной степени, чем любое другое. В физическом плане он обязан своей стадности и тенденции к образованию многолюдных сообществ с закрытыми жилищами серьезностью многих из его худших болезней, таких как туберкулез, тиф и чума. Эти болезни вызывают лишь неизбирательное разрушение, убивая сильных и слабых, социально полезных и социально бесполезных с одинаковой готовностью; их нельзя рассматривать как несущие хоть какую-то избирательную ценность для человека. Единственное другое животное, насколько известно, серьезно страдающее от болезней, являющихся следствием социальной привычки, это медоносная пчела – так показали недавние свирепые эпидемии.

В ментальном плане человек обязан социальной привычке своим закоренелым сопротивлением новым идеям, своей покорностью традициям и прецедентам, а также тому очень серьезному факту, что руководящая власть в его сообществах имеет тенденцию переходить к тем, кого я назвал стабильно мыслящими – к классу, члены которого нечувствительны к опыту, закрыты для новых идей и довольны существующим положением дел. Когда впервые – около десяти лет назад – было отмечено это следствие стадности, его назвали серьезной опасностью для стабильности цивилизации. Было высказано предположение, что пока решение сложных задач управления находится в руках класса, не обладающего сильно развитыми умственными способностями и эффективностью, развитие цивилизации будет оставаться во власти случайностей и катастроф. Нынешняя европейская война – громадных масштабов пример того, какую цену приходится платить человечеству за то, каким образом в обществе оцениваются умы и темпераменты.

Когда мы видим громадные и серьезные недостатки, обусловленные стадностью, остается предположить, что такой ход эволюции был навязан человеку реальной и глубоко укоренившейся особенностью его природы – фатальным наследием, от которого он не может отказаться.

Когда мы спрашиваем, почему проявления стадности у человека настолько двусмысленны, что их биологическое значение в большой степени не замечалось, ответом, по-видимому, будет способность к разнообразным реакциям, явившаяся результатом общего умственного развития человека и затемняющая его другие виды инстинктивной деятельности. Можно еще раз повторить, что у такого существа, как пчела, узкая ментальная способность индивидов сводит реакции к нескольким очень простым, так что для внимательного наблюдателя доминирование инстинкта у этого биологического вида не вызовет сомнений. У человека же калейдоскопическое разнообразие реакций, посредством которых он удовлетворяется, маскирует доминирование инстинкта.

Если при поверхностном рассмотрении человеческого общества свидетельства наследия стадности сомнительны и банальны, при пристальном изучении биологу становится очевидно, что в сложившемся на сегодня обществе полезные механизмы, предоставленные этим наследием, работают далеко не на полную мощность. Это верно до такой степени, что положение человека как биологического вида, возможно, гораздо более шаткое, чем обычно полагают те, кто взялся отвечать за его судьбу. Вид безвозвратно привержен определенному эволюционному пути благодаря унаследованному инстинкту. Этому пути свойственны неизбежные и серьезные недостатки, а также чрезвычайно большие потенциальные преимущества. Если дух расы подчиняется первым и безразличен к открытию и развитию вторых, трудно быть уверенным в ее выживании и еще меньше – в постепенном расширении ее возможностей.

В сообществе пчел явно просматриваются две характерные черты: тщательно продуманная и точная специализация индивида и полное слияние интересов индивида с интересами улья; эти качества представляются источником уникальной энергичности и силы всей единицы, а также удивительного превосходства ее интеллекта над интеллектом индивида. Общеизвестно, что в человеческих делах совместные действия почти неизменно менее разумны, чем индивидуальные; этот факт показывает, насколько пока неспособны особи вида на сотрудничество и координацию и насколько ниже – учитывая его несомненно более высокую умственную способность – человек по сравнению с пчелой.

Сочетание специализации и моральной однородности должно быть очевидным в человеческом обществе, если оно пользуется собственными биологическими ресурсами в своих интересах. А на деле и то и другое явно отсутствует.

Специализация есть, но неточная, небрежная, расточительная и часто совершенно бесполезная, поскольку, с одной стороны, избыточна, а с другой – неполна. У нас есть множество специалистов в разных отраслях науки и искусства, но мы заставляем их помимо работы по специальности решать сложную задачу: зарабатывать на жизнь на свободном конкурентном рынке. В результате до вершины добираются только редкие гении, сочетающие профессиональные способности с искусством мешочника. Многие наши специалисты вынуждены зарабатывать преподаванием – изнурительным и требовательным искусством, к которому часто не подготовлены и которое за громадное потраченное время приносит только жалкие гроши.

Преподавание в лучших школах – задача столь важная, что должна быть поручена только способным от природы и тщательно обученным этому искусству – сейчас отдано в руки спортсменам и специалистам по грамматике мертвых языков. В качестве правителей мы выбираем любителей, от которых требуем беглости речи, упорства в предрассудках и решительной глухоты к иному мнению. В коммерции мы полагаемся на мелких и очень неэффективных торговцев, пытающихся нажиться на поставках товаров из ограниченных и просроченных запасов, которые только и могут себе позволить. Мы соглашаемся, чтобы наши продукты питания хранились в основном в руках тех, кто не может позволить себе быть чистоплотным, и из простого безразличия готовы питаться мясом, хлебом, овощами, которые в течение неопределенного времени находились во власти грязных посредников, уличной пыли, слякоти, мух и беззаботных мальчиков на побегушках. Мы позволяем огромной части наших квалифицированных работников тратить умения и энергию на производство вещей ни полезных, ни красивых, на обслуживание, приготовление пищи, разведение садов для тех, кто ниже их по социальной активности и ценности.

Моральная однородность, такая явная в сообществе пчел, у человека заменена делением на классы; оно обычно затемняет единство нации, а часто прямо вступает с ним в противоречие. Готовность, с какой возникает такое деление, по-видимому, обусловлена непобедимой силой стадного импульса в индивидуальном человеке и огромными размерами и мощью современной основной единицы вида. Может показаться, что для того, чтобы развить в себе высшую степень однородности, данная единица должна подвергнуться сильному давлению извне. Изобилие пищи и, как следствие, ослабление внешнего давления у пчел могут привести к беспорядочному роению, в то время как у человека размеры и безопасность современного государства приводят к ослаблению национального единства. Потребность индивида в однородности тем не менее существует, и результатом является разделение на классы, образующее, по сути, меньшие стада, в которых однородность поддерживается внешним давлением конкуренции, политических и религиозных различий и так далее. Вполне естественно, что такое разделение грубо соответствует различным типам существующей неидеальной специализации. Понятно, что эта тенденция неблагоприятно воздействует на национальное единство, поскольку скрывает национальную ценность специализации, придавая ей исключительно местное и классовое значение. Разделение само по себе всегда опасно, оно подменяет для индивида истинную основную единицу – нацию – и во времена, когда существует настоятельная необходимость в национальной однородности, может оказаться враждебной силой.

Для правящих классов было характерно признавать разделение и даже защищать его силой, не понимая во время чрезвычайных ситуаций, что национальная однородность будет частичной и слабой, пока сохраняется активное разделение.

Разделение на классы стали рассматривать как необходимую и неизбежную часть структуры общества. Идя фактически больше на пользу одному классу, чем остальным, это разделение получает защиту от многих юридических и моральных принципов, созданных именно для этой цели, и от доводов, которые при объективном рассмотрении оказываются всего лишь рационализированными предрассудками. Поддержание социальной системы – то есть разделения власти и престижа, праздности и досуга и соответствующего разделения труда, лишений и бедности – зависит от чрезвычайно сложной системы рационализации, традиций и морали, а также от почти бесчисленных косвенных механизмов, начиная от одурманивания общества алкоголем до искажения религиозных принципов в интересах установленного порядка. Для биолога вся эта чрезвычайно сложная система является средством борьбы с медленным, почти незаметным давлением природы в направлении истинной национальной однородности. То, что эта однородность служит продолжению прогресса человечества, уже давно является очевидным. А вот то, что ее можно достичь лишь путем радикального изменения взгляда человечества на общество, только начинает проясняться.

Тот факт, что даже сильнейший внешний стимул – большая война – не может преодолеть силы социального разделения и способен принести лишь частичную национальную однородность в обществе, где разделение глубоко укоренилось, показывает, что простая стадность в человеке выработала свой ресурс и побеждена разрушительной силой способности человека к разнообразным реакциям. Невозможно достичь состояния равновесия в стадном обществе, лишенном полной однородности; если не появится какой-то новый ресурс природы, можно заподозрить, что человек как вид уже миновал свой полдень. Таким новым принципом могли бы стать передача прямого управления обществом самому человеку, отказ бесконечно терпеть растрату своей энергии, разочарование в идеалах, несогласованность и неразбериху. Появилась бы функция для умственной способности человека, которая до сих пор, будучи ограниченной местными и личными целями, приводила лишь к увеличению социальной неразберихи.

Подобный шаг эволюции имел бы последствия столь же значительные, как первое возникновение многоклеточных организмов или появление стадных животных. Человек как биологический вид, понимающий свой истинный статус и предназначение, осознающий направление пути, по которому он направлен природой, с моральным кодексом, основанным на непоколебимом естественном фундаменте альтруизма, мог бы начать черпать запасы силы, которые откроются ему при истинном объединении, и использовать доступную в скоординированном действии максимальную энергию каждого индивидуума.

Стадные виды на войне

Война между нациями делает очевидными определенные проявления социального инстинкта, которые ускользают от внимания в другое время. Это настолько заметно, что во время нынешней войны возник некоторый интерес к биологии стадности и породил некоторые рассуждения, хотя и не привел к радикальному исследованию фактов или объяснению их значения. Разумеется, был сформулирован взгляд, что примитивные инстинкты, обычно рудиментарные или дремлющие, пробуждаются к активности под воздействием стресса во время войны и что происходит процесс омоложения «низших» инстинктов за счет «высших». Такие точки зрения, помимо теоретической необоснованности, не представляют интереса, поскольку не обладают практической ценностью.

Стоит упомянуть некоторые наиболее очевидные психологические феномены, характерные для состояния войны, прежде чем рассматривать порождающие их инстинктивные процессы.

Война, начавшаяся в августе 1914 года, особенно подходит для того, чтобы произвести заметные и типичные психологические эффекты. Задолго до начала ее предвидели как просто возможность громадной катастрофы – катастрофы настолько возмутительной, что к ней относились со страстным недоверием. Она представлялась людям, по крайней мере, в Англии, почти как эквивалент ниспровержения всего сущего. Ей предшествовали годы сомнений и тревог, опасений и неверия, завершившиеся периодом мучительного ожидания, когда лавина уже нависла перед последней и еще невероятной катастрофой. Таковы были обстоятельства, приведшие к вспышке, что породила замечательную серию типичных психологических реакций.

Первым ощущением обычного гражданина был страх: огромная, смутная, ноющая тревога, обычно неопределенная и несфокусированная, но, естественно, имеющая тенденцию вскоре локализоваться в привычных для индивида каналах и приводящая к опасениям за будущее, запасы съестного, семью, работу и так далее. Бок о бок со страхом возрастает обычная нетерпимость к изоляции. Одиночество стало невыносимо неприятным, и у индивида возникло сильное и активное стремление к компании и даже к физическому контакту с ближними. В компании он ощущал прилив уверенности, мужества и морального духа. Сторонний наблюдатель мог бы проследить, как окружение влияет на суждения человека, и заметить, что одиночество, как правило, ослабляет уверенность в себе, а компания укрепляет. Потребность в общении была достаточно сильна, чтобы стереть классовые различия и рассеять сдержанность между незнакомцами, которая в некоторой степени является сопутствующим механизмом. Для психолога изменения в привычно прохладной атмосфере вагона поезда, омнибуса и прочих мест встречи были наиболее интересным фактом и поразили очевидным биологическим смыслом. Пожалуй, самым ярким из этих ранних феноменов стали сила и жизнестойкость слухов, вероятно, потому что представили самое удивительное доказательство того, что на формирование мнений влияла сила, более могущественная, чем разум. Разумеется, нельзя считать необычным, что нерациональное мнение распространялось так широко; новым стало то, что это мнение расходится так быстро и укрепляется так прочно по сравнению с мирным временем. В обычных условиях нерациональное мнение ограничено в распространении строгим разделением общества; успешные слухи начального периода войны проникали во все классы и оказались способны преодолевать предубеждения, образование и скептицизм. Даже наблюдателя, отчетливо представляющего, какие механизмы тут работают, неуклонно тянуло к принятию самых популярных верований; и самый убежденный знаток преобладания в норме нерациональных суждений вряд ли преувеличил бы истинное положение дел. С беззащитностью перед слухами была тесно связана готовность, с какой росли подозрения в предательстве и враждебность по отношению к любому человеку иностранного вида и происхождения. Не будем и пытаться обсуждать источники и смысл различных небылиц, распространявшихся, как эпидемия; здесь нас интересует их громадная жизнеспособность и развитие.

Теперь мы можем рассмотреть психологическое значение этих феноменов во время войны.

Характерной чертой действительно опасной национальной борьбы за существование является интенсивность стимула, предъявляемого социальному инстинкту. Стимул не будит дремлющие или заглохшие инстинкты, а просто максимально задействует инстинктивные механизмы, которые более или менее постоянно работают в обычное время. В большинстве реакций стадное животное человек в мирное время выступает как представитель того или иного класса, на который воздействует стимул. Война влияет на человека как представителя более крупного стада, нации, или, иными словами, действительно основной единицы. Как я неоднократно указывал, кардинальная ментальная характеристика стадного животного – чувствительность к собратьям по стаду. Без них его личность, так сказать, неполна; только в отношениях с ними индивид может обрести удовлетворение и личную стабильность. С зависимостью от них соотносится и его открытость собратьям, особая чувствительность к исходящим от них стимулам.

Угроза целому стаду – самый интенсивный стимул для этих возможностей, и индивид реагирует на него с максимальной силой[16]. Первая реакция – тревожная дрожь, пробегающая по всему стаду от индивида к индивиду с удивительной быстротой. Она настораживает индивида, заставляет искать указаний, готовит к получению команд, но прежде всего толкает к стаду в инстинктивной сплоченности против врага. При наличии такого стимула даже частичная и временная изоляция, терпимая прежде, становится невыносимой. Физическое присутствие стада, реальный контакт и узнавание собратьев становится необходимым. Воплощение в стаде сразу придает мужества и наполняет индивида силой духа, энтузиазмом и стойкостью. В конце концов, значение, которое простой физический контакт имеет для человека, виден на примере атак в сомкнутом строю германских армий. Совершенно ясно, что плотное построение обладает психологическими преимуществами перед лицом опасности и позволяет простым людям совершать чудеса доблести. Даже недисциплинированная толпа гражданских иногда проявляет себя на удивление доблестно, хотя при отсутствии единства их порыв порой сменяется паникой. Дисциплинированная толпа – если можно воспользоваться этим словом без всякого уничижительного значения – на этой войне в бесчисленных случаях оказывалась способной противостоять опасностям, противостоять которым для отдельного индивида было бы чудом небывалого мужества.

Психологическое значение громадной активности слухов во время нынешней войны вполне понятно. То, что слухи живучи и легко распространяются, является свидетельством чувствительности к мнению стада, характерной для социального инстинкта. Ничто так не показывает тяжесть угрозы стаду, как активность слухов. Сильный стимул для стадного инстинкта вызывает характерную реакцию у индивида, максимальную чувствительность к собратьям: к их присутствию или отсутствию, тревоге или мужеству, и в не меньшей степени – к их мнению. При таком состоянии ума распространение и живучесть слухов становятся неизбежными и будут меняться в зависимости от серьезности внешней опасности. В фактический генезис конкретных слухов и в значение их тенденции принимать стереотипные формы здесь мы вдаваться не будем.

Способность слухов подавлять рациональный скептицизм безошибочно показывает важность инстинктивных процессов, лежащих в основе. Это также одно из многих свидетельств того, что однородность внутри стада – глубоко укоренившаяся необходимость для стадных животных и обеспечивается характеристиками стадного разума.

Установление однородности в стаде – основа морального духа. Из однородности проистекают моральная сила, энтузиазм, мужество, выносливость, предприимчивость и все добродетели воина. Душевный покой, счастье и энергия солдата строятся на том, что он ощущает себя частью целого, надежно сплоченного ради одной цели. Поэтому импульс к единству, который был столь явным и всеобщим в начале войны, был истинным и здравым инстинктивным движением. Возникла готовность пожертвовать всеми социальными различиями и местными предрассудками, если это поможет высвободить неисчерпаемые запасы моральной силы природы для защиты стада. Вполне естественно, что значение этого импульса было понято неправильно, и огромная часть его благотворной магии была потрачена впустую из-за благих намерений, которые человек так охотно призывает на замену знаниям. Даже функциональную ценность единства по большей части игнорировали и игнорируют. Нам без устали повторяют, что: главное возражение против разобщения в том, что оно воодушевляет врага. Согласно этой точке зрения, видимое разобщение так же серьезно, как и реальное; хотя совершенно очевидно, что все, что заставляет противника недооценивать нашу силу, как вера в то, что мы разобщены, приносит нам больше пользы, чем гипотетического вреда, якобы укрепляя моральный дух врага. Боевой дух нации, находящейся в состоянии войны, исходит изнутри нее самой, а фарисейство и тщеславие, возникающие при созерцании чужих несчастий, не имеют никакой моральной ценности. Современные гражданские в целом слишком закрыты, чтобы пережить тяжелую трагедию войны с тем высоким, сосредоточенным хладнокровием, которого она требует. Они склонны больше думать о том, как выглядят перед миром, тратить энергию на лишние объяснения, на растерянные и многоречивые попытки подружиться с посторонними, на попытки сбить с толку врага, считая, что могут серьезно повлиять на него жестами и гримасами. На самом деле следует признать: если бы такие маневры удавалось проводить с обдуманным и целенаправленным легкомыслием, на которое решились бы немногие, в этой конкретной войне можно было бы получить определенное удовлетворение от добросовестного, возможно, тяжелого и требующего серьезной подготовки «исследования нашей психологии» на материалах совершенно фантастического рода. Однако наши толкователи мира далеки от такого замысла, и, пока они не избавятся от серьезности и истеричности изложения, им лучше вообще помолчать.

Психологу ясно, что серьезность разобщения заключается в разочаровании собой, которое оно влечет. В этом его единственное и огромное значение. Каждая нотка разобщенности – это неисчислимая потеря силы духа; каждое свидетельство единения – это столь же неисчислимое обретение моральной силы. Обе половины этого утверждения заслуживают внимания, но вторая часть гораздо важнее. Если бы разобщение оказывало более сильное влияние, достаточно было бы насильственного контроля над мнением и выражением для подъема национального боевого духа. Однако из этого не вышло бы ничего хорошего, и мы должны надеяться только на добровольное единство как источник развития морального духа.

Именно эту цель мы смутно увидели перед собой, когда в первые недели войны почувствовали порывы дружелюбия, терпимости и доброй воли по отношению к нашим согражданам и готовность пожертвовать привилегиями, которыми нас наделила социальная система, чтобы наслаждаться властью, которую дает совершенная однородность населения.

Совсем небольшое сознательное действие властей в то время, очень маленькая реальная жертва привилегиями в нужный психологический момент, серия небольших, тщательно отобранных уступок, которые нисколько не подорвут устои, крохотное послабление громадной бесчеловечности социальной машины дали бы необходимую перестройку, из которой выросло бы истинное национальное единство.

Психологический момент был упущен, и страна лишилась возможности испытать потрясение, увидев свою моральную силу, которую пришлось оставить на волю удачи. Так что история Англии в первые четырнадцать месяцев войны шла своим привычным английским курсом. Социальная система классового разделения вскоре позабыла о мимолетной мягкости и вернулась к привычной жесткости. Более того, было решено, что война вовсе не является особым событием, меняющим общество сверху донизу, как думали обычные люди, и перед врагом следует делать вид, будто ничего особого не происходит. Нужно было продолжать невозмутимо вести свои дела и демонстрировать континенту высшую степень британской флегматичности. Национальное самосознание рабочего должно было поддерживаться тем, что он продолжает обеспечивать нам наши дивиденды, а наше – тем, что мы продолжаем их получать. Нет необходимости углубляться в историю этого нового суррогата единства. Сомнительно, чтобы наши враги были больше потрясены этим зрелищем, чем наши друзья. Стимулов воздействия на рабочих оказалось недостаточно, и пришлось выдумывать новые.

Проблема функционирования обычного гражданина во время войны, конечно, так и не была решена. Считалось, что если человек непригоден к военной службе и не является квалифицированным рабочим, то он просто бесполезный балласт, и его страстное желание служить – побочный продукт, бесполезный для государства.

То, что рабочие классы в определенной степени не смогли развить полное чувство национального единства, достаточно очевидно. А здесь утверждается: то, что было бы легко в первые дни войны и фактически недорого для правящих классов, неуклонно становится все более и более дорогостоящим для осуществления и все менее и менее эффективным. Мы уже сталкиваемся с необходимостью внесения глубоких изменений в социальную систему, чтобы эффективно убедить рабочего: его и наши интересы в этой войне едины.

То, что очень большой класс обычных граждан, неспособных непосредственно к военному делу, в мучительные месяцы войны оказался морально заброшенным, возможно, не менее серьезно, хотя этот факт не был вынесен на всеобщее обозрение. Должно быть совершенно ясно, что в стране, вовлеченной в упорную борьбу за существование, наличие большого класса, столь же чувствительного, как и все, к зову стада, но не имеющего возможности активно реагировать на него, таит в себе очень серьезные возможности. Единственным ответом на этот зов, приносящим покой, было бы служение; если в этом отказано, неизбежно последует беспокойство, неловкость и тревога. К такому психическому состоянию легко добавляются нетерпение, недовольство, преувеличенные страхи, пессимизм и раздражительность. Нужно помнить, что многие из таких людей были важными персонами в мирное время и сохраняют значительную часть своего престижа при социальной системе, которую мы решили поддерживать, хотя в военное время они, очевидно, не выполняют никаких функций. Эта группа праздных и взволнованных паразитов сформировала ядро, породившее вспышки разобщенности, которые мешают стране развивать свои ресурсы плавно и непрерывно. Подобные вспышки недовольства не основаны на нелояльности; они являются результатом низкого морального духа и исходят от людей, чья инстинктивная реакция на зов стада нарушена и которые, следовательно, лишены силы и хладнокровия тех, чьи души возвышены удовлетворительной инстинктивной деятельностью. Моральная нестабильность характерна для всех явлений разобщенности, которые мы сейчас рассматриваем, таких как рецидивы политической вражды, нападения на отдельных членов правительства, вспышки шпиономании, кампании против иностранцев и шумиха по поводу репрессий. Сходными, хотя и менее заметными проявлениями являются восторженное распространение слухов, раздувание скандалов, распространение пессимистических измышлений, которые доставляют удовольствие меньшим из этих моральных беспризорников. Из всех свидетельств упадка духа, несомненно, стоит упомянуть самое общее: изобилие технических советов и призывов. Если судить по тому, что мы читаем, мало что требует более полного отказа от разума. Почти всегда адресатом призывов является тот, от кого власти скрывают подробные знания. Однако добровольный критик считает, что это дает ему больший простор и свободу, а не причину для скромного молчания.

Интересно отметить, каким видят те, кто прислушиваются к мнению общественности, свой долг перед страной и как оценивают его с точки зрения морального состояния. Понятно, что они в целом очень правильно поняли, что одна из их главных функций – обеспечивать, чтобы правительство работало в интересах нации с максимальной отдачей энергии и ресурсов. Вторая функция – критика, а советы и наставления – третья, которую тоже рассматривают как важную.

Третьим видом деятельности, наименее важным, злоупотребляли больше всего. Он часто затрагивает, с одной стороны, военно-технические вопросы и потому становится абсурден, а с другой – гражданские вопросы. Критика, очевидно, совершенно законная функция и приносит пользу, если придерживается сферы гражданских вопросов и свободна от разрушительной язвительности тона. В правительственной машине, занимающейся самыми масштабными задачами, всегда будет достаточно несправедливости и бесчеловечности, мошенничества и глупости, чтобы сдержанные критики могли найти себе достойное применение.

Именно в вопросах стимуляции энергичности и решительности правительства мнение психолога в какой-то степени может отличаться от мнения признанных авторитетов. Чтобы заставить работать живой организм, нужно найти наиболее эффективный стимул. Можно заставить мышцы человека сокращаться с помощью электрической батареи, но никаким самым сильным током нельзя добиться столь эффективного сокращения, как под воздействием естественного стимула от мозга. Переходя на более сложный уровень, мы видим, что по приказу человек не работает так хорошо и тщательно, как по добровольному желанию. Лучший способ добиться выполнения работы – это устроить так, чтобы работник сам захотел ее сделать. Значит, самые настоятельные и мощные стимулы исходят из души человека. И понятно, что лучший способ получить максимум от работы членов правительства – не разговоры об импичменте и отставке и намеки на день расплаты после войны. Необходимо, чтобы их души исполнились жгучей страстью служения. Такой запас психической энергии может исходить только от истинно единого стада, и поэтому к созданию такой однородности чувств мы снова подходим как к единственной несомненной обязанности гражданина.

Итак, есть основания считать, что на ранней стадии войны была относительно благоприятная возможность для установления такого национального единства. Получить тот же результат в нынешний период, вероятно, сложнее и дороже из-за разрушения социальной структуры.

Простейшая основа единства – равенство, которое стало важным фактором единения, явившего в прошлом классические примеры моральной и военной мощи, как, например, в пуританской Англии и революционной Франции. Единство, возникшее в этих случаях, несомненно, носило больше моральный, чем материальный характер, и вряд ли можно сомневаться, что равенство во взглядах и в фундаментальной моральной оценке гораздо более действенный фактор, нежели материальное равенство. Человека, получающего тридцать шиллингов в неделю, трудно убедить, что его личные потери от потери национальной независимости будут такими же, как и у того, кто имеет тридцать тысяч в год. Почему? Да потому что воображение первого несколько ограничено его образованием, и мы обычно придаем абсурдное моральное значение материальным преимуществам. Представляется несомненным, что возможно достичь приближения к реальному моральному равенству без необходимости нарушения крайней степени материального неравенства, которое навязало нам тщательно продуманное разделение на классы.

Серьезная и практическая попытка обеспечить подлинное моральное единство нации требует общего понимания того, что государство, к которому следует стремиться, является чем-то отличным не только по степени, но и по качеству от всего, что до сих пор считалось удовлетворительным. Можно сказать, что мы действительно обладаем простым интеллектуальным единодушием в необходимости вести войну со всей энергией, но его моральная ценность не очень велика. Нам необходимо состояние ума, больше направленное на нацию, и меньше – на текущую войну; хороший солдат, поглощенный своим полком, мало склонен интересоваться тем, как идет война, и так же гражданский должен быть поглощен своей страной. Для этого он должен чувствовать, что принадлежит стране и своим согражданам и что страна и сограждане принадлежат ему. Сложившаяся социальная система постоянно отвергает это положение, не столько из-за материального неравенства, сколько из-за соответствующего неравенства морального. Иерархия рангов, престижа и почета, демонстрирующая серьезное несоответствие функциональной ценности в любое время, а тем более во время войны, отрицает основные положения идеального гражданства, как ни странно, не из-за произвольного распределения богатства, комфорта и досуга, но из-за настойчивого, уверенного, даже подсознательного допущения, что существует градация моральных ценностей столь же реальных, а для людей более низкого состояния столь же обязательных. Для стадного вида во время войны единственное притязание на превосходство может основываться на качествах лидера. Любое другое показное превосходство, основанное на сложившихся традициях или привычке, на богатстве, рождении или просто на возрасте, высокомерии или заносчивости, а не на реальной функциональной ценности для государства, каким бы естественным ни казалось, как живописно ни выглядело бы, является просто препятствием для истинного национального единства.

Таким образом, психологические рассуждения показывают очень простой долг для большого класса гражданских, которые жаловались и, как патриоты, страдали от того, что правительство не нашло для них занятия. Пусть те, кто занимает высокое и гарантированное положение, сочтут делом чести и долгом отказаться от привилегий, почета и престижа, которыми они произвольно наделены. Пусть убедят обычного человека, что перед лицом национальной необходимости они самые обычные люди. Испытание войной показало, что часть населения, достаточно серьезная просто по численности, однако вдвойне серьезная ввиду своей мощи и влияния, вела жизнь, которую справедливо назвать в некоторой степени паразитической. То есть полученное ими из общего запаса богатства и престижа неизмеримо больше, чем они отдали в виде полезной деятельности. А сейчас, во время войны, они отдают еще меньше в сравнении с тем, что получили. Их прискорбно выгодная сделка нисколько не является их заслугой; никто не имеет права сомневаться в их чести и добросовестности; они столь же патриотично настроены, как и любой другой класс. Так что не совсем невероятно, что они придут к пониманию прекрасной возможности, которую предоставляет судьба: обеспечить истинное, глубокое и неотразимо мощное национальное единство.

Дальнейшим вкладом в установление национального единства поистине утопического уровня могло бы стать изменение отношения индивида к своим собратьям. Человеку необходимо проявлять повышенную доброту, великодушие, терпение и толерантность в отношениях с другими, пытаться победить предрассудки, раздражительность, нетерпение и самоутверждение, поощрять жизнерадостность, хладнокровие и силу духа. Все это – задача для каждого отдельного человека; не нужны кампании, призывы, воззвания. По отношению к армии и флоту главным для каждого должен стать вопрос: «Стою ли я того, чтобы за меня умирали?»

Такой вопрос заставляет задуматься, почему во время войны мы не слышим его чаще от церкви. Вряд ли можно сомневаться, что очень многие люди, чье отношение к церкви никоим образом не является неуважительным или враждебным, испытывают определенное беспокойство, когда слышат, как она энергично защищает ведение войны и ее правоту. Люди чувствуют, несмотря на убедительные доказательства обратного, что существует глубоко укоренившееся несоответствие между войной с какой бы то ни было целью и Нагорной проповедью; когда им говорят, что это священная война, они не могут не вспомнить, что немцы говорят то же самое. Возможно, они считают, что оправдание войны – в конце концов, дело политиков и государственных деятелей, и что церкви было бы более уместно пытаться сделаться, насколько возможно, проводником добра, а не пытаться излишне оправдывать войну. Народ, испытывающий благоговейный трепет перед самопожертвованием своих армий, способен извлечь пользу из увещеваний церкви, кардинальная доктрина которой возлагает ответственность на тех, ради кого добровольно была отдана жизнь. Трудно представить другое учреждение, обладающее достаточными верой и силой, чтобы донести до людей серьезность лежащей на них ответственности – стать достойными той высокой цены, какую все еще постоянно платят. Если бы каждый гражданин сознательно стремился стать тем, за кого можно умереть, наверняка национальное единство самого возвышенного рода оказалось бы в пределах досягаемости.

Из всего, что лишает гражданина чувства данного по рождению права, пожалуй, самое сильное, хоть и самое тонкое влияние оказывает официоз. Кажется неизбежным, что чрезвычайно сложные общественные услуги, которые необходимы в современном государстве, создают барьер между частным лицом и должностным лицом, в результате чего истинные отношения между ними затемняются. Чиновник забывает, что государственная машина создана в интересах гражданина; гражданин начинает смотреть на государство как на враждебное учреждение, от которого нужно защищаться, хотя государство и создано именно для его защиты. Для гражданина преступление обманывать государство в вопросах уплаты налогов, для государства не преступление – лишние поборы. В свете фундаментальных отношений гражданина и государства представляется невероятным, что в демократической стране возможно существование процветающих учреждений, единственной задачей которых является спасение частного лица от обмана со стороны бюрократии, собирающей налоги. Это всего лишь один, крайний пример далеко идущего разделения, осуществляемого официальной машиной. Более мелкие виды отчужденности, бесчеловечных церемоний, безразличия к человеку, преданности рутине являются не менее сильными факторами, лишающими обычного человека чувства реальности его гражданства, которое могло бы быть очень ценным источником национального единства. Если бы официальная машина во всех основных частях была хотя бы в меру проникнута человеческим духом и использовалась как средство объединения людей, а не как двигатель морального разрушения, это могло бы иметь неисчислимую ценность для укрепления морального духа.

Англия ПРОТИВ Германии

Германия

В начале этой книги было высказано утверждение, что нынешняя ситуация, возможно, создает одно из тех редких стечений обстоятельств, при которых переломная эпоха в истории соответствует заметному изменению в вековом прогрессе биологической эволюции. Попытаемся обосновать это мнение.

Англия и Германия противостоят друг другу, наверное, как самые типичные противники в этой войне. Если ограничить наше рассмотрение только ими, это может показаться односторонним взглядом на события. Тем не менее именно в их дуэли можно найти интересующий нас материал; причем сама Германия часто выделяла нашу страну как своего типичного врага – инстинктивное суждение, не лишенное ценности.

К концу сентября 1914 года стало ясно, что война будет продолжительной, и сравнительно равные, хотя и колеблющиеся силы двух групп противников с тех пор показали, что из-за этой продолжительности главным будет не материальный, а моральный фактор. Таким образом, изучение моральной силы двух заклятых врагов будет вопросом жизни и смерти и связано с тезисом, упомянутым в начале этой главы.

Германия представляет собой чрезвычайно интересный объект исследования для биологического психолога; очень важно, чтобы ту ясность представления, которую мы можем получить в нашей картине ее сознания, не омрачила накаленная атмосфера национальных чувств, в которой должна выполняться наша работа. Как я уже говорил, верить в то, что у тебя нет предрассудков, значит поощрять заблуждение. Следует понять, каковы эти предрассудки, и учитывать их наличие.

Если бы я сказал сегодня, что готов поверить, будто Европа в состоянии уживаться с сильной Германией нынешнего типа и оставаться пригодной для жизни свободных людей, очевидное отсутствие в моем заявлении национальной предвзятости было бы простым притворством, а не свидетельством свободы от предрассудков. У меня гораздо больше шансов войти в разумные отношения с истиной, если я признаюсь себе в своем сокровенном убеждении, что разрушение Германской империи является необходимым предварительным условием для создания цивилизации, приемлемой для разумных существ. Признав, что это убеждение препятствует полной свободе мысли, возможно, удастся противодействовать тем отклонениям в суждениях, которые оно может вызвать.

В попытке оценить сравнительные моральные ресурсы Англии и Германии необходимо рассматривать их как биологические сущности или основные единицы человеческого вида в том смысле, который мы уже неоднократно использовали. Мы рассмотрим эволюционные тенденции в каждой из этих единиц, и, если будет возможно, решим, как далеко они продвинулись по линии развития, которое психологическая теория считает линией здорового и прогрессивного развития стадного животного.

Я уже пытался показать, что приобретение человеком социальных привычек – хотя на самом деле есть основания полагать, что социальные привычки предшествовали и сделали возможными отчетливо человеческие черты, – привело его к эволюционному процессу, который еще далек от завершения, но который тем не менее должен быть осуществлен, если человек хочет избежать более серьезных недостатков, присущих этому биологическому типу. Иными словами, стадная привычка у животного с большими индивидуальными умственными способностями может стать – и действительно должна стать – скорее препятствием, чем наградой, если общество не претерпевает постоянно прогрессирующей координации, которая позволит ему привлекать и поглощать энергию и деятельность своих отдельных членов. Мы видели, что у такого вида, как человек, благодаря свободе от прямого действия естественного отбора внутри основной единицы, способность индивида к разнообразным реакциям на среду сильно развилась, в то же время способность к взаимоотношениям, от которой зависит превращение основной единицы в мощный и безотказный механизм – отстала. Слово «взаимоотношение» здесь используется в очень широком смысле для обозначения связей индивида с его собратьями. Термин не очень удачный; однако, как и следовало ожидать при попытке выразить набор столь сложных и плохо поддающихся обобщению функций, трудно найти точное выражение.

Другой термин, применимый к несколько иному аспекту той же функции, – «стадная доступность»; его преимущество в том, что первая составляющая предполагает ограничение, по крайней мере, примитивное, существенной части способностей, которые она хочет обозначить.

Понятие стадной доступности включает специфическую чувствительность индивида к существованию, мыслям и чувствам собратьев по основной единице; способность реагировать альтруистически и социально на стимулы, которые обязательно вызвали бы только эгоистическую реакцию у несоциального животного – то есть способность отражать и преобразовывать эгоистичные импульсы в социальную форму без эмоциональной потери и неудовольствия; способность извлекать из импульсов стада моральную энергию, превосходящую любую, которую можно получить от чисто эгоистических источников.

Взаимоотношения, развитие которых, разумеется, зависит от стадной доступности, позволяют стаду действовать как единое существо, чья сила намного превосходит сумму сил индивидов.

Однако взаимоотношения в биологическом смысле никогда систематически не культивировалось человеком, они развивались бессистемно и подвергались враждебным влияниям, заражающим общество, в котором преобладают нерегулируемые конкуренция и отбор. Результатом является расточительность человеческой жизни и труда, безразличие к страданиям, жестокость и бесконечное классовая разделение человеческого общества. То, что я назвал сознательным руководством, по-видимому, является единственным средством, с помощью которого хаос может быть преобразован в организованную структуру.

За пределами стадных единиц формы органической жизни в каждый момент времени, похоже, в значительной степени определяются давлением среды, и конкуренция выборочно уничтожает типы, которые не годятся для существующих условий. Как бы много или мало этот процесс естественного отбора ни определял направление общего эволюционного процесса, эта особенность жизни животных безусловно оказывает активное влияние. Можно предположить, что при определенных обстоятельствах естественный отбор имеет тенденцию ограничивать вариации, вместо того чтобы поощрять их, как это предполагалось. Когда внешнее давление очень сильно, некое свободное изменение, вероятно, будет серьезным недостатком для вида, и, если оно сохранится, вид может оказаться под угрозой фактического уничтожения. Возможно, естественный отбор способен отдавать предпочтение стабильным и непрогрессивным типам за счет изменчивых и «прогрессивных», если такой термин уместно применить к видам, продвигающимся к вымиранию. О таком возможном фиксирующем действии естественного отбора заставляет подумать то, что появление механизмов, защищающих индивида от прямого действия естественного отбора, по-видимому, привело к росту изменчивости. В многоклеточных организмах отдельные клетки, уйдя из-под прямого давления естественного отбора, начали изменяться и стали способны на значительную специализацию. В стадных единицах происходит то же самое: индивиды получили свободу изменяться и обрели специализацию без риска, который угрожал бы одиночному животному.

Значит, внутри стадной единицы естественный отбор в строгом смысле приостановлен, и вытекающая из этого свобода позволила обеспечить богатое разнообразие среди индивидов. Это разнообразие предоставляет материал, из которого могло бы строиться сложное и удовлетворительное общество при наличии постоянного дискриминационного влияния. К несчастью, сейчас в человеческом обществе действуют иные силы, непостоянные по направлению и изменчивые по силе, так что богатство исходного материала, которое должно иметь большую ценность при систематическом и координирующем отборе, только вносит путаницу в результат. Действительный механизм, благодаря которому общество, выросшее в силе и сложности, выросло также в смятении и беспорядке, – это особенность коллективного разума, которая автоматически отдает монополию на власть ментальному типу, который я назвал стабильным, а общепринятое мнение называет нормальным. Из этого типа выходят наши самые авторитетные политики и чиновники, епископы и директора, успешные юристы и врачи, а также их верные заместители и преданные слуги. Психическая стабильность – их главная характеристика, они, как говорится, «знают, на что способны», уверены в реальности своих целей, невосприимчивы к новому и странному, верят в устоявшееся и привычное, способны игнорировать все, что считают неприятным, нежелательным, неправильным, и убеждены, что в целом во вселенной ощущается высокий моральный дух, проявляющийся в прогрессе цивилизации. Такие черты не отрицают высоких интеллектуальных способностей, большой энергичности и упорства, как и доброты, щедрости и терпеливости, но вряд ли компенсируются ими по социальной ценности.

Увы, в 1915 году нет никакой необходимости перечислять свидетельства беспорядка, жестокости, расточительства и слабостей, которыми изобиловало человеческое общество, ведомое умами такого типа. Под их правлением цивилизация на протяжении всего развития никогда не приобретала органического единства структуры; ее дефекты не получали рационального лечения, а скрывались, игнорировались и отрицались; вместо того чтобы быть радикально перестроенной, цивилизация поддерживалась в презентабельном виде с помощью заплат и подпорок, краски, шпаклевки и побелки. Здание, и без того бывшее небезопасным, при разразившейся ныне буре грозит вовсе развалиться.

То, что европейская цивилизация, приближавшаяся, казалось бы, к расцвету могущества, может завершиться такой страшной катастрофой, как нынешняя война, ясно доказывает: ее развитие было радикально порочным. Это вовсе не означает, что войну могли предотвратить непосредственно заинтересованные. Почти наверняка нет. Война явилась следствием внутренних дефектов эволюции цивилизации; следствием того, что прогресс человечества был пущен на самотек и шел под влиянием взаимодействующих разнородных влияний, неизбежно возникающих в стадной единице, индивиды которой способны на разнообразные реакции. В такой атмосфере только стойкие умы способны процветать и пробиваться к власти; и они по своим качествам не в состоянии определить необходимые шаги правительства или воплотить их в жизнь.

Судя по текущим событиям, метод предоставления развития общества беспорядочной сумятице сил, преобладающих в нем, сведен к абсурду, и природа указала сознательное руководство судьбой человека как единственный механизм, с помощью которого социальная жизнь столь сложного животного может быть гарантирована от катастрофы и доведена до полного раскрытия возможностей.

Стадная единица, направляемая сознательным руководством, представляет биологический механизм нового типа, стадию эволюционного процесса, способную укрепить превосходство человека и обеспечить полное развитие его социальных инстинктов.

Такое руководство должно принимать во внимание прежде всего биологический характер человека и понимать, что его состояние обязательно прогрессирует в соответствии с природными способностями – или ведет к разрушению. Необходимо отказаться от статичного взгляда на общество, которое нужно только поддерживать, и принять более динамическую концепцию государственного управления как чего-то активного и экспериментального, стремящегося к новым возможностям человеческой деятельности и новым завоеваниям человеческой воли. Такой подход открыл бы, каким природным наклонностям в человеке следует потакать, и сделал бы эти наклонности уважаемыми, а какие следует контролировать для пользы вида. С одной стороны, культивировались бы взаимоотношения и альтруизм, с другой – храбрость, мужество, гордость и предприимчивость. Национальное единство развилось бы до общности интересов и взаимопонимания, о которых не приходилось и мечтать; и таким образом национальное объединение обрело бы самообладание, стойкость и моральную силу, которые сделали бы его настолько очевидно непобедимым, что война ушла бы из повестки дня. Для народа великодушного, обладающего самообладанием и ясным видением, единого в чувствах и осознающего свою силу завоевание других наций представило бы свою полную тщетность. На первый план вышли бы другие задачи: более сложные, смелые и новые, требующие предельного напряжения человеческой воли и интеллекта; простой захват залитой кровью земли представлялся бы варварством; добычей стали бы пространство и время, целью – судьба и человеческая душа; человек отправил бы корабли в бездны эфира и обложил данью солнце и звезды.

Одна из особенностей нынешнего кризиса, придающая ему биологическое значение, в том, что именно один из противников – Германия – обнаружил необходимость и ценность сознательного руководства социальной единицей. Это само по себе эпохальное событие. Как и многие другие столь же важные человеческие открытия, оно осталось неполным и не сопровождалось соответствующими познаниями о человеке и его естественной истории, которые придали бы ему постоянную ценность.

Это открытие никоим образом не было откровением гения; действительно, в умах многочисленных немецких политических философов весьма примечательно отсутствие большой глубины и размаха размышлений. Идея возникла сначала из условий в стране и стала почти привычкой, прежде чем стать концепцией. Во всяком случае, ее появлению в значительной степени способствовали политические условия и история региона, в котором она возникла. А иначе было бы сомнительно, чтобы люди столь охотно восприняли этот принцип в форме, не лишенной недостатков и трудностей, или что он мог быть открыт без необходимых биологических следствий, необходимых для успешного применения.

Германия в каком-то смысле напоминает юношу, который получил домашнее образование и стал взрослым, принял на себя все полагающиеся обязанности, не познав общения в школе и университете. Германия не пробовала пьянящего напитка политической свободы, у нее не было революции, и кровь политических мучеников тревожно взывает к ней из-под земли.

Как бы мы это ни объясняли, для немецких народов теоретические аспекты жизни издавна имели совершенно особую привлекательность. Обобщения по поводу национальных особенностей, как известно, ошибочны, но, по-видимому, с определенной оговоркой можно сказать, что в этом конкретном случае существует контраст между немцами и, скажем, англичанами.

Строго регулируемый тип правления со всеми преимуществами организации весьма привлекателен для умов с теоретическим уклоном, и есть основания полагать, что это оказало влияние на примирение народа с навязыванием ему воли правительства.

Между послушным, разумным народом и сильным, автократическим и разумным правительством возможности сознательного руководства нацией не могли не становиться все более очевидными и все более развитыми. Еще одним очень мощным фактором в развитии идеи стал огромный подъем национального чувства, вызванный тремя очень успешными войнами, проведенными с удивительно малыми затратами и завершившимися грандиозной и не менее успешной схемой объединения. Перед правителями и народом открылась имперская судьба безграничного размаха, допускающая самые смелые мечты. Германия, единственная среди европейских стран, видела себя стремительно развивающейся нацией. Больше не разобщенная, она вступила в права наследования. Обстоятельства ее возрождения были столь великолепны, моральный дух нового единства столь высок, что Германия не могла не полагать, будто находится в начале пути новых невероятных триумфов. Энтузиазм бил через край, пророки возвещали новые победы.

Германия совершила громадный шаг по биологической шкале, подчинившись сознательному руководству; пойдет ли она по пути, ведущему к совершенной концентрации национальной жизни и постоянной моральной стабильности?

Для нации, имеющей цель и осознанную судьбу, необходима какая-то идея национального единства. Некое чувство, которое все могут разделить и тем самым войти в общение друг с другом, будет каркасом для построения структуры национальной энергии и усилий.

Реакции, в которых проявляется социальный инстинкт, не в одинаковой степени развиты у разных социальных видов. Известно, что существует определенная группа характеристик, общих для всех социальных животных; но также известно, что один пример показывает особое развитие одного аспекта инстинкта, а другой – другого аспекта. Рассматривая в широком смысле все стадные типы, можно выделить три различных направления эволюции. Мы знаем агрессивную стадность волка и собаки, защитную стадность овцы и коровы; а еще знаем более сложную социальную структуру пчел и муравьев – это можно назвать социализированной стадностью. Последняя характеризуется полным поглощением индивида основной единицей и тем фактом, что функция социальной привычки приводит не просто к атаке или защите, а к созданию государства, которое будет сильно и в атаке, и в защите, и еще в очень многих вопросах. Улей – сложный механизм, извлекающий пользу из координации и совместных действий индивидов с максимальной эффективностью. Очевидно, улей полностью подменяет индивидуальное существование и, как мы уже говорили, больше похож на новое существо, чем на скопление индивидов, объединившихся для относительно простых задач. Улей и муравейник относятся к стае или стаду, как полностью организованное многоклеточное к примитивной зооглее – своей предшественнице. Волки объединяются для атаки, овцы – для защиты, пчелы же объединяются для всех действий и чувств в своей жизни.

Социализированная стадность – цель человеческого развития. Трансцендентный союз с собратьями – предназначение отдельного человека, и на его достижение направлен постоянно растущий альтруизм. Поэты и пророки порой смутно видели этот неизбежный путь природы, биология отмечает его безошибочные свидетельства и объясняет вызывающую отчаяние многих медленность продвижения разнообразием и мощью человеческого разума, а также утешает нас тем, что эти качества являются гарантией полноты, которой достигнет окончательный союз.

Когда нация принимает идею сознательного руководства, как это произошло в Германии благодаря стечению обстоятельств, первой важной задачей становится выбор принципа национального единства. Из приведенных только что соображений ясно, что такой принцип национального единства должен быть проявлением социального инстинкта и что выбор ограничен тремя типами социальной привычки, которые предложила стадным животным природа. Ни одна нация не делала сознательного выбора между этими тремя типами, но обстоятельства приводили к принятию одного из них достаточно часто, и история приводит множество наводящих на размышления примеров.

Агрессивная или защитная формы были приняты большей частью первобытных народов. История коренных жителей Северной Америки и Австралии предоставляет примеры этих двух типов почти в чистом виде. Агрессивный тип достаточно полно представлен народами, выигравшими от развала Римской империи. Эти северные варвары показали в действии совершенную форму общества волчьего типа. Идеалы и чувства, воплощенные в их сагах, понятны только тогда, когда человек осознает их биологическое значение. Это было общество волков, неукротимых в агрессии, но не приспособленных ни к какой другой деятельности. Они были невероятно храбры и возвели жестокость и насилие в религию. Высшим занятием человека для них было сражаться. Они были неутомимыми путешественниками и исследователями не из любознательности, а в погоне за добычей и захватили Европу в миссионерском рвении огня и меча. Каждый из них просил у судьбы только одного: после полной безграничной ярости и разрушений жизни умереть в славной битве. Невозможно не признать психологическое сходство этих идеалов с теми, которые, весьма вероятно, исповедовала бы высокоразвитая порода волков.

При всей поразительной энергии и предприимчивости общество волчьего типа оказалось неспособным к длительному выживанию. Пожалуй, прирожденной слабостью этого общества являлся очень ограниченный круг интересов, которые оно предоставляло пытливым и прогрессивным умам, а также факт, что оно порождает неуклонно накапливаемую враждебность у слабых, но развитых умственно людей.

История продемонстрировала постепенное исчезновение общества волчьего типа. Оно периодически возникало, однако всегда подавлялось. Современная цивилизация идет по пути социализированного типа стадности, несмотря на сложности и беспорядки, которые замедляют его полное развитее. Сейчас этот тип можно рассматривать как стандартный, установленный бесчисленными экспериментами; только он может принять и удовлетворить моральные и интеллектуальные потребности современного человека.

С точки зрения государственного деятеля, желающего обеспечить немедленное и энергичное национальное единство в сочетании с идеалом государства, которому суждено расширяться все больше и больше, социализированный тип стадной эволюции крайне неудовлетворителен. Движение к по-настоящему организованному государству неторопливо и затруднено путаницей голосов и идеалов; необходимое развитие альтруизма придает обществу аспект сентиментальности и вялости; тенденция медленно эволюционировать к моральному равенству своих членов придает государству видимость структурной ненадежности.

Если Германия хотела вести последовательно агрессивную внешнюю политику в качестве основной цели, особенности условий в стране лишили ее возможности искать национальное вдохновение в развитии социализированного типа инстинктивной реакции, потому что этот метод способен обеспечить необходимую моральную силу только через истинное единство членов общества, которое подразумевает моральное, если не материальное, единство между ними. О том, что этот тип может поддаться искушению агрессивного национализма, свидетельствуют ранние достижения и завоевания первой Французской республики. Однако такой взрыв силы был возможен, потому что основывался на истинном, хотя и несовершенном моральном равенстве. В Германской империи установились мощная социальная сегрегация и абсолютное разделение между аристократией и простыми людьми; в таком обществе и подумать нельзя о каком-либо моральном равенстве.

Вот почему правители Германии – разумеется, полностью игнорируя значимость своего выбора, – были вынуждены отмести идеалы стандартной цивилизации, вернуться к идеалам более примитивного типа стадности и отбросить народ в анахронизм волчьего общества. В этой связи интересно отметить, как настойчиво политические мыслители Германии искали вдохновения в далеком прошлом, во временах, когда волчье общество и волчьи идеалы были широко распространены и успешны.

Это вовсе не значит, что выбор был сознательным. Примечательно, что правители Германии понимали необходимость сознательного руководства всей деятельностью нации, которая движется к успеху; было бы чудом, если бы они поняли биологическое значение отделения себя от других европейских народов. Им, несомненно, казалось, что они просто-напросто отбрасывают изнеженные и подрывающие дух идеалы, из-за которых другие страны становятся готовыми жертвами завоевания. Можно предположить, что они решили искоренить в себе такие зародыши вырождения, увидели, что честолюбивый народ должен быть сильным, гордым и упорным, предприимчивым, неумолимым, храбрым и свирепым, должен верить в славу битвы и завоеваний, в высшее моральное величие воина, в силу – пробный камень права, чести, справедливости и истины. Такая смена моральных ориентиров кажется вполне невинной. Они были навязаны нации всей огромной силой внушения, имеющейся в распоряжении организованного государства. Готовность, с какой новые идеалы и ориентиры были приняты и усвоены, оказалась больше, чем можно было бы объяснить даже мощью огромной машины чиновников, историков, теологов, профессоров, учителей и газет, с помощью которых они постоянно навязывались. Громадный успех был достигнут, потому что внушение шло по естественному, инстинктивному пути. Волк в человеке, против которого так долго боролась цивилизация, все еще находится в пределах досягаемости и готов откликнуться на заклинания, гораздо более слабые, чем те, которые использовало немецкое государство. Народ был опьянен славой своих завоеваний и новой внушительной конфедерацией; если верить столетней репутации прусского солдата, немцы, возможно, были менее развиты в человечности, чем другие европейские народы.

Прежде чем следовать дальше, надо четко определить психологическую гипотезу, которую мы выдвигаем для объяснения особенностей немецкого национального характера, проявляющихся в нынешнее время.

Итак, есть три различных типа стадного инстинкта: агрессивный, защитный и социализированный; в природе их примерами являются соответственно волк, овца и пчела. Каждый тип пользуется преимуществами социальной привычки, но именно на социализированном типе развился современный цивилизованный человек. Здесь утверждается, что амбициозное будущее, сознательно спланированное для Германии теми, кто взял на себя управление ее судьбой, и поддержание в то же время ее социальной системы были несовместимы с дальнейшим развитием стадности социализированного типа. Поэтому требовались новые идеалы, новые мотивы и новые источники морального духа. Они были найдены в возрождении агрессивного типа стадности – в возврате к обществу волков. Возможно, те, кто снабдил Германию новыми идеалами, считал, что делает свободный выбор. Однако выбор был продиктован им самой природой. Они желали определенных черт волка, а получили их все. Наверное, те, кто так усердно насаждал национальное евангелие, временами удивлялись, что, хотя некоторые из желанных идеалов было легко внедрить, не удавалось предотвратить появление других черт, не столь желательных, но принадлежащих тому же наследию и неотъемлемых от него.

Прежде чем исследовать психические черты сегодняшней Германии, стоит рассмотреть, какими были бы психические черты агрессивного стадного животного, обладай оно самосознанием в том смысле, в каком оно есть у человека.

Функциональная ценность стадного инстинкта для волка состоит в том, чтобы делать стаю неотразимой в атаке и вечно агрессивной по духу. Соответственно, индивид должен быть особенно чувствителен к руководству стада. Стадо для него – не просто, как для защитного стадного животного, источник комфорта, стимулов и общего руководства; стадо должно заставлять его выполнять действия, пусть сложные, опасные и даже бессмысленные, и требовать немедленного рабского подчинения. Выполнение команд стада само по себе должно быть абсолютной наградой, в которой не может быть никакого учета себя. По отношению ко всему внешнему для стада индивиду надлежит быть высокомерным, уверенным и недоступным для призыва разума или чувств. Тесные узы инстинкта, постоянно зовущие к действию, придадут характеру определенную простоту и даже непосредственность, грубость в отношениях с другими и полную неспособность понять любые мотивы, не санкционированные стаей или стадом. Индивид будет уверен, что стая неуязвима и неотразима, справедлива и хороша, и с готовностью припишет ей любые качества, какие ему понравятся, даже смехотворно неуместные.

Сила волчьей стаи как стадной единицы в определенных обстоятельствах огромна. Эта сила зависит от продолжительной способности к атаке. Надолго ли она сохранится в условиях бездействия или просто обороны – другой вопрос…

С тех пор как начало нынешней войны привлекло пристальное внимание к психологии немецкого народа, стало совершенно очевидно, что англичане в полном недоумении. Они обнаружили неописуемую странность в высказываниях почти всех немецких деятелей, в их дипломатии, в их дружелюбии к тем, кого они хотели умилостивить, в их вражде к тем, кого хотели встревожить и запугать. Странность в поведении немцев было трудно определить или даже описать; она ставила в тупик.

Непостижимость для англичан чувств немцев предполагает, что между этими народами существует глубокий инстинктивный конфликт взглядов. Осмелюсь предположить, что это конфликт между социализированной стадностью и агрессивной стадностью. В результате насаждения национальной заносчивости и агрессивности Германия впала в особый тип социального инстинкта, который открыл пропасть в чувствах между немцами и остальными цивилизованными народами. А ничто так не порождает ощущение чуждости, как различие в инстинктивных реакциях. Подобная, хотя и более широкая пропасть в инстинктивных реакциях заставляет нас считать странным и необычным поведение кошки по сравнению с собаками, которые по чувствам гораздо ближе нам.

Таким образом, если мы хотим получить какое-либо представление об уме и моральной силе Германии, мы должны начать с осознания того, что два народа разделены глубокой разницей в инстинктивных чувствах. Природа предоставила лишь несколько путей для стадных видов. Между путем, на котором оказалась Англия, и тем, что выбрала Германия, расхождение в биологическом масштабе почти равносильно видовому различию. В этом, пожалуй, и кроется причина отчаянной и беспрецедентной жестокости современной войны. Это война не столько наций, сколько биологических видов. Мы участвуем не просто в войне, а в величественном эксперименте природы. Она словно решила сравнить в своей мастерской силы социализированного и агрессивного типов. Социализированным народам она доверила задачу доказать, что ее старая вера в жестокость и кровь наконец стала анахронизмом. И для этого оживила существо из кошмара. Остается уничтожить этого оборотня или умереть[17].

В попытке оценить немецкое сознание в настоящее время нужно помнить, что наши источники информации подлежат жесткому отбору. Тем из нас, кто не может позволить себе регулярно читать немецкие публикации, приходится ориентироваться на выдержки, которые появляются в наших изданиях благодаря тому, что соответствуют предрассудкам или надеждам английского читателя. Впрочем, основные факты все-таки позволят прийти к ценным выводам, если не акцентировать чрезмерного внимания на второстепенных моментах.

Сильное, но часто простодушное и даже детское национальное высокомерие – вот черта, которая сразу поражает каждого. Это чувство, серьезное и даже торжественное, наглухо защищено от комического смысла и всегда выражается с детской уверенностью в своей правоте. Обычно используется язык метафор, почти всегда витиеватый и банальный, а часто напыщенный и резкий. Любовь к метафорам и неспособность называть простые вещи своими именами касается всех классов, от императора до журналиста, и производит впечатление своеобразного ребячества. Все это напоминает первобытные верования в трансцендентную реальность и ценность имен.

Национальное высокомерие немцев особенно чувствительно и особенно тупо. Оно реагирует на похвалу и порицание, хотя первое весьма поверхностно, а второе слишком мягко, но у него нет внимания к общественному мнению за пределами стаи. Оно легко разражается гневом от внешней критики, а если обнаруживает, что его припадки смешны для наблюдателя, его гнев только возрастает, если такое возможно. Оно совершенно неспособно понять, что быть доведенным врагом до ярости – такое же доказательство рабского автоматизма, как и быть доведенным им до страха. И поистине исключительная ненависть к Англии, помимо очевидной связи эмоциональной основы со страхом, весьма интересный феномен. То, что удалось организовать столь единодушный вой, ясно показывает, насколько полно действовали психологические механизмы волчьей стаи. Весьма поучительно видеть, как выдающиеся деятели науки ощетиниваются и скалят зубы вместе с остальными. Это очередное, давно излишнее доказательство бесконечной ненадежности власти разума в самых развитых умах, когда ему противостоит сильное стадное чувство[18].

Важно, однако, не судить о функциональной ценности этих феноменов стадного высокомерия, стадной раздражительности и судорожной ярости с точки зрения наций социализированного стадного типа, таких как мы. Эти качества мешали бы суждению, не принося соответствующего эмоционального вознаграждения. Однако в волчьей стае они представляют собой нормальный механизм для разжигания национального энтузиазма и единства. Волк, чье существование зависит от ежедневного преследования и убийства, не может быть открытым для внешних призывов и критики, он должен быть в высшей степени убежден в своем превосходстве: пусть умирают другие, а он должен жить и должен легко поддаваться убийственной ярости, с помощью которой добывает себе пищу.

Еще одна трудность в понимании немецкого сознания заключается в реакции немцев на негерманское мнение. Нет сомнений, что немцы очень сильно желают создать благоприятное для себя впечатление – не только ради практических преимуществ в ведении войны, но и из-за желания вызвать сочувствие. В отношении последнего мотива важно, чтобы внимание не заострялось на комических аспектах сердечных исканий немцев относительно того, почему к ним не относятся с искренней привязанностью, и ответов, которые они сами дают на этот знаменательный вопрос. То, что они слишком скромны, слишком правдивы, слишком благородны, слишком храбры и слишком добры, – вот эти ответы, психологическое значение которых не должно тонуть в смехе. То, что немцы искренне в это верят, не подлежит сомнению; действительно, есть веская теоретическая причина принять эти ответы как искренние, если мы вспомним сказочную[19] непостижимость внушения волчьей стаи. Без такого объяснения они кажутся совершенно непонятными.

В переговорах с другими народами и в оценке национального характера Германия замечательно демонстрирует характерные черты своего психологического типа. Похоже, ее главный тезис в том, что альтруизм для государственного деятеля не существует, а если существует, то является свидетельством вырождения и источником слабости. Согласно ее доктрине, мотивы, движущие нацией, это личные интересы и страх; и ни в чем ее «странность» не проявилась так полно, как в откровенной манере, с которой она апеллирует к обоим, поочередно или вместе.

Неверие в альтруизм и переоценка страха и личных интересов, по-видимому, рассматриваются как свидетельство бесстрашного и полного понимания биологической истины и часто с любовью упоминаются как «истинная немецкая объективность» или немецкое «чувство реальности». Насколько такой подход конфликтует с биологической теорией стадности, вполне понятно. Интересно, что немецкие переговорщики почти одинаково терпели неудачу, пытаясь навязать свои желания государствам, в которых сильно развит социализированный тип стадности – Италии, Соединенным Штатам – и преуспели в варварских странах волчьего типа: в Турции, чья «объективность» и жажда резни сохранились неизменными, как и у патриарха среди волков, в Болгарии – волке второй Балканской войны.

Есть веские основания полагать, что недостаточное проникновение в умы других является одним из главных недостатков агрессивного типа стадности по сравнению с социализированным. Этот недостаток настолько велик и настолько неотъемлем, что, похоже, этот тип – самый примитивный из ныне существующих, и его возрождение – явление преходящее.

Вряд ли нужно перечислять хорошо известные случаи, когда недостаток проницательности и незнание психологии стада вводили в заблуждение или были невыгодны Германии. Однако будет уместно отметить превосходную иллюстрацию психологического принципа, которую дают отношения Германии к Англии за последние пятнадцать лет. То, что Англия – главное препятствие для неограниченной экспансии, было понятно тем, кого вдохновляла концепция сознательно руководимой и подавляюще могущественной Германской империи. Я попытался показать, насколько это была великая концепция, насколько она соответствовала естественной эволюции, как она знаменует собой эпоху даже в биологическом масштабе. К сожалению для Германии, ее социальный тип уже был зафиксирован, со всеми своими достоинствами и недостатками, среди которых огромный недостаток отношения волка к врагу – непреодолимое искушение скорее запугать его, нежели понять и принять легкие и опасные намеки на враждебность в оценке его силы.

Во всей истории человечества, пожалуй, не найдется более впечатляющего примера всемогущества инстинкта, чем тот, который предоставляет реакция Германии на Англию. Умный, образованный, организованный народ, сознательно направленный к определенным амбициям, обнаруживает, что путь ему преграждает главный враг. Здесь возможны два принципа действия, которые нужно принять: во‑первых, с полной объективностью оценить истинную силу противника, не позволяя национальным предубеждениям и пристрастию к приятным предсказаниям искажать правду; а во‑вторых, остерегаться раздражать врага, чтобы не спровоцировать преждевременно неизбежный конфликт.

Оба эти принципа вынудили Германию нарушить свои инстинктивные побуждения. Она позволила себе принять мнение о силе Англии, моральной и физической, которое было скорее приятным, чем истинным. Она жадно слушала политических философов и историков – самый знаменитый из них по зловещему совпадению был глух, – которые утверждали, что Британская империя основана на мошенничестве и безнадежно слаба, что она состоит из беспорядочного скопления нелояльных народов, которые разлетятся на части при первом соприкосновении с «реальностью», что она прогнила от мятежей, старческого разложения и пресыщения, что не хочет и не может сражаться. Даже будь это правдой, все равно такая доктрина была бы опасной. Наблюдатели не осознавали, что изучают инстинктивные реакции, отличные от их собственных, и, следовательно, были глухи к настораживающим замечаниям.

Одновременно Германия потворствовала столь же приятному выражению своей враждебности, по-видимому, не учитывая, что ничто не проходит бесследно. Она вызвала в нашей стране большую тревогу и сильное раздражение – эффект, который она, без сомнения, считала отрадным, но он же обеспечил, что Англия в конце концов признала в ней врага, хотя, как всегда флегматичная, об этом много не говорила.

Еще одна черта социального типа Германии, сильно влияющая на моральный дух, это отношение граждан друг к другу. Индивид в волчьей стае неизбежно яростен, агрессивен и раздражителен, иначе он не в состоянии адекватно играть свою роль в основной единице. Природа не в силах ограничить свирепость волка только внешней активностью стаи, где она во многом полезна; значит, свирепость проявляется и в отношениях индивидов внутри стаи. Это хорошо видно в повадках домашних собак, которые готовы проявлять еле прикрытую подозрительность и раздражение к другим собакам, даже знакомым, причем раздражительность перерастает во враждебность при малейшей провокации.

Большинство внешних комментаторов современной немецкой жизни обратили внимание на резкость, свойственную социальным отношениям. Они говорят об атмосфере жестокой конкуренции, о раздувании скандалов и поиске шпионов, о требовании соблюдения мельчайших различий в рангах и титулах, о жестких церемониях, об умышленном культивировании начальством суровости по отношению к подчиненным, о повсеместной жестокости к животным и о сознательном поощрении резкости и твердости манер и чувств как похвальных свидетельств мужественности. Статистика преступности, манеры чиновников, тон газет, железная дисциплина в армии и всеобщее убеждение в том, что сдержанность пятнает личную честь, а жестокость очищает ее – стороны одного и того же явления.

Однако самое показательное – отношение Германии к колониям и завоеванным территориям. Для англичанина нормальный способ действий в завоеванных странах состоит в том, чтобы как можно скорее стереть все следы завоевания и ассимилировать жителей с другими гражданами империи, всячески поощряя свободу и самоуправление. Поэтому англичанину трудно поверить, будто немцу нравится, когда ему напоминают, что данная провинция была завоевана и он не против того, чтобы недовольство и беспокойство среди местных жителей дало ему возможность силой подтвердить свое господство и возродить славу завоевания. Хотя этот факт, несомненно, подтверждался много раз, впервые он был явлен миру в знаменитом Цабернском инциденте. Те, кто изучал психологические материалы, связанные с этим делом, с судебными разбирательствами и суждениями, не могли не прийти к выводу, что здесь в решающем эксперименте разоблачается народ, который либо совершенно непонятен, либо отвечает на призывы стадного инстинкта серией реакций, почти полностью отличных от тех, которые мы считаем нормальными. Только если найти биологический ключ к ситуации, серия событий, в противном случае причудливых до невероятности, становится не только понятной и последовательной, но и неизбежной.

Различия в инстинктивном социальном типе между Германией и Англией проявляются во многих мелких особенностях поведения, которые мы не будем здесь рассматривать и даже перечислять. Некоторые из них сами по себе не слишком важны, однако при рассмотрении в целом они все значительны. Позволю себе проиллюстрировать этот момент. Использование боевых кличей само по себе кажется достаточно незначительной темой, но, полагаю, изучение этого вопроса может привести непосредственно к центральным фактам международной ситуации.

Мало было более поразительных явлений на протяжении всей войны, чем то, как немецкий народ подхватил определенные призывы – направленные в основном против Англии – и ежечасно единодушно их повторял. Фраза «Боже, покарай Англию!» действительно обрела настоящую популярность; ее использовали в качестве приветствия все классы и все возрасты с торжественностью и удовольствием, которые не становятся менее искренними из-за того, что нам кажутся такими нелепыми. Знаменитый «Гимн ненависти» приобрел колоссальную популярность и исполнялся с пылом, свидетельствовавшим о том же мистическом удовлетворении.

Предпринимались попытки навязать Англии аналогичные лозунги, чтобы не дать забыть некоторые из самых кошмарных событий войны и усилить наш ужас. Нас заклинали «помнить» Бельгию, Лёвен, лайнер «Лузитания», а в последнее время – имя героической и зверски убитой медсестры. Какими бы ужасными ни были преступления, о которых нам напоминала каждая из этих фраз, не было ни намека, что память о них от частого повторения поможет укреплению единства и стойкости.

Можно упомянуть еще один родственный феномен: разницу в отношении немецких и английских солдат к военным песням. Для немца военная песня – дело серьезное; по большей части это солидное сочинение, возвышенное по чувству и пронизанное любовью к родине; солдат разучивает ее и поет хорошо, с очевидной и трогательной искренностью и с не менее очевидной пользой для морального духа.

Попытки внедрить подобные песни и подобное отношение к ним английским солдатам предпринимались часто и, к сожалению, так же часто терпели неудачу. Эта комическая попытка подражать Германии до недавнего времени пользовалась популярностью у некоторых людей с прекрасными целями, но недостаточными биологическими знаниями. Английский солдат, неизменно предпочитающий голос природы голосу самого выдающегося доктринера, к неудовольствию своих противников-лириков, неизменно черпал вдохновение в мюзик-холле или в собственном богатом запасе легкомысленного и ироничного реализма.

Биологический смысл этих особенностей делает их понятными и согласованными друг с другом. Хищные социальные животные при нападении или преследовании особенно чувствительны к подбадриванию, исходящему от собратьев. Стая подает голос из-за функциональной ценности упражнения, которое помогает индивидам оставаться в контакте друг с другом и поддерживает в каждом должный уровень агрессивной ярости. Эта серьезная и ограниченная страсть естественным образом концентрируется на внешнем объекте или добыче, которые соответственно становятся объектом ненависти, отметающей любое другое чувство, будь то симпатия, самообладание или чувство нелепости. Так что забавный спектакль – немцы приветствующие друг друга фразой «Боже, покарай Англию!» и должный ответ – не просто случайный и незначительный феномен, а проявление инстинктивной необходимости; такое объяснение подтверждается необычайно широким распространением явления и до нелепости серьезным исполнением. Это приветствие прижилось, поскольку обладает функциональной ценностью, а в Англии подобные идеи не сработали, так как функциональной ценностью не обладали и не могли – для людей социализированного типа, единство которых основано на связях иного типа.

Таким образом, волк – отец военной песни, и только народы волчьего типа пользуются военными песнями на полном серьезе. Моральный дух животных социализированного типа не зависит от агрессивной ярости. К таким ее проявлениям, как общий вой и военные песни, они не испытывают инстинктивного импульса и поэтому способны сохранять относительно объективный взгляд. А крики стаи, кажущиеся, таким образом, просто бесполезным автоматизмом, вполне естественно, выглядят как явно абсурдные.

Примеры поведения, иллюстрирующие эти глубокие различия, часто встречаются в историях тех, кто рассказывает о войне. Зафиксировано, что немецкие солдаты в окопах в пределах слышимости англичан, стремясь вывести последних из себя и привести в ужас, пели английскую версию своего нежно любимого «Гимна ненависти». После чего англичане, внимательно слушавшие и выучившие слова ужасного вызова, вогнали врагов в ступор, повторив гимн с той же энергией, с мастерством экспертов оценивая проклятия в адрес своей родины.

Вряд ли можно представить более значительную демонстрацию психологических различий этих двух социальных типов.

Особенности волчьего типа как нельзя лучше подходят к условиям агрессии и завоевания и легко обеспечивают для этих целей максимальную отдачу моральной силы. Пока такая нация активна и побеждает в войне, ее моральные ресурсы не могут иссякнуть и она будет способна на неограниченные самопожертвование, мужество и энергию. Однако если лишить ее возможности продолжать агрессию, прервать серию побед несколькими тяжелыми поражениями, нация неизбежно утратит двигатель морального духа. Конечным и единственным источником неиссякаемой моральной силы стадной единицы является совершенство общения между индивидами. Как мы видели, этот источник плохо развит в обществах агрессивного типа и сознательно игнорировался в Германии. Как только ей придется, если вообще придется, смириться с несколькими явными поражениями на поле боя, все пути для новой агрессии будут закрыты, Германия осознает, как сильно зависели ее моральные ресурсы от непрерывного успеха, и не сможет долго скрывать это осознание от мира.

То, что Германия всегда смутно осознавала природу своей силы – хотя, возможно, не природу своих потенциальных слабостей – видно по неизменной настойчивости в необходимости агрессии, в поддержании атаки любой ценой. Этому принципу она неуклонно следовала на протяжении всей войны. Примером служит целая серия ужасных выпадов против врагов. Стратегическое значение их, возможно, стало меньше по мере того, как возросла моральная необходимость в них. Франция, Фландрия, Россия и Балканы поочередно вынуждены были поставлять моральную пищу победе и нападению, без которой Германия вскорости оголодала бы. Есть качество, которое не может не ужаснуть воображение, в судьбе великой и замечательной нации, как бы сильно ее отчуждение от инстинктов человечества ни заморозило естественные потоки жалости. Истощенная своим страшным ударом по России, Германия должна с безумной усталостью обратиться к еще одному предприятию, где можно найти моральные потребности, которые русская кампания уже перестала удовлетворять. Именно к подобному механизму мы должны обратиться, чтобы проследить конечный источник морской и воздушной атак на Англию. Стратегически на эти действия, возможно, возлагалась какая-то надежда, а возможно, и нет; вполне вероятно, ожидалось, что они подорвут боевой дух Англии. Однако за ними, сознательно или нет, стояла моральная потребность сделать хоть что-то против Англии. На это указывают обстоятельства и периоды войны, в которые эти действия предпринимались. Поскольку кампании подводных лодок и цеппелинов не предполагали больших затрат или энергии, тот факт, что их ценность скорее моральная, чем военная, и связана с моральным духом их изобретателей, а не их жертв, представляет главным образом академический интерес, поскольку проливает дополнительный свет на природу силы и слабости Германии.

Отношение немцев к дисциплине достаточно поучительно, чтобы заслуживать здесь некоторого комментария. Когда Германию упрекали, что она довольствуется – по сравнению с другими народами – состоянием политического инфантилизма, ограничивая личную свободу своих граждан со всех сторон, а их политическую ответственность держа в самых узких пределах, ответ политических теоретиков содержал два различных и противоречивых тезиса. Говорилось, что немец, признавая ценность государственной организации и строгую дисциплину в качестве необходимого условия, сознательно отказывается от иллюзорных притязаний демократа на власть и подчиняется своего рода общественному договору, который, несомненно, выгоден в долгосрочной перспективе. Такое утверждение можно отвергнуть сразу, и не стоит уделять много внимания заблуждению столь почтенному и полностью несовместимому с опытом. А с другой стороны, говорилось, что врожденная тяга немцев к дисциплине доходит до гениальности. В смысле несколько менее лестном, чем предполагалось, это утверждение настолько же верно, насколько утверждение об общественном договоре ложно. Агрессивный тип общества привержен дисциплине в самых ее грубых формах. Социализированный тип, разумеется, способен подчиняться дисциплине – иначе не могло бы существовать государство, но в нем преобладает дисциплина не столь прямая, менее принудительная и более основанная на доброй воле.

Пожалуй, естественно, что сообщества, где принимаются и поощряются свирепость и жестокость, зависят от свирепости метода насаждения своей воли. У отары овец есть пастух, но у своры гончих есть хлысты. В человеческих обществах того же типа мы можем ожидать общего признания ценности дисциплины и терпимости к ее применению скорее из-за того, что она сурова, чем вопреки ей. Похоже, в этом состоит механизм того, что англичанину представляется тайной немецкого подчинения руководству и дисциплине. То, что крепкий солдат терпит удары хлыстом по лицу от офицера за мелкое нарушение – такое случается сплошь и рядом, свидетельствует о психическом состоянии обоих, непостижимом для нас. Гипотеза, которую я предлагаю, даст объяснение на основе сравнения со сходным феноменом: подчинение собаки хозяину, который хлещет ее в наказание. Пример собаки хорошо показывает, что для хищного социального животного твердое и даже жестокое принуждение к дисциплине не просто приемлемая, а вполне удовлетворительная процедура в психологическом смысле. Еще одна привычная жертва человеческой жестокости – лошадь – представляет интересное дополнение к данному утверждению, показывая, что для социального животного, стремящегося к защите, жестокое принуждение к дисциплине психологически неудовлетворительно. Напрашивается вывод: источник чудесной дисциплины солдат и огромного вклада в их изумительную храбрость – это агрессивная стадность немцев. У меня нет намерения проявить неуважение к этому замечательному качеству, а только желание проникнуть как можно глубже в его смысл, который заставляет указать, что приведенные теоретические рассуждения подтверждаются общепризнанной зависимостью немецкого солдата от своих офицеров и тем, как он снисходителен к нечеловеческой жестокости по отношению к любому, кто не является его хозяином силой внушения или силой оружия.

Пытаясь получить некоторое представление о немецком сознании и определить значение его идеалов, потребностей и импульсов в биологических терминах, я старался бороться с предвзятостью в ходе обсуждения народа, не только крайне враждебного, но и воодушевленного чуждым типом социальной привычки. Тем не менее, по-видимому, определенные общие выводы можно с пользой напомнить здесь вкратце как вполне разумные. Моя цель будет достигнута, если эти выводы достаточно последовательны, чтобы подтвердить точку зрения, немного отличную от общепринятой, и дающую некоторое практическое понимание фактов.

Для биологического психолога Германия представляет замечательный парадокс: во‑первых, она является государством, сознательно направленным к определенному ряду идеалов и амбиций и организованным для их достижения; во‑вторых, государством, в котором преобладает примитивный тип стадного инстинкта – агрессивный; этот тип демонстрирует самое близкое сходство в потребностях, идеалах и реакциях с волчьей стаей. Тем самым Германия демонстрирует в определенном смысле то, что я показал вершиной стадной эволюции, а в другом – полную противоположность, тип общества, который всегда был преходящим и не может удовлетворить нужды современного цивилизованного человека.

Сравнивая немецкое общество с волчьей стаей, а чувства, желания и импульсы отдельного немца с такими же у волка или собаки, я пытаюсь не применить расплывчатую аналогию, а привлечь внимание к реальной и грубой идентичности. Агрессивное социальное животное обладает полным и последовательным рядом психических реакций, которые обязательно будут прослеживаться в его чувствах и поведении независимо от того, двуногое оно или четвероногое, человек или насекомое. Психическая необходимость, делающая волка храбрым в массовой атаке, тождественна той, что делает немца храбрым в массированной атаке; психическая необходимость, которая заставляет собаку подчиняться хлысту хозяина и извлекать из этого выгоду, заставляет немецкого солдата подчиняться хлысту офицера и извлекать из этого выгоду. Инстинктивный процесс, который делает собаку среди своих собратьев раздражительной, подозрительной, церемонной, чувствительной к своей чести и готовой сражаться за нее, у немцев производит идентичный эффект.

Количество и мельчайшие совпадения в поведении немцев и других агрессивных социальных видов, количество и четкость различий между немцами и другими типами социальных животных – эти свидетельства трудно игнорировать.

Более того, мы видим, что Германия вынуждена терпеть недостатки, проистекающие из ее социального типа, которых, надо полагать, она избежала бы, если бы они не укоренились слишком глубоко. Таким образом, Германия не может заводить и поддерживать дружбу с нациями социализированного типа; ее инстинктивная оценка страха как убедительной силы заставила прибегать к угрозам и воинственным жестам, которые оттолкнули все сильные страны и пугали только слабых. Например, Англия – враг, которого Германия сотворила сама; она была вынуждена вести войну по плану непрерывной и ужасно дорогостоящей агрессии, потому что ее моральный дух не выдержал бы никакого другого метода.

Конечная цель науки – предвидение. Поэтому справедливо задать вопрос: если эти рассуждения научно обоснованны, какой свет они проливают на будущее? Было бы глупо полагать, что общие рассуждения могут в предсказании будущего дать точность, на которую и не претендуют. Но оставаясь на уровне самых общих рассуждений, рискну предложить два наблюдения.

Во-первых, окончательная судьба Германии не вызывает особых сомнений. Если мы попытаемся заглянуть за пределы этой войны, чем бы она ни закончилась, и рассмотрим более длительный отрезок времени, мы можем с вполне разумной степенью уверенности сказать, что германская мощь того типа, который мы знаем и которого боимся сегодня, недолговечна. Германия сошла с пути естественной эволюции или, вероятно, и не вступала на него. Поэтому, если ее цивилизация не подвергнется радикальному изменению и не начнет основываться на иных инстинктивных импульсах, она исчезнет с лица земли. Все преимущества, полученные от сознательного руководства и организации, не смогут изменить ее судьбу, поскольку сознательное руководство дает результат, только действуя рука об руку с природой, и первая его задача – которой правители Германии пренебрегли – это найти путь, по которому должен идти человек.

Во-вторых, можно осмелиться сказать несколько слов о войне на основе приведенного обсуждения Германии. Как я пытался показать, ее моральный дух обусловлен слишком жестко; противникам просто нужно продолжать сопротивление, что психологически более выгодно, и они победят. А Германия должна продолжать агрессивные усилия, и, если враги смогут сдержать их – не более того, – она будет тревожить свои измученные нервы до тех пор, пока они не перестанут реагировать. Я вовсе не считаю себя вправе давать хоть малейший намек на то, как следует вести войну; я просто указываю на то, что считаю психологическим фактом. Имеет ли он какое-то практическое военное значение – не мне решать.

Если бы кто-то хотел выразить волю всех свободных людей, стоило бы заявить: как бы ни пошли дела у противников Германии, больших сражений на ее территории не будет.

Если утверждение о том, что сила и слабость Германии жестко обусловлены определенными и поддающимися выявлению психологическими потребностями, справедливо, то оно представляет интерес главным образом для стратегов и тех, кто отвечает за общие направления военной кампании. Однако можно спросить, дают ли психологические принципы какие-то указания для решения следующей и столь же важной проблемы: как противникам Германии обеспечить и сохранить плоды победы, на которую они настроены.

Эта проблема уже скрывает противоречие, которое растет по мере того, как вопрос все больше переходит в практическую плоскость.

Были предложены два типа решений, которые, помимо согласия по вопросу воскрешения малых наций, которые Германия смогла уничтожить, глубоко различаются в отношении к фактическому врагу. Оба решения основываются на желании действительно долгосрочного мира и установлении действительно стабильного равновесия между противниками. Различия касаются средств достижения результата.

Официальное решение, почти единодушно принятое, настаивает на том, что «военное господство Пруссии», «германский милитаризм» или «немецкая военная система» – существуют разные формулировки – должны быть полностью и окончательно сломаны. Это допускает много интерпретаций. Впрочем, несмотря на критику со стороны умеренных, с одной стороны, и непрактично свирепых радикалов, с другой, эта доктрина, по-видимому, остается – что достаточно важно – выражением политики, которую простой человек считает на данный момент адекватной.

Наиболее значительная критика исходит от небольшого класса образованных и умных писателей, которых из-за их пацифистских и «интернациональных» взглядов обвиняли, без сомнения, ложно, в прогерманской – читай антианглийской – позиции. Претензия этих авторов к официальной декларации политики состоит в том, что там не раскрыты должным образом ни цель, ни средства достижения этой цели. Нам говорят, что как нация мы не знаем, за что боремся, и что мы не можем достичь цели, о которой говорим, применяя военную силу. Нас предупреждают, что нужно стремиться к «разумному» миру – такому, который своей умеренностью оказал бы воспитательное воздействие на немецкий народ, что сокрушение и тем более расчленение Германской империи утвердит ее народ в убеждении, что война была агрессией завистливых соседей, и сделает месть национальным стремлением.

На такую критику не всегда давался действенный ответ, и распространенное в целом чувство оказалось обескураживающе неясным перед лицом своих проворных и подкованных противников. На самом деле, исходя из обычных предпосылок политических дебатов, сомнительно, что может быть получен какой-либо удовлетворительный ответ. Однако именно от этих предпосылок следует отказаться и заменить их более подходящими психологическими принципами, если мы пытаемся пролить свет на отношения двух народов с глубоко различными социальным типом и инстинктивной реакцией. Обычный человек, по-видимому, смутно осознает это различие, хотя и не может его определить; интеллектуалы пацифистского – за неимением лучшего термина – толка исходят из предположения, что такого различия не существует. Как бы ни следовало уважать мужество и способности этих последних, нельзя не признать, что их концепциям, пусть логичным и изобретательным, недостает живительного контакта с реальностью, которого не лишены инстинктивные чувства обычного человека.

Давайте теперь рассмотрим, какие указания по решению проблемы дает понимание особенностей социального типа, характерных для современных немцев.

С этой точки зрения нынешняя война направлена против социального типа, который, будучи наделен техническими ресурсами современной цивилизации, является и должен оставаться опасным анахронизмом. Народ агрессивной социальной привычки не может находиться в состоянии равновесия с соседями. Структура его общества представляет жесткий барьер для плавной и непрерывной внутренней интеграции; поэтому его энергия должна быть направлена, по существу, на внешние объекты и его история обязательно будет состоять из чередующихся периодов агрессии и подготовки. У такого народа нет представления о добром применении силы. Он с необходимостью рассматривает войну как самоцель, как вершину своей национальной деятельности, как повторяющийся апогей своей извечной орбиты; а на мир смотрит как на необходимую и несколько утомительную подготовку к войне, в которой сможет наслаждаться радостями завоевания, захватывая новые территории и решительно навязывая им свой национальный тип. Это инстинктивное стремление к единообразию приводит к тому, что каждое завоевание такого народа обедняет человеческий род и превращает сопротивление его агрессии в элементарный долг человечества.

В каждом случае Германия оставалась верна своему социальному типу, и все подробности ее истории за последние пятьдесят лет вскрывают волчьи черты ее идеалов и морали.

Мы видели, что у всех стадных животных социальный инстинкт следует одному из трех основных типов, каждому из которых соответствует особый набор действий и реакций. Основные единицы человеческого рода, видимо, ограничены теми же категориями, однако вероятно, что сохранение данного типа в данном стаде не связано с наследственностью индивида. Стадность индивида наследуется; а тип, соответственно которому проявляются стадные реакции, не наследуется, а зависит от формы, существующей в стаде, к которому индивид принадлежит, и передается в нем от поколения к поколению. Случалось, что нации переходили в ходе своей истории от агрессивного к социализированному типу. Изменение становилось возможным благодаря не слишком жесткому классовому разделению и, несомненно, было связано с прогрессивными взаимоотношениями и, соответственно, развитием альтруизма. Крайне жесткая прусская социальная система явно связана с сохранением агрессивной формы общества.

Не может быть сомнений, что успех Германской империи укрепил влияние агрессивного социального типа на ее народ и уберег от разлагающих последствий общения с другими народами. Как я уже пытался показать, моральный дух таких народов тесно связан с продолжением агрессии и успехом. У Германской империи не было опыта поражений, и по этой причине она смогла оградить свои идеалы и стремления от современных веяний. Не требуется психологической проницательности, чтобы предсказать: если результат этой войны хоть каким-то образом будет успешным для Германии, она сохранит веру в нынешние идеалы, как бы ни были велики ее страдания и как бы она ни была истощена. Стоит напомнить, что такой народ способен интерпретировать факты в соответствии со своими предубеждениями до невероятной степени, как мы уже неоднократно видели в ходе этой войны. И доказательства того, что нацию агрессивного типа нельзя терпеть в современной Европе, ее надлежит побороть, если понадобится, силой оружия, должно быть очень ясным, а иначе урок не пойдет впрок. Доказательств поражения, достаточных для убеждения народа социализированного типа, может оказаться недостаточно для народа волчьего типа, у которого психическое сопротивление гораздо более непробиваемо. Об этом психологическом факте государственные мужи Европы должны, прежде всего, помнить, когда начнутся серьезные обсуждения вопросов мира, а иначе есть риск, что кровь и материальные средства были потрачены впустую, ничего не дав цивилизации.

Нас предупреждали, что «унижать» Германию значит просто толкать ее на подготовку к отмщению и подкреплять ее веру в высшую ценность военной силы. Такое мнение вроде бы опирается на знание человеческой натуры, но на самом деле не слишком обоснованно. Стремление к мести обычно переоценивается в качестве мотива – возможно, под влиянием романистов и драматургов, у которых оно весьма кстати. Если объективно оценивать поведение человека, мы обнаружим, что месть, какой бы бессмертной страстью ни казалась в эмоциональные моменты, в реальной жизни постоянно вынуждена уступать место более насущным и свежим потребностям и чувствам. Нет оснований полагать, что в отношениях между странами месть выступает реальным мотивом политики, хотя может сгодиться, как утешительная поза.

Любопытно, что на наивную переоценку идеала мести должен был бы повлиять такой очевидный пример, как отношения Франции и Германии. Первая в 1870 году была «унижена» по полной программе. Она твердила, как полагается, об отмщении, но вскоре показала, что ее чувство реальности слишком крепко, чтобы позволить влиять ребяческой страсти на политику. Характерно, что именно победивший агрессор верил в желание Франции отомстить и в конце концов напал на нее снова.

Ценную психологическую подсказку можно почерпнуть из наших знаний о животных, чья стадность, как у Германии, относится к агрессивному типу. Если необходимо физически наказать собаку, лучший эффект дает то, что довольно бессердечно называют «хорошей» трепкой. У животного не должно оставаться сомнений, кто тут хозяин, и в наказании нет места колебаниям, нервозности или угрызениям совести со стороны наказывающего. Тогда опыт будет полезен и понятен для собаки, и она усвоит урок без возражений и желания отомстить. Как ни противна такая идея для существа социализированного типа, никакой сентиментализм и никакое пацифистское теоретизирование не могут скрыть тот факт, что уважение собаки можно завоевать насилием. Если есть доля истины в высказанном мной мнении о том, что моральные реакции Германии соответствуют стадному типу, которому принадлежат волк и собака, из этого следует, что ее уважение должно быть завоевано тщательным и решительным избиением; и Европа обязана ее научить элементарному уважению к другим нациям, от которых теперь Германия полностью свободна. Если позволить ей вывернуться на условиях, которые она хоть в малейшей степени сможет счесть победой или хотя бы не поражением, Германия продолжит ненавидеть нас, как продолжала ненавидеть свою жертву – Францию.

Политик, придерживающийся, как положено, исключительно человеческой точки зрения, наверное, сочтет невероятным и скандальным обращаться за подсказками в международной политике к поведению собак. Пропасть между этими сферами, возможно, не так непреодолимо глубока, как ему нравится думать; так или иначе, приведенная мной аналогия подтверждается доказательствами более уважаемого рода.

Восприимчивость отдельного немца к суровой и даже жестокой дисциплине хорошо известна. Простой солдат терпит побои сержанта и становится лучшим солдатом; оба они терпят издевательства офицера, тоже с выгодой; простой студент почти так же полно подчиняется профессору и так становится образцом научного совершенства; простой гражданин выполняет команды начальника, сколь угодно непродуманные и оскорбительные, и становится образцом дисциплинированного поведения; и наконец глава государства, сочетающий самые резкие методы сержанта, профессора и начальника, завоевывает не только рабское почтение, но и истинную славу.

Германия показала безошибочный путь к ее сердцу; Европа должна им воспользоваться.

Англия против Германии

Англия

Один из самых впечатляющих фактов о войне заключается в том, что в то время как Германия представляет собой тип совершенного агрессивного стада, Англия, возможно, является наиболее полным примером социализированного стада. Этому биологическому различию соответствуют различия в истории этих стран. Германия смоделировала свою душу по волчьему образцу и использовала возможности своего архетипа в течение пятидесяти лихорадочных лет развития; она уже является готовым продуктом, ее моральный идеал достигнут, и ей не к чему стремиться, разве что навязывать его миру. Англия взяла за образец пчелу и все еще бесконечно далека от воплощения своего идеала. В нерушимой безопасности своей земли в течение почти тысячи лет она неторопливо, даже лениво и с бесконечной медлительностью следовала своим путем ко все более тесной и глубокой социальной интеграции. Она невозмутимо и упорно, в грубом практическом духе, придерживалась задачи формирования общества, в котором люди могли бы жить свободно и в то же время быть гражданами. У нее не было никакой теории о себе, никакого осознания своей судьбы, никакой воли к власти. У нее почти не было национальных героев, и она всегда холодно относилась к своим великим умам, неохотно предоставляя им материал для экспериментов над народом, не слушала их разъяснений ее долга и ее имперской судьбы, предоставляя им шанс умереть за нее, провожая лишь нетерпеливым вздохом. Англия позволила своим неугомонным младшим сынам завоевать для нее империю, не выказала никакого удовлетворения и, будучи далека от того, чтобы трепетать от восторга завоевателя, сразу заставляла новые владения работать над проблемой, которой была постоянно поглощена. И по прошествии тысячи лет Англия, похоже, все так же далека от своей цели. Ее общество нерегулярно, неоднородно, нескоординированно, расколото на враждующие друг с другом классы: одни отягощены нищетой, убогостью, невежеством и болезнями, а другие – заблуждениями, предрассудками и чрезмерным самодовольством. Тем не менее ее терпение не поколеблено тем, что ей преподносили как неудачу; ее самообладание не изменилось от того, что она воспринимала как имперский успех. Она так же связана со своей судьбой, как и Германия, и должна продолжать свой путь к бесконечно далекой цели. Народы могут подражать ее методам и основывать архитектуру своей свободы на шатрах, которые она установила на обочине дороги, чтобы отдохнуть в течение ночи; она продолжит путь, не осознавая себя и своего величия, рассеянно вежливая с гениями, польщенная громкими пророчествами, однако дремлющая на проповеди, слишком неуклюжая, чтобы хвастаться или бахвалиться, слишком сдержанная, чтобы казаться сильной, слишком тупая, чтобы выслушивать лесть, слишком терпеливая, чтобы тревожиться, и при этом непреклонная, практичная и равнодушная к мечтам.

Трудно найти более удачную иллюстрацию характерных черт этих двух наций, чем их позиции накануне войны. Англия – эмпирик, была озадачена, беспокойна и встревожена перед лицом проблемы, которую ей грозило когда-нибудь изучить; Германия – теоретик, хладнокровная, «объективная», осознающая себя, была убеждена, что проблемы вообще нет.

Изучая сознание Англии в духе биологического психолога, необходимо держать в уме сообщество пчел, так же, как изучая сознание Германии, необходимо помнить о волчьем обществе.

Одним из самых поразительных феноменов, отмеченных исследователями пчел, является отсутствие в улье явных средств управления или руководства. Царицу, очевидно, ценят за ее функции, в число которых вовсе не входит управление. Важнейшие политические решения, насколько мы можем судить, возникают спонтанно среди рабочих пчел, и, независимо от того окажутся ли они правильными или неверными в будущем, выполняются без протестов и разногласий. Способность к единодушным решениям, несомненно, связана с ограниченным ментальным развитием индивидов; к примеру, у человека она намного слабее. И все же единодушие улья на удивление эффективно и успешно. Исследователи физиологии и психологии пчел были вынуждены – конечно, с осторожностью – предположить, что существа, живущие в таком тесном сообществе, способны сообщать друг другу и, соответственно, всему сообществу некие крайне простые понятия, создавая, так сказать, общий разум, который обретает, по крайней мере, во время кризиса, независимое существование. Такую концепцию трудно выразить в конкретных терминах и даже уловить иначе как в интуитивном озарении. Соглашаемся мы с ней или отвергаем, факт в том, что в обществах с очень тесными общинными привычками создается видимость того, что ими управляет своего рода общий разум – настоящий дух улья, хотя нет никаких следов какого-либо руководящего аппарата.

Тщательное изучение Англии производит впечатление, что работает некий фактор, сравнимый с духом улья. Это впечатление, возможно, не стоит воспринимать как совершенно фантастическое, если вспомнить, что островное положение Англии и долгая история навязали ей физическое уединение и единство, напоминающее, хотя, конечно, в меньшей степени, единство улья. Я, конечно, понимаю, что рассуждения о национальном духе нам очень знакомы. Однако они настолько расплывчаты, так сильно связаны с чисто условными олицетворениями воображаемых качеств, что я не могу рассматривать их как относящиеся к явлению, которое я пытаюсь описать.

Я имею в виду концепцию старого и изолированного народа, развивающего, путем медленного смешения и притирки идей, потребностей и импульсов, некое глубинное единство, которое становится своего рода «инстинктом» национальной жизни и придает национальной политике, без знания отдельного гражданина, без руководства государственных деятелей, а возможно, и вопреки им всем, непрерывность тенденции и даже разумность, с помощью которой можно оказывать влияние на события.

Высказать подобное предположение, с помощью пчелиной аналогии, кажется необходимым, когда мы рассматриваем со всей объективностью историю Англии и ее империи. Так много было сделано в отсутствие руководства, несмотря на мнимых правителей, так часто великие политические решения или успешный шаг были, по-видимому, случайными. Многие свершения, казавшиеся локальными и узкими по замыслу и мотиву, демонстрируют на расстоянии свидетельства масштабного замысла. Борьба Англии с Филиппом Испанским, с Людовиком XIV, с Наполеоном; основание колониальной империи – все это казалось бы нам грандиозными замыслами какого-то высшего гения, если бы мы не знали, как они были предприняты и в каком духе свершались.

Выходит, Англии есть чем возразить на сознательное руководство, которое обеспечило Германии значительную часть ее силы. Ко множеству военных принципов, которые эта война принесла на поле боя, мы должны добавить не менее интересную дуэль между сознательным руководством нацией, с одной стороны, и бессознательной национальной волей и знанием – с другой.

Не в моей компетенции затрагивать дипломатические шаги, приведшие к войне. Они представляются мне не имеющими отношения к биологическому анализу, которым мы пытаемся заниматься. Не может быть никаких сомнений, что обыденное сознание подавляющего большинства граждан нашей страны испытывало сильное отвращение к идее войны. Те, кто в целом был настроен воинственно, на тот момент не имели влияния. Однако можем ли мы предположить, что глубокий, тихий голос духа улья, неузнанный, шепчущий у нас внутри, не заметил странный, яростно жестикулирующий объект на том берегу Северного моря? В обширной незатейливой памяти этого голоса должны были всплывать подобные образы. Должен был вспомниться железный кулак, триста лет назад воздетый над Бискайским заливом, маленький человек в блестящих доспехах, угрожающе расхаживающий по другому берегу Ла-Манша, и другой маленький человек, стоящий перед своими войсками, звякая саблей в ножнах. Голос устало и немного нетерпеливо повернулся бы к этому новому знамению над Северным морем… Умудренный тысячелетним опытом, он знал бы, когда нанести удар.

Глубоко запрятанные объединенные национальные импульсы, на которые мы здесь обращаем внимание, далеки от влияния пацифизма или ура-патриотизма. Любая попытка четко определить их будет основана на догадках и предположениях, где доля рассуждений намного превосходит долю установленных фактов. Однако похоже, что, как и в случае с пчелами, эти импульсы касаются в основном решений по ключевым политическим вопросам. Иначе говоря, дух народа порождает великие войны, но вести их достается государственному деятелю. То есть этот дух может принять решение невероятной глубины, направить людей на нужный курс в нужный момент, а затем оставить их барахтаться в трудностях этого пути. В этом контраст с немецким ресурсом сознательного руководства – поверхностным, склонным ошибаться во всех глубоких вопросах человеческой природы, но постоянным, бдительным и изобретательным в использовании всех доступных средств во всех сферах деятельности.

Во время войны дух народа может проявить свою мудрость только в самых простых, широких вопросах. Одно из ярких проявлений – понимание того, например, что война будет долгой и тягостной. Плохие новости, как правило, принимались без жалоб, упреков или волнения, хорошие новости, какими бы они ни были, – с твердой решимостью не ликовать и не радоваться. То, что столько месяцев кровопролитной войны народ не проявлял ни ликования, ни смятения, является свидетельством моральной силы и не менее впечатляющим оттого, что это явно дело рук самого простого человека.

Такие проявления народного духа редки и почти не поощряются теми, кто общается с народом. Отсутствие у них дара толкования просто поразительно. Очень немногие способны уловить этот шепот вековой мудрости; многие, похоже, путают его с резким и нестройным ропотом.

Если верны наши аналогии с пчелами и волками, Англия обладает одним великим моральным преимуществом над Германией, а именно: в структуре ее общества нет непреодолимых препятствий идеальному единению людей. Максимум, что в состоянии обеспечить Германия, – единство агрессивного типа, которое приносит с собой жесткие, неальтруистические отношения между индивидами и может проявить свою полную моральную ценность только при поддержании успешной атаки. Англия, с другой стороны, следуя социализированному типу стадности, вольна неограниченно интегрировать свое общество. Ее естественный путь – развитие альтруистических отношений между индивидами. Система социальной сегрегации в Англии не такая жесткая, и если страна сумеет обеспечить адекватное ускорение естественной консолидации, к которой она постепенно стремится, то получит доступ к буквально неисчерпаемому запасу моральной силы и достигнет моральной сплоченности, которой не страшны никакие трудности, и выносливости, которой не страшна никакая сила.

И это не фигура речи, а простой биологический факт, имеющий непосредственное практическое применение и приносящий немедленный результат. Нужно признать, что с начала войны страна мало продвинулась в этом направлении. Лидеры, включая не только правящих политиков, но и тех, кто так или иначе привлекает публичное внимание, склонны восторгаться чисто условным единством, которое почти бесполезно для укрепления морального духа. Громкие заявления о единстве не создают истинного единства духа и не дают человеку силы отказывать себе в эгоистических импульсах на словах и на деле, и поэтому раздражают как бесполезные. К сожалению, образование и обстоятельства многих общественных деятелей мешают им усвоить самые элементарные принципы, которые необходимы для развития моральных ресурсов нации. Изредка то или иное публичное лицо интуитивно улавливает проблеск какого-то фрагмента требуемого знания, но этого недостаточно, чтобы позволить ему эффективно влиять на людей. По большей части их импульсы с той же вероятностью будут разрушительными для желаемого эффекта, как и благоприятными для него. В прошлом Англия вела войны в атмосфере разобщенности и язвительной критики, направленной на то, чтобы поставить в неловкое положение правительство, а не, как утверждалось, укрепить страну. То, что успех был возможен в таких условиях, свидетельствует о моральной стойкости людей, а также о прочности духа улья. Если вспомнить, как Англия процветала при внутренних разногласиях в критические времена, возникает искушение поверить, что она черпает из такого состояния какую-то мистическую силу и что устранение разногласий может быть для нее не столь выгодной переменой, какой кажется. Однако размышление показывает, что эта гипотеза неприемлема и что Англия одержала победу в этих случаях, вопреки препятствиям, воздвигнутым разногласиями.

За прошедшие месяцы войны не было обнародовано ни одного признания, что моральный дух нации зависит от причин, которые можно выявить, сформулировать и контролировать. Похоже, у нас до сих пор нет понимания, что доминирование социальных импульсов над эгоистическими, которое мы называем удовлетворительной моралью, может культивироваться как таковое, что благодаря этому ресурсы нации становятся полностью доступными для лидеров, что без этого каждое требование к гражданину может выполняться неохотно или вовсе отвергаться.

Врачи говорят, что необразованные пациенты обычно настаивают на облегчении симптомов и не волнуются о лечении болезни, что человек требует пузырек с лекарством, чтобы облегчить боль от язвы желудка, но отказывается от обследования, которое должно выявить природу заболевания. Государственный деятель, смущенный проявлениями слабости духа, похоже, придерживается такого же метода. Обнаружив, что не хватает солдат, он придумывает средство от этого конкретного симптома. Когда возникают сложности с тем, чтобы заставить тот или иной индустриальный класс приостановить действие своих уставов в интересах государства, ему нужно новое лекарство. Когда он хочет успокоить капиталиста или обуздать расточительность, нужно искать новые средства. И так он шагает от кризиса к кризису, не зная, какая новая беда его ждет, мучимый, надо полагать, сомнениями – хватит ли запаса таблеток и пилюль, и долго ли продлится их очень скромное действие.

Ни одна из этих проблем не является самой болезнью; все они – свидетельства низкого морального духа нации, и любая попытка справиться с ними, не затрагивающая общей причины, неизбежно окажется неудовлетворительной и нестойкой.

Единственная основа крепкого морального духа народа существующего в Англии социального типа – подлинное национальное единство, которое является единственным и полным средством от всех гражданских трудностей, возникающих в результате великой и опасной войны.

Невозможно предположить, будет ли Англия придерживаться своих традиционных методов или отойдет от них достаточно далеко, чтобы принять смелый и всеобъемлющий взгляд на свое настоящее и свои растущие моральные потребности. Тщательно продуманная и смело осуществленная организация реального национального единства не представляла бы больших трудностей в стране, столь богатой практическим гением; это раз и навсегда покончило бы с внутренними трудностями государства и превратило бы нацию в военную машину, которой ничто не может противостоять.

Более вероятно и характерно то, что все пойдет по-старому. Это будет примером нашего привычного и часто вызывающего восхищение презрения к теоретическим рассуждениям и мечтаниям, нашего отсутствия интереса к знаниям и предусмотрительности, нашей готовности пойти на любой риск, лишь бы не терпеть ужасные муки размышлений.

Если вспомнить, как дорого обходится наш традиционный метод, какой долгий и мучительный путь он предлагает, насколько сомнительной делает саму цель, то даже философ не сдержит вздоха из-за ненужных страданий, которые приносит этот метод, и тревоги из-за окружающей тьмы и неизвестного конца.

В конце главы есть возможность отвлечься от изучения деталей и позволить мыслям окунуться в более широкую атмосферу и более долгую последовательность. Закрывая нашу главу, мы можем также оглянуться на огромное пространство биологической последовательности, в безграничной панораме которой война, затянувшая наши небеса кровавой тучей, кажется не больше булавочной головки. Созерцая в воображении первое крошечное пятнышко живого желе, которое ползало в грязи, мы можем видеть взаимодействие потребностей и сил, уже толкающих его по пути, в конце которого стоим мы. Частичке волшебной субстанции, которая больше не была просто углеродом, водородом, кислородом, азотом, серой и небольшим количеством фосфора, была присуща способность объединяться со своими собратьями и извлекать выгоду из этого братства, каким бы слабым оно ни было. За долгое время объединение принесло свободу: свободу изменяться и, изменяясь, специализироваться. С течением времени отдельные граждане-клетки специализировались в высокой степени, общались друг с другом, координируя свою деятельность, встраивались в государство.

Эти новые великолепные организации, предоставляя свободу отдельным клеткам, сами ее потеряли. Однако сохранили способность к объединению, и, когда нужда в свободе была превыше всего, они вновь обрели ее в объединении на более высоком уровне. Так снова была обретена свобода изменяться, специализироваться, реагировать. По всему миру возникали братства всех уровней и почти всех типов существ. Специализация, общность, координация появились в новой плоскости. Словно природа, чтобы защитить своих детей от самой себя, пыталась собрать в одно целое как можно больше живой материи. С гигантскими ящерами, мастодонтами и мамонтами не вышло. Что ж, природа попробует новый метод, который позволит обойтись без громадной физической массы, но будет удовлетворять те же потребности и давать те же силы. Тело останется свободным, в новую единицу будет вовлечен только разум. Нематериальные узы оказались столь же эффективными, как и физические. Стая, табун, стадо, рой – все новые существа процветали и заселяли мир. Их сила зависела от способности индивидов к взаимоотношениям и росла, пока не достигала пределов стада. Пока взаимодействие было ограничено, все возможности нового эксперимента были скрыты, однако в конце концов появилось существо, в котором эта способность могла развиваться бесконечно. Сразу же проявилась сила нового масштаба. Как ни слабы были отдельные люди, способность человека к общению сделала его хозяином мира. Увы, то же качество, которое привело человека к успеху, осложнило его судьбу. Сила мозга позволила ему говорить и понимать речь, а значит, общаться и объединяться более эффективно, чем любому другому животному; сила мозга развила его индивидуальность и эгоизм, а также разнообразила реакции, которые позволяли ему повиноваться голосу инстинкта по-своему. Поэтому объединение было нерегулярным, нескоординированным и прогрессировало очень медленно. Временами человек блуждал в тупике, где возможность прогрессивного объединения терялась.

Тем не менее потребности и способности, присущие первобытной амебе, присущи и человеку. В самой его плоти и костях заложен импульс ко все более тесному единению во все более крупных сообществах. Сегодня человек прокладывает себе путь к этой цели, борясь за совершенное единство, которое так долго предвещала природа, в котором должно быть полное единение его членов, свободное от эгоизма или ненависти, грубости или высокомерия, от волчьей жажды крови. Это совершенное единство станет новым существом, воспринимаемым как единое целое; для его многомиллионной силы ни одна преграда не будет непреодолимой, ни одна пропасть непроходимой, ни одна задача не будет слишком сложной.

Примечания

1

«Вряд ли хоть один человек из миллиарда, принимая обед, задумывается о полезности. Он ест, потому что пища вкусная, и ему хочется еще. Если спросите, почему он хочет еще того, что вкусно, он не увидит в вас философа, а посмеется над вами, как над дурачком. Связь между приятным ощущением и действием, которое оно побуждает, для него абсолютна и selbstverstdudtich (понятна сама по себе), она является «априорным синтезом» самого совершенного сорта, не требующим подтверждения в силу самоочевидности … Только у метафизика могут возникнуть такие вопросы: почему мы улыбаемся, когда довольны, а не хмуримся? Почему мы не можем разговаривать с толпой так же, как с одним другом? Почему именно эта девушка кружит нам голову? Обычный человек только и скажет: “Само собой понятно, почему мы улыбаемся, само собой понятно, почему сердце начинает колотиться при виде толпы, само собой понятно, почему мы любим эту девушку, чья душа упакована в идеальную форму, явно и очевидно сотворенную, чтобы быть любимой” (W. James, “Principles of Psychology” vol. ii. p. 386). (Здесь и далее примечания автора.)

2

Это интроспективное качество «априорного синтеза высшего сорта» обнаруживается, например, в предположениях, на которых строится огромное количество суждений в вопросах церкви и государства, семьи, правосудия, неподкупности, чести, чистоты, преступности и так далее. Однако мы не можем утверждать, что каждому из этих понятий соответствует конкретный инстинкт, поскольку это означало бы наличие невообразимого множества инстинктов, по большей части не имеющих никакой разумной биологической пользы. Например, очень трудно представить инстинкт, делающий человека методистом или католиком; или инстинкт, заставляющий человека считать британскую семью высшим продуктом цивилизации, однако эти позиции, несомненно, основаны на предположениях, обладающих признаками, которые Джеймс описал как принадлежащие импульсам инстинкта.

3

У общественных насекомых, разумеется, есть физические изменения, вызванные социальной организацией и тесно связанные с ней.

4

В его опубликованных работах на эту тему можно найти много соответствующих ссылок; например, в «The Grammar of Science», в «National Life from the Standpoint of Science» и в «The Chances of Death». В этом собрании эссе последнее сочинение под названием «Socialism and Natural Selection» наиболее полно рассматривает этот вопрос.

5

«Socialism and Natural Selection» в «The Chances of Death».

6

Lester F. Ward, “Pure Sociology: a Treatise on the Origin and Spontaneous Development of Society” (New York: The Macmillan Co. 1903). Не рискну решать, можно ли считать эту работу образчиком ортодоксальной социологии, если такая существует; я выбрал этот трактат из-за способности автора к свежим и оригинальным рассуждениям и очевидной широты познаний в социологической литературе.

7

“Pure Sociology,” p. 134. В оригинале курсива нет. Сходные пассажи можно встретить на страницах 200 и 556.

8

Для примера можно посмотреть маленькую книгу Гюстава ле Бона (Gustave Le Bon —“Psychology des Foules,” Paris: Felix Alcan), в которой приведено много обобщений.

9

“The Psychology of Suggestion: a Research into the Subconscious Nature of Man and Society,” by Boris Sidis, with an Introduction by Prof. Wm. James. New York. 1903.

10

“Psychology of Suggestion,” p. 295.

11

В связи с этим представляет значительный интерес “Symposium on the Subconscious” (in the Journal oj Abnormal Psychology, vol. ii. Nos. 1 and 2). В дискуссии принимали участие Мюнстерберг, Рибо, Ястров, Пьер Жане и Мортон Принс.

12

Интересно отметить: стая волков образует организм, превосходящий по силе льва или тигра; способна компенсировать потерю отдельных волков; неутомима в преследовании, а значит, может загонять без лишних ухищрений самых быстроногих животных; наконец, съедает всю убитую добычу, то есть имеет значительное преимущество над одиночным крупным хищником, не транжиря запасы еды. Преимущества социальной привычки у хищников хорошо видны уже по тому, что волки до сих пор выживают в цивилизованных странах.

13

Любой, кто наблюдал за поведением собак и кошек в тепле и холоде, не мог не заметить влияния стадной привычки на первых. Кошка проявляет умеренную любовь к теплу, но решительно безразлична к холоду и будет спокойно сидеть в снегу, что совершенно неприемлемо для собаки.

14

Слово «опыт» здесь используется в особом смысле, который, наверное, требует определения. Опытом мы называем все, что случается с индивидом; не только события во внешнем мире, но и его собственные инстинктивные, часто эгоистичные импульсы, возникающие внутри его личности.

15

Из стихотворения Роберта Браунинга «Рабби бен Эзра». – Примеч. пер.

16

Сама по себе война вовсе не обязательно является максимальным стимулом для стадного инстинкта, если не несет непосредственной угрозы всему стаду. Это хорошо видно на примере англо-бурской войны 1899–1901 годов. Эта война не была и не считалась непосредственной угрозой жизни страны. И соответственно, не было заметного морального единения народа и обращений единой нации к правительству, поэтому война велась вяло, робко и пессимистично. Боевой дух людей был в целом невысок; существовала сильная жажда хороших новостей и преувеличенная реакция на них; плохие новости вызывали преувеличенный пессимизм, и стойкость людей подрывали известия о потерях, которые сегодня мы сочли бы незначительными. Соответственно, активность и жизнеспособность слухов были гораздо меньше, чем во время нынешней войны. Более слабый стимул проявляется на протяжении ряда событий слабостью всех характерных стадных реакций.

17

Можно отметить, что члены небольшой группы так называемых «прогерманских» писателей и пропагандистов по большей части признают, явно или неявно, фундаментальной доктриной то, что между англичанами и немцами нет психологической разницы. Они утверждают, что вторые находятся под влиянием точно таких же чувств и идеалов, как и первые, и на самом деле не проявляют никакой заметной «странности» в своих выражениях и эмоциях. Из этого утверждения делаются поразительные выводы. Весь моральный прогресс был делом рук непопулярных меньшинств, членов которых клеймили как чудаков или преступников до тех пор, пока время не подтверждало их идеи. Однако даже величайшие из таких первопроходцев не всегда были правы. В сферах, где им не хватало опыта, суждения гениев обычно выдерживали испытание временем не лучше, чем суждения простых людей. И если среди наших «прогерманских» авторов есть моральные гении, можно ожидать, что их психологическая интуиция будет работать лучше в отношении Англии, чем в отношении Германии. Такая оговорка важна, поскольку вероятно, что главные психологические проблемы, связанные с возникновением и продолжением этой войны, относятся скорее к немцам, чем к англичанам.

18

Я не приводил здесь реальные цитаты немецких авторов, богато иллюстрирующие национальные характеристики. Подобные материалы можно в изобилии найти в книгах о Германии, появившихся с начала войны. Приводить цитаты здесь было бы излишне и отвлекало бы внимание от более общих аспектов главного объекта данного исследования. Однако в процессе окончательного редактирования я испытываю искушение добавить одну иллюстрацию, которая случайно попалась мне на глаза, как репрезентативный, а вовсе не экстремальный пример национального высокомерия, о котором я упоминал выше. В статье Джона Бакена «German Mind» я нашел следующие цитаты берлинского профессора Вернера Зомбарта: «Когда немец, с головы до пят закованный в сталь, стоит, опираясь на свой огромный меч, то внизу, у его ног, может твориться что угодно, тогда его могут поносить и поливать грязью, как уже и делают сегодня “интеллектуалы”, художники и ученые Англии, Франции, России, Италии: они не нарушат его возвышенный покой, и он подобно своим предкам по-прежнему будет думать об остальной Европе: Oderint, dum metuant (“Ненавидят, пока боятся”)». «Мы должны очистить свою душу от последних осколков старого идеала прогрессивного развития человечества… Идеал человечества может быть понят в его высшем смысле только тогда, когда достигает наивысшего и богатейшего развития в конкретных благородных нациях. Они становятся представителями мысли Бога на земле. Таковы были евреи. Таковы были греки. Избранный народ нашего времени – немцы… Теперь мы понимаем, почему другие народы с ненавистью преследуют нас. Они нас не понимают, но чувствуют наше громадное духовное превосходство. Так в древности ненавидели евреев, потому что они были представителями Бога на земле (“The German Mind,” Land and Water, November 6, 1915).

Эти отрывки почти слишком хороши, чтобы быть правдой, от них ощущаешь удовольствие коллекционера, нашедшего превосходный экземпляр. Мы видим радость от детской и банальной метафоры, представление о государстве жестокого завоевателя как о вечном блаженстве – колониальный принцип Пруссии, наивные обобщения из истории, уверенное допущение любой характеристики, которая кажется желательной в морали или религии, непробиваемую самооценку плюс сильную и честную убежденность.

Если судить о подобных высказываниях с точки зрения наших собственных чувств и идеалов, невозможно игнорировать их маниакальную нотку, и мы вынуждены предположить, что у немецкого народа действительно какое-то безумное состояние. Мистер Бакен в процитированной статье прямо и недвусмысленно приходит к такому выводу.

Впрочем, если вспомнить, что определение безумия обязательно является статистическим, и мы можем только сказать, что сумасшедший – это человек, который ведет себя не так, как большинство его соседей, мы обнаруживаем, что называть нацию безумной – как бы верно это ни было в определенном смысле – мало что добавляет к нашим знаниям. Однако в той мере, в какой этот факт убеждает нас, что некоторые ментальные процессы этой нации фундаментально отличаются от наших собственных, это полезная концепция. Государственному деятелю не помешает провести более глубокий анализ. Бред безумца не очень помогает прогнозировать его поведение, а вой стаи волков, сколь иррациональный, столь и суровый, даже столь и безумный, выдает, с кем нам приходится иметь

дело, выдает их насущные потребности, их неконтролируемые страсти, узкие места инстинкта, на котором они держатся, позволяет нам предвидеть, а предвидя, строить свои планы.

19

Использование этого прилагательного, возможно, напомнит о том, как часто волк появлялся в сказках именно в таком настроении. Обычно, однако, сказочник – существо социализированного типа – приписывает тоску бедного создания лицемерию.

Content

Уилфред Троттер
Стадный инстинкт в мирное время и на войне

От автора

Стадный инстинкт и его влияние на психологию цивилизованного человека

I. Вступление

II. Психологические аспекты инстинкта

III. Биологическое значение стадного инстинкта

IV. Ментальные характеристики стадных животных

Социологические аспекты в психологии стадного инстинкта

Стадность и будущее человечества

Размышления о человеческом разуме в 1915 году

Место человека в природе и природы в человеке

Комментарии к объективной системе человеческой психологии

Некоторые принципы биологической психологии

Биология стадного чувства

Черты стадного животного, присущие человеку

Некоторые особенности социальной привычки у человека

Несовершенства социальной привычки человека

Стадные виды на войне

Англия ПРОТИВ Германии Германия

Англия против Германии Англия

Примечания