Женя Юркина

Читай меня вслух

© Женя Юркина, 2020

© Издание, оформление. Animedia Company, 2020

Часть 1

Воображение

Глава 1

Стертые страницы

Она так часто смотрела в окно, что успела выучить наизусть все грязные следы на стеклах, которые никто никогда не мыл. Сегодня это напоминало карту звездного неба. Ей казалось, что если взять карандаш и соединить точки, получатся созвездия. В попытках подобрать им названия она совсем забыла о реальности.

– Катерина!

Громкий оклик, как взрыв, уничтожил воображаемые галактики.

Оторвав взгляд от окна, Катя увидела перед собой скрещенные руки главного редактора – этот жест предупреждал, что нужно готовиться к выговору. И он последовал незамедлительно:

– Почему до сих пор нет статьи о беспрецедентном случае на Ленина?

– Я как раз думаю над названием статьи, Раиса Егоровна, – ответила Катя и улыбнулась (исключительно для убедительности своих слов). Язык заплетался то ли от волнения, то ли от сложного набора звуков. РА-И-СА-Е-ГО-РОВ-НА… право пользования ее именем можно было продать логопеду.

– К завтрашнему утру жду готовый материал. Заставь свою кукольную голову работать быстрее! – Главред исподлобья зыркнула на подчиненную и покинула кабинет. Дверь с грохотом захлопнулась, вторя рассерженной начальнице.

Предположим, что кого-то заинтригует упомянутый здесь беспрецедентный случай. Один представит себе нашествие инопланетян, другой – дерзкое ограбление банка. Но всех ждет разочарование. Придержите-ка свое воображение, ведь на улице Ленина прорвало водопроводную трубу! Здесь новость спешит откланяться: делает кривоногий реверанс и уступает место другой. Удивляться не стоит. Для главного редактора «Городского вестника» и драка котов – уже инфоповод.

Катя совершенно иначе воспринимала события, но это не спасло ее от самой скучной должности в редакции – колумниста раздела «Коммунальные хроники». За полгода работы она собрала такой архив сведений, что ей казалось, будто в городе ничего больше не происходило. Именно в ее «сенсационных новостях» отключалось отопление, падали сосульки и не вывозили мусор. До омерзения скучно!

В редакции Катя чувствовала себя неуютно и одиноко: как фарфоровая чашка, угодившая в распивочную. Ощущение, будто ты не на своем месте, – так это называется. Кате было положено обитать в сказочном домике с видом на звезды. Реальность же ограничивалась четырьмя белеными, почти больничными, стенами и экраном монитора. Она как могла пыталась найти в этой рутине место фантазии и сказке, но все, что удавалось, – рассматривать грязные стекла, воображая галактики в пределах оконной рамы.

Воображаемый мир лопнул, как мыльный пузырь. Катя шлепнулась в реальность, явственно ощутив и неудобное кресло, и запах дешевого растворимого кофе, который уже въелся в стены редакции. Она провела ладонью по шершавой от трещин столешнице, а потом – по гладким страницам блокнота. Решительно сжала карандаш и стала что-то записывать. Едва взглянув на эти идеальные буковки, можно было понять, что здесь нет случайных слов, каждое прочувствовано, выверено… Поэтому она никогда не писала рабочие тексты от руки, а выстукивала их на клавиатуре. Компьютер равнодушно принимал символ за символом и без следа стирал ненужное. Зато бумага помнила все: ошибки, зачеркнутые слова, неровность почерка, – поэтому ей доверялись творческие заметки и сокровенные мысли.

Кате пришлось вернуться за компьютер. Суровый образ начальницы еще витал в кабинете, напоминая о недописанной статье. Долгое время курсор топтался на одной строчке, но после перерыва на кофе дело пошло быстрее. Покончив с работой, Катя снова принялась писать в блокноте. На полуслове грифель предательски сломался. В этот же миг из-за соседнего стола раздался невнятный набор звуков. Однако жевать булку и изъясняться одновременно у девушки не получалось, поэтому она громко мычала и размахивала руками, указывая на дверь, что значило: «Пора домой».

Это старалась Дарья. В «Городском вестнике» она вела колонку криминальных новостей и выглядела так, словно сама же их создавала. Крепко сложенная, широкоплечая, с грубыми чертами лица, она могла бы легко влиться в банду, затерявшись среди «своих», и вести сенсационные репортажи прямо с места событий. Но внешний облик полностью противоречил ее внутреннему содержанию: доброму, чуткому и ранимому. Наверно, когда природа создавала Дарью, то выбирала ингредиенты с закрытыми глазами, кидая в кастрюльку случайный набор качеств и черт. Порой Катя думала, что их нарочно посадили вместе, объединив две противоположности, – мол, одна другую разговорит, а сама научится молчать. Но из этой затеи ничего не получилось: смешав соль и сахар, не получишь умеренно сладенького. Даже движения их имели разную громкость.

Катя щелкнула кнопкой, выключив компьютер, и бесшумно выпорхнула из-за стола; Дарья же долго шуршала целлофановым пакетом, потом, стуча каблуками, металась по кабинету, ища сумку, которая почему-то оказалась на подоконнике. Спускаясь по лестнице, Катя слышала только шаги Дарьи: бам-бам-бам! – точно она вколачивала гвозди в ступеньки.

Катя вышла из здания редакции и жадно втянула носом свежий воздух октябрьского вечера. Надела свой красный берет, чтобы не замерзли уши. А Дарья тут же нашла тему для разговора:

– Как твои новости поживают?

– Ждут награды за беспрецедентность. – Катя вздохнула и как-то невесело усмехнулась.

– Только не ной, и без твоих соплей тошно. У меня на повестке дня массовая драка и ограбление, а ни одна статья еще не готова.

Животрепещущие истории давно перестали пугать Дарью. Куда страшнее для нее был пустой файл текстового редактора, обнаруженный пятничным утром. Хроническое опоздание со статьями выходило у Дарьи еженедельно, как и сам «Городской вестник».

Собеседница отмалчивалась, поэтому Дарье пришлось сменить тактику.

– Хорошая погода сегодня. Прогуляюсь до парка и бахну чайку!

– Удивляюсь, как ты сохраняешь оптимизм, работая с криминальными сводками, – засмеялась Катя. На самом деле она удивлялась, как в Дарью помещается столько еды и жидкости. По ее подсчетам, коллега должна была лопнуть уже после четвертой кружки кофе, случившейся в полдень.

– Все просто, дорогуша! Перед уходом из редакции выбрасывай в урну свои дурные мысли. – Дарья подмигнула, гордо расправив и без того широкие плечи.

Теперь замолчали обе, потому что темы для разговора внезапно иссякли. Катя не любила беседы по необходимости, когда обсудить было нечего, а молчать – неудобно. Бессмысленная болтовня – всего лишь изящная форма лицемерия.

Наконец, они дошли до автобусной остановки, где и попрощались. Отделавшись от назойливой коллеги, Катя облегченно выдохнула. Теперь ничто не мешало вспомнить прошедший день и найти то, что достойно попасть в блокнот. Но сегодня оказалось таким серым и унылым, что Катя решила оставить только одну запись.

«Мне хочется видеть на стеклах не грязь, а созвездия», – на этих словах заметка прерывалась. Мысли, которые она не успела перенести на бумагу, роились в ее голове: составлялись фразы, перебирались слова и формулировки. Катя шла по тротуару, усыпанному листвой, и пинала носком ботинка каштаны. Когда удавалось выстроить удачное предложение, она останавливалась посреди улицы, выуживала из сумки блокнот и записывала. С мыслями следовало обращаться как с выпечкой: достать из головы прежде, чем они подгорят.

Листы заполнялись строчка за строчкой. Катя стояла под уличным фонарем, набрасывая новую заметку. Начавшийся дождь прервал ее – и блокнот пришлось прятать в сумку.

Непогода застала Катю рядом с книжным. Вместо того чтобы спрятаться под зонтом, она взбежала по ступенькам и юркнула в магазин. Здесь было непривычно многолюдно, будто все книжные в городе разом закрылись и остался только этот. Минуя очередь у кассы и стеллаж с новинками, девушка не могла избавиться от ощущения, что все на нее смотрят.

Катя нервно поправила непослушный локон, выбившийся из-под берета. Она не любила свои волосы за их ванильный оттенок и кудрявость. Не любила бледную кожу и будто фарфоровое личико, на котором зеленые глаза казались слишком большими и яркими. Словом, Катя не любила все, что делало ее похожей на куколку. Этот образ позволял людям считать, будто она глупая и наивная. Чтобы казаться взрослее, Катя превратила свои косы в каре и облачилась в черное лакированное пальто – но все равно получилась куколка, разве что винтажная. Ее пальто выглядело старомодным, зато отражало свет ламп и напоминало ночное море: от движений блики словно качались на волнах и ныряли в карман. Возможно, именно это и привлекало внимание окружающих.

Наконец Катя нашла тихий уголок и спряталась за стеллажом. Ей нравилось разглядывать книги в уединении: листать страницы, вдыхать запах новой бумаги и типографской краски…

Катя сощурилась, изучая книжные корешки на верхних полках. Свои очки она потеряла месяц назад – и теперь копила на новые. Поэтому убеждала себя, что зашла в книжный только ради любопытства, никаких покупок. Она решительно сжала кулаки и круто развернулась, чтобы уйти. Но в этот самый момент кто-то толкнул стеллаж с другой стороны. Катя успела отскочить, что и спасло ее от книги, упавшей с верхней полки. «Привет! Давай поговорим» – так она и называлась, будто бы самовольно прыгнула вниз, приметив собеседницу. Забавное совпадение. Катя улыбнулась своим мыслям и вернула книгу на место, напоследок шепнув ей: «Прости, но очки важнее». А потом поспешила к выходу, чтобы не передумать.

На следующее утро Катя защищалась от словесных нападок начальницы цифрами: считала до ста, а потом в обратном порядке. Это помогало держать себя в руках. Слова разбивались о выстроенный щит из мысленного счета. В какой-то момент она сбилась, и голос начальницы обрушился на нее фразой:

– Тебя нанимали журналистом, а не сказочником!

Катя не понимала, что стало причиной этого выговора. Статью она добросовестно подготовила, потрудилась над заголовком, однако главред негодовала. Когда громкие возгласы сменились брюзжанием, ее голос стал таким же серым и невнятным, как внешность. Тусклые глаза глядели с прищуром, нос картошкой противно шмыгал. Короткие волосы были какого-то неопознанного цвета, будто вылиняли. А завершал сей образ бежевый растянутый свитер, который предательски подчеркивал бесформенность тела. Вся целиком и по отдельности начальница напоминала мешок с картошкой. И когда она говорила, слова глухо перекатывались в горле, точно клубни внутри мешковины.

– Что-то не так? – наконец выдавила из себя Катя, стараясь придать голосу мягкость и учтивость.

– Не так? – Начальница швырнула на стол лист, исчерканный красным. – Как можно работать с таким материалом? Где факты? Где острота? Что за унылое графоманство! Жалко! Неинтересно!

– Извините, но я искренне не понимаю, как из прорванной трубы сделать интересную новость! – выпалила Катя и осеклась, словно еще не веря, что произнесла это вслух.

– Тогда я тоже не понимаю, как работать с такой бездарностью, – хмыкнула начальница и скомкала листок с таким ожесточением, точно представляла на его месте саму Катю. – Переделать сегодня же!

Смятый лист описал в воздухе дугу и приземлился в урну – виртуозную точность попадания развили в начальнице годы безжалостного редактирования. Катя почувствовала себя так, словно это ее скомкали и забросили на дно урны, к яблочным огрызкам и сигаретным окуркам. Она нашла в себе силы только на то, чтобы кивнуть и выйти из кабинета.

Иногда мы не понимаем, каким сильным оружием обладаем. Оно может пронзить самое сердце и засесть так глубоко, что не вытащишь. Имя такому оружию – слово. Люди опрометчиво бросают колкие фразы, стараясь задеть побольней, точно представляют тебя мишенью для дартса, где попадание в яблочко принесет им призовые очки.

Катя решила, что эту мысль нужно записать, но только после того, как удастся успокоиться. Она стремительно зашагала по коридору, пытаясь скрыться от глаз любопытных коллег. Им не привыкать влезать в чужую жизнь. Людские истории стали частью их существования, и чем драматичнее они были, тем больше интереса вызывали. Появиться перед журналистом в слезах – это все равно что угодить к биологу под микроскоп.

Ей повезло – удалось проскользнуть в уборную незамеченной. Катя взглянула в зеркало, оценивая масштабы своей слезливой катастрофы: тушь поплыла, а бледное лицо сделало ее похожей на призрака. Глаза стали еще ярче – и казалось, что заплачь она сильнее, слезы окрасятся зеленым. Но Катя лишь заправила за ухо непослушную прядь волос.

Не успела она оправиться от одного потрясения, как ее настигло другое. За спиной раздался протяжный скрип двери – в фильмах ужасов с этого обычно начинаются проблемы героев. Катя спешно открыла кран, чтобы умыться. Ледяная вода защипала кожу.

– Решила поправить макияж? – Высокий манерный голос резанул слух. Так мог говорить только один человек в редакции. И Катя предпочла бы смыться по канализационной трубе, нежели встретиться с Иркой.

– Извини, что вторглась в твой кабинет без спроса, – сухо ответила Катя.

Умение появляться неожиданно и некстати было главной чертой автора общественно-политической колонки. Хитрые глазки-буравчики впились в Катю. Ирка учуяла сплетню. Длинная и худая, похожая на багет для штор, она нависла над Катей, преграждая путь к отступлению.

– Не забудь включить шутку в свой сборник анекдотов, или что ты там пишешь? – прошипела Ирка.

Дыхание у Кати перехватило: то ли от возмущения, то ли от резкого запаха, который источала Ирка. Она называла это духами, но больше смахивало на освежитель для воздуха.

Катя ловко обошла Ирку, бросив на ходу:

– Обязательно. И помещу твой портрет на обложку.

Выскочив в коридор, Катя спешно зашагала прочь, мысленно награждая Ирку различными определениями. Никогда не злите филологов – к каждому оскорблению они найдут десятки синонимов.

Когда Катя вернулась к своему рабочему месту, Дарья спросила:

– Эй, ты в порядке? – Тут она звучно хлебнула кофе из большой кружки. – Тебя как будто забетонировали.

– Что-то вроде того, – сквозь зубы процедила Катя.

У нее действительно было ощущение, что все тело превратилось в каменную глыбу. От этого напряжения становилось тяжело дышать и шевелиться.

Она с вызовом открыла блокнот, словно что-то хотела доказать ему. Когда ее рука стала неметь от быстрого письма, Катя остановилась. Шумно выдохнула, обвела взглядом исписанные страницы. Блокнот позволял выговориться, не произнеся ни одного слова вслух. Это успокоило, и Катя вернулась к прорванной трубе по улице Ленина. Даже бумажка, на которой расписывают ручки, читалась бы увлекательнее…

На заднем плане шумела неугомонная Дарья, всегда находившая себе занятие, лишь бы не работать. Вначале она декламировала состав печенья, шурша упаковкой, потом неумело пыталась напеть мелодию, услышанную по радио с утра, а после отправилась поливать цветы на подоконнике, которые при таких же обстоятельствах поливала вчера. Пару раз Катя бросала гневные взгляды на Дарью, но просить ее замолчать было бесполезно. Даже когда Дарья, в ее понимании, «ничего не делала», она все равно издавала много шума: раскачивалась в скрипучем кресле, щелкала авторучкой или постукивала ногой. Поэтому Катя предпочла оставить все как есть. В конце концов запал Дарьи иссякнет, и она вернется к монитору, чтобы греметь клавишами. А к этому звуку Катя уже привыкла.

Спустя час принтер брезгливо выплюнул распечатанную статью и снова затих. Катя схватила лист и поспешила сбежать от шумной коллеги. Никогда прежде она не думала, что кабинет начальницы станет для нее убежищем. И пусть там Катю ждал испепеляющий взгляд, но от него хотя бы уши не болели.

Начальница скучающе посмотрела на Катю, оторвавшись от пасьянса на мониторе, и нехотя протянула руку, как бы говоря о своем намерении уделить минутку бездарной статье. Вслух главред произнесла только одно слово: «Присядь», – и вновь погрузилась в молчание. Катя села и нервно заерзала на стуле, готовясь к очередной порции критики. Начальница долго изучала материал и за это время успела перебрать все положения, отражающие высшую степень ее задумчивости. Она то потирала подбородок, то замирала, подперев голову рукой, и становилась похожей на скульптуру. А потом резко оживала и устремляла свой томный взгляд куда-то вдаль, хотя дальше стены с аляповатой картиной деться ему было некуда. Кате стало казаться, что она написала диссертацию, а не статью о прорванной трубе.

Наконец главный редактор отложила лист и, нарочно выдержав драматичную паузу, сказала:

– Так гораздо лучше…

Она хотела что-то добавить, но вместо этого лишь махнула рукой, мол, ты свободна. Катя почувствовала себя заключенным, которого отпустили, признав его невиновность. Она покинула кабинет и облегченно выдохнула.

Остаток рабочего дня походил на многие другие, как будто кто-то проигрывал один и тот же записанный отрывок из кинофильма. Будням не мешало бы поучиться изменчивости у погоды. Дождь сменился робкими лучами солнца, которые пробивались сквозь тучи. Небо обещало устроить непогоду, но еще давало время на прогулку.

Ноги сами привели Катю к набережной – месту размышлений и воспоминаний. Она остановилась у парапета, откуда открывался живописный вид на другой берег, и достала из сумки блокнот.

От ветра по воде шла беспокойная рябь, и река напоминала зверя со вздыбленной шерстью. Когда-то Катя была уверена, что на дне мутной реки обитает такой зверь, поэтому не решалась подходить к парапету слишком близко. Она выросла, а страхи никуда не делись – сменились только образы, которые ее пугали. В сумерках река становилась угрюмой и зловещей. Отражения городских огней превращались в сотни глаз, смотрящих из глубины.

Катя приходила сюда, когда на душе было скверно. Здесь чувства обострялись и сгорали быстрее. Она всегда покидала это место с приятной пустотой внутри, будто скармливала речному зверю свои переживания. И сегодня Катя явилась с тем же намерением.

Она перечитала свою последнюю запись в блокноте. От этих строчек стало грустно и холодно до мурашек. Катя шмыгнула носом и поправила берет, закрывая мочки ушей. А потом решительно вырвала исписанные листы, скомкала и бросила в воду.

Она наблюдала, как смятые листы раскачиваются на речной ряби, как, намокая, бледнеют на них чернила. И так увлеклась этой печальной картиной, что не заметила, как начала плакать. Только когда порыв ветра обжег щеки холодом, она принялась вытирать слезы рукавом пальто.

Внезапно Катя ощутила рядом чье-то присутствие и резко обернулась, чем застала наблюдателя врасплох. Шурик тут же раскраснелся, как вареный рак. Поздоровался невпопад, словно забыл, что утром они виделись в редакции. Шурик занимался тем, что заведовал газетными объявлениями и пытался приударить за Катей. А еще он всегда носил клетчатые рубахи, застегнутые, как положено всем Шурикам, вплоть до верхней пуговки. Пожалуй, это все, что Катя знала о нем.

Парень нервно облизал обветренные губы и выдал:

– Не подумай ничего дурного, я случайно тебя встретил.

Катя не знала, что ответить, и чувствовала себя неловко. Ее молчание было принято за осуждение, поэтому Шурик затараторил:

– Я вовсе не следил за тобой. Просто живу тут неподалеку и всегда хожу этой дорогой… Случайно заметил тебя и подошел. Мне показалось, что ты плачешь…

Он замолчал, чтобы перевести дыхание. Пригладил торчащие волосы, похожие на солому. Катя оставалась невозмутимой – и безразлично ответила одно только «Понятно».

– Я подумал… вдруг смогу тебе помочь?

– Я не плакала. – Она мотнула головой и отвернулась.

– Зачем врать? Я видел, как ты вытирала слезы.

– А ты не знаешь, почему люди иногда врут? Они просто не хотят, чтобы кто-то лез в их жизнь, – пробурчала Катя.

– Но ты ведь не такая. Ты всего лишь хочешь казаться сильной и неприступной, но ты очень ранима, и мне…

– Пожалуйста, замолчи, – перебила Катя и строго посмотрела на него, чтобы он понял: она не шутит.

– Извини. – Пыл Шурика угас, и следующие его слова прозвучали тихо и робко, будто он еще не определился, говорить их или нет. – Я думал, что смогу тебе помочь. Но раз ты уверена, что все хорошо… я пойду. До завтра.

Он изобразил что-то вроде улыбки: уголки его губ едва вздернулись и снова уныло опустились. Похожий на щенка, которого отругали за баловство, Шурик понуро побрел по набережной. Катя проводила его взглядом; хотелось крикнуть вдогонку: «Прости», но что-то остановило ее. Слова комком застряли в горле, даже дышать стало тяжело.

Пока она боролась с желанием догнать Шурика, тот уже скрылся из виду. На улице окончательно стемнело и резко похолодало. Порывы ветра толкали ее в спину, прогоняя прочь. Укутавшись в шарф, Катя торопливо зашагала к остановке. Тут же заморосил дождь, словно учуяв самый подходящий для себя момент. С досадой она вспомнила, что забыла зонт в редакции. Пришлось спасаться поднятым воротом пальто.

Добежав до остановки, Катя кое-как протиснулась под козырек. Горожане толпились на маленьком пятачке, толкаясь и стараясь занять спасительное место, до которого капли не достанут. Заполненные автобусы с трудом открывали двери, чтобы избавиться от старых пассажиров и впустить новых. Людская суета доходила почти до паники, как будто осенний дождь приравнивался к катастрофе.

Подъехал очередной автобус, похожий на жестяную банку с килькой. К нему хлынула целая толпа «рыбешек» и тут же исчезла внутри. Осталась только бабулька, которая раздумывала, кому первой оказаться в салоне – ей самой или необъятной сумке. Жестянка на колесах дернулась, грозясь уехать. Старушка с наскока покорила подъем и затянула баул за собой. Автобус лязгнул дверями и тронулся, не заметив, как что-то, цепляясь за ступеньки, шлепнулось в лужу.

Казалось, никто, кроме Кати, не увидел этого. Она сделала пару шагов и прищурилась, пытаясь различить в мутной воде упавший предмет. Книга! Не задумываясь, Катя выудила ее из лужи. Ветхому сборнику стихов и так досталось сполна, а теперь, намокнув, он выглядел не лучше половой тряпки. Совершенно безнадежная вещь, выбросить которую, однако, стало жалко.

Уже сидя в душном салоне, Катя пыталась просушить страницы бумажными салфетками, что нашла в сумке. Положив книгу на колени, она бережно перебирала непослушные страницы. На них не встретилось ни одной буковки: только разбухшая бумага, как если бы чернила смыло водой. Что-то зловещее таилось в этом: Катя будто смотрела в пустые глазницы. По коже пробежали мурашки.

Она захлопнула книгу и спрятала между сиденьями. Осмотрелась: не заметил ли кто? Поймала любопытный взгляд пассажира напротив. Щуплый, остроносый тип наблюдал за ней из-за стекол квадратных очков. Он напоминал птицу, которую завернули в плащ, поэтому чужими казались руки, торчащие из широких рукавов, и ноги в ковбойских сапогах. В тонких, похожих на птичьи лапки, руках тип держал книгу, прикрыв ею нижнюю часть лица. Кате стало не по себе. Точно уловив ее мысли, незнакомец отвел взгляд. Но это не успокоило Катю – на душе остался неприятный осадок.

На остановке она поспешила выйти и смешаться с толпой. Минутная тревога осталась там – на соседнем сиденье грохочущего автобуса, который уносил от адресата важное послание…

Глава 2

Фальшивые заметки

Катя в задумчивости провела рукой по зазубринам вырванных страниц, которые торчали из переплета, как оскалившиеся клыки. «Прости», – тихо сказала она и погладила страницу, словно пыталась усмирить разъяренного зверя. В ее выдуманном мире блокнот превратился в нечто одушевленное, способное ощущать боль, злиться и принимать ласку. Двести страниц в переплете – подходящая компания для такой нелюдимой персоны, как она. Катя хранила все свои бумаги: глупая привычка заполнила ящик стола исписанными блокнотами, тетрадками и листами. Они принимали ее любой: радостной и грустной, с новыми идеями и старыми переживаниями.

День выдался скверным, и единственным спасением от реальности было воображение. Катя открыла чистую страницу, аккуратно вывела: «Предисловие» и замерла, собираясь с мыслями. Сколько времени прошло с первой идеи написать роман до этого слова? Катя не могла сосчитать – ей вовсе не нравились числа. Она испытывала трепетную любовь к словам. Еще вчера из-под ее пера выходили только дешевые истории о прорванных трубах и упавшей линии электропередач, а сегодня предстояло вдохнуть жизнь в своего персонажа. Она чувствовала радость, волнение и страх одновременно, точно собиралась на долгожданную встречу с реальным человеком.

…Катя так увлеклась, что потерялась во времени. Даже когда веки отяжелели, она продолжала выводить буквы. Вдруг во сне все идеи и слова потеряются?

Она очнулась с неприятным ощущением. Попыталась пошевелиться, но любое движение отдавалось колкой болью в теле. Опершись на стол руками, она вначале подняла голову, потом, не делая резких движений, выпрямилась. Диагноз: уснула за столом, подложив под голову блокнот вместо подушки.

Она стала мерить комнату шагами, пытаясь размять затекшие мышцы. Проделав путь от стены до стены, Катя выглянула в окно. Ночной мрак уже начинал рассеиваться, предрассветная дымка окутывала громоздкие силуэты домов и тощие деревья, почти сбросившие листву. Тишина спящего города ласкала уши. Ни одной проезжающей машины, ни единого звука… Это было короткое время, когда природа становилась здесь главной.

«Мы возводим бетонные глыбы, ездим на пыхтящих железках, до глухоты слушаем пластмассовые коробки – и всё для того, чтобы отгородить себя от природы. Заменяем натуральность искусственностью, а искренность – лицемерием. Мы не знаем меры, все строим и строим: вначале стены домов, затем стены друг между другом, а потом – крепости внутри себя». Катя улыбнулась своим мыслям и вернулась к блокноту, чтобы записать их.

Взгляд остановился на последнем тексте, который она прилежно дописала до конца, прежде чем уснуть за столом.

Предисловие

Я смотрела в его голубые глаза и думала: «Интересно, что сейчас творится у него на душе?» Мне хотелось узнать его, чтобы понять, и понять, чтобы полюбить.

Если бы можно было заглянуть в душу, что бы вы увидели? Цветущий луг, бушующее море или бесконечные галактики с хвостатыми кометами? Умиротворение и беспокойство, смятение, грусть и смелые мечты… каждая эмоция, мысль, чувство отражается в нашей душе, как в зеркале. Скажи, что ты счастлив, – и я представлю, как в твоей душе распускаются цветы; признайся, что тебе грустно, – и я увижу, как в твоей душе идет дождь.

Давай вообразим, что в душу действительно можно заглянуть. Вот ее обитель, вот дверь, куда можно постучать, вежливо спросив разрешения войти, или бесцеремонно распахнуть ее, оправдав свою наглость любопытством. Вот слышен скрип этой воображаемой двери, и ты, наконец, можешь увидеть, что там. Так что же?..

Когда я стучалась к нему в душу, мне приходилось долго ждать разрешения войти. Я в нетерпении топталась на пороге, дрожа от холода, и вслушивалась в каждый звук, чтобы не пропустить его голоса. Иногда он просто приоткрывал дверь, и я могла видеть лишь мрак за его спиной. Порой он и вовсе отказывался открывать, притворяясь, что не слышит меня. А случалось и так, что он, забывшись, радостно распахивал дверь передо мной и приглашал войти. В такие редкие моменты я несмело переступала порог и смотрела, смотрела, смотрела – чтобы не пропустить ни одной детали, чтобы успеть разглядеть как можно больше…

Я видела удивительные вещи: целые Вселенные, цветущие поля и безоблачное летнее небо, которое отражалось в его голубых глазах. Вот почему снова и снова приходила: мне было уютно с ним, как может быть под мягким пледом с чашкой горячего шоколада. Но как только я заходила слишком далеко или настроение его портилось, он бесцеремонно захлопывал передо мной дверь.

Он был похож на хозяина дома, который отказывался принимать гостей, если комнаты в беспорядке. Когда что-то тяготило его, а в душе творился бардак, он просто замыкался на все замки, и мне было не достучаться до него. Я звала и просила, дрожала от холода и плача, а он словно и впрямь меня не слышал. Казалось, что по ту сторону двери, внутри его души, бурлило и шумело море, а волны разбивались о его ребра. Вероятно, если бы он открыл дверь, пенящаяся вода захлестнула бы и меня – может, поэтому он не отвечал?

Я обижалась. Мне хотелось ответить тем же, чтобы и ему стало невыносимо больно. Но иногда успокаивала мысль, что каждый из нас когда-то отказывался открыть дверь в свою душу. Не сосчитать, сколько разочарований принесли опрометчиво распахнутые двери и сколько раз замки спасали наши души от посторонних глаз.

Утренняя бодрость сменилась головной болью от почти бессонной ночи. Веки стали словно пластмассовыми. Кате казалось, что она по-прежнему спит и все, что с ней происходит, – скучный и бессмысленный сон. Сегодня ее не интересовали оконные галактики, а блокнот одиноко лежал на краешке стола. Дарья рассказывала какую-то забавную историю. В ушах Кати это звучало назойливым шумом. Заметив, что ее не слушают, Дарья замолчала и насупилась, как ребенок, на которого не обратили внимания. Но вскоре любопытство пересилило обиду. Дарья, решительно встала со своего рабочего места и устремилась прямиком к столу Кати.

– Эй, ты чего?

– Слишком громко. – Катя инстинктивно прикрыла ухо ладонью и скривилась, точно жевала лимон.

– А по-другому ты меня не слышишь, – пожала плечами Дарья. Не в ее правилах было извиняться. – Так что с тобой?

– Плохо спала.

– Тогда прогуляйся, купи себе кофе и взбодрись. – Катя знала, что Дарья пыталась о ней позаботиться, но слова прозвучали так, будто она отдавала приказ. – Кстати, на углу в киоске очень вкусный латте.

– Спасибо, – пробурчала себе под нос Катя и засуетилась, собираясь за кофе. Набросила на плечи пальто, спрятала в кармане кошелек и прихватила блокнот.

– А блокнот тебе зачем? – удивленно спросила Дарья и, хихикнув, добавила: – Ты и без того с ним ходишь повсюду. И ванну принимаешь?

– Привычка. – Катя передернула плечами, демонстрируя, что такие шутки ей не по душе.

– Можешь оставить его. Обещаю, что никто твои тайные записи не прочитает, – заверила Дарья и подмигнула.

Катя была вынуждена положить блокнот обратно.

Людям не нравятся чужие странности: они раздражают и создают повод для насмешек. Как смеялись над Шуриком, собирающим коллекцию бестолковых объявлений, как за спиной шутили над главредом, которая все новости считала беспрецедентными, так, возможно, обсуждали и ее, Катю, косо поглядывая на блокнот и строя предположения, почему она всегда носит его с собой. От этой мысли стало не по себе, словно она на самом деле подслушала чей-то разговор.

Катя поспешила уйти; вдогонку раздался громкий голос Дарьи, требующий прихватить кофейку и для нее. Интересно, она научилась манипулировать людьми из книжек по психологии или это умение дается некоторым с рождения?

Город жил предчувствием дождя: воздух пах сыростью, ветер гонял по тротуару ворох желтых листьев. Люди спешили по улице в муравьиной суете; кутались в шарфы и хмурили брови, точно их лица были отражением туч. С неба сыпалась противная водяная пыль, будто кто-то там, наверху, шутки ради брызгал из пульверизатора. Катя поправила берет, съехавший на глаза, и спрятала руки в карманах пальто. До чего же противная погода!

Горячие стаканчики быстро согрели ладони. Кофе – это лекарство от осени. Глубокий вдох кофейного аромата – и ты уже не чуешь запаха прелых листьев; пара глотков обжигающе горячего напитка – и внутри тебя разливается тепло. Ты в блаженстве закрываешь глаза, чтобы обострить свои рецепторы, и, кажется, готова поселиться в этом кофейном стаканчике, свернувшись по-кошачьи на дне, и задремать до весны.

Мелкие капли стали сплошным потоком – видимо, вода в опрыскивателе закончилась и некто, смотрящий за дождем, обзавелся лейкой. Катя едва успела добежать до редакции, чтобы окончательно не промокнуть. В кабинет она вернулась совсем иным человеком: бодрым и веселым, точно дождь смыл с нее будничную пыль.

– Ну и погодка там, – хихикая, сказала Катя, ставя перед Дарьей стаканчик с кофе.

– Ты такая веселая, словно тебе продавец сдачу щекоткой отдал, – усмехнулась Дарья, наблюдая за Катей, как детектив – пытаясь выявить каждую странность в ее поведении и уличить во лжи.

С тех пор как Дарья увлеклась физиогномикой, она в любой ситуации искала повод применить свои познания. Поэтому, почесав нос в ее присутствии, можно было заработать звание вруна. Дарья полностью исключала тот факт, что нос может чесаться просто так.

– Тебе не угодишь. – Катя пожала плечами и села за стол.

– Не хмурься, кофе вкусный.

Дарья забренчала мелочью. Проверила кошелек, карманы, подставку для ручек – и отовсюду выудила монеты.

Катя привыкла к шумовому фону и научилась переключать свое внимание. Вот и сейчас, под лязг монет, она пыталась дословно записать фразу, которую придумала на улице. Когда новая идея была спасена, Катя вернулась к недавним заметкам. Она часто перечитывала написанное и могла по нескольку раз править неугодное предложение, выстраивая многоэтажки зачеркнутых строчек.

Она пробежала взглядом по страницам, но внезапно что-то смутило ее в тексте – словно кольнули иголкой. Катя вернулась к началу и стала вчитываться, выискивая причину смятения. Наверняка описка или пропущенная запятая – из-за невнимательности и быстроты письма она часто допускала глупые ошибки.

Взгляд остановился на первом же абзаце. Странно, подумала Катя, почему вдруг «голубые глаза» оказались зачеркнутыми? Если она вносила правки, то почему не написала другой вариант? Она прочитала текст дальше и остановилась уже на середине: «…безоблачное летнее небо, которое отражалось в его голубых глазах» – чем ее не устроил цвет глаз, что она повторно исправила это? А какими должны быть глаза, если в них отражается летнее небо? Определенно, голубыми.

В недоумении Катя смотрела на исписанные страницы. В самих исправлениях не было ничего удивительного, но она не могла вспомнить, почему зачеркнула правильный вариант. Может, она хотела написать «лазурные»? Но разве она когда-нибудь написала бы так? Что за безвкусица! От этой мысли Катя даже фыркнула, настолько ей не понравился подобранный эпитет. Она стала читать дальше – может, слова повторяются? Но больше в тексте не встречалось «голубых глаз». Зато на полях была приписка. И как она раньше не заметила? Это тоже выглядело странным. Во-первых, Катя никогда не оставляла заметок на полях. Во-вторых, не писала такими тонкими и корявыми буквами, которые походили на колючки, торчащие в разные стороны. В-третьих, она ясно помнила, что не писала такого: «У меня карие глаза, имей в виду!» Неужели кто-то бесцеремонно взял ее блокнот, прочитал записи и оставил эти закорючки?

– Даша, – позвала она. Голос прозвучал жалобно и тонко, как мяуканье котенка.

– Мм?

– Ты не трогала мой блокнот?

– Сдался он мне, – фыркнула Дарья. – Я и со своего места разглядеть твой блокнот успела. Ты же с ним в обнимку ходишь.

Катя пропустила мимо ушей очередную подколку.

– То есть ты его вообще не трогала?

– Ни мизинчиком, – подтвердила Дарья. И, заинтересовавшись, уточнила: – Произошло что-то беспрецедентное?

– Мой блокнот кто-то брал и оставил здесь свои каракули, – заявила Катя с надрывом и тут же кашлянула, чтобы вернуть голосу привычный тембр.

– Ты уверена? – Дарья одарила коллегу скептическим взглядом, не разделяя паники. Ее журналистское чутье подсказывало, что ситуация ничем интересным не пахнет. А вот что пахнет, так это кокосовое печенье на блюдечке. – Может, просто записала и забыла?

– Я похожа на сумасшедшую? – обиженно спросила Катя. И хотя Дарья не подтвердила этого, но и от категоричного «нет» воздержалась, оставляя вопрос открытым. Вместо ответа она озвучила еще одно предположение:

– Может, Шурик подшутил? Если бы меня так нагло отшили, я бы тоже разозлилась. И на лбу у обидчика что-нибудь написала бы, а не в блокноте.

– Никаких оскорблений тут нет, – сказала Катя, однако хотела спросить, откуда Дарье известно о вчерашнем разговоре на набережной. Неужели Шурик поведал ей обо всем? Она решила вернуться к этому вопросу позже, а сейчас разобраться с нелепыми правками. – Вот, взгляни.

Катя протянула коллеге блокнот и указала, на что нужно обратить внимание. Иначе эта сыщица будет полчаса разглядывать страницы и искать подвох в каждой букве. «Профессиональная хватка», – сказала бы Дарья; «Дотошность», – подумала бы Катя. Но сейчас коллега молчала и буравила взглядом приписку на полях. Казалось, что от ее взгляда бумага прожжется, и после этого Дарья скажет: «Вуаля! Никакой записи больше нет. Можешь жить спокойно!»

– Глупости, – вместо этого заявила Дарья небрежно, словно мусор в урну бросила. – Разве эта фраза стоит того, чтобы заморачиваться? Если бы тебе оставили угрозы или оскорбления, я бы еще поняла твое беспокойство. А это – буря в стакане. Кстати, Катерина, выпей кофейку!

– Глупости?! Кто-то берет мои вещи, читает личные записи, пишет бессмыслицы, а мне нужно радоваться появлению нового читателя?

– Да что ж ты там такое пишешь! – всплеснув руками, воскликнула Дарья. – План по захвату мира? Древние заклинания?

Оказывается, в копилку невероятных версий о содержимом блокнота добавились любопытные экземпляры. Почему-то в редакции всем было дело до нее. Девочка, не расстающаяся со своим блокнотом, была, по их мнению, чудачкой. Неудивительно, что кто-то решил пошутить.

– Даже если здесь, – Катя потрясла в руках блокнот, – телефонная книга, это никому не дает права брать чужие вещи!

– Брось ты, – отмахнулась Дарья, которую этот разговор успел утомить, – наверняка это просто шутка.

– Значит, у кого-то плохо с чувством юмора. – Катя нахмурилась и замолчала. В любом случае лучшим решением было вернуться к работе. А вечером, когда Шурик заглянет к ним в кабинет, чтобы попрощаться, она прямо спросит, не его ли это проделка.

И все же ситуация никак не оставляла Катю в покое. Странное чувство, поселившееся в ней со вчерашнего вечера, когда она нашла пустую книгу, росло и множилось. Сосредоточиться на работе она не могла. Катя нервно перекладывала вещи, пытаясь отыскать улики, которые мог оставить злоумышленник. Не найдя ничего, она не выдержала и снова обратилась к Дарье:

– Кто-нибудь заходил в кабинет, пока меня не было?

Дарья отвлеклась от монитора и на несколько секунд зависла, вспоминая.

– Никто не заходил, – подытожила она. – Я как раз ходила за новым картриджем, потому что собеседников тут не нашлось.

– То есть ты оставила кабинет открытым?

– Ну конечно! – Дарья всплеснула руками, поражаясь бестолковости коллеги. – А ты видишь здесь что-то ценное? Думаешь, кто-то проникнет сюда и похитит наш увядающий фикус?

– Во-первых, Даша, – стиснув зубы, произнесла Катя, – наш фикус увядает, потому что ты заливаешь его водой! А во-вторых, в твое отсутствие кто угодно мог зайти сюда и взять мой блокнот!

Голос Кати сорвался на крик. Дарья, лицо которой приобрело выражение глубочайшего удивления, застыла на стуле. Но это не сделало ее невидимой, чтобы спасти от рассерженной коллеги.

– Принести тебе водички? – пискнула Дарья в попытке примириться.

– Нет. Я не хочу закончить как наш фикус, – пробурчала Катя, заправляя за ухо прядь волос. Она пыталась привести себя в порядок одновременно и морально, и физически. Но ничего из этого не получалось: щеки по-прежнему пылали, а внутри бушевали эмоции.

Дарья сдержанно хихикнула.

– Ладушки, можешь назвать меня тупицей, – снисходительно предложила она. – Я не подумала, что кто-то в наше отсутствие может прийти и прочитать твои личные записи. Извини. Но ничего ведь катастрофического не произошло? Ты же там не любовный дневник ведешь?

Катя метнула в Дарью гневный взгляд. Очевидно, этот начинающий физиономист всерьез проверяла одну из своих версий и сейчас с прищуром наблюдала за мимикой, чтобы распознать ложь. В самый неподходящий момент кончик носа предательски зачесался. Проклятье! Катя сжала кулаки, чтобы ненароком не совершить изобличающий жест.

– Я бы посмотрела на тебя, если кто-то пришел, слопал все твое печенье и попил кофейку из каждой твоей кружки. В этом ведь нет ничего катастрофического, правда? – с ехидством спросила Катя.

– Да я бы уничтожила этого хама! – воинственно воскликнула Дарья и для убедительности своих слов ударила кулаком по столу. В пустой кружке, стоящей на краю стола, жалобно звякнула ложка.

– Вот видишь, – со вздохом сказала Катя и вернулась к созерцанию страницы с корявым почерком. Но даже под гипнозом блокнот не выдал своего обидчика.

На несколько минут в кабинете воцарилось молчание. За это время Дарья успела глубоко проникнуться проблемой коллеги и мысленно провести независимое расследование.

– Это Шурик, точно тебе говорю! – сказала она шепотом, словно злоумышленник стоял под дверью. А потом с авторитетом знатока криминальных хроник добавила: – Все улики указывают на него. Кому, кроме Шурика, может быть интересен твой блокнот?

Катя согласно кивнула. Она почти не сомневалась, что виновник сидит в соседнем кабинете, читая присланные в редакцию объявления. Представив эту картину, Катя разозлилась и решила обязательно высказать все Шурику. «Казнь» была назначена на послерабочее время, в ожидании которого Катя беспокойно ерзала на стуле и поглядывала на часы. После размышлений она почти уверилась в том, что виноват именно Шурик, ведь обида заставляет людей совершать глупые поступки. А поскольку это был обиженный Шурик, то иных поступков ждать не приходилось.

Когда до конца рабочего дня оставалось десять минут, Катя засуетилась. Выключила компьютер, сорвала с монитора неактуальные стикеры, с наслаждением скомкала и с точностью баскетболиста швырнула их в урну. Потом надела пальто, застегнув все пуговицы, вплоть до самой неудобной, верхней. И наконец села обратно, положив сумку на колени, а блокнот – перед собой.

Теперь все было готово к появлению Шурика, а он почему-то не приходил. Пару раз к ним заглядывали другие сотрудники, зря обнадеживая Катю звуком приближающихся шагов. Но внезапно ее посетила мысль, что если Шурик задумал эту шалость, он не явится, чтобы попрощаться. Конечно, кто же возвращается на место своего преступления?

Секундное озарение вытолкнуло ее со стула, как пружина катапульты. Катя выскочила из кабинета, спешно попрощавшись с Дарьей, которая дописывала статью, хотя реальная причина ее задержки на работе наверняка таилась в неуемном любопытстве.

Катя направилась прямиком к рабочему месту Шурика, однако на полпути заметила его силуэт справа от себя. Она обернулась и уловила взглядом, как тощая сутулая фигура скользнула вниз по лестнице. Поспешила следом, окликнула. Вместо того чтобы сбежать, Шурик застыл в дверях, удивленный и растерянный.

– Подожди, – крикнула Катя и запрыгала вниз по ступенькам, торопясь и пыхтя, как подошедшее в кастрюле тесто. Шурик послушно дожидался ее. Поравнявшись с ним, Катя радостно добавила: – Хорошо, что я тебя догнала!

– Пожалуй, – невесело отозвался он. Рука его потянулась, чтобы пригладить волосы, но застыла на уровне подбородка и опустилась.

– Хотела спросить у тебя кое-что, – деловито заявила Катя и толкнула дверь, выходя на улицу.

– Не подумай ничего дурного, – раздалось ей вслед. Голос Шурика был настолько тих и бесцветен, что, казалось, не принадлежал никому и существовал сам по себе. – Странно, что ты захотела со мной поговорить. Вчера ты не хотела со мной разговаривать.

– Кстати, о вчера… Я хотела извиниться за то, что была груба…

Тут лицо его озарилось надеждой и неуверенной полуулыбкой.

– …но из-за этого, – она потрясла перед ним блокнотом, – мне хочется наговорить тебе еще больше!

– Что-то случилось? – Шурик непонимающе захлопал глазами.

– Признайся честно, это ты сегодня брал мой блокнот и писал в нем? Ради шутки? Или в отместку? – выпалила Катя. Ей не терпелось разоблачить этого тихоню. – Вот, смотри!

Она открыла блокнот на нужной странице и указала пальцем на фразу, написанную корявым почерком. Катя внимательно следила за реакцией Шурика, но его лицо не выражало ничего, кроме искреннего недоумения, что раздражало еще больше. Катя так хотела уличить в чем-то Шурика, что готова была поверить в его вину без всяких доказательств.

– Это не я.

– И как докажешь? – не сдавалась Катя.

– Я бы не стал врать и вредить тебе. – Он опять погрустнел, отчего голос стал еще тише.

– Признайся. Обещаю не обижаться! – Катя смягчилась.

Неумелая попытка задобрить допрашиваемого с треском провалилась.

– Я не трогал твои вещи и тем более не читал записи! Думаешь, я мог так поступить из-за обиды? Но мне не за что обижаться на тебя.

– Ты не зашел сегодня попрощаться, это разве не проявление обиды?

– Ну ты же сама вчера попросила не беспокоить тебя! – отчаянно воскликнул Шурик. Но внезапный порыв тут же угас и сменился привычным спокойствием. – Не подумай ничего дурного, я просто решил, что моя навязчивость тебе не нравится. Что-то совсем тебя не понимаю…

– Я хотела выяснить, кто брал мой блокнот, – тихо сказала она, растеряв свою напористость.

– Но это не я. Хотя бы потому, что у меня не карие глаза. – Их взгляды встретились. Его серые, как сегодняшнее небо, глаза, осуждающе смотрели на нее, будто ее незнание приравнивалось к преступлению. За время работы в редакции она никогда не обращала внимания на цвет глаз Шурика, а с тех пор как начались его ухаживания, и вовсе избегала встречаться с ним взглядом.

Все его слова и эмоции были искренними, как у ребенка. Он даже обиды своей не скрывал. Шурик пробормотал невнятное прощание и зашагал прочь. Ситуация повторилась. Слова, которые она хотела сказать еще вчера, наконец-таки сорвались с ее губ:

– Прости!

Ее голос остановил его и заставил обернуться.

– И ты меня прости, – ответил Шурик, – за то, что не подошел на роль обвиняемого.

На этом их разговор закончился. Катя наблюдала, как сутулая фигура удаляется, и щеки ее пылали – от стыда. Хотелось догнать Шурика и повторить извинения, чтобы увидеть в ответ его робкую улыбку.

Какой же глупой нужно быть, чтобы бросаться обвинениями не разобравшись! Но если Шурик ни при чем, кто оставил эту заметку? Ведь не могла она появиться сама собой. А что, если это дело рук Ирки – любительницы нападать исподтишка? Бессмыслица какая-то. Ирка из тех натур, что предпочли бы прилюдно унизить ее, нежели оставлять глупые приписки на полях.

Начался дождь, холодные капли отвлекли Катю от размышлений. Она раскрыла зонт и поспешила на автобусную остановку, стараясь думать об отвлеченных вещах. Однако случай с блокнотом не выходил из головы. Она не выносила, когда трогают ее вещи, и тем более не любила, когда кто-то без разрешения читает личные записи. Катя чувствовала себя так, словно кто-то без стука вломился в ее душу и оставил повсюду отпечатки пальцев.

Внутри была пустота и серость, как если бы по пути домой она проглотила тучу. Эмоции, которые Катя сегодня испытала – от злости до стыда, – забрали все силы. Мысли кружились, но были хаотичны и бессвязны, как вырванные из контекста фразы. Раньше от беспорядка в голове спасали записи: на бумаге размышления обретали форму и смысл. Но ей впервые не хотелось писать в блокноте.

Если вы когда-то теряли друга, внезапно осознавая, что этому человеку больше нельзя доверять, то легко представите, что ощущала Катя. Самый надежный хранитель мыслей оказался предателем – кто-то читал слишком личное и посмеялся над ней, добавив свои словечки на полях. Она не хотела оставлять новые заметки, пока не выяснит, кто был этим шутником. Казалось, что некто до сих пор подглядывает, ожидая очередного повода для насмешки.

И все же Катя открыла блокнот – чтобы еще раз взглянуть на его исписанные страницы, прежде чем убрать в ящик от посторонних глаз. «Так будет лучше», – думала она, просматривая свои ранние записи. Никто больше не обратит внимания на девушку, таскающую с собой блокнот; никто не спросит, что она записывает там; и никто не сможет прочитать ее сокровенные мысли.

Катя дошла до последней исписанной страницы – корявый почерк на полях бросался в глаза и кололся своими острыми сплющенными буковками. Они сползали вниз и продолжались под ее текстом.

От неожиданного открытия Катя подскочила и вцепилась в блокнот так, точно он пытался убежать от пристального взгляда. Удивительно, но на странице появилась еще одна запись! Теперь буквы-колючки, как сорняки, выросли в конце страницы: «Привет! Когда будешь исправлять наглое вранье обо мне? Я жду».

Глаза ее расширились от удивления и желания внимательнее вглядеться в текст. Шутник осмелел и разговорился. Спустя несколько минут на смену эмоциям пришла логика. Катя была уверена, что раньше этого текста не видела, а появился он за то время, пока она возвращалась домой. Но блокнот она держала при себе – никто не мог оставить там надпись незаметно. Возможно, шутник использовал для розыгрыша ручку с проявляющимися чернилами? Что за бред приходит ей в голову!

Катя раздраженно захлопнула блокнот. «Хватит!» – мысленно приказала она себе. В жизни столько проблем, а она пытается разгадать тайну записей в своем блокноте. Дарья была права: это бессмыслица! Незачем устраивать расследование, если можно просто перенести записи на компьютер и избавить себя от насмешек и лишнего внимания.

В дверях ее души заскрежетал замочный механизм. Пока засовы и цепочки, лязгая, закрывали воображаемые двери, Катя ждала, когда включится компьютер.

Она задержалась над отрывками, где упоминались голубые глаза, размышляя, не внести ли правку. Но эти глаза точно должны быть голубыми! И кто знает, почему из всего текста шутник привязался именно к цвету глаз. Катя недовольно фыркнула, будто заочно высказала ему претензии. Она автор! Только ей решать, что будет происходить в этой истории!

Катя открыла текстовый редактор и замерла. Нужно привыкнуть. Перед ней белело полотно рабочего поля, неосязаемое и бездушное. Разве здесь должны были храниться ее мысли? Однако если она всерьез взялась за роман, то правильнее писать его на компьютере. Никто не должен увидеть черновики. Первые наброски останутся в блокноте, который она спрячет в ящике стола.

Стук в дверь – осторожный, неуверенный. Я всегда так стучусь, чтобы не разозлить его. Разговаривать с ним – все равно что идти в темноте: одно неверное движение – и можешь врезаться в стену.

На этот раз я все делаю правильно, потому что дверь приоткрывается, позволяя увидеть краешек его души. Осмелев, протискиваюсь в эту щель, стараясь не задеть пальцами дверную ручку. Согласитесь, это неприятно, когда кто-то пытается ухватить своими ручищами твою хрупкую душу.

– Привет, – шепчу темноте, пытаясь привыкнуть к ней.

– Закрой дверь, дует, – голос раздается где-то рядом, но я все равно не могу увидеть его обладателя. Этот голос одновременно близко и далеко, он повсюду.

Осторожно прикрываю дверь, чтобы больше никто не смог сюда войти, пока мы с ним беседуем. Сегодня мне представилась редкая возможность откровенно поговорить с ним, разве могу я допустить, чтобы нам кто-то помешал?

Мои глаза привыкают к темноте, я вижу очертания предметов, но еще не могу собрать силуэты в единую картинку. Делаю шаг в сторону и упираюсь в диван. Первым его обнаруживает мизинец левой ноги и, зудя от боли, передает сигнал, что дальше идти нельзя. На ощупь я исследую диван и присаживаюсь. Слышу недовольные покашливания – ох, я же должна быть осторожнее с прикосновениями.

– Прости, – мямлю себе под нос, но все равно знаю, что он меня слышит. Если я здесь, ни одно мое слово не ускользнет от него.

Несколько мгновений мы молчим. Потом я решаюсь нарушить тишину:

– Мы давно не виделись.

– Ты и сейчас меня не видишь. – И хотя его скрывает мрак, я знаю, что он улыбается. Его веселит, когда я даю ему повод для колкостей.

– Мы так и будем разговаривать в темноте? – Меня обижает его тон и негостеприимность. Неужели я стала для него такой чужой?..

– А как она может помешать тебе говорить?

– Мне казалось, что ты захочешь видеть меня.

– Я чувствую тебя, это важнее. И больнее.

– Я столько ждала разрешения войти, а ты даже не согласен нормально поговорить со мной! – Я начинаю нервничать и плакать. Впервые я благодарна темноте – за то, что не видно моих слез и пылающих от волнения щек.

– Однако ты здесь. Ты ведь этого хотела? Понять, что творится в моей душе? Так смотри! Все это я. Все, что ты видишь вокруг.

– Но я не вижу ничего! – восклицаю я и хлопаю ресницами, чтобы убрать из глаз слезы. Они уже катятся по щекам, а я по-прежнему ничего не вижу.

– Значит, так оно и есть, – спокойно говорит он.

Меня поражает его спокойствие. В ответ на слезы оно воспринимается мной как оскорбление. Сложно вести беседу с человеком, который своим поведением говорит тебе: «Ты слабая, и потому плачешь. А я сильный – и потому спокоен». Я никогда не докажу ему, что истинная слабость проявляется в отсутствии чувств, а не в их выражении. Его спокойствие – оружие и защита, а безразличие – слабость. Порой он не чувствует этой грани. Но сейчас, находясь здесь, я не решаюсь ему этого сказать. Вместо слов, вертящихся в моей голове, произношу:

– Неужели здесь всегда так мрачно… и пусто?

– Для тебя да.

– И ты не хочешь довериться мне? – я с трудом выдыхаю этот вопрос. Обида становится комком в горле.

– Нет. Дело не в этом, – холодно и рассудительно отвечает он. И потом неожиданно продолжает говорить. Обычно он отвечает коротко, но сейчас находит несколько лишних слов для меня: – Просто ты желаешь видеть только это. Понимаешь?

– Если не хочешь говорить со мной, почему разрешил войти?

– Сам не знаю.

– Хорошее объяснение! – Мое отчаяние превращается в злость.

– Тебе оно не нравится, потому что не совпадает с тем, что ты себе уже придумала.

– Ладно. Что я еще выдумала?

Жду ответа, но он молчит. Своим безмолвием он прогоняет меня, однако я не собираюсь сдаваться. Мне нужен ответ. Я хочу выяснить все, от начала и до конца. Какой бы ни была правда, как больно бы ни было от его слов. Оставаться в неведении все равно больнее.

Он медлит, а я не тороплю его. Есть такие фразы, которые нужно обдумать перед тем, как произнести вслух. Есть такие разговоры, когда молчание способно рассказать тебе больше, чем пустые слова. Я всегда получала от его молчания больше, чем от сказанных фраз. Наконец он делает глубокий вдох – как предисловие перед основной речью. Я напрягаюсь, точно каждая клетка моего тела теперь способна слышать. Он начинает говорить…

Прежде чем ты узнаешь, о чем он сказал мне, я хочу познакомить тебя с ним. А может, познакомить с моей иллюзией о нем. Я расскажу, почему мне нужно было понять его и заглянуть к нему в душу. Тебе придется прочитать целую историю о нас, но я не могу сократить ее ни на строчку. Упуская детали, мы перевираем суть.

Глава 3

Шутник

Осень ленива, медлительна и тягуча, как карамель. Утро начинается неторопливо, а дни, подобно улиткам, ползут по календарным листам, не желая перебираться в зиму. И люди заражаются этой осенней хандрой, становясь неповоротливыми в своих теплых пальто и пуховиках.

Катя вернулась к оконным галактикам, но уже не запоминала их названий. Теперь они стали безымянными контурами, в которых она пыталась от скуки угадывать формы. Блокнот по-прежнему был заперт в ящике письменного стола, а потому незаписанные идеи стали теряться в беспорядке мыслей.

Прошла неделя с тех пор, как она обнаружила, что ее записи кто-то прочитал. За это время Катя ни разу не открывала блокнот. Один нелепый случай нарушил душевный порядок, который так долго создавался.

Работа над романом, подчиняясь осеннему настроению, двигалась медленно. Катя открывала текстовый файл и, глядя куда-то сквозь буквы, пыталась вспомнить предложения, пришедшие в голову утром. Нужные слова терялись. Она чувствовала себя тряпичной куклой, из которой вытрусили весь синтепон, – в душе было пусто, вот что это значило.

Катя сидела за рабочим столом, подперев голову рукой, и с унынием созерцала монитор. Взгляд скользил между строк – сосредоточиться не получалось. Откуда взяться вдохновению, когда пишешь о мусорной свалке? Катя нервозно ударила ладонью по клавиатуре – из-под курсора выскочил несуразный набор букв. Все мысли отразились в этой буквенной бессмыслице.

Сегодня Катя отвечала за меланхолию, а поддержанием рабочей атмосферы в их кабинете занималась Дарья. Она суетилась у принтера, который зажевал бумагу, и тщетно пыталась расколдовать его. Заклинания по снятию чар лексически напоминали перепалку в питейном заведении и цитированию не подлежали. В ответ принтер что-то обиженно чвиркал и наотрез отказывался отдавать бумагу, вынуждая Дарью идти на крайние меры. Когда принтер был разобран ею на детали, Кате пришлось вмешаться.

– Знаешь, чем отличается гуманитарий от технаря? – спросила она, с интересом наблюдая за Дарьей, ожесточенно сотрясающей картридж. – Оба могут разобрать технику, а вот собрать ее обратно способен только технарь.

– Могла бы просто предложить помощь, – пробурчала Дарья и всучила коллеге картридж с вывалившейся откуда-то деталью. С этого момента отношения с принтером перестали ее волновать. Она преспокойненько вернулась с отвоеванным листом за стол, по пути щелкнув кнопкой на чайнике.

Катя долго крутила детали, но все-таки собрала из них принтер. И если для офисной техники все закончилось хорошо, то Катя испачкала руки картриджем, который плакал чернилами. Она оглядела свои ладони, покрытые разводами и кляксами, – это были руки писателя, работающего за печатной машинкой, или художника, пишущего картину. Словно бы вовсе не ее руки.

– Ты чего зависла? – поинтересовалась Дарья, протягивая салфетку.

– Красиво, правда? – Катя вытянула руки, демонстрируя испачканные ладони.

Дарья бросила скептический взгляд на коллегу, потом удивленно задрала одну бровь, похожую на птицу-галочку.

– Да ну, просто грязные руки, – хмыкнула она. – Салфетку держи! Или отправляйся обнимать Шурика. Тебе – потеха, ему – счастье.

Дарья захохотала – громко и заливисто. Обычно так не смеются над собственными шутками.

Катя вздохнула и оставила коллегу в одиночестве наслаждаться своим чувством юмора. Когда она вернулась в кабинет, источая запах дешевого мыла, Дарья уже успокоилась и молча попивала кофеек. Поняв, что на нее обиделись, коллега стала максимально тихой и незаметной, затаившись в компьютерном кресле.

Благодаря тишине Катя смогла закончить статью и дожить до конца рабочего дня без приступа головной боли. Почти идеальный день в стенах редакции. В завершение она сделала кое-какие пометки на обычном стикере и сунула его в карман пальто. С тех пор как она спрятала блокнот в ящике, Катя стала оставлять заметки на клочках бумаги. Половина из них забывалась или терялась, но что-то все же удавалось сохранить.

Поздний октябрь, наконец, успокоился и отказался от проливного дождя. Остался только холодный ветер, срывающий с деревьев последние листья. Машины рассекали по дорогам, усеянным кляксами луж. Ничего нового в этом измученном осенью городе.

Кате повезло – автобус прикатил быстро и припас для нее местечко у окна. Она любила наблюдать за городом, проносящимся мимо как кинолента с яркими кадрами. На скорости большие буквы «А», отмечающие полосу для общественного транспорта, превращались в череду вытянутых треугольников. Ее младший брат всегда сосредоточенно, до головокружения, смотрел на дорогу и потом раздосадованно спрашивал: «Почему там только «А»? Где остальной алфавит?» Потом Сеня подрос и понял, что алфавит, разбросанный на дороге, – глупости дошколенка. Он вознамерился отыскать все буквы на асфальте, чтобы собрать из них тайное послание, которое городу оставили инопланетяне. Катя пообещала, что напишет об этом в газете и обязательно возьмет у первооткрывателя интервью.

Она редко называла брата по имени. Для Кати он был Хвостиком, потому что не отходил от нее ни на шаг. Воспоминания о брате вызвали улыбку. Так она и ехала до нужной остановки: разглядывая город и улыбаясь своим мыслям.

Шагнув из уютного автобуса в промозглый вечер, Катя снова нахмурилась и, надев красный берет, спешно зашагала к дому. Нырнула под арку и вдруг услышала оклик. Незнакомый голос эхом прокатился под сводом и завибрировал в ушах. Катя обернулась. Чуть поодаль от нее, прячась в тени арки, стояла невысокая щуплая фигура. Она походила на черное пятно – отпечаток человека, оставленный на стене.

– Вы обронили книгу, – сказал хриплый мужской голос.

– Вы ошиблись, это не мое, – промямлила Катя, чувствуя, как страх сжимает горло и мешает дышать. Снова это дурное предчувствие.

– О, мисс Чернильные Руки, это разве не вы? – удивленно спросил незнакомец.

Инстинктивно Катя глянула на свои руки, которые еще пару часов назад действительно перепачкала чернилами. Но сейчас ее ладони были чистыми, красными от холода и дрожащими от страха. Она подняла взгляд, чтобы спросить, откуда незнакомцу известно о чернилах, но вопрос застрял в горле. Фигура приближалась. Полы плаща трепал ветер, и казалось, что преследователь летит в воздухе. Фонарь осветил его лицо – пугающее, но знакомое. Птицеподобный!

Катя испуганно взвизгнула и бросилась бежать.

– Ну куда же вы? – крикнули ей вслед. – Что мне ему передать?

Бешено колотящееся сердце заглушало хрип человека в плаще. Катя в последний раз обернулась – фигура стала далекой и неподвижной. Однако голос все еще доносился до Кати:

– Я оставлю вашу книгу там же! Эй, слышите, мисс Чернильные Руки?!

Не дожидаясь лифта, она взбежала по лестнице. Непослушными пальцами нашарила в глубине сумки ключи и открыла дверь. Проскользнула в квартиру, закрылась на все замки и, обессиленная, сползла на пол. Она прислонилась спиной к двери, словно всех защелок и замков не хватало, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Тело дрожало, сердце стучало в груди, как отбойный молоток. Катя щелкнула выключателем – в темноте, даже в своей квартире, было страшно.

Она узнала его – того, кто с интересом наблюдал за ней в автобусе. Он нашел между сидений книгу и зачем-то решил вернуть Кате. Как птицеподобный вычислил ее саму в большом городе и откуда ему известно о чернилах? Об этом мог знать только человек из редакции. Значит, кто-то из ближайшего окружения пытался разыграть ее. Но Кате было вовсе не до смеха.

Пытаясь восстановить душевное равновесие, она приняла душ. От горячей воды продрогшее тело покрылось тысячами иголок. Катя сосредоточилась на своих ощущениях, чтобы смыть тревожные мысли, но удалось избавиться только от озноба.

Завернувшись в махровый халат, Катя села за письменный стол и достала из ящика блокнот: поглядела на него, словно ожидая подсказки, задумчиво постучала пальцами по столешнице… Ей пришла идея вычислить шутника по почерку. Очевидно, за всеми странностями стоит один и тот же человек. Значит, нужно добыть образцы почерка всех работников редакции. Их не так уж много. Это можно поручить Дарье. Она только обрадуется, если предложить ей распутать дело.

Катя пролистала страницы, бережно проведя по каждой. Исписанная бумага нравилась ей на ощупь – можно было коснуться каждого слова. Подобно коту, мурчащему под ласковой рукой хозяйки, страницы блокнота тихо зашуршали. Разве смогут бездушные электронные машины заменить живые бумажные создания, которые позволяют прикоснуться к словам?

Ладонь ощутила неровности на чистом листе. Катя перевернула страницу. С другой стороны лист был испещрен корявыми буквами.

Ты куда исчезла? Обиделась?

Разве стоит обижаться из-за одного замечания?

Эй, не молчи! Поговори со мной!

Прости, что исправил твои записи. Но у меня и вправду карие глаза.

Я же извинился. Все еще обижаешься?

Ответь мне, пожалуйста. Я начинаю переживать.

Ты читаешь меня?

От волнения у нее перехватило дыхание.

Что же это такое?

Катя нервно поджала губы и убрала блокнот обратно в ящик, точно надеясь заодно запрятать подальше волнение и плохие мысли. Она заметалась по комнате, как загнанный в угол зверь. Выглянула в окно, опасаясь увидеть около дома фигуру того самого незнакомца. Но во дворе никого не оказалось. Только ветер гонял по асфальту ворох листьев, который с высоты третьего этажа напоминал Кате змею. Зловещая ассоциация. Она нахмурилась, пытаясь выдумать более позитивное сравнение. Не получилось.

Внезапно тишину комнаты прорезал резкий звонок в дверь. Катя испуганно вздрогнула. Может, послышалось? Звонок повторился, отвечая на ее немой вопрос. Кате отчаянно захотелось спрятаться в шкафу – в детстве это спасало от всех проблем. Но в квартире не было шкафа, куда бы она могла поместиться, поэтому пришлось собрать волю в кулак.

Путь от окна до входной двери показался Кате бесконечностью. Звонок разрывался. Визитер, очевидно, нервничал, но ждал. К дребезжанию звонка добавился стук в дверь и противный голос соседки сверху.

Раз в месяц, как по расписанию, пожилая тетушка в байковом халате наведывалась к Кате и ко всем остальным жильцам. Приходила она, когда получала квитанции за коммунальные услуги, сравнивала суммы, и всегда радовалась, узнавая, что ей удается значительно экономить. Но у визитов к Кате была и другая миссия: бережливая соседка обсуждала новости ЖКХ и делилась своими, наивно полагая, что колумнисту коммунальных хроник это интересно. Сегодня новостей не было. Поэтому соседка сразу и без лишних сантиментов спросила, как можно попасть на страницы «Городского вестника».

– Устройте в квартире пожар: попадете сразу в две новостные колонки! – гаркнула Катя и захлопнула дверь прежде, чем соседка успела осмыслить ответ.

Нервы были накалены. Катя поняла, что если не успокоится, сможет поджечь собой квартиру. Звонок нервно дзинькнул пару раз – и замолк. Соседка распрощалась с мечтой попасть на страницы городской газеты – или поспешила реализовывать подсказанный ей план. На миг Катя задумалась о том, что сказала лишнее, но тут же нашла себе оправдание. Эти мелочи не должны волновать ее.

Она расположилась за монитором. Чтобы отвлечься, стала набирать в текстовом редакторе первое, что пришло в голову. Курсор послушно печатал букву за буквой, позволяя не экономить на словах. Здесь место для записей не закончится. А напишется не то – безжалостно сотрется нажатием кнопки. Бумага таких вольностей не позволяла.

Курсор мигал, скакал от строчки к строчке – и это Катю раздражало. Она перевела взгляд на клавиатуру, чтобы не отвлекаться. А когда снова посмотрела на монитор, то с удивлением и досадой обнаружила, что набранные предложения исчезли. Одно неловкое движение, когда палец в спешке задел не ту клавишу, – и все, что было набрано, бесследно исчезло. Бумага на такую подлость не способна.

Катя принялась набирать предложение заново. Но курсор словно взбесился: запрыгал по строчкам, листая текст, стирая прежние буквы и выбивая новые. Удивительно, но сбой программы выдавал вполне осмысленный набор символов.

– Вот ты где! – самовольно написала машина, а потом вежливо добавила: – Добрый вечер.

Катя замерла в растерянности, не понимая, что происходит.

– Я знаю, что ты читаешь меня. Ответь!

Она нажала на клавиатуре «Backspace», стирая возникшие буквы. На полпути курсор остановился и, невзирая на зажатую клавишу, пошел в обратном направлении, выдав:

– Чего ты мне рот затыкаешь? Я ведь просто хочу поговорить с тобой.

Катя испуганно отпрянула, едва не упав со стула. Сердце лихорадочно забилось, ладошки вспотели. Что за чертовщина здесь творится? У нее было только одно объяснение.

– Это шутка? – набрала она и тут же отдернула руки от клавиатуры, точно обожглась.

– Я разве что-то смешное написал? – появилось на экране.

– Вот именно! Это не смешно! Хватит меня разыгрывать! – сорвалась Катя. В панике потянулась к кнопке, чтобы выключить компьютер, но в последний момент заметила ответ.

– Хотел бы тебя разыграть – придумал бы что позабавнее, чем пререкаться с тобой.

Катя разглядела в этом намек и передумала обрывать разговор на полуслове.

– Значит, история с книгой из автобуса – тоже твоих рук дело?

– Какая ты догадливая! А ты думала, что на тебя разом свалились все проблемы мира? Мы сейчас обсуждаем одну проблему – меня.

– Я не собираюсь тебя обсуждать. Ты мне неинтересен!

– Тогда почему решила написать обо мне? – выждав паузу, ответили ей.

– При чем здесь ты?

– Неужели ничего не понимаешь? Или просто обижаешься? Эй! Еще раз извини, что исправил твой текст. Но у меня и впрямь не голубые глаза.

– А какое мне дело до цвета твоих глаз?

– Ты в первом же предложении о них написала! Значит, это важно.

– Я писала не о тебе. А ты влез в мой текст, чтобы диктовать мне условия?

– А ты думаешь, что можешь диктовать мне, какого цвета будут мои глаза? Ну и самоуверенность!

– Тогда у тебя – мания величия.

– Считаешь, раз тебе дана возможность использовать меня как персонажа своего романа, ты вправе все решать за меня?

– Я – автор. Это мой текст. И да – только мне решать, что писать! – громко стуча по клавиатуре, написала Катя. Ее пальцы с таким нажимом набирали текст, словно хотели оставить синяки на невидимом и недосягаемом шутнике.

– А я – личность. И ты нагло перевираешь факты обо мне. Кому еще обижаться?

Прочитав это, Катя раздраженно фыркнула, но выразить свой «фырк» в тексте не смогла, а потому написала:

– Можешь обидеться и проваливать из моего текста!

– Роман без главного персонажа? Очень оригинально.

Очевидно, шутник отлично вжился в роль, поверив в собственную легенду. Кате следовало усыпить его бдительность и включиться в игру, чтобы поймать.

– Договорились. Я перепишу начало не про тебя – и ты от меня отстанешь!

– Так не пойдет. История все равно моя – и ты начала ее рассказывать. Это как откусить в магазине шоколадку и отказаться платить, мол, ты же только кусочек съела!

– Ты – зануда. – Казалось, все слова и аргументы закончились.

– Ну вот, хоть один правдивый факт обо мне…

– И еще у тебя ужасный почерк!

– Бинго! Ты делаешь успехи, спасибо.

Отчего-то ничейное «спасибо» смягчило Катю, и ее воинственный запал ослаб. Она шумно выдохнула, точно выпустила из себя всю злобу, и стала неторопливо, продумывая каждое слово, набирать:

– Знаешь, я бы давно закрыла этот файл, если бы не желание разобраться, кто ты и каким образом оставляешь свои каракули в моем блокноте… Откуда знаешь меня… И как взломал мой компьютер.

С минуту ей не отвечали, и Катя успела подумать, что шутник исчез. Но она ждала от него ответа, хотела, чтобы разговор продолжился. Это было то ли простым любопытством, то ли заинтересованностью в самом диалоге, – она не могла точно определить и просто наблюдала за курсором. Вот он дернулся, неуверенно выдав «ну», потом стер буквы и стремительно запрыгал по невидимой строчке, едва поспевая за мыслью того, кто набирал текст:

– Отличное объяснение происходящего! Прямо-таки все запасы логики собрала, чтобы выдать правдоподобную версию.

– Это уже читать тошно!

– Тогда давай поговорим по делу. Тем более это в интересах твоего самочувствия!

– Ладно. И? – сдалась Катя, проигнорировав очередной подкол.

– Во-первых, у меня глаза карие, а не голубые. Во-вторых, я не выражаюсь фразами из любовных романов.

От возмущения, вызванного прочитанными словами, у нее даже перехватило дыхание. Кто это вздумал насмехаться над ней, потом пугать, а теперь еще критикует образ главного героя. Перебор!

– Всё? – спросила она.

– Для первого знакомства достаточно придирок. Лимит исчерпан.

– Тогда проваливай отсюда!

– Уйду – сотру все, что ты писала. И не позволю писать историю о себе.

– Шантажировать вздумал? – Катя недовольно фыркнула. Окажись этот наглец рядом, она бы испепелила его взглядом.

– Ты никак не поймешь, кто я такой?

– Ты – самоуверенный шутник, который вздумал меня разыграть. Наверняка один из тех, кто спрашивает у меня, что я пишу в своем блокноте… Верно?

– Ноль попаданий! Я персонаж истории, которую ты пишешь, – и сейчас без шуток!

– Придумай что-нибудь менее идиотское, ладно? – скептицизм Кати дал трещину, но она не хотела сдаваться. Обессиленная логика на последнем издыхании оборонялась, но уже подыскивала белый флажок, чтобы помахать им, признав поражение.

– Ты воображаешь оконные галактики, но не можешь поверить в мое существование?

– А про галактики ты откуда знаешь?!

– Ты оставляешь в блокноте заметки. Забыла?

– А ты забыл о приличиях!

– Снова ты переходишь на личности. Тебе лишь бы поругаться.

– Мне не хочется с тобой говорить. Будь так любезен, замолкни.

– Как хочешь, зануда! – выбил курсор, но потом, передумав, убрал последнее слово и поставил вместо него точку. Катя усмехнулась: тебя вроде и занудой назвали, и свою тактичность показали, стерев оскорбление. Она смотрела на экран, ожидая продолжения диалога, но курсор размеренно пульсировал, а невидимый спорщик словно и впрямь исчез. «Обиделся», – подытожила Катя.

Происходящее было похоже на изобретательную шутку. В детстве она и ее друг любили звонить по случайно набранным номерам и рассказывать незнакомым собеседникам выдуманные на ходу истории. Теперь, кажется, настал ее черед быть той случайной жертвой. А телефонные хулиганы подросли и превратились в компьютерных хакеров. Однако в этой истории оставалось несколько загадочных вещей, которые не давали Кате покоя. Кто-то не просто взломал ее компьютер – он был рядом и следил за ней. Слишком круто для виртуального хулигана, случайно выбравшего свою жертву.

Чем больше она размышляла над этим, тем прочнее убеждалась, что шутника следует искать в стенах редакции.

Глава 4

Оконные галактики

Если бы города соревновались в конкурсе на самую худшую погоду, победителем безоговорочно стал бы этот. Неделю здесь шел дождь, а теперь дул ледяной ветер, и небо, словно отлитое из свинца, нависало над скелетообразными деревьями. Казалось, осень в этом городе не закончится никогда.

Такую погоду следовало бы пережидать дома, укутавшись в теплый плед и с кружкой горячего кофе. Однако Катя попала в эпицентр осенней непогоды: вместо домашнего пледа – пальто, шарф и красный берет; вместо кружки в руках – зонтик, защищающий от моросящего дождя и пронизывающего ветра. Удивительно, но эта прогулка Кате нравилась. Она всегда радовалась возможности вырваться из редакции, даже если за ее пределами ждали дождь и ветер. Особенно такая вылазка была полезна сейчас, когда пребывание в редакции напоминало хождение по минному полю – отовсюду Катя ждала подвоха, внимательно следя за каждым человеком, оказавшимся поблизости. Но за время шпионажа ни один объект себя не выдал. Вскоре Кате надоели игры в сыщицу, и она сосредоточилась на работе. От этого была хоть какая-то польза.

Сегодня ей предстояло выполнить редакционное задание, сулящее, конечно, беспрецедентную новость. Вооружившись адресом и заметками к готовящейся статье, Катя отправилась искать главного героя новости. И вы уже не будете удивлены, когда узнаете, что разыскивалась лужа.

В связи с погодой их стало превеликое множество, но речь шла о конкретной луже, которая образовалась перед почтамтом. Заголовок статьи, предложенный главным редактором, отражал всю сущность этого природного явления: «Лужа продолжает беспокоить горожан».

Вероятно, Кате выпала уникальная возможность написать про единственную в мире лужу, которая угрожала человечеству и его размеренной жизни. Однако Катя не понимала ценности материала, попавшего ей в руки. С виду это была обыкновенная лужа, возникшая перед входом в отделение почты на том самом месте, где пару месяцев назад образовалась выбоина в асфальте – бывшая героиня ее статьи. Кате казалось печальным, что одна лужа способна нарушить инфраструктуру города, лишить горожан спокойствия и при этом угодить на газетную полосу. Оставалось радоваться, что в редакционном задании не значился пункт об интервью с лужей.

Катя уже не пыталась найти смысл в беспрецедентных новостях, которые ей приходилось освещать. Она без труда отыскала здание почты и героиню будущей статьи. Вот человек с посылкой в руках показался на пороге почтамта, спустился по ступенькам и, миллиметруя каждый шаг, засеменил вдоль лужи; благополучно преодолел преграду и зашагал дальше. Через несколько минут перед почтой возникла хрупкая барышня, которая расценила лужу как непроходимое препятствие и решила обойти ее вдоль заборов, цепляясь для равновесия за прутья. Неловкие движения, балансирование на узком бордюре и высокие каблуки делали барышню похожей на циркачку, которая на ходулях и без страховки выполняла трюк «Прогулка над пропастью». Получилась довольно забавная картина, вызвавшая у Кати сдержанное хихиканье.

Она сделала пару снимков местности, затем опросила нескольких прохожих, которые ругали лужу, жаловались на коммунальные службы, хамство сотрудников почты и жизнь в целом. Выполнив все пункты задания, Катя поспешила вернуться в редакцию, поскольку дождь усилился, лужа стала расти и уже грозилась перекрыть движение всего города.

Погода испортилась окончательно. Ветер гнул спицы зонта, поторапливал, толкая в спину и злобно бросая дождевые капли вдогонку. Катя добежала до спасительной автобусной остановки, укрылась под козырьком и перевела дух. Она решила переждать, пока дождь успокоится, и спряталась в углу остановки, где капли не могли ее достать.

На скамейке, тоже укрывшись от дождя, сидел парень. Катя не обратила бы на него внимания, если бы не почувствовала на себе его пристальный взгляд, столь наглый и нескрываемый, точно она была частью городского пейзажа, который он рассматривал от скуки. Вначале Катя смутилась, потом насторожилась и стала бросать косые взгляды в ответ, но каждый раз парню удавалось увиливать от ее осуждающего взора. С виду незнакомец казался совершенно безобидным: чудаковатая шапка, рюкзак, увешанный разноцветными значками, и беззаботно болтающиеся ноги в ярко-зеленых кедах. Каждая деталь в его внешнем виде противоречила образу опасного человека. Тем не менее он продолжал внимательно изучать ее, словно намеков не понимал.

Первой не выдержала Катя: внезапный порыв подтолкнул ее к скамейке, усадил рядом с парнем и заставил сказать:

– Привет!

– Здравствуй, – ответил незнакомец после паузы, скрывающей удивление и смятение. Он выглядел как шпион, которого внезапно рассекретили. Парень опустил взгляд, щеки его зарумянились, и весь он застыл, не рискуя пошевелиться.

– Извини, что вмешиваюсь, но твое пристальное наблюдение за мной, честно говоря, раздражает, – выпалила Катя, стараясь сохранять строгий и уверенный вид. Однако запал ее быстро прошел. В одну секунду захотелось вскочить и убежать, чтобы не продолжать этот странный диалог. Переборов волнение, она скрестила руки на груди, словно отгородилась и закрылась на замок. Так спокойнее.

– Это ты прости за беспокойство. – Он нервно заерзал на скамейке.

– Ладно уж, – отмахнулась Катя, смягчившись. – Ты что-то хотел спросить?

– Вовсе нет, – по-прежнему не глядя на нее, отозвался парень. – Просто мое любопытство иногда выставляет меня дураком.

– Со всеми такое случается. – Катя пожала плечами, мол, обычное дело, каждый день с подобным встречаюсь.

– Прости, если напугал, – сказал незнакомец и наконец посмотрел на нее.

Катя встретилась с ним взглядом и невольно подскочила от растерянности. Один его глаз был не просто карим, а почти черным, как уголек, и не выражал ничего – пустой, мертвый взгляд. В другом, серо-голубом, плясали задорные блики. В этом взгляде читались интерес, вызов и интригующее любопытство. Он смотрел так пристально, что Катя почувствовала себя пригвожденной этим разнооким взглядом к стене остановки, в которую вжалась от ужаса. Казалось, на нее смотрели два разных человека.

Она не могла скрыть испуга, отчего ей стало неловко, а незнакомцу – смешно. Он скривил губы в хитрой ухмылке, довольствуясь тем, какое впечатление произвел. Катя хотела заговорить, чтобы исправить ситуацию, но парень перебил:

– Не извиняйся, я привык.

Он махнул рукой, пытаясь сказать, что не обижается на такой пустяк. А уже в следующую секунду вскочил, тыча куда-то пальцем.

– Мой автобус! Мне пора!

Катя была уверена в том, что он не ждал никакого автобуса до разговора с ней, но сейчас, запрыгнув в первый попавшийся, хотел спастись от неловкой ситуации. Она и не думала его удерживать, испытала даже некоторое облегчение, когда чудак ринулся к спасительному транспорту. Странная встреча и закончиться должна соответствующе. Катя провожала незнакомца улыбкой, вызванной его пестрым нарядом. Парень заскочил на ступеньку, вдруг обернулся, одарил Катю широкой улыбкой и крикнул:

– Смотри, сколько оконных галактик привез автобус!

Эти слова точно иголкой укололи. Катя вскочила.

– Откуда ты знаешь про галактики?!

Ее голос утонул в гудке автомобиля. Железные двери с лязгом захлопнулись; незнакомец исчез, скрытый грязными стеклами. Автобус тронулся с места и, подобно кораблю, поплыл по дороге, рассекая лужи. Катя проводила его взглядом, словно ожидала, что он доедет до ближайшего светофора и испарится. Но автобус, самый обыкновенный и вполне себе настоящий, так и катил по дороге, окутанный брызгами луж.

Опомнившись, Катя вернулась под козырек остановки. Стало неуютно от холода и неспокойно от странной встречи. Она была уверена в том, что видела человека, который читал ее блокнот и взломал компьютер. Иначе откуда он мог знать про оконные галактики? Но, вопреки ожиданиям и догадкам, этого человека она не знала и прежде никогда не встречала. Зачем незнакомцу затевать такую шутку с ней? И главное, почему он выбрал ее?

Все эти мысли роились в голове Кати, как назойливая мошкара. Она отгоняла их в своем воображении, а хмурилась в реальности. Ожидая свой автобус, Катя успела продрогнуть и получить звонок из редакции. Суета и размышления лишили ее чувства времени. Взглянув на часы, Катя обнаружила, что бессовестно задерживается. Не дождавшись транспорта, она поспешила на работу. Лужи и грязь противно хлюпали под ногами, а косой дождь то и дело норовил скользнуть под зонт, словно ему было любопытно, кто скрывается под ним.

Вернувшись в редакцию, Катя поразилась резкой смене окружения. Едва за ее спиной хлопнула входная дверь, она почувствовала это искажение атмосферы: холод, влажность и осенняя свежесть сменились теплом и духотой маленьких помещений; шум и суета улицы здесь стали беззвучны и обездвижены. Она словно погрузилась в горячую ванну, сковавшую ее паром и ограничившую движения чугунными стенками.

Кабинеты казались пустыми, но Катя могла без труда представить, что происходит за стенами каждого из них: все сидят за своими мониторами и делают вид, что работают; а единственные звуки, которые можно услышать в это время, – многократно усиленный стук клавиатуры. Изредка безмолвие нарушается телефонным звонком, чересчур громким для привыкшего к тишине уха. Разговор у редколлегии всегда короткий, поэтому вскоре в кабинетах снова устанавливается молчание.

Сотрудники газеты «Городской вестник», эти непризнанные гении журналистики, предпочитали сводить все разговоры к минимуму. Вероятно, оттого, что слова надоели им при многолетней подготовке статей, как кондитеру может наскучить сладкое, а водителю – песни единственной кассеты, которую безостановочно крутит магнитола. Тишина в этих обшарпанных стенах становилась зловещей, поэтому общество Дарьи, любительницы поболтать, порой спасало Катю.

За время ее отсутствия хроникер криминальных новостей устала молчать. Едва Катя появилась в дверном проеме, в Дарье словно включился моторчик, генерирующий предложения. Шквал вопросов и новостей посыпался на пришедшую, и Катя растерялась, выбирая, на что следует реагировать. Ответив на вопросы и выслушав все новости, накопившиеся у Дарьи за пару часов, Катя принялась за работу.

Прогулка на свежем воздухе благотворно повлияла на нее: текст статьи возник довольно быстро и просто, что приободрило Катю. Она любила это чувство легкости, когда предложения сами собой выстраивались друг за другом и превращались в связный текст. Тогда она верила написанному, ощущая себя проводником реальных событий и истинных мыслей, а не выдумщиком.

К концу рабочего дня статья с беспрецедентной новостью о луже лежала на столе главного редактора, а ее автор в спешке собиралась домой, чтобы поскорее связаться с обманщиком и разоблачить его.

Привыкшие к темноте глаза сощурились от света монитора. Катя заерзала на стуле, с нетерпением ожидая, когда компьютер загрузится. Ей казалось, что он включается дольше обычного и медлит назло, издеваясь, как участник общего заговора против нее. С такими мыслями можно было заработать паранойю, поэтому Катя постаралась переключиться на репетицию будущего разговора. Это было ее привычкой – представлять развитие событий, продумывать свои реплики и пытаться предсказать ответы собеседника. И пусть эти мысленные заготовки еще ни разу не пригодились, но она чувствовала себя увереннее, когда имела несколько шаблонных фраз в запасе – как студент, который на экзамене успокаивает себя лежащей в кармане шпаргалкой, но не пользуется ею.

Катя открыла файл и пролистала страницы до конца, с замиранием сердца приближаясь к последним строчкам. Недавняя переписка с незнакомцем сохранилась. Катя перечитала все, чтобы убедиться: ей ничего не приснилось. Реплики оставались в том виде, в каком она помнила их, и где-то в глубине души это радовало. Она не хотела признавать, что шутник и разговор с ним были ей небезразличны. Но страх, что никто не ответит, выдавал Катю, когда она с волнением выстукивала на клавиатуре:

– Привет.

Она замерла и даже задержала дыхание, словно любое колебание воздуха могло повлиять на ответ. Катя уставилась в экран, и ей показалось, что окружение сузилось до размеров одной точки, центра мигающего курсора, существующего в бесконечном пространстве рабочего поля. Внезапно его белизна нарушилась. Зрение уловило движение.

– Рад тебя читать, – появилось на следующей строчке, под ее неуверенным приветствием. Катя облегченно выдохнула, освобождая радость, которая зазвучала в ней мажором.

– Спасибо, что ответил так быстро.

– Да у меня и нет других занятий. Жду, когда ты придумаешь что-то кроме сидения в темноте.

Шутник продолжал настаивать на том, что он – персонаж, нарочито подчеркивая свою схожесть с тем, о ком она пишет. Отличная маскировка, но пора уже прекращать это притворство!

– Я видела тебя сегодня!

– Это исключено, – ответ последовал незамедлительно.

– Почему?

– Я всего лишь персонаж. Единственное место, где я могу существовать, – бумага. Мое телесное воплощение невозможно.

– Ты снова хочешь меня запутать?

– Я, наоборот, хочу рассказать тебе как можно больше, чтобы ты поняла все.

Катя замерла. Перечитала последние реплики и прикусила губу от растерянности. Потом торопливо застучала по клавиатуре, словно боялась, что в любой момент шутник исчезнет и не прочтет ответ:

– Сегодня на автобусной остановке я видела парня. Он разглядывал меня так открыто, точно хотел обратить на себя внимание. Я попыталась с ним заговорить, но он сбежал, якобы спеша на автобус. Прощаясь, он упомянул оконные галактики. Это не было совпадением! Он сказал это намеренно, зная, что я отреагирую. Это звучало как пароль, кодовые слова, которые говорят, чтобы показать причастность к какому-то делу. И я убеждена, что это ты! – Она считала, что после таких замечаний он сдастся, поняв, что рассекречен. Ее версия была идеальной, в отличие от тех небылиц, что рассказывал шутник.

– Ты ошиблась, – парой слов он сломал все предположения.

– Но ведь только ты знал про оконные галактики! – упрямилась Катя.

– Милая, в мире столько повторяющихся вещей! Ты можешь увидеть на улице своего двойника – как будто с зеркалом встретилась. А теперь представь, сколько одинаковых мыслей может посетить головы разных людей.

– А еще у него были разные глаза! Один голубой, как пишу я, а другой – карий, как уверяешь ты. Что на это скажешь?

– Скажу, что сыщица из тебя никудышная. Когда разгадка у тебя под носом, ты строишь башенки из невероятных домыслов!

– Так в чем разгадка?! Расскажи мне, тупице!

– Вернемся к тому, что я – персонаж твоей истории.

– И дальше что?

– Вот и ответ!

– Ты издеваешься?!

– Не злись! Ты хочешь, чтобы я подтвердил твою догадку и написал, что тебе угодно прочесть. При всем уважении к тебе я не буду этого делать. Не жди от людей желанных тебе действий и слов – так не бывает, будь то реальный человек или всего лишь книжный персонаж.

– Я уже ничего не жду от человека, который меня разыгрывает! – огрызнулась она.

– Да я просто хочу помочь! А ты продолжаешь копаться в своей фантазии. Вранье обо мне не исправила, все так же упрямишься и отказываешься верить моим словам. Ты ставишь свои фантазии выше реальности. Думаешь, что в этом мире все зависит от твоих выдумок. Но даже персонаж из твоей головы имеет право быть самим собой.

Курсор едва поспевал за ходом его мыслей:

– Я должен жить на страницах: быть настоящим и непредсказуемым. А ты загоняешь меня в рамки своей фантазии и даже не хочешь прислушаться ко мне! Так не делается! Пока не научишься слушать персонажей, никакой ты не писатель! Не видишь дальше своего носа. Как при такой близорукости можно о чем-то рассуждать?!

– Я не могу серьезно воспринимать советы, когда не знаю даже, кто их дает.

– Звучит как цитата из книги «1000 и 1 глупая отмазка».

Катя хотела ответить, но как ни старалась подобрать слова, подходящих так и не нашлось. Разозлившись на шутника и саму себя, она решила закончить разговор и закрыть текстовый файл, но в последний момент ее остановили возникшие из-под курсора буквы.

– Не обижайся, я ведь не со зла тебе это говорю. Возможно, у меня специфический юмор, но я пытаюсь сделать наш разговор непринужденным.

– А получается только кидаться издевками, – обиженно отозвалась Катя.

– Знаешь, отчего так? Ты мне имени не дала. Откуда же взяться непринужденности, пока мы ведем беседу незнакомцев?

Катя засмеялась, поражаясь, что шутник снова возвращается к содержанию ее произведения. Злость и обида ослабли – она не могла злиться и улыбаться одновременно.

– Хорошо. Какое имя ты хочешь? – сдалась Катя. Кем бы он ни был – шутником или книжным персонажем – ей нужно как-то к нему обращаться.

– Мне все равно.

– Тогда назовем тебя Сашей, – написала она, намекая, что знает личность, которая скрывается за легендой о персонаже. Хотя она не знала, а только догадывалась, перебирая все возможные варианты.

– Банально! – тут же отверг он.

– Сережа.

– Избито!

– Рома?

– Пафосно! – Ответы появлялись так быстро, будто их придумали заранее. С таким же мастерством главред критиковала статьи, едва взглянув на заголовок.

– Тебе же все равно! – возмутилась Катя, сбитая с толку и забывшая разом мужские имена.

– Зато тебе – нет! Так дай имя, которое мне подходит.

– Ладно, – в очередной раз уступила Катя. Спорить с этим категоричным типом бесполезно. К тому же ей действительно не все равно, – тебя зовут… хм…

– Хватит думать вслух. Определишься с именем – тогда напишешь. Не могу читать твои «хм»!

Катя в очередной раз решила обидеться, и веди она диалог с реальным человеком – так и сделала бы, нагрубив. Но в общении с неизвестным она становилась осторожной и уступчивой, боясь своей резкостью оборвать разговор. Чтобы совладать с собой и всерьез подумать над ответом, потребовалось несколько минут. Он не торопил ее, словно вопрос, который сейчас обсуждался, был крайне серьезен.

– Мне кажется, тебе подходит имя Ник. В этом есть символичность. Ты скрываешь свою личность, как это делают в Интернете, когда вместо настоящего имени указывают придуманный никнейм.

– Вот теперь нормально! – наконец-таки согласился он. – Тогда давай познакомимся?

Катя почувствовала себя сумасшедшей, обреченно вздохнула, но все-таки написала:

– Привет, меня зовут Катя.

– Привет! А я – Ник. Будем знакомы.

– Допустим.

– Я тоже рад знакомству!

– Может, тебе еще фотографию мою выслать? – раздраженно спросила Катя. Она не могла отделаться от мысли, что их беседа больше похожа на чат знакомств – один из тех, на которые раньше уповала Дарья.

– Прибереги ее для семейного архива. Мне все равно, как ты выглядишь. А твой внутренний мир я и так могу разглядеть.

– Какой неприхотливый ухажер, – теперь наступила очередь Кати задавать непринужденность разговору посредством специфического юмора. Шутка пришлась ей по душе. Катя даже хихикнула.

– Придержи-ка свою писательскую фантазию. Она тебе пригодится. Кстати, ты не против? Я сотру наш диалог, чтобы не загромождать твой текст.

– Буду рада, если ты избавишь меня от своих несмешных шуток, – ответила Катя.

– Не обольщайся. Твои несмешные шутки все равно останутся при тебе.

Не успела Катя ответить, как курсор самовольно запрыгал по рабочему полю, стирая перед собой букву за буквой. Она попыталась остановить его, но слова продолжали съедаться упрямым курсором, игнорируя нажатия клавиш. Он остановился, когда стерся последний «Привет», а вместе с ним и последнее доказательство их разговора. Если шутник и впрямь был персонажем из романа, он только что пригласил писателя в свой мир.

1

Его зовут Ник, он не любит ложь, а из всех занятий на свете предпочитает находиться в одиночестве. И этого будет достаточно, чтобы познакомиться с ним.

А это Оля – и за простым именем скрывается искренняя и добрая натура, с душой такой же легкой и мягкой, как звучание имени. Она любит бродить по улицам с плеером в ушах и кататься на велосипеде.

Вы должны сразу узнать о них, потому что эти двое – причина всей истории, ее корни. Вокруг них будут меняться люди, времена года и места, а они по-прежнему останутся верны себе. Их увлечения будто бы нарочно созданы для того, чтобы мешать разговору. Когда ты одинок – тебе не с кем говорить, а когда в твоих ушах гремит музыка – ты ничего не слышишь. Но, как ни странно, именно слух познакомил их.

Она услышала, как он играет, когда, проходя мимо аллеи, зацепила провод наушника. В одном ухе продолжала звучать веселая мелодия, а второе уловило совсем иную музыку, живую и близкую: гитарные аккорды и звонкое пение – столь незатейливое и легкое, точно пел ребенок. Она нажала на паузу, остановилась посреди дороги и прислушалась. Голос был неровным, отражая и робость, и глубину, и какую-то неявную, звучащую в случайных нотах, печаль. От музыканта ее отделяла только аллея, и она устремилась сквозь деревья, идя на звук…

Он узнал о ней благодаря голосу. По прошествии времени, закрыв глаза, он мог точь-в-точь воспроизвести его в памяти: в меру высокий и звонкий, чтобы принадлежать хрупкой девушке, в меру низкий и устойчивый, чтобы звучать уверенно. Ему представлялось, что когда она говорила, ее слова, подобно глотку горячего молока, обволакивали горло. Но чем дальше бежало время, тем больше что-то в ней менялось. От злости тембр становился слишком громким, твердым – как будто она кидалась камнями; от плача превращался в визг, словно горло было стеклянным, а слова – гвоздями, которые его царапали. Все чаще ему приходилось обращаться к памяти, чтобы вспомнить ее настоящий голос. В голове, как в заевшем пленку проигрывателе, звучала одна фраза – та, что она сказала при первой встрече с ним:

– Извините, если помешала. Я могу присесть?

Он перестал играть, бросил на нее обжигающий взгляд. Она приняла это за приглашение – и присела на самый краешек скамьи, словно предупреждала, что здесь ненадолго.

– Вы здорово поете! – снова она заговорила первой. А он в ответ просто улыбнулся. Ему не хотелось говорить. – Не против, если я посижу тут с вами?

– Нет… Я даже рад, что в незнакомом мне городе нашелся хоть один человек, который готов составить мне компанию, – негромко произнес он.

– И как вы очутились здесь? С гитарой наперевес? Вы вроде современного трубадура? Тогда я – принцесса. – Она хихикнула и забавно сморщила нос.

– Это невеселая история. Может, когда-нибудь я вам расскажу ее.

– А вдруг это «когда-нибудь» не наступит? Вдруг это наша единственная встреча?

Он поджал нижнюю губу. Задумался.

– Что ж, тогда мне и вовсе не стоит изливать свою душу человеку, которого я вижу в первый и последний раз.

– То есть вы не хотите тратить на меня свое драгоценное время? Или думаете, что у вас от разговоров язык отсохнет? –В ее словах появились льдинки, и от этих воображаемых льдинок его кожа покрылась настоящими мурашками.

– Хамство не ваш конек – для этого у вас слишком мягкий тембр голоса, – подметил он, и собеседница тотчас оттаяла:

– А из вас никчемный шифровальщик. Едва взглянув на вас и ваши вещи, я могу предположить, что с вами произошло.

– Любопытно послушать вашу теорию.

Она пристально посмотрела на него, как подобает сыщице. Кашлянула и сделала паузу – выдерживала интригу. И только когда все ритуалы были соблюдены, заговорила:

– Вы попали сюда на автобусе, пропустив свою остановку. Вы ведь ехали на автобусе? Электрички всегда останавливаются на положенных станциях, а автобусы могут проехать мимо остановки. И вот, пропустив нужную, вы вышли на конечной остановке – и очутились здесь. Денег на обратный билет при себе не оказалось, из чего можно сделать вывод, что вы ехали домой. Согласитесь, неразумно отправляться в путешествие с пустыми карманами. Чтобы попасть домой, вы решили собрать деньги, побыв уличным музыкантом. И, кажется, вам удалось заработать немалую сумму.

Она кивнула на кепку, полную монет и мелких банкнот, которая лежала на скамейке.

– Похвалю вас за логичные доводы, но вы во многом ошиблись, – не без колкости в голосе сказал он.

– И в чем же я была неправа?

– Я ехал на электричке. И просто вышел здесь, потому что выбрал маршрут случайно. Я не возвращался домой – а бежал оттуда, и поскольку мое решение было спонтанным, карманных денег хватило на билет и на пирожок с мясом, который я умял перед отъездом. Но с моим банкротством вы угадали.

– Видите, я не так безнадежна! – Она всплеснула руками, словно отгоняла надоевшую муху, и засмеялась. И хотя он не видел в ситуации ничего забавного, ее заразительный смех вызвал улыбку. Она заливисто хохотала, то закрывая лицо руками, то запрокидывая голову, делая короткие паузы для выдохов, но не могла угомониться и вновь начинала смеяться. А он, улыбаясь, наблюдал за ней, пока не осмелился заговорить снова:

– Спасибо за позитив! Вы веселая.

Она затихла в одно мгновение, словно кто-то нажал кнопку, выключив смех.

– Думаю, когда люди посмеялись вместе, они обязаны перейти на ты, – сказала она и посмотрела на собеседника исподлобья – строго, по-учительски.

– Для этого им нужно хотя бы познакомиться, – кивнул он. – Зови меня Ник.

– А меня пусть будут звать… Оля.

– Ты только что придумала себе имя?

– Нет, но мне нравится озадачивать людей. Такая формулировка их всегда вгоняет в ступор. – Она вновь засмеялась, наверняка вспомнив один из таких случаев.

– Тогда, возможно, тебе будет скучно со мной. Я не люблю проявлять эмоции и смеяться.

– Ты просто не встречал подходящего человека. – Она сделалась серьезной, и голос ее превратился в заговорщицкий полушепот.

– В смысле?

– Ты просто не встретил человека, с которым бы захотелось посмеяться, – пояснила она.

– Это теория какая-то? – Он нахмурился.

– Моя личная философия, – хихикнула Оля.

– Я вне границ твоей философии, – довольно резко сказал он и отстранился. Лед, который ей удалось растопить, за мгновение превратился в айсберг, выросший между ними.

– Прости. Я… чем-то обидела тебя?

– Нет, но тебе лучше не разговаривать со мной, чтобы я не обидел тебя.

– Хорошо, я посижу тут молча до лучших времен, – находчиво заявила она и, скрестив руки, осталась сидеть на скамейке, не произнося больше ни слова.

Она не собиралась уступать Нику и не хотела его бросать. Сквозь его колкости, резкость и недружелюбие она видела глубоко несчастного человека. Он был похож на ежа, который защищается от всего мира колючками, свернувшись в клубок. В его глазах была грусть, в голосе – уныние, не позволявшее ему смеяться; и выглядел он потерянным. Даже когда Ник стал напевать незатейливый и беззаботный мотив, голос его звучал совсем невесело. Доиграв мелодию, он повернулся к Оле, чтобы сказать:

– Мне пора.

Она посмотрела на него – с недоумением и обидой. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы успокоиться и доброжелательно улыбнуться.

– Что ж, странные встречи должны и заканчиваться подобающе, – сказала она, обращаясь скорее к себе, нежели к Нику.

Тот кивнул и улыбнулся в ответ.

Катя вчиталась в последние строчки и задумалась, формулируя очередное предложение. Но курсор сорвался с места сам собой и выдал ей:

– Вранье! Я не умею петь!

– Не будь таким занудой. Потерпи ради искусства!

(«И оставь мой роман в покое», – уже мысленно добавила она).

– Но ты ведь опять перевираешь факты! – возмутился персонаж.

До чего назойливый шутник! Если бы не желание вычислить его личность, Катя при первом же диалоге отправила бы его куда подальше; задать точное направление она не могла, будучи хорошим филологом и плохим географом.

Ник продолжал стоять на своем:

– Будешь исправлять?

– Может, ты просто порепетируешь? Уверена, у тебя получится!

Несколько секунд Ник обдумывал предложение. Курсор привычно мигал, пережидая молчание вместе с Катей. Наконец он рванул с места, явив ответ:

– Ладно, но учти: я не уступаю, просто уважаю твое мнение!

– Я буду иметь это в виду.

Ник был немного угрюмым и до невозможности упрямым. И в нем она видела саму себя: колкую, неразговорчивую и категоричную личность, общение с которой – все равно, что ходьба по гвоздям. Казалось, ее отражение сбежало однажды из зеркала и теперь обрело способность разговаривать.

Пространство вновь сузилось до размеров неугомонного курсора – Катя отрешенно наблюдала за его миганием, погрузившись в размышления. Ник тоже молчал, точно оба одновременно устали и решили передохнуть.

Обычно разговоры так не заканчиваются. Кто-то из собеседников сдается первым и выдумывает причины, чтобы прервать общение. Набор пустых слов, призванных сообщить, что одному из вас надоела болтовня другого.

Но у них случился совершенно особый разговор. Они одновременно поняли, что нужно поставить в переписке точку, – и замолчали, точно знали друг друга слишком хорошо, чтобы тратить время на пустые слова.

Глава 5

Сова в библиотеке

Оконные галактики были испещрены кометами. По ту сторону шел дождь: его капли разбивались о стекло и скатывались, оставляя за собой хвостатый след. Вода стирала старые созвездия и образовывала новые. Где-то далеко, словно в параллельной Вселенной, город продрогшим зверем лежал под бесконечным хмурым небом.

Катя стояла у окна, опершись на подоконник, и разглядывала монохромную панораму: стальное небо, уныло-серые дома, призрачные силуэты деревьев, сквозь дымку похожие на пучки карандашных грифелей, а там, внизу – мокрый асфальт с зеркалами луж, отражающими небесный потолок.

Коридор редакции был освещен тусклым светом лампочек, а потому идеально вписывался в цветовую гамму за окном, словно являясь продолжением этого осеннего пейзажа. От батареи под подоконником веяло теплом и запахом пыли. Как от печи в бабушкином доме… Катя грелась, прислонив коленки к горячей батарее, а сквозь щели в старых оконных рамах тянуло сквозняком. Холодные ладошки, опирающиеся на подоконник, и горячие коленки – ей нравилось ощущать холод и жар одновременно, словно она раздвоилась или оказалась в разных стихиях.

Если она волновалась, то всегда стремилась найти в окружении зацепку, чтобы отвлечься. Сейчас, например, Катя вела разговор с батареями:

«– Привет, и чего вы булькаете, как неугомонные?

– Да это мы после летней спячки никак не наговоримся. А ты зачем тут стоишь?

– Видимо, чтобы не работать, – с ухмылкой отвечает она.

– А нам нравится работать и дарить тепло. Мы любим осень за то, что она пробуждает нас ото сна. А ты? Ты кого-нибудь любишь? – спрашивают батареи и дышат пылью.

– А я влюблена в кружку с кофе. Уже не сосчитать, сколько в ней моих поцелуев».

Она облачилась в свои мысли, как в скафандр. Реальность не тронет ее, пока есть воображение…

Сегодня внешний мир в стенах редакции был тих и ненавязчиво суетлив, поэтому звук шагов показался Кате громом. Она обернулась, точно ожидала увидеть бегущее грозовое облако, которое оставляло лужи посреди коридора.

Но источником шума была Ирка. Стуча каблуками лакированных сапожек, она резво шагала по коридору. Атласная блузка цвета фуксии ослепляла и блеском, и оттенком, и своим невообразимым кроем. На шее красовался элегантный (читать – «дурацкий») бант, который делал Ирку похожей на домашнего питомца с подарочной лентой вместо ошейника. На остром носу громоздились очки в пол-лица. Но даже в них Ирка щурилась – ни одна деталь не могла ускользнуть от пристального журналистского взгляда. Вылитая крыска, способная пролезть в любую историю, унюхать в ней что-нибудь провокационное и незаметно утащить все это к себе в норку. А там, стуча по клавиатуре наманикюренными коготками, написать очередную грязную статейку.

Сегодня ехидная улыбочка, свойственная ее угловатому лицу, была еще противнее. Казалось, это лицо состояло только из громоздких очков и перекошенных в ухмылке губ.

Заметив Катю, Ирка сбавила скорость, напрягла мышцы лица, придавая ему серьезный вид, и, минуя кабинет начальницы, куда так торопилась, направилась к жертве.

– Добрый день, Катерина, – пропищала Ирка. В ее присутствии Катя ощущала себя мелкой и несуразной. Чтобы смерить Ирку презрительным взглядом, пришлось бы задрать голову, поэтому Катя предпочла изобразить безразличие и промолчать. Не получив ответа, Ирка добавила: – Какими судьбами?

– Вообще-то я здесь работаю, – холодно ответила Катя, – или тебе с твоей верхотуры только космос виден?

– Егоровна у себя? – Ирка притворилась, что не заметила грубости, хотя ее пальцы крепче сжали папку с бумагами, будто хотели проделать то же самое с шеей Кати.

– Она говорит по телефону уже полчаса.

Катя надеялась, что, получив нужную информацию, Ирка оставит ее в покое. Но та словно узрела в коллеге хорошую собеседницу и не хотела заканчивать разговор. «Ищет лазейку, чтобы съязвить», – подумала Катя и напряглась, ожидая подвоха.

– Давно тебя не встречала. Как твои дела?

Вопрос был неожиданным. С чего вдруг Ирке заводить дружеские беседы с ней? Катя с прищуром посмотрела на коллегу, как если бы со своей близорукостью пыталась прочитать ее мысли, написанные на лбу. Интерес Ирки к делам Кати – что-то на грани фантастики. Даже туча, громыхающая по коридорам редакции, на этом фоне была бы реальнее!

– А тебе и впрямь интересно, как у меня дела? Или ты спросила первое, что пришло в голову?

– А что такого? Сведения о тебе засекречены?

– Ну-у-у… раз тебе интересно, то дела у меня неважно, – небрежно сказала Катя и сделала паузу, пытаясь уловить реакцию Ирки. Та лишь двусмысленно хмыкнула и дернула плечом.

Затем Катя набрала в легкие побольше воздуха и затараторила в лучших традициях неумолкающей Дарьи:

– Вчера я ушибла мизинец о дверь, и теперь он ноет в неудобной обуви. Еще сегодня в автобусе у меня не нашлось мелких купюр, а у водителя – крупных. Поэтому он дал мне сдачу горой монет, от которых карман пальто топорщится и бренчит, как копилка. А еще проезжающая машина окатила меня водой из лужи, и мне пришлось оттирать подол платья. И ноги я промочила, отчего начинаю заболевать и кашлять. – Она прервала свою тираду показным «кхе-кхе». – Такие у меня дела. Увлекательно, не так ли?

– Когда у людей спрашивают, как их дела, они обычно отвечают: «Нормально», и все остаются довольны, – скривившись, сказала Ирка. Ответ Кати был лимоном, который ей насильно скормили.

– Как видишь, у меня нет секретов от тебя. – Катя развела руки в стороны, как будто хотела захлопать в ладоши, но передумала.

– Твой ответ получился скорее дерзким, нежели искренним. – Ну хоть какую-то претензию Ирке удалось отыскать.

– Не переживай, это с непривычки. Такое бывает, когда качаешь пресс, а потом мышцы болят. Вот так же и с искренностью – к ней тоже надо привыкать.

– Включи эту гениальную мысль в свой роман, – процедила Ирка. От злости и без того тонкие губы почти стерлись с ее лица.

– Это как раз цитата из него, – хихикнула Катя, чувствуя себя воином, одержавшим победу.

Сейчас была идеальная возможность напрямую спросить у Ирки, не трогала ли она блокнот, но их прервал скрип открывающейся двери, за которым последовал голос обитательницы кабинета: громкий, но со всей возможной для грубого тембра елейностью:

– Ирочка, зайди ко мне.

Начальница даже не заметила Катю, словно та была микробом, попавшим в редакцию на чьем-то ботинке. Названная Ирочкой прошмыгнула в кабинет, походя на дрессированную крыску. Не хватало только колесика для грызунов, которое бы она послушно закрутила!

Любопытной себя Катя не считала, наоборот – она всегда старалась не замечать людей и избегать их. Посторонние диалоги никогда не были предметом ее интереса. Но сегодня в ней что-то изменилось, словно она заразилась от Ирки этой журналистской чуйкой. Будь Катя сама собой, она бы вернулась к окну разглядывать пейзаж и греть коленки о батарею. Вместо этого она на цыпочках прошла мимо двери, с радостью обнаружив, что та прикрыта неплотно, и прижалась ухом к дверному косяку.

Позже Катя пыталась объяснить, что заставило ее подслушать рабочий разговор, но не смогла найти внятного ответа. Возможно, повлияли последние события, сделавшие Катю слишком мнительной. Или подстегнула обостренная подозрительность и нелюбовь к Ирке. А может, просто стало обидно, что начальница заставила ее напрасно обивать порог кабинета. В общем, можно было бесконечно придумывать себе оправдания, не признаваясь в собственном любопытстве. Каждый хоть раз да испытывал вспышки такого наглого, неприкрытого интереса к посторонним – как тот парень, разглядывающий ее на остановке.

Со стороны, пожалуй, Катя выглядела довольно забавно: обращенная лицом к двери, прислонившая ухо к стене, но застывшая в позе спринтера, готового рвануть с места по сигналу. К счастью, коридор пустовал, и никто не мог увидеть этого.

За дверью была тишина – слишком подозрительная тишина для рабочей беседы. Кате казалось, что вся она обратилась в слух, что телом стала воспринимать звуки и реагировать на каждый. Она словно пыталась поймать старым приемником радиоволны и мысленно крутила колесико, которое их переключало. Крутила до тех пор, пока не стала слышать невнятный бубнеж; потом смогла идентифицировать голоса обеих и разобрать отдельные слова. Чем больше слов она понимала, тем сложнее было выстраивать из них предложения. Фразы, которые у нее получались, звучали примерно так: «Конечно, я на тебя рассчитываю… очень серьезное, потому и… Это должно быть похоже на правду… логика и трезвость ума… добавь к фактам…» Говорила в основном начальница. Ирка только поддакивала и, наверное, кивала головой, как китайский болванчик. Вы когда-нибудь видели кивающую крыску? Катя тоже не видела, но могла себе ее представить – сидящей напротив главного редактора и пищащей свои противные «да-да, я поняла».

За дверью снова воцарилась тишина, и Катя ретировалась на безопасное расстояние, сделав вид, что от скуки разглядывает стенды. Листовки здесь давным-давно никто не менял – можно было встретить распечатанное на черно-белом принтере поздравление с Восьмым Марта, оставшееся с прошлого года и в целях экономии дожидающееся следующего, и старую газету, что болталась на ржавой канцелярской кнопке.

Ирка вышла из кабинета и проскользнула мимо Кати тенью, унесшей с собой тайный разговор. Ее поведение только подтвердило домыслы новоиспеченной сыщицы, поскольку будь ситуация рядовой, Ирка бы непременно отпустила в адрес Кати пару колких замечаний напоследок. Она всегда так делала, исподтишка отвечая тем, кто ее задел или обидел. Но на этот раз Ирка, не привлекая к себе внимания, по-крысиному удрала прочь.

Катя смотрела ей вслед. Атласная блуза вспыхивала в темноте коридора, как пламя. Она виляла и подскакивала с той же траекторией, что сама Ирка, которой никак не удавалась ходьба на каблуках. Оторваться от этого зрелища было трудно, но Катя заставила себя отвернуться и постучать в дверь. Начальница что-то крякнула в ответ и тут же затихла. Катя заглянула в кабинет, решившись напомнить о цели своего визита.

В нос ударил едкий запах табака. Сигаретный дым еще витал в комнате, хотя окно было приоткрыто. Сквозняк взъерошил бумаги на столе главреда, но она была слишком занята изучением монитора, чтобы отреагировать на это. Небрежным взмахом руки начальница указала на стопку бумаг, даже не взглянув на Катю. Этот немой жест означал, что Катя сама должна догадаться: кипу бумаги нужно забрать и в кратчайшее время унести из кабинета вместе с надоедливой собой.

Не говоря ни слова, Катя прошла к столу, сгребла листы и, буркнув неуместное «спасибо», покинула кабинет. Оказавшись в коридоре, Катя облегченно выдохнула и поспешила к своему рабочему месту. Хотелось спрятаться, чтобы ничто не смогло ее обидеть – как сделал этот молчаливый жест, не соизволивший ради такой никчемности, как она, превратиться в слова.

Вернувшись, Катя обнаружила свой кабинет в том же виде, каким оставила полчаса назад, уходя по вызову главного редактора за бумагами: стена дождя за окном, нахмуренная Дарья, изучающая монитор, и гудящий от перегрева компьютер. Казалось, комната и ее обитатели застыли во времени, а возвращение Кати развеяло чары и спасло всех от оцепенения.

Дарья оторвала взгляд от монитора, чтобы высказать свое удивление долгим отсутствием коллеги. На столе выросла бумажная гора, которую Катя водрузила перед собой. Односложно ответив Дарье, она посетовала на кучу работы, намекая, что не настроена на беседу.

Стопка бумаг, что Катя притащила с собой, состояла из редакторских заданий, нескольких версий ее статей с замечаниями и пыльных папок со старыми выпусками газеты – их, согласно заметке на стикере, следовало отнести в библиотеку. Удивительно, что кому-то нужна была эта древняя и унылая макулатура. Неужели людям и впрямь интересна пресса пятилетней давности, где можно найти только старые прогнозы погоды и гороскопы? Разве что организациям, которые проверяют точность прогнозов метеорологов и астрологов.

Катя протерла папки от пыли, просмотрела их содержимое, разложила газеты в хронологическом порядке и отодвинула на край стола, чтобы не мешали. С оставшимися бумагами она справилась намного быстрее: статьи с исправлениями спрятала в ящик, редакторские задания – в папку для документов. Прежде чем выбросить в мусорное ведро черновики, она бегло изучила их и обнаружила на обратной стороне листа случайно приклеившийся стикер. Заметка на нем была написана небрежным размашистым почерком начальницы и содержала в себе только:

«Громов В.Р. до 1.11. Цв. разворот».

Фамилия показалась знакомой, а текст – обычной журналистской заметкой.

Потребовалось пару минут, чтобы найти необходимую информацию в Интернете. Фамилия действительно была ей знакома и принадлежала местному депутату, который частенько мелькал в областных новостях. В прессе имена политиков становились назойливыми мухами, которые маячили перед глазами на газетных страницах да надоедливо жужжали из радио и на местных телеканалах. Неудивительно, что даже Кате, далекой от политики, эта фамилия показалась знакомой.

Вслед за профессиональным любопытством включилась логика, которая быстро сопоставила факты и сложила мозаику воедино: суета Ирки, странные фразы подслушанного разговора и эта заметка, случайно попавшая к ней со стола начальницы, – все объединилось в одной журналистской изнанке, которой так боялась Катя.

Она всегда понимала ценность слов и силу информации: двусмысленные фразы, ложь, выдаваемая за правду, – в руках журналиста все это становилось настоящим оружием, которое могло сокрушать. Проходя через редакцию, словно через заводской конвейер, слухи становились фактами, клевета – правдой, а тайны – достоянием общественности. В этих обшарпанных стенах, на этих старых гудящих компьютерах рождалась псевдоистина, которой общество слепо верило. Здесь можно было обманывать людей и обманываться самому. И сейчас, держа в руках случайно попавшую к ней заметку, Катя понимала, что этот конвейер псевдоистины уже запущен. Звук гудящего компьютера подобен реву работающего механизма, а где-то в недрах редакции клавиши с ритмом отбойного молотка выстукивают альтернативную «правду», которая, проехав по конвейерной ленте, попадет в доверчивый мир, став новой действительностью.

Дрожащими руками она скомкала бумажку, точно хотела уничтожить эту улику. Ее отвлек чей-то голос, раздавшийся глухо и расплывчато. Катя вынырнула из своих мыслей. Потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и сфокусировать взгляд на Дарье, которая повторила:

– У тебя все хорошо?

Катя попыталась ответить, но язык не слушался, поэтому она промямлила что-то невнятное и кивнула.

– Ты какая-то бледная, – продолжала Дарья. Ее голос, обычно громкий и твердый, вдруг стал нежным и заботливым.

– Голова закружилась, – наконец произнесла Катя. – Мне уже лучше, спасибо.

Дарья подозрительно посмотрела на нее, распознав ложь, но докучать не стала. А Катя спряталась за монитором, делая вид, что увлечена работой. Ее взгляд уходил вглубь экрана, но не имел цели, подхваченный потоком сознания, в котором суетились переживания и сомнения. В «Городском вестнике» готовилась заказная статья – эта новость не давала покоя. Совершенно случайно Кате в руки попала бумажка, изобличающая редакцию. Угораздило же ее влипнуть! Кем был этот Громов – жертвой или заказчиком? Катя решила подумать позже.

Стрелка часов уже переползла за цифру пять и вызволила Катю из плена офисного кресла. Нужно было успеть в библиотеку с редакционным заданием.

Холодный воздух обжег легкие и привел в чувство. Катя зашагала по тротуару. Лужи, подобно хищным зверям, огрызались и пытались достать до нее брызгами из-под колес проезжающих машин. А она ловко уворачивалась от них и бросала на автомобили гневные взгляды.

Здание сливалось с осенним монохромом и выглядело замшелым метеоритом, рухнувшим на город с неба. Маленькие окошки, подсвеченные слабым сиянием библиотечных ламп, походили на кратеры, а массивные ступени были усыпаны прелыми листьями. Обосновавшись в глубине парка, который в такую погоду пустовал, здание библиотеки излучало суровое безмолвие и, кажется, наслаждалось своим отшельничеством. «Действительно, – думала Катя, – разве можно не любить одиночество, которое проводишь в окружении книг?»

Она поднялась по ступеням, слыша, как листья чавкают под ногами. Потянула на себя тяжелую дверь и, приложив немало усилий, все-таки вошла внутрь. Катя называла дверь библиотеки Экскалибуром для интеллектуалов, которым предстояло преодолеть сопротивление тугой пружины на пути к заветным книгам. Однако помимо тяжелой двери книголюбов ждало еще одно препятствие – старушка-библиотекарь.

Она была такой дряхлой и медлительной, что, казалось, уже поросла мхом, спрятанным под серой шалью. Маленькие, глубоко посаженные глазки за круглыми очками придавали ей сходство с совой. Поэтому она и получила от Кати тайное прозвище. Суровым взглядом Сова точно давала понять, что знает о книгах, сданных тобою не в срок, и заранее презирает за это. Даже если ты никогда не брал в библиотеке книг, то все равно чувствовал себя виноватым под испепеляющим взглядом хрупкой старушки.

Сегодня она выглядела особенно раздраженной, как чайник с бурлящей в нем водой: тронь – обожжешься. Кутаясь в шаль, которую давно поела моль, Сова бродила меж стеллажей, очевидно, расставляя книги по полкам. Передвигалась она бесшумно и плавно – не человек, а неясыть, которая поселилась в книжном гнезде на полке.

Сова так увлеклась своим занятием, что не заметила появления Кати. Не услышала и покашливания, которым журналистка попыталась привлечь внимание. Только когда Катя громко поздоровалась, Сова обернулась – слишком резко для медлительного и дряхлого тела – и устремилась к стойке, сверкая глазами.

– Милочка, это вам не базар, чтобы горлопанить тут! – зашипела она, оказавшись рядом с Катей. Та смутилась и, собрав всю свою вежливость, сказала:

– Я всего лишь окликнула вас. Не могу же я целый день стоять тут, ожидая, когда вы заметите меня!

Очевидно, запаса вежливости у Кати оказалось мало, и если бы не толстые стекла очков, она наверняка расплавилась бы под буравящим взглядом старушки. Казалось, авторы всех хранящихся в библиотеке книг разом осуждающе посмотрели на Катю, недовольные тем, что она посмела нарушить их покой своим воплем. В ней пробудилось знакомое чувство, когда спина сутулится, плечи опускаются, а все тело напрягается, желая сжаться до размеров насекомого, чтобы пропасть из виду.

– Вы весьма грубы, барышня, и к тому же нетерпеливы, – отчеканила Сова, и каждое произнесенное ею слово было гвоздем, который она мысленно вколачивала в собеседника.

– Вы хотите поговорить о моих недостатках или все же примете вот эти газеты? – Катя водрузила на стойку кипу, которая на миг оградила ее от Совы. Но какого спасения можно ждать от стопки макулатуры? Не успела Катя облегченно выдохнуть, как газеты была отодвинуты, а внимание старушки вновь обращено на нее.

– Я обязательно позвоню в редакцию, чтобы пожаловаться на вас, – заявила она с угрозой.

И что это за привычка пожилых людей решать любую проблему звонками с жалобами?

– Я могу подсказать нужный номер, – хмыкнула Катя, бросив попытки быть уважительной. За сегодняшний день произошло слишком много событий, чтобы у нее осталось хоть немного вежливости.

Ответ Сову обескуражил, и она застыла, став похожей на корягу, торчащую из болота. Пока старушка закипала от возмущения и подыскивала в своем лексиконе подходящие слова, Катя выудила из кармана стикер и быстро вывела на нем семь цифр. Ручка, которой она написала номер телефона, была привязана к библиотечной стойке огрызком веревки, чтобы никто не утащил ее с собой. Удивительное место, где боятся кражи шариковой ручки, но позволяют уносить с собой книги.

– Возьмите, пожалуйста. – Катя оставила листок на стойке и, не прощаясь, направилась к выходу.

Тяжелая дверь громко хлопнула за ее спиной, на пару мгновений впустив в библиотеку порыв холодного осеннего ветра, что взъерошил стопку газет и сдул со стойки листок с номером телефона.

Сова поправила шаль, спасаясь от сквозняка. Подцепила ногтем бумажку, оставленную невежливой девушкой. Решительно сняла телефонную трубку и глянула на номер, но вместо цифр на листке оказались только буквы, которые складывались в единственное слово: «Улыбнитесь!»

Глава 6

Заговорщики

Tишину комнаты нарушил гул включившегося компьютера. Его протяжное «у-у-у» слилось с завыванием заоконного ветра.

С позднего вечера лил дождь. Капли частой дробью стучали по крыше, а деревья гнули ветви. Сегодня Кате повезло, и она наблюдала за бушующей стихией из окна своей комнаты. Машины гудели в пробках, а пара пешеходов пряталась под козырьком придорожного магазина.

Компьютер включился, и Катя, покинув свой наблюдательный пункт, вернулась за стол. С нетерпением открыла файл, чтобы позвать Ника. Прежде чем она успела настроить курсор на чистую строчку, тот самовольно сорвался с места и написал:

– Привет! Ты не промокла?

Вопрос ее обескуражил. Она замерла, словно хотела притвориться невидимой для шпиона, наблюдающего за ее жизнью. Потом оглядела комнату, убеждаясь, что шпион не сидит где-то рядом. Но она была одна: каждое движение в комнате принадлежало ей. Катя снова перечитала сообщение от Ника и вместо приветствия набрала:

– Откуда ты знаешь, что у нас дождь?

– Сквозняки и воздух, – коротко ответил Ник, отчего ситуация для Кати ничуть не прояснилась.

– Ты же говорил, что не можешь выходить за пределы книг! – Она ощутила себя детективом, которому удалось подловить подозреваемого.

– А я и не покидал. Книги, знаешь ли, тоже умеют чувствовать влажный воздух и сквозняки! Это предвестники дождя.

– То есть ты был в библиотеке вместе со мной?

Катя перечитала свой вопрос и мысленно окрестила себя сумасшедшей. Попыталась вспомнить, не видела ли она кого-нибудь подозрительного по дороге или в библиотеке.

– Я был там еще до тебя. Нужно было прогуляться и развеяться. Тебе ведь это знакомо?

– Да, иногда хочется сбежать из своей истории на страницы другой книги.

– Я рад, что ты меня понимаешь, – написал Ник.

Катя не знала, что ответить ему. В разговоре наступила минутная пауза, и если бы они беседовали в реальности, то испытывали бы неловкость. Но общение по переписке освободило их от этого чувства.

Катя сидела, слушая шум дождя и перечитывая короткий диалог. А что делал Ник? Где он находился? Как выглядел? Она не знала, как представлять Ника, потому что не могла поверить ему. Но ей почему-то отчаянно захотелось принять такую правду.

От размышлений отвлекло новое послание:

– Эй, ты там уснула, что ли?

Вместо ответа она перешла к разговору, который беспокоил ее больше всего:

– Мне нужен твой совет.

– Мой? – И хотя буквы не могли передать интонацию, Катя поняла, что Ник удивился. – Я всего лишь книжный персонаж… Может, спросишь у друзей?

Она задумалась. Есть ли в ее жизни человек, которому она может довериться и спросить совета? Брат-несмышленыш, чьи подарки – карандашные рисунки с динозаврами – она хранит в коробке из-под обуви… Мама, занятая либо работой, либо домашними хлопотами… Дарья, чье дружелюбие ограничивается бессмысленной трескотней за чашкой кофе…

С тех пор, как ее семья переехала в город, у Кати не осталось друзей. Словно, уезжая, она перерезала все веревочки, связывающие ее с прежним миром. Место, где она жила последние двенадцать лет, было в другой реальности. Внутри бурлили эмоции и мысли, но вместо тысячи слов, которые хотелось сказать, она написала:

– Мне больше не с кем поговорить.

Как ни печально было осознавать, но этот невидимый шутник оказался для нее единственным собеседником.

– Ладно! Но учти, мое умение давать советы – такое же никудышное, как и чувство юмора.

– Что ж, придется потерпеть.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он был во всех отношениях удивительным собеседником: вместо прощания просто замолкал, в буквах различал ее чувства, а советы-нравоучения у него становились помощью, а не упреками. Потому рассказывать ему о своих переживаниях оказалось легко и не стыдно, как будто она писала обо всем в личном дневнике.

Катя рассказала о нелюбимой работе, о подслушанном разговоре и переживаниях, мучавших ее с того времени, как ей открылась правда о злополучной статье. Забыв обо всех опасениях, она безостановочно набирала текст, едва поспевая за своими мыслями. Руки парили над клавиатурой, подобно рукам пианиста, играющего Моцарта. Казалось, что этот поток никогда не иссякнет, но она остановилась, когда послушный до сего момента курсор вдруг стал печатать вовсе не те буквы, что набирала она.

– Тебя мучает то, что ты знаешь правду, но не можешь изменить ситуацию?

– Да. Чувствую себя бессильной.

– Но это вовсе не так. Задумайся над тем, как появляются оконные галактики, как возник я – и ты поймешь, что обладаешь удивительной силой, способной управлять словами.

– Но это же не моя статья, как я могу исправить ее содержание?

– Ценность слов определяется не автором, а временем. Вовремя сказанное «прости» может сохранить дружбу, а совет, данный в нужный момент, – поддержать человека. В опоздавших словах толку нет.

– Ты предлагаешь…

Ник не позволил ей дописать реплику.

– Я не предлагаю. Я подсказал тебе один из выходов. Но предлагать или убеждать – не мое дело. В этом случае я возьму на себя ответственность за твой поступок, а отвечать за него должна ты. Понимаешь?

– Вроде бы, – написала Катя, хотя чувства у нее были смешанные. Она понимала, что хотел сказать Ник, но сомневалась. Чтобы все взвесить, требовалось время. Она взглянула на календарь – оставалось три дня, чтобы разобраться в ситуации. Через три дня все решится: если шутником окажется кто-то из редакции, он не допустит удаления Иркиной статьи; в ином случае Катя признает, что сошла с ума и ведет диалоги с книжным персонажем. План был прост и мог привести к ее увольнению. Что ж, неплохая перспектива – свернуть полномочия архивариуса коммунальных новостей. Уйти не просто так, сдавшись перед трудностями, а во имя справедливости – это было в духе Кати.

– Тебе нужно отдохнуть и освободиться от злости, – написал Ник. – Ты сегодня была очень раздражительна, особенно в библиотеке. Я помог тебе, но предупреждаю, что это единственный раз!

– Чего? Как ты мне помог?

– Поменял написанный тобой номер на более уместное послание!

– Ты можешь изменять написанные тексты? – удивилась она. Сердце бешено заколотилось в груди.

– Чем больше ты со мной общаешься, тем сильнее я становлюсь.

– И что же ты оставил этой злобной старушке?

– То, что ей нужно, – ответил Ник. – Ни больше ни меньше.

– А конкретнее?

– Можешь поинтересоваться у нее при следующей встрече.

Прочитав такое, Катя фыркнула. Она-то надеялась, что на долгое время избавила себя от общения с этой совой в подъеденном молью оперении. Но все-таки нужно было зайти в библиотеку, чтобы убедиться – Ник не врет.

Катя хотела продолжить разговор, но что-то подсказало ей, что этой репликой Ник попрощался. Она посидела у монитора несколько минут, гипнотизируя курсор, а когда надоело, выключила компьютер. Он затих, словно зверь, переставший дышать, и комната погрузилась в тишину. Ветер за окном больше не завывал, дождь прекратился.

Она устало рухнула на диван и не заметила, как погрузилась в сон. В нем она, как безумная, металась меж библиотечных стеллажей, сбрасывая книги и безжалостно потроша их до картонного корешка. Страницы превращались в мелкие клочья. Катя боялась своей ярости, пыталась остановиться, но руки не слушались. Внезапно ее остановили – на плечи легли чьи-то теплые руки. Катя не могла обернуться, чтобы взглянуть на человека, но знала, что это Ник. От него исходили уверенность и спокойствие – то, чего так не хватало самой Кате. Гулко стучащее сердце успокоилось, и тело вдруг обмякло, как воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Ник подхватил ее, не давая упасть. Катя крепко вцепилась в его руку и тихо заплакала.

В этом мире все стремится к равновесию. Холода в твоем городе превращаются в лето на другом конце света; утренний кофе равен чашке чая, выпитой за вечерним разговором. Каждая наша эмоция имеет свой антипод, принадлежащий чувствам других людей. И в этом справедливом равновесии приходится обдумывать любой поступок, осознавая, что твой триумф может обернуться для другого сущей неудачей.

Катя размышляла об этом, наблюдая из окна автобуса за прохожими, снующими по тротуарам и пешеходным переходам. Ее слабое зрение превращало людей в разноцветные точки, двигающиеся в хаотичном порядке. Кате казалось, что она наблюдает за компьютерной игрой, где нужно клацать по точкам, чтобы поймать все до единой и выиграть. Город гудел от дорожных пробок, но это не приносило результата: нескончаемая цепочка из машин с прежней скоростью скользила по мокрому асфальту, светофоры раздражали красным, а люди, застрявшие в этом плену прогресса, продолжали опаздывать на работу. Мимо раздраженно пыхтящих выхлопными газами автомобилей спешили пешеходы – городские счастливчики, наделенные способностью обгонять машины.

Катя с глубоким вздохом взглянула на часы и прислонила голову к холодному стеклу. Почему именно сегодня, впервые спеша оказаться в редакции, она застряла в пробке? Негодование длилось всего пару минут – Катя точно засекла время, сосредоточив взгляд на циферблате наручных часов. После раздражения пришло волнение, да такое, что от него затряслись коленки и застучали зубы. Она снова вспомнила о плане, который придумала утром…

Автобус кое-как дополз до остановки. Двери с лязгом отворились, выплевывая опаздывающих людей в сырость городских улиц. Катя спрыгнула с нижней ступеньки и устремилась к трехэтажному зданию, что маячило вдалеке. Сегодня, в утренней дымке, оно напоминало айсберг, который вздымался над лужами. Ее воображение так реалистично нарисовало ледяную глыбу, что Катя поежилась от озноба, когда оказалась рядом. Но каждый вечер солнце превращало здание в брикет пломбира, политого абрикосовым, черничным или малиновым вареньем – по-разному для каждого заката.

Парадный вход оккупировала детская школа творчества, поэтому Катя привычно обогнула здание и нырнула во дворик, укрывший ее от городского шума. Здесь был запасной вход с лестницей, ведущей на второй этаж. Переступая порог, Катя попадала в холодное безмолвие, которое нарушалось лишь эхом ее шагов.

В коридоре добавились звонки телефонов и гул работающих принтеров – скупая футуристическая мелодия, лишенная жизни, души и смысла. Под ее аккомпанемент Катя добралась до своего кабинета, пропахшего кофе и приторно-сладкими духами Дарьи.

С утра колумнист криминальных новостей была не настроена на работу. Обычно она долго собиралась с мыслями, потягивая кофе вприкуску с печеньем. От таких утренних размышлений стол Дарьи покрывался крошками, которые после ее незамысловатой уборки оказывались на полу. Сегодня она, по своему обыкновению, вперила безучастный взгляд в монитор, держа кружку кофе в одной руке и песочное печенье в другой. Когда ей требовалось воспользоваться компьютерной мышкой, она зажимала зубами печенье, освобождая руку.

В таком виде Катя и застала коллегу, которая с печеньем, торчащим из ярко напомаженного рта, была похожа на денежную жабу с монеткой в пасти, привлекающую богатство. Дарья с печеньем в зубах, судя по всему, притягивала сытость, хотя вряд ли такой символ существовал в практике фэншуй. Она промычала приветствие и вернулась к изучению монитора.

Печенье ненадолго заняло все внимание Дарьи. Тишина позволила Кате сосредоточиться. И хотя на размышления у нее было три дня, этого не хватило, чтобы унять сомнения, совесть и тревогу. Единственное, что могло помочь, – разговор с Ником, а он отмалчивался и в ответ слал точки, которые одновременно означали его присутствие и нежелание обсуждать уже закрытую тему.

В ожидании вечера рабочий день тянулся дольше обычного. Статья о ремонте домов продвигалась медленно, застыв на стадии названия и пары предложений. Пульсирующий курсор ждал новых слов, но сейчас Катю интересовали не буквы, а цифры. То и дело она проверяла время, пока не увидела долгожданные 17:30. Дарья тут же засуетилась. Заметив, что коллега и не думает уходить, спросила:

– Чего сидишь? К стулу приклеилась?

– Надо задержаться… работы много…

Дарья почувствовала какой-то подвох и удивленно вскинула брови.

– Ты, случаем, не заболела?

Видимо, коллега считала, что желание задержаться на работе приравнивается к сумасшествию.

– Все хорошо, – не отрывая взгляд от монитора, ответила Катя. Она избегала смотреть коллеге в глаза, боясь выдать свою ложь.

– А я уж думала, ты остаешься, чтобы уйти на тайное свидание с Алексом.

Дарья скривила алые губы и сдавленно хихикнула. Очевидно, она не решила, уместен ли будет смех, поэтому завуалировала его невнятным звуком: чем-то средним между смешком и икотой. Внешне Катя сохранила невозмутимость – либо хорошо притворялась, либо шутка ничуть не задела ее. В ответ она картинно вздохнула, и этот жест убедил Дарью закончить расспросы. Сегодня ее любознательность потерпела поражение. Дарья отчалила, словно крейсер, и подбадривающе подмигнула напоследок.

Едва звук шагов и суета в коридоре стихли, Катя покинула кабинет. Мелодия редакции стихла: телефоны отмалчивались, принтеры не гудели. Однако из приоткрытой двери кабинета, примостившегося у лестницы, слышался едва уловимый шум. Шелест бумаги – тут же определила Катя. Она осторожно заглянула в дверной проем и увидела Шурика, который с серьезным лицом перебирал стопку документов. Прежде чем окликнуть его, Катя осмотрела кабинет, боясь застать здесь кого-то еще. Шурик шелестел бумагами в полном одиночестве, болтая от скуки ногой.

Раньше он одним из первых собирался домой и караулил Катю на лестнице, чтобы предложить прогуляться… или выпить кофе… или… Каждый раз находились новые причины. Однажды Шурик пригласил ее в кино, потому что случайно выиграл два билета. А в другой раз попросил сходить с ним в магазин, чтобы посоветовать книгу. В последнюю попытку он превзошел сам себя и вручил ей объявление о продаже печатных машинок. Шурик был готов сопроводить Катю, помочь с выбором и дотащить покупку до ее дома.

Стоит ли говорить, что любые предложения Катя отвергала.

С тех пор как она обвинила Шурика в порче блокнота, он стал избегать встреч с ней и задерживаться на работе, прикрываясь то загруженностью, то пережиданием дождя. Однако Катя знала, что горстка объявлений, которой заведовал Шурик, не требовала много времени, а пережидать дождь, когда ты ежедневно носишь с собой зонт, торчащий из рюкзака, глупо. Но сегодня данное обстоятельство приходилось как нельзя кстати.

Набравшись смелости, Катя постучала. Шурик вздрогнул от неожиданности, его болтающаяся нога взлетела выше положенного и ударилась о крышку стола. Увидев Катю, он замер, похожий на зайца, который заприметил охотника и притворился невидимым. Неловкое молчание нарушила Катя.

– Прошу прощения, – официально начала она, словно очерчивая границу их разговора и сводя его к деловому, – я могу воспользоваться компьютером?

– Чего? – промямлил Шурик, от испуга утратив способность слышать. Одной рукой он пригладил взъерошенные волосы, а другой потер ушибленную коленку.

– Мне нужно сегодня написать статью, – сказала Катя. Она столько раз мысленно репетировала этот монолог, что сейчас заготовленные фразы звучали неестественно и фальшиво. Но Шурик этого не замечал, поскольку сам был напуган и сконфужен. – Не успеваю по срокам, завтра сдача материала. А у меня как назло компьютер перегрелся. Я могу воспользоваться этим?

Она указала на дальний стол, где после насыщенного рабочего дня дремал компьютер. Едва взглянув на этот стол, можно было догадаться, кому он принадлежит. Ровно сложенные папки на углу стола, на мониторе ни пылинки, но зато есть фигурная наклейка-цветок, стул плотно придвинут к столу, а завершает всю картину усыпанная стразами рамка для фотографии, с которой улыбается губами-ниточками хозяйка всего «великолепия».

Шурик посмотрел в сторону, куда указала Катя, точно забыл, что там находится. Затем кивнул, разрешая ей воспользоваться компьютером Ирки. Поблагодарив Шурика «за помощь», Катя прошествовала к дальнему столу. Осторожно отодвинув стул, присела. Нельзя потревожить этот идеальный порядок. Ожидая загрузки компьютера, она подумала о том, как бы отнеслась Ирка к ежеутренним крошкам, уже ставшим для стола Дарьи предметом интерьера.

Монитор зажегся и внезапно открыл окно, требующее ввести пароль. Волнение сжало горло, перекрывая воздух, руки предательски затряслись. Такого в ее планах не было. Досадное, важное упущение. До чего же самоуверенной и глупой нужно быть, чтобы не предусмотреть этого!

Кате потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Она взглянула на Шурика – тот сидел к ней вполоборота, склонившись над кипой листов, изо всех сил изображая занятость. Убедившись, что он не следит за ней, Катя осмотрела стол в поисках подсказки, но на идеальном рабочем месте не оказалось ни одной лишней бумажки. Тогда Катя осторожно приоткрыла верхний ящик и, запустив в него руку, стала шарить там. Так-так-так. Папки с бумагами, пучок шариковых ручек, перевязанных канцелярской резинкой, диктофон и кружка с чайной ложкой, которую Катя задела рукой. Раздался лязг, в напряженной тишине показавшийся оглушающим. Катя отдернула руку и виновато уставилась на Шурика, обернувшегося на шум. Он ничего не спрашивал, только удивленно смотрел на нее, словно обнаружил за столом только что.

– Я искала ручку, – оправдалась Катя и, осмелившись, добавила: – Тут на компьютере пароль. Ты его не знаешь?

Она не хотела задавать этот вопрос, поскольку ожидала, что Шурик по-джентльменски предложит свой компьютер. Весь ее план мог рухнуть от одного предложения, отказаться от которого значило бы выдать себя.

Несколько напряженных мгновений Шурик молчал, словно вспоминал пароль, а потом сказал:

– Я не знаю, это ведь не мой компьютер. – И пожал плечами.

Досада и злость смешались в Кате. Она уставилась на монитор, точно хотела испепелить его взглядом или заставить машину самой набрать пароль.

– Но, кажется, я слышал его… К нам приходил программист, Ира просила изменить неудобный пароль на что-то более запоминающееся. Вроде бы они остановились на комбинации цифр 050690. Не подумай ничего дурного, я не запоминал специально, просто это часть моего номера телефона. Забавное совпадение, да?

– Это же дата рождения, – усмехнулась Катя, воспроизведя комбинацию цифр в окне системы, которая приняла пароль и стала загружаться дальше.

– Точно! – Лицо Шурика озарилось улыбкой, но Катя не поняла, что так обрадовало его: внезапное открытие или тот факт, что ему удалось помочь ей.

Катя замолчала, гипнотизируя монитор, и Шурик тут же поник – как артист, чей звездный час безвозвратно прошел. Триумф Кати закончился секунду спустя, когда в коридоре послышался шум чьих-то шагов. Девушка подскочила на стуле, судорожно соображая, куда бы деться. Никто не должен был увидеть ее здесь!

Шурик беспокойно глянул на дверь, из-за которой показалось круглое лицо уборщицы, а следом и такое же шарообразное тело целиком. Он любезно поздоровался и попросил убрать этот кабинет последним, сославшись на загруженность. Добродушная уборщица пожелала ему поскорее управиться и ушла, громыхая ведром.

Катя вынырнула из-под стола и тут же поймала на себе удивленный взгляд Шурика.

– Шпилька упала, – ляпнула она, хотя никаких шпилек отродясь не носила. Ее неизменной прической было небрежное каре, из которого Катя даже при желании не могла соорудить что-то, держащееся на шпильках.

Шурик кивнул, принимая объяснение Кати, и добавил:

– У тебя красивая прическа.

Это была либо грубая лесть, либо грандиозная глупость. Катя не стала разбираться, а просто мысленно обрадовалась, что Шурик не требовал разъяснений и до сих пор ее не прогнал. Удача снова оказалась на ее стороне.

Воодушевившись, Катя сосредоточилась на поиске материала. Благодаря педантичности Ирки ориентироваться в ее компьютере было очень легко: все файлы оказались распределены по датированным папкам, а каждое название отражало их содержимое. Так, без особого труда среди папок нашлась одна – с пометкой «Важное». Датой обновления значилось сегодняшнее число. В папке было несколько файлов: текстовый документ, название которого Катя уже встречала раньше: «До 1.11», и пара портретных фотографий, запечатлевших грузного мужчину с суровым взглядом, в белой рубашке и красном галстуке. К этому официальному снимку так и просился громкий предвыборный лозунг, обещавший плохое обратить в хорошее, а хорошее сделать еще лучше.

Текстовый документ хранил в себе большую статью, которая бы заняла целый разворот. «Цветной разворот», – мысленно отметила Катя. Для нее было важно, что заказной статье выделили главную полосу газеты, тогда как коммунальным хроникам доставалась предпоследняя страница и незавидное соседство с гороскопами. Катя отогнала от себя обиду и сосредоточилась на разгромной статье о депутате Громове. Ирке такой материал всегда удавался, наверное, поэтому она и ходила в любимицах у главреда. Катя пробежала глазами текст и отметила, что он не дописан. Это значило, что Ирка не успела сдать его. «И не успеет», – с этой мыслью Катя безжалостно надавила кнопку Delete. Папка пропала с экрана и призраком отразилась среди удаленных файлов в корзине, а от повторного нажатия клавиши исчезла окончательно. Катина совесть отошла на второй план, вытесненная странным чувством – смесью напряженного волнения и радости.

Несколько минут она просидела перед монитором, разглядывая результаты своей работы и вспоминая, как еще пару секунд назад на этом компьютере была папка с журналистскими материалами, готовыми оклеветать человека. Поддерживая свою легенду, Катя беспорядочно постучала пальцами по клавишам. Изображать набор текста быстро надоело. Решив, что для Шурика такой степени убедительности вполне достаточно, Катя выключила компьютер и встала из-за стола, возвращая стул в исходное положение.

– Спасибо тебе, – сказала она, оказавшись уже у двери.– Рад, если помог, – ответил Шурик, и щеки его тут же зарделись от смущения.

– Исполнишь мою последнюю просьбу? – елейным голоском протянула Катя и не узнала свой тембр. Голос был тягуч и приторно сладок, как карамель. И если самой Кате этот голосок был противен, то Шурика, напротив, покорил. – Не рассказывай никому, что я использовала Иркин компьютер. Она меня ненавидит, а если узнает, что я сидела за ее рабочим столом, так совсем одуреет. Еще и тебе достанется, что пустил меня.

– Я и не собирался никому рассказывать, – в свое оправдание сказал Шурик и почему-то погрустнел. Очевидно, он ожидал услышать другую просьбу, но его мечты не совпадали с действительностью. В этой действительности Катя оставалась холодной и прагматичной.

– Спасибо! – воскликнула она и в следующую секунду скрылась за дверью.

Глава 7

Идеалы и неудачники

Вернувшись домой, Катя первым делом устремилась к компьютеру. Нужно поделиться последними новостями с Ником. Едва текстовый файл открылся, она поспешно набрала: «Я это сделала!» И уселась на стул прямо в пальто и берете, ожидая ответа. Но курсор продолжал безучастно мигать, всем своим видом выказывая равнодушие к происходящему.

Не выдержав и пары минут, Катя снова нарушила молчание: «Привет! Я хочу поделиться с тобой новостью!» Однако и эта фраза не заставила Ника заговорить. Катя напряглась, еще не начав паниковать, но уже чувствуя приближающуюся тревогу. Она сняла пальто и берет, в которых стало жарко до дурноты, и вернулась за компьютер, недоумевая, почему Ник молчит.

Катя предприняла третью попытку начать разговор, но фразы одна за другой разбивались о его молчание, как волны о скалы. Когда-то он оставлял ей множество фраз, пытаясь обратить на себя ее внимание, а теперь они поменялись ролями. Катя взглянула на свои сообщения, с горечью осознавая, что на них никто не ответит. К горлу подкатил комок, и глаза тотчас наполнились слезами – она даже не успела понять, что плачет. Значит, это все-таки была чья-то злая шутка. Экран монитора поплыл и превратился в светящееся пятно. Когда же она вытерла слезы рукавом свитера и вновь взглянула на экран, вместо десятка ее отчаянных посланий на экране была только одна строчка: «Я играл на гитаре, не мог отвлекаться».

Появление Ника вызвало у нее неподдельную радость. Катя взвизгнула и едва не захлопала в ладоши.

– Привет! Я хотела сообщить важную новость!

– Что ты удалила статью, которая тебе не нравилась?

– Откуда ты узнал?

– Так это была моя идея.

– Я же не говорила тебе, какое решение приняла! – Катя в очередной раз попыталась уличить Ника во лжи. Конечно, не верилось, что это книжный персонаж. Ник знал о происходящем в ее жизни так много, что было очевидно: он следит за ней в реальности.

Но, как обычно, книжный персонаж нашел способ выкрутиться.

– Я посмел предположить, что ты послушаешь меня. Когда человек сам обращается к тебе за советом, это значит, что он полагается на чужое мнение больше, чем на свое.

– Ты прав, – сдалась Катя. – Если бы не ты, я никогда бы не нашла в себе смелости сделать это.

– Надеюсь, ты не записала меня в свои подельники?

– А ты боишься, что тебя арестуют, как преступника? Книжного персонажа? В самом деле?

– Это была шутка. Очевидно, несмешная, – написал он, и Катя хихикнула. – Можешь считать, что я просто искал причину применить новое выученное слово.

– Помнится, в университете был один такой тип, который учил какое-нибудь умное слово и потом вставлял его в любое предложение. Особенно он любил «априори» и «де-факто». Забавный парень. – Катя улыбнулась, вспомнив учебные годы и лекции, на которых ей удавалось одну за другой исписывать страницы блокнотов.

– Ты скучаешь по тому времени? – Ник словно бы прочитал ее мысли.

– Пожалуй. У меня такое хобби – скучать по прошлому, – откровенно ответила она.

– Разве это правильно – жить прошлым? Так можно и свое будущее сделать одним большим «прошлым». Оно такое прилипчивое и тягучее, как жвачка – пристанет, так не отцепишься, а не отцепишь – растянешь на всю жизнь.

– А чем плохи приятные воспоминания?

– Вспоминать минуты, когда был счастлив, и жить прошлым – разные вещи. Согласна?

– Возможно.

– Не люблю, когда ты односложно отвечаешь. Сразу кажется, что ты смертельно устала писать сообщения и лишняя буковка, набранная тобой, может стать роковой.

– Это всего лишь значит, что мне нечего сказать.

– Тогда так и пиши, что тебе нечего ответить. В этой фразе хотя бы больше букв! – заявил Ник.

Его рассуждения заводили Катю в тупик: поведение подростка соседствовало с размышлениями умудренного жизнью человека, будто бы в нем одном смешались две абсолютно противоположные личности. Когда ей нужен был совет или поддержка, в Нике включался философ, а в остальное время он был придирчивым и капризным ребенком. Так кто он?

– Откуда ты берешь все эти рассуждения?

– Это весьма сложное явление, которое не поддается описанию. А если и поддается, то ты уснешь от скуки после первой же строчки, – уклончиво ответил Ник. Ему мастерски удавалось уходить от конкретных ответов, используя размытые фразы. Многословие и формулировки запутывали собеседника, создавая иллюзию подробного ответа. Но на самом деле он не говорил ничего существенного – всего лишь умело жонглировал словами.

– Чем больше я задаю тебе вопросов, тем тяжелее мне понять – кто ты.

– Тебе как автору решать, каким мне быть.

– А как же цвет глаз, манера выражаться – почему тут я не могла решать?

– Это было всего лишь причиной, чтобы заговорить с тобой. Мне все равно, какого цвета будут мои глаза. Но я хотел доказать тебе, что чужие желания не обязаны совпадать с твоими. Понимаешь?

– То есть хотел меня проучить? Потому и притворился книжным персонажем?

– Я не притворяюсь! Я и есть персонаж – самый настоящий. Я выгляжу как человек и говорю то, что хочу, а не те слова, что ты насильно кладешь мне под язык, как таблетку!

На этих словах тирада Ника прервалась. Курсор остановился, чтобы отдышаться. Катя замерла, осознавая прочитанное. Она хотела ответить, но удалось напечатать только пару букв, которые тут же стерлись курсором, самовольно заскользившим по строчке, являя послание от Ника:

– Если в реальном мире нет ни одного человека, способного указать на твои ошибки и уберечь тебя, значит, это должен сделать я! Иначе для чего ты придумала меня?

Ей нечего было ответить на это. В голове смешались слова Ника, ее размышления и подозрения. Она сидела перед монитором, на котором продолжали возникать новые фразы от ее персонажа, но воспринимать их Катя уже не могла, да и не хотела. Усталость и отчаяние навалились на нее внезапно, как тяжелое ватное одеяло, под которым было сложно пошевелиться и вздохнуть. Она переместилась на диван, и свернулась калачиком, внезапно почувствовав озноб.

Проваливаясь в сон, Катя вспоминала детство: те ночи, когда она, лежа под тяжелым одеялом, вслушивалась в шум за стеной. Слов было не разобрать, но каждая клеточка тела ощущала колючий холод интонаций родительских голосов. В такие минуты она чувствовала себя отрезанной от всего мира, словно от родителей ее отделяла не стена, а целый океан, где она дрейфовала на льдине.

Ник прав во всем – в каждой его строчке была царапающая душу правда. Он понимал, что стал для Кати единственным, кто способен помочь выбраться с этой дрейфующей в бесконечном океане льдины. Она придумала этого персонажа, чтобы справиться со всеми трудностями и обрести советчика, которому будет доверять как себе. Она обязана прислушиваться к нему, пусть даже для этого придется стать сумасшедшей.

Утром следующего дня редакция напоминала улей: сотрудники были суетливы и деловиты, как пчелы, а гул их приглушенных голосов не смолкал ни на минуту. Катя сразу заметила изменения, едва оказавшись на этаже, и сердце гулко застучало от осознания происходящего. На ватных ногах она неуверенно зашагала по коридору.

Оказавшись в своем кабинете, Катя застала Дарью говорящей по телефону. Очевидно, звонок настиг ее за утренней трапезой и увлек так, что печенье осталось лежать на блюдце нетронутым. Коллега была поглощена беседой, угукая и сдавленно хихикая в трубку. Ярко-красные губы, расплывшиеся в широкой и кривой улыбке, делали Дарью похожей на злобного клоуна.

Катя сняла пальто, включила компьютер, сверила свой план работы – коллега все не умолкала. Казалось, телефонная трубка приклеилась к ее уху. Из обрывков фраз можно было уловить тему разговора и лишь подтвердить догадки – сегодня вся редакция жужжала о том, что Ирка получила выговор. Якобы она выбежала из кабинета начальницы в слезах и скрылась в туалетной комнате, откуда коллеги, преисполненные то ли любопытства, то ли сочувствия, слышали горестные всхлипы. Когда же Ирка снова явилась публике, «на ней лица не было» – как заметила сама Дарья. После краткосрочной драмы героиня вернулась на рабочее место, оставляя коллегам мизерный повод для сплетен. Однако в устах журналистов история обрастала подробностями, догадками и едкими комментариями, передаваясь по телефону или шушуканьем в коридоре.

Иркиным неудачам радовались все, их обсуждали и приукрашивали выдуманными подробностями. Будучи любимицей главного редактора, Ирка раздражала коллег, которые только и ждали повода накинуться на нее с критикой и осуждением. Сама того не желая, Катя подарила им такую возможность. Она всего лишь боролась за справедливость, но стараниями язвительных коллег ситуация приобрела масштабы личной катастрофы.

Подчинившись секундному порыву, Катя вскочила из-за стола, сорвала с вешалки пальто и вышла. Спасительная лестница обещала высвободить ее из этого гудящего сплетнями улья, и Катя стремительно направилась к ней. Она шагнула в полумрак лестничного пролета, когда ощутила резкий толчок в левое плечо. На нее кто-то налетел и едва не сшиб: если бы она не успела ухватиться за перила, то наверняка кубарем скатилась бы вниз. Катя обернулась.

– Извини, – пробубнил Шурик, поправляя взлохмаченные волосы, – я не хотел…

– Все нормально, – отмахнулась она и побежала вниз по лестнице. Не хватало только занудного Шурика, у которого даже извинение превращалось в долгий монолог! Открыв рот, он уже не мог остановить поток слов: запинаясь, прерывая речь нервными вздохами и всюду добавляя свое коронное: «Не подумай ничего дурного». Шурику удавалось даже из простого «привет» извлечь максимум поводов для разговора.

Оказавшись на улице, Катя решила прогуляться до кофейного киоска, чтобы оправдать свое отсутствие картонными стаканчиками с кофе. Однако сбежать от проблем не удалось – свернув за угол здания, она услышала неуверенный оклик.

– Чего тебе? – резко сказала Катя, не сбавляя шаг в надежде, что преследователь выбьется из сил и отстанет. Шурик упрямо шел следом, сохраняя дистанцию, но не отпуская далеко.

– Ты зря считаешь меня дураком! – прокричали ей в спину. Несмотря на весь драматизм, фраза прозвучала скорее жалобно, нежели гордо, точно сам Шурик сомневался в том, что говорит.

Катя замедлила шаг. Шурик сделал последний рывок и обогнал ее. Пришлось остановиться, чтобы снова не столкнуться.

– Я знаю, что это сделала ты!

– Сделала что? – попытавшись изобразить недоумение, ответила Катя. Однако с таким актерским «талантом» и эмоциональным накалом она не надеялась сыграть что-то правдоподобное.

– Удалила материал с компьютера Иры. – Его заговорщицкий шепот дал понять, что он не собирается разоблачать Катю перед всеми. Поэтому отпираться больше не было смысла.

– Да, – коротко подтвердила она. Молчание Шурика требовало разъяснений, и Катя неохотно добавила: – Я всего лишь хотела не допустить клеветы, которую собирались опубликовать эти меркантильные вруньи!

Она махнула рукой в сторону здания, пространственно указывая на начальницу, пунцовую от гнева, и Ирку, шмыгающую носом за монитором. Неизвестно, понял ли Шурик этот небрежный жест, но от ее слов сделался грустным и обмяк, как мешок, из которого вытрусили все содержимое.

– Ты… уверена? – В задумчивости Шурик почесал затылок.

Катя кивнула. В их разговоре возникла долгая, напряженная пауза. Шурик задумался, словно не мог определиться – верить Кате или нет. А она буравила его взглядом.

– Все это зря… – наконец сказал он.

– Мне неинтересно знать, как ты относишься к моему поступку.

– Не подумай ничего дурного, я тебя не осуждаю. Просто ты должна знать, что все твои старания напрасны. Начальница отложила выпуск на один день, а Ире поручено в срочном порядке восстановить материалы. Статья все равно выйдет.

Катя замерла, словно ее ударило молнией и пригвоздило к земле.

Когда-то она точно так же стояла перед матерью, пораженная новостью о переезде в другой город. В тот момент казалось, что вся несправедливость этого мира и вся сложность человеческого существования разом обрушились на нее. Девочка безропотно приняла свою слабость и бессилие. Но сейчас, испытав те же чувства, Катя поняла, что за дюжину лет в ней ничего не изменилось: мнимая сила обратилась в слабость, а напускная решительность – в осознание своей беспомощности. Словно за словами Шурика скрывалось послание жестокого мира, для которого она по-прежнему оставалась той девочкой, неспособной повлиять на ход событий.

Взгляд затуманился слезами; было достаточно моргнуть, чтобы они скатились по щекам. С минуту Катя стояла, закрыв глаза и беззвучно плача, но осторожное прикосновение вернуло ее в реальность.

– Не расстраивайся.

Катя стала спешно вытирать слезы рукавом пальто, а Шурик стоял, потупив взгляд.

– Я в порядке, – сказала она, обращаясь то ли к себе, то ли к Шурику. И больше не проронила ни слова.

Глубокий вдох, впустивший в легкие прохладный осенний воздух, успокоил ее. Катя зашагала к кофейному киоску, а Шурик стоял на прежнем месте, как верный пес, оставленный хозяйкой у магазина. Она вернулась с двумя стаканчиками, от которых исходили тонкие струйки пара и пряный аромат кофе. Катя неодобрительно взглянула на Шурика, точно готовилась сказать очередную грубость, но вместо этого протянула ему один стаканчик. Это был негласный знак примирения. Извиняться она не умела.

В молчании они направились обратно в редакцию, но Шурик вдруг осторожно спросил:

– Дело ведь не только в чувстве справедливости, да?

Катя напряглась и вцепилась в стаканчик так, что едва не пролила кофе.

– О чем ты?

– За твоим поступком скрывается что-то более сильное, нежели стремление к справедливости…

– Ты хочешь сказать, что я пытаюсь свести счеты с Иркой? – перебила его Катя. Уж лучше самой признаться в таких вещах, чем дать повод для упрека.

– Вы никогда не ладили с ней. – Шурик пожал плечами. – Не подумай ничего дурного, я вовсе не ради укора это говорю. Просто ты должна понимать, что Ирка сразу подумает на тебя.

– И что? – фыркнула Катя, всем своим видом изображая безразличие. Но ей не хотелось ссориться. – Ты можешь рассказать начальству обо всем. Я не обижусь.

– Мне ни к чему делать это,– ответил он и, подумав немного, добавил: – Я бы мог притвориться, что не понял ничего, но мне показалось важным сообщить…

– Я и без тебя понимаю, – небрежно сказала Катя и сделала глоток. Горячий кофе обжег язык. Она дернулась, отнимая стаканчик от губ. Может, это просто едкие слова, сосредоточенные на кончике языка?

Красноречие Шурика иссякло, а попытки завести с Катей разговор разбились о ее холодность. До дверей редакции они шли молча. Вокруг них гудел город и звенел от первых осенних заморозков воздух. Они одновременно пребывали в тишине и шуме, хотели о чем-то сказать друг другу, но притворялись немыми.

Шурик открыл перед Катей дверь, пропуская ее первой. Он снова обрел способность говорить, когда дверь громко захлопнулась, разрушив тишину между ними.

– Извини, если был навязчивым. Я всего лишь хотел помочь. – Он вручил ей стаканчик с нетронутым кофе и устремился вверх по лестнице. Катя попыталась убедить себя в том, что этот жест нисколько ее не задел.

Едва она появилась перед Дарьей, та с энтузиазмом стала рассказывать о главной новости, взбудоражившей всю редакцию. Не обратив внимания на поставленный перед ней кофе, Дарья безостановочно тараторила, решив в одном монологе уместить все версии сплетен. Однако Катя прервала коллегу на полуслове, заявив, что историю замнут и газета с материалом выйдет, пусть и с опозданием. Дарья замялась, не зная, как продолжить разговор. Тут и обнаружился кофейный стаканчик. Еда действовала на Дарью подобно кляпу, отвлекая от пустой болтовни.

Отвязавшись от коллеги, Катя решила сосредоточиться на работе. Почти смирившись с тем, что план с треском провалился, она взялась за недописанную статью. Слова неохотно появлялись на невидимых строчках текстового редактора, курсор надолго зависал в задумчивости, а потом продолжал медленно и скачкообразно выдавать символы. Катя не обращала внимания на монитор, созерцая клавиатуру. Белое поле текстового редактора раздражало. Она сощурилась, когда снова взглянула на него. Бессвязная россыпь букв медленно стала обретать смысл. Катя с удивлением обнаружила: это другой текст! Она ощутила те же эмоции, как в тот вечер, когда взбесившийся курсор самовольно стал плеваться буквами. Но теперь удивление быстро сменилось радостью.

– Кейт, это не повод для нытья! Не расклеивайся! – писал Ник: – Неужели ты воспринимаешь все это как вопрос жизни и смерти? Сдалась тебе эта статья…

– Ты как тут оказался?

Руки задрожали от волнения. Катя не давала эмоциям проявиться, а те настойчиво просились наружу, точно стуча и толкаясь в закрытые двери.

– Я же говорил, что могу оказаться в любом тексте.

Катя поймала себя на том, что улыбается монитору, и тут же бросила взгляд на коллегу – не следит ли та за ней? Но Дарья была поглощена работой: пальцы ритмично выстукивали текст, а брови в задумчивости сползали к переносице. Ничто не мешало улыбаться невидимому собеседнику, который уже оставил новое послание:

– Ты не подумай, что я тут просто так, прогуливался мимо да к тебе зашел. Я хотел тебя взбодрить и отговорить от бессмысленной печали.

– С чего ты взял, что я расстроена?

– Всякий раз, когда ты соприкасаешься с текстом – где бы он ни был, – я могу чувствовать тебя. Длинные паузы между словами говорят о том, что ты пишешь с неохотой и без вдохновения; а неспешность твоей мысли может значить лишь то, что думаешь ты вовсе не о том, о чем пишешь. Значит, ты расстроена.

В этих словах было нечто такое, что тронуло Катю. Теплое чувство разлилось внутри, словно кто-то опрокинул в ее душу кофейник.

– Спасибо. Ты очень многое делаешь для меня, – набрала она и замерла, ожидая ответа от Ника. Но он ничего не написал, неожиданно возникнув и так же незаметно исчезнув. Исполнив свою миссию, Ник покинул пределы этого текста, отправившись гулять по библиотечным книжкам или, быть может, играть на гитаре внутри недописанного романа.

Он делал для нее так много, совершенно не требуя благодарности. Во всем был противоположностью реальных людей, словно каждым своим поступком напоминая, что не принадлежит этому миру и не является человеком вовсе. Всего лишь книжный персонаж, среди которых частенько встречаются идеальные герои. В таких читательницы влюбляются, на таких хотят быть похожими. Ник был одним из них. Разве мог он встретиться в реальности?

В книгах так просто быть идеальным: ты ограничен одной историей, ты знаешь сюжет и можешь подготовиться ко всему, что тебя ждет, любую ситуацию проживая достойно; а можешь скрыть свои недостатки, вынеся их за поля или вовсе умолчав о них. Легко убедить автора сделать тебя идеальным, поскольку каждый, единожды разочаровавшийся в людях, склонен воображать себе идеального человека.

Красивый и воспитанный, чуткий и добрый, отзывчивый и благородный, честный и прямолинейный – каких качеств вам еще не хватает в людях? Каким бы оказался ваш идеальный персонаж?..

Глава 8

Жизнь бумажных людей

Комната была погружена в темноту, словно сгустившиеся за окном сумерки пробрались в приоткрытую форточку и осели вязким туманом на пол. За год, что Катя прожила здесь, одиночество стало соседом, который иногда мешал уснуть, а порой становился идеальным собеседником. Она находила в этом и спокойствие, и утешение.

Маленькая ветхая крепость вокруг нее и еще одна, несокрушимая, – внутри. Но все было зря. Катя понимала: незачем прятаться, если никто не станет тебя искать. Ни отец, вычеркнувший из жизни свою прежнюю семью; ни мать, увлеченная попытками выстроить свое счастье заново; ни маленький брат. В те редкие дни, когда Катя находила в себе силы повидаться с родными, брат радостно встречал ее у порога, как верный щенок, но спустя полчаса убегал к своим красочным книжкам. И тогда за столом, накрытым для гостеприимного чаепития, воцарялось неловкое молчание. В отсутствие детей, которые способны освещать пространство своей непосредственностью и смехом, обнажались взрослые проблемы, обиды и неловкость, порождаемая недостатком общих тем. Катина нелюбовь к пустым разговорам была вызвана именно такими минутами, когда требовалось сказать что-нибудь, пусть бессмысленное и глупое, лишь бы прекратить напряженное молчание. И тогда они сидели за столом, сократив расстояние до минимума, но по-прежнему были далеки друг от друга. Странное несовпадение пространств тел и душ.

Катя лежала на диване, укутавшись в клетчатый плед, и дремала. Глаза были закрыты, тело неподвижно, но мысли роились в голове назойливой мошкарой. Сложный день подходил к концу, а она все не могла отпустить события и эмоции – слишком много для одного дня. В памяти всплывал заговорщицкий шепот Шурика, обжигающие пальцы кофейные стаканчики, шушуканье коллег, встреча с матерью и чашка с безвкусным чаем, который Катя безучастно пила в попытках хоть чем-то себя занять.

Если каждому событию в жизни можно присвоить определенный вкус, то у встреч с матерью он был чайным. Вкус травяного чая без сахара, больше похожий на лекарственный сбор, перебивался лишь пирожными безе – ее нелюбимыми, но спасительными для таких чаепитий. Наверное, поэтому она разлюбила чай и после запивала противный привкус крепким кофе.

Вот и на этот раз, бросив напрасные попытки уснуть, она расположилась перед монитором с чашкой кофе, ожидая, когда компьютер загрузится. Впереди были выходные, и Катя размышляла о том, как проведет эти дни. Лучшее решение: затаиться в своей воображаемой крепости на пару дней, укрыться от дождей и холода, притвориться, что ее не существует.

2

Как и предупреждал Ник, он оказался неразговорчивым и угрюмым, что могло свести любой разговор к обидам. Но в его новой знакомой удивительным образом сочеталось множество качеств, которые удерживали ее рядом с ним. Доброта и чуткость не позволяли бросить грустного человека, любопытство надеялось услышать его историю, а тяга к музыке превращалась в тягу к музыканту. Оля могла найти еще тысячу оправданий своей навязчивости и безрассудству, но чувствовала она все совершенно по-другому: порыв души, внезапная одержимость, притяжение, столь же естественное, как сила гравитации. Несмотря на молчаливость и безразличие Ника, она шагала рядом с ним – едва знакомым человеком, которого вызвалась проводить.

Их путь был коротким: парк, где они встретились, располагался неподалеку от железнодорожного вокзала. Пока шли, оба молчали: Ник думал о чем-то своем, а Оля с интересом рассматривала нового знакомого. Темные волосы торчат из-под бейсболки; белая майка с масляным пятном на груди помята – следствие долгой дороги; за спиной болтается чехол с гитарой, а руки спрятаны в карманы зауженных джинсов, подчеркивающих тощие ноги. Неопрятный вид и хмурое лицо – ничего притягательного в этом уличном образе, ничего схожего с силой и привлекательностью его бархатного тембра. Может ли человек последовать за голосом? Словно крыска, идущая на звук волшебной флейты Крысолова, Оля следовала за ним.

Она так увлеклась, что не заметила, как тротуар прервался у лестницы, которая вместе с улицей спускалась к привокзальной площади. Оля сделала шаг в пустоту, нога грубо приземлилась на ступеньку и предательски поехала. Оля взмахнула руками и вцепилась в первое, что оказалось рядом. Гитара предостерегающе брякнула струнами, а в следующее мгновение упала вместе со своим хозяином и с глухим стуком ударилась о бетонные ступени. Лестница была маленькой, но ей чудесным образом удалось уместить на себе и ноющую от боли Олю, и чертыхающегося Ника, и чехол с жалобно фонящей гитарой. Шум от падения сменился внезапной тишиной, точно все они разом рухнули в бездну, куда было не докричаться. Оля молчала от сожаления и неловкости, а Ник – чтобы сдержать бессмысленную злость.

– Ты не ушиблась?

– Нога болит, – пискнула Оля.

Ник раздраженно цокнул языком, но ничего не сказал. Поднялся, не обременяя себя необходимостью отряхнуть с джинсов пыль, и склонился над Олей, изучая ушиб.

– Лодыжка, – подсказала девушка, морщась от боли.

– Не смертельно, – сухо ответил Ник и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

Его неожиданное прикосновение смутило Олю. Она встала, балансируя, как цапля, на одной ноге. Он водрузил гитару в чехле на правое плечо и вернулся к пострадавшей, которая виновато взглянула на него и попросила прощения за свою неуклюжесть.

– Я надеюсь, с гитарой ничего не случилось, – добавила она, когда поймала на себе угрюмый взор Ника.

– Лучше побеспокойся о своей ноге, – буркнул он, перекидывая ее правую руку себе на плечо и придерживая за талию. – Похоже, тебе нужен ближайший травмпункт.

– Без понятия, где он находится, – беспомощно отозвалась Оля, ожидая, что в следующую секунду Ник бросит ее посреди улицы и поспешит на электричку. Но он остался рядом, только шумно выдохнул, продолжая раздражаться.

– Ладно. А ближайшую аптеку мы найдем?

– Надо вернуться на один квартал, – сказала Оля после недолгих раздумий. – Мы проходили мимо.

– Жаль, что на пути нам не попалась больница…

Ник сделал пару осторожных шагов, убеждаясь, что Оля может опираться на ушибленную ногу. По-улиточьи медленно они зашагали в сторону ближайшей аптеки.

Непредвиденное происшествие, кажется, разговорило Ника, и он выдавил из себя пару фраз, чтобы разрядить обстановку. Из этого короткого разговора Оля узнала, что гитара досталась Нику по наследству и за свою историю пережила немало падений и испытаний.

Наконец они добрались до скамейки. Пострадавшая осталась ждать, а спаситель отправился в аптеку. Казалось, его не было всего пару минут, точно эластичные бинты и сухой лед, с которыми он вернулся, прятались в чехле из-под гитары. Оля требовательно протянула руку, демонстрируя намерение самостоятельно оказать себе первую помощь. «Еще не хватало, – думала она, – чтобы незнакомец бинтовал мне ногу». После его прикосновений Оля чувствовала себя неловко. Но ему были безразличны демонстративные жесты, без тени смятения он отдал ей бинты и лед, а сам уселся рядом, безучастно глядя по сторонам.

Оля долго провозилась с перевязкой, но все-таки справилась. Она устало выдохнула, как будто только что пробежала марафон, хотя с распухшей ногой и ходить-то нормально не могла.

– Извини, что задержала! Вызвалась пойти с тобой и принесла кучу проблем. Возьми. – В ее руках зашелестели мелкие купюры. Он не обернулся и даже руки не протянул. Тогда Оля решила прояснить: – За бинты и лед.

Но он снова не отреагировал, чем разозлил Олю.

– Что это за уличный джентльмен, который покупает новой знакомой бинты и сухой лед в аптеке?!

– Считай, что я угостил тебя мороженым, – он пожал плечами.

– Со вкусом бинта, – фыркнула девушка и, найдя главный аргумент, продолжила наступление: – Ты собирался потратить свои деньги на обратный билет домой! Возьми!

– Мне они не нужны.

– Ты там что, на своих песнях миллион заработал?

– Мой поезд ушел ровно десять минут назад, как раз в тот момент, когда ты села на эту лавочку. Поэтому мне не нужны деньги на билет, – сказал он с легкостью, которую редко можно встретить у опоздавшего на поезд человека. Казалось, все эмоции, которые должны были принадлежать Нику, вместо него испытала Оля. Она ахнула, побелела и испуганно взглянула на привокзальные часы, которые виднелись вдалеке.

– Это из-за меня… – протяжно заныла Оля.

– Помочь тебе было моим решением. Я не думаю, что ты упала специально, чтобы оказаться с ушибленной ногой в обществе незнакомца.

– Ну да, – согласилась Оля, решив, что это отражает ее скромную и рассудительную натуру и безупречную репутацию, которая была подорвана ее желанием проводить незнакомца.

– Хорошо, – кивнул Ник, довольный тем, что тема исчерпана.

Однако Оля после короткой паузы заявила:

– Я благодарна тебе за помощь и предлагаю помощь в ответ.

– Что за обмен любезностями? – Он покосился на нее и скорчил недовольную гримасу. Оля проигнорировала замечание и продолжила с энтузиазмом:

– Мой брат-студент снимает жилье тут неподалеку. Комната на летнее время свободна, ты бы мог остаться там на пару дней.

– Ты филантроп или просто сумасшедшая?

– Не смотри на меня так, словно я тебе предложила пожить у меня!

– Что за маниакальная боязнь показаться нескромной девицей?

Оля фыркнула.

– Если планируешь отказаться, так и скажи. Зачем говорить гадости?

– Я не сказал тебе ни одного грубого слова!

– А «сумасшедшая» – это комплимент, по-твоему?

– В моей личной философии – да.

– Я вне границ твоей философии, – коверкая язык, сказала Оля. Передразнивать Ника было не лучшей затеей, но вместо ожидаемого раздражения последовал смех.

– После такого я должен поднять руки вверх и признать свое поражение.

«Сдается», – подумала Оля и едва удержалась от того, чтобы довольно потереть ладони.

– Достаточно будет из вежливости принять мое предложение о помощи, – она пожала плечами.

– Спасибо. Если честно, я очень устал…

Так он оказался в незнакомой квартире. Планируя остаться здесь всего на ночь, он задержался надолго. Его гитара удобно пристроилась в углу за скрипучей кроватью, да так и осталась там жить.

Воспоминания проносились одно за другим, позволяя ему переживать все мгновения заново. Он словно включил кассету своего прошлого в обратной перемотке, чтобы взглянуть на это еще раз, попрощаться и навсегда забыть. Несчастный человек всегда стремится вспомнить лучшее, что с ним когда-либо случалось, точно говоря себе: «Ты был счастлив. Не все так плохо». Солнце освещало тесную комнату, в ярких лучах кружились пылинки и его воспоминания. Ее радостный смех, звонкий голос и застенчивая улыбка, которая не потеряла своего очарования и скрытого смысла за все то время, что Оля улыбалась ему… Ее плач, крик и дрожащие губы, которые уже не улыбались и не произносили его имя так мягко… И еще тысячи мгновений, пережитых вместе: одни уже невозможно было повторить, а другие – вычеркнуть.

Глава 9

Подмена

Газета пахла свежей офсетной бумагой и типографскими чернилами. Кате нравились и этот запах, и шелест страниц, и мелкая вязь букв, что складывались в тексты статей. В новой жизни деревьев, ставших бумагой, еще хранились дурманящий запах древесины и истории, которые видели вырубленные леса. Сама бумага могла рассказать намного больше, чем все эти статьи вместе взятые. Держа в руках газету, книгу или чистый блокнот, Катя вдыхала эти истории, прикасалась к ним.

Она листала одну страницу за другой, бегло разглядывая безликие тексты. Когда-то Катя с таким же нетерпением искала в этой газете свои первые публикации – видеть свое имя и фамилию в печатном издании было непривычно и радостно. Но вскоре эйфория прошла и сменилась осознанием того, что ее фамилия сопровождала унылые тексты о проблемах ЖКХ – совсем не то, чему она хотела бы подарить свое авторство.

Сегодня она искала совершенно иное: центральную тему номера, которой выделили цветной разворот посередине – статью, за которую бы обязательно зацепился взгляд даже самого незаинтересованного читателя.

Катя перевернула еще одну страницу, и черно-белая гамма сменилась яркими красками – немного смазанными и нечеткими от качества печати изображениями. На верхней полосе крупные буквы складывались в название рубрики «Общество и политика», следом ярким пятном алел громкий заголовок «Скандальная правда о политических играх» – верх журналистского мастерства для уровня дешевой газетенки. Уже от этого топорного и кричащего заголовка Катя поежилась, борясь с желанием прекратить чтение и выбросить газету в урну. Но что-то заставило ее задержаться на красочном развороте. Взгляд скользнул по первым строчкам, и сердце гулко застучало в груди. Вначале Катя подумала, что ей привиделось, – она вцепилась в газету так, что побелели костяшки пальцев, сминающих под собой тонкую бумагу. С каждым прочитанным словом буря внутри нарастала.

«Зачем миру нужны эти грязные, гадкие новости? И почему кто-то тратит на них время? Например, зачем мне знать весь жизненный путь засоренного мусоропровода, если в мире существует миллиард более интересных и приятных вещей? Или какую пользу принесет мне биография дебошира и пьяницы? Какое мне дело до лжи и выдумок авторов, которые считают, что удостоверение журналиста дает им право искажать реальность и обманывать?

Зачем все это пишут в газетах? Почему одни люди сочиняют это, а другие с упоением читают? Почему мы бездумно верим обнародованному слову? Ей-богу, не могу понять. Что-то в этом мире не так.

Откуда в нас столько злобы и черствости, что мы, попивая чаек, спокойно читаем о разрушенных судьбах, человеческих жизнях, а потом еще, белые и пушистые, это комментируем, назначаем виноватых и беремся их судить? Смешно, хоть и грустно. Мы уничтожаем леса для того, чтобы печатать на бумаге эту бесполезную чушь. Если бы я была деревом, мне бы стало безумно обидно и даже стыдно за то, что моя жизнь оборвалась ради тиража такой газеты. А сколько прекрасных умных книг можно было бы напечатать взамен всего публицистического лицемерия! И сколько кислорода можно было бы вдохнуть в свои легкие!

Я не хочу быть одной из тех, кто делится с обществом негативом, кто назначает виноватых и подбирает слова поострее да пожестче. Мне хочется видеть на стеклах не грязь, а созвездия…»

Это был ее текст. Она написала его в тот день, когда променяла статью о прорванных трубах на оконные галактики. Карандашная заметка из блокнота перекочевала на центральную полосу газеты – немыслимо! Было лишь одно объяснение.

Катя метнулась к компьютеру. Громко стуча клавишами, набрала в текстовом редакторе: «Ник, немедленно объясни, что происходит!!!» Ответа не последовало. Она предприняла еще одну попытку вызвать Ника на разговор: «Не смей молчать!!! Я знаю, что это твоих рук дело!» Курсор дернулся, точно выдавая чье-то присутствие.

– У тебя что, клавишу с восклицательным знаком заело? – Он еще шутить изволит.

– Объясни, что это такое!

– Клавиши я не трогал.

– Не придуривайся, ты прекрасно знаешь, о чем я.

– А что ты хочешь получить в ответ? Мое чистосердечное признание? Ты ведь и без меня знаешь, что это сделал я. Объяснения? Но ты ведь понимаешь, ради кого все это.

– Я требую объяснений!

– Тебе же известно, что я могу менять тексты как мне заблагорассудится. И, жалуясь мне на статью, которая должна была нанести вред человеку, ты допускала, что мне по силам предотвратить это. Что уж там, я разделяю твое мнение. К сожалению, а может быть, к счастью, я во многом похож на своего автора – эта твоя тяга к справедливости… Заразная вещь, однако. Ты попыталась все исправить, но провалила задание. Тогда я решил – раз уж я разделяю твое мнение, то могу сделать, что считаю правильным. Вот и сделал. Дождался, когда тираж напечатается, и изменил текст в каждой газете. Кропотливая эта работа, знаешь ли!

– Почему там оказался мой текст?

– Так чем ты возмущена? Измененным текстом или нарушением авторских прав?

– Всем сразу!

– Если бы я знал, что ты так отнесешься к этому, палец о палец бы не ударил. Похоже, я ошибался в искренности твоих желаний. Вечно недовольна чем-то.

Катя испугалась, что сейчас Ник обидится и откажется с ней разговаривать. Поэтому, взяв себя в руки, постаралась смягчить ситуацию:

– Для меня это было неожиданно.

– Я думал, тебя обрадует отсутствие лживой статьи и публикация твоих настоящих мыслей, а не историй о прорванных трубах. Ты разве не этого хотела? Делиться с читателями своими настоящими мыслями?

Катя задумалась. Конечно, Ник был прав: в глубине души она радовалась случившемуся, но что-то вроде совести сдерживало эту радость. Катя понимала, что натворил Ник, и сейчас, когда идея стала реальностью, она уже не казалась такой правильной. Чем ее ложь отличалась ото лжи Ирки, фамилия которой издевательски значилась под измененным текстом? Можно ли бороться со злом его же методами, меняя одну несправедливость на другую? Кидаясь грязью в других, обязательно выпачкаешь руки.

– Давай разделим поровну то, что мы натворили, – прочитала она, вынырнув из своих раздумий. – Радость от удавшегося плана и ответственность за проблемы, которые повлечет эта подмена.

– Как друзья, обещавшие делить все пополам?

– Или как человек и его ожившее воображение.

– Согласна, – ответила Катя и улыбнулась. От разговора с Ником сразу становилось легче, что бы он ни написал. Само осознание того, что есть собеседник, готовый обсудить с ней любую жизненную ситуацию, успокаивало. – Но ты для меня больше, чем воображение.

– Я знаю. Потому и способен исполнять подобные трюки в реальности.

Катя хотела сказать ему так много, но не могла подобрать слов, точно их разом вытряхнули из головы, как мусор. Она молчала, и курсор не двигался с места. Оба ждали подходящих слов и новых тем, но не торопились продолжать их разговор. Окажись Ник рядом с ней, она бы обняла его и по-дружески похлопала по спине в знак одобрения, или пожала ему руку, или просто посмотрела в глаза – карие, как он исправил в блокнотных записях. В тот миг выжидающего молчания она впервые ощутила желание встретиться с ним, увидеть его, прикоснуться, чтобы убедиться – в этом огромном мире нашелся человек, который понимает и поддерживает ее.

– Мне очень интересно, как ты выглядишь, – сама того не ожидая, написала Катя и замерла в ожидании. Может, его уже не было рядом, но ей казалось, что курсор пульсирует чаще обычного, словно подрагивает от его дыхания. Он был здесь, чувствуя, что у Кати еще много несказанных слов и незаданных вопросов.

– А каким ты видишь меня?

– Не представляю – боюсь тебя обидеть, как с цветом глаз.

– Я тебе доверяю, можешь выдумать меня каким угодно.

– Хватит в каждом предложении напоминать мне, что ты – книжный персонаж, а я – автор! Мне хочется узнать, какой ты на самом деле, а не ставить тебя в рамки своей фантазии!

– Кажется, мой урок пошел тебе на пользу.

Она вспомнила его слова: «Пока не научишься меня слушать, никакой ты не писатель!»

Да! Ей хотелось слушать его, узнать о нем как можно больше, чтобы потом передать его историю в романе. Не выдумать, а пересказать…

– Когда-нибудь ты обязательно увидишь меня, пусть в своем воображении… или во сне, – ответил он.

Кате хотелось поспорить с ним, рассказать о своем желании встретиться в реальности, но она промолчала, напомнив себе, что требует от книжного персонажа невозможного.

– Лучше приготовься к сложной рабочей неделе. Думаю, после такого происшествия в газете тебя ждет много событий. И, пожалуйста, будь осторожна.

– Спасибо, – написала она, и ее ответ был финальной точкой в этом разговоре. Курсор вернулся к своему привычному миганию, а Катя – к размышлениям, которые не давали покоя.

Ирку уволили. В понедельник эта новость поразила всю редакцию. Казалось, даже принтеры гудели потому, что обсуждали сплетню.

Дарья не умолкала, смакуя подробности и то и дело меняя свое мнение. Вначале окрестила произошедшее «платой за звездную болезнь», потом назвала Ирку глупой, а в завершение выразила глубочайшее сожаление и добавила, что статьи она писала достойные.

Катя слушала молча, только кивала и поддакивала в нужных местах. Научиться поддерживать неинтересный разговор весьма просто. Достаточно кивать в знак одобрения, а в конце занудной тирады сказать: «Полностью с тобой согласна!» И вуаля: собеседник высказался, ты проявила участие, но уберегла свои уши от сплетен и бессмыслицы. Все довольны!

Но сегодня план по поддержке неинтересных разговоров был нарушен вопросом Дарьи:

– А ты что думаешь об этом?

Конечно, в данном случае можно было воспользоваться универсальным «Полностью с тобой согласна!», но Катя опасалась соглашаться со всем, что натараторила Дарья. Поэтому пришлось оторваться от монитора и поддержать разговор:

– Я думаю, что это чья-то досадная ошибка. И если бы этой статье не придавали такого значения, все обошлось бы. Никто не застрахован от ошибок. Мне жаль Ирку, потому что она лишилась работы, которая ей нравилась. А я сижу здесь, хотя мне это абсолютно не приносит радости. Несправедливо, наверно!

Дарья поразилась такой откровенности и не нашлась, что ответить, только задумчиво пожевала губами. Катя довольно улыбнулась, радуясь и своей честности, и молчанию коллеги. Казалось, это вернуло рабочий день в привычное русло: вялотекущее и спокойное. Но едва Дарья замолкла, а Катя застучала по клавишам, в дверном проеме возник Шурик. Взъерошенный и напуганный, похожий на промокшего воробья, он заглянул в кабинет: зыркнул вначале на Дарью, которая запоздало заваривала утренний кофе, а потом – на Катю, сидящую к нему вполоборота.

Первой его заметила Дарья.

– Алекс! – воскликнула она. – Заходи!

Шурик нервно пригладил волосы и ссутулил плечи, словно хотел уменьшиться до размеров муравья, чтобы его не заметили. В этот момент несовпадение дерзкого прозвища и его обладателя стало особенно явным.

«Тогда уж Шарикс», – раздраженно подумала Катя, соединив два прозвища в одно. Грустные глаза и безропотное повиновение Шурика делали его похожим на верного пса. И сейчас Кате хотелось прогнать его. Но у Дарьи были свои планы. Она не собиралась так просто отпускать ценного слушателя.

– Будешь кофеек?

Дарья указала на рабочий стол, где нарисовался натюрморт: чашка кофе и пакет с крекерами в обрамлении бумаг.

– Спасибо, как-нибудь потом, – отозвался Шурик и улыбнулся Дарье, извиняясь за отказ. Потом он вдруг повернулся к Кате и положил на ее стол свернутый вдвое лист. – Я тут нашел пару объявлений, тебе могут пригодиться.

И, не дожидаясь реакции, стремительно покинул кабинет.

– Объявления? – тут же вмешалась Дарья. Будучи человеком, который не терпит, когда события развиваются без ее участия, она едва не подпрыгнула на стуле от любопытства.

Катя замерла: совершенно ясно, что никаких объявлений внутри не было. Послание, несомненно, касалось ее махинаций за Иркиным компьютером. И хватило же ей ума втянуть в это дело глупого Шурика. Настойчивый оклик Дарьи поставил перед ней новую проблему: придумать правдоподобную версию насчет объявлений.

– Да, объявления, – разворачивая лист, отозвалась Катя. Руки подрагивали от волнения, но она изо всех сил старалась сдержать порыв, чтобы не выдать себя. – Холодильник сломался, нужно срочно найти замену, поэтому пришлось обратиться к Шурику.

– Ооо, – протянула Дарья и на лице ее появилась гримаса сочувствия: брови поползли вверх, а уголки губ – вниз. Яркий макияж усилил эффект, отчего казалось, что Дарья переживает не за сломанный холодильник коллеги, а за пожар, уничтоживший, помимо холодильника, всю квартиру Кати. В следующий момент лицо Дарьи резко поменяло выражение и озарилось улыбкой: – У моих родителей на даче есть холодильник! Может, возьмешь на время?

– Спасибо за предложение, – ответила Катя с мягкой улыбкой, судорожно соображая, как отказаться от такой любезности. – Но я сама справлюсь!

Дарья рентгеновским взглядом посмотрела на коллегу, точно проверяя правдивость ее слов. Потом пожала плечами, мол, как хочешь, отхлебнула кофе и вернулась к своим обычным делам.

Катя ожидала увидеть длинную тираду от Шурика, но там было написано всего две строчки: «Мне нужно с тобой поговорить. После работы буду ждать тебя у кофейного киоска!» Прочитанное заставило Катю невольно улыбнуться – типичная реакция одного человека на глупость другого. Похоже, осведомленность Шурика придала ему смелости и напористости. И с этим набором чуждых ему черт он выглядел нелепо.

– Объявлениям о продаже холодильника так не улыбаются, – влезла со своими подозрениями Дарья. – Вы там что, любовными посланиями обмениваетесь?

– Если бы это произошло, я бы назначила тебя почтовым голубем. – Катя с укором посмотрела на Дарью, всем своим видом показывая раздражение.

– Боюсь, я бы не взлетела со своими кэгэ, – Дарья притворилась, что поддержала шутку, но разочарованная гримаса выдавала истинные чувства.

Катя вернулась к записке, чтобы ответить Шурику. Как бы в пику его немногословности у Кати возникло бесконечное количество мыслей, которые хотели оказаться на бумаге. Она взяла ручку, нервно щелкнула кнопкой – звук получился похожим на щелбан, который Кате казался лучшим ответом для Шурика. Но в итоге пришлось написать: «Если ты хочешь поиграть в преступницу и свидетеля-шантажиста, можешь рассказать обо мне в любую минуту. Надеюсь, что я обсудила волнующую тебя тему. Прошу, не ходи за мной тенью, это очень раздражает!» Поставив восклицательный знак, Катя выдохнула, испытав облегчение от высказанных слов.

Отправлять записку Шурику она не торопилась и решила дождаться вечера, допустив большую ошибку. Шурику не сиделось на месте. Он пару раз заглядывал в кабинет, прикрываясь то выдуманными на ходу вопросами по работе, то просьбой одолжить дырокол. И хотя всякий раз он обращался к Дарье, которая охотно отвечала, но поглядывал на Катю – его взгляд ощущался ею почти физически, точно в спину впивались тонкие иголки. Шурику не терпелось получить ответ, а Катя стоически выжидала подходящего момента, чтобы прекратить это представление.

Наконец, стрелки часов доползли до половины шестого. Катя спешно собралась и сбежала из кабинета прежде, чем вездесущая Дарья успела завалить ее вопросами. Она быстрым шагом пересекла коридор и решительно переступила порог кабинета у лестницы. Игнорируя коллег, она прошествовала к столу Шурика. С раздражением впечатала обрывок листа в столешницу. Шурик выглядел растерянным и напуганным, молча наблюдая за действиями Кати, которая покинула кабинет так же стремительно, как и ворвалась в него.

– Рабочие моменты, – промямлил Шурик, оправдывая странную сцену, развернувшуюся перед глазами коллег. Однако они в этом не увидели ничего удивительного. Подобные сцены с отвергнутым влюбленным и капризной неприступной барышней были уже просмотрены в сотнях сериалов. Пара мгновений немой тишины – и все вернулись к своим делам, вспомнив, что спешат домой.

Шурик развернул лист, ожидая увидеть гневное послание, что читалось во внешнем виде Кати. Однако ответ ее уместился всего лишь в одной строчке, и Шурик широко заулыбался, как ребенок, открывший коробку с долгожданным подарком.

Ноябрьский вечер выдался холодным и ветреным. Мрачный город в свете уличных фонарей казался покрытым золотой пылью. Катя смотрела вокруг: на мокрый асфальт, пестрые вывески, прохожих, потоком стекающих к автобусным остановкам, и цепочки автомобилей, выстраивающих пробки. Сквозь стекла новых очков мир выглядел совсем иначе. Она успела забыть это чувство, когда расплывчатые образы приобретают четкие детали. Теперь все казалось ей невероятно интересным.

Катя пересекла дорогу и, минуя остановку, направилась вниз по улице, ведущей к трамвайным рельсам. Катя любила трамваи – тихие и медлительные, они были похожи на железных гусениц, лениво ползущих по городским дорогам, как по листьям растений. Маршруты их точно выверены и заданы направлениями рельс. А трамваи упрямо ползут, съедая асфальт там, куда могут дотянуться. Катя представила, как железные челюсти гусениц вгрызаются в асфальт, кроша и перемалывая его; как потом эти бреши разрастаются, превращаясь в ямы, и заполняются дождевой водой… Город – это подобие природного мира, собранное из металла и бетона.

Она спустилась к слабо освещенному переулку – узкому и пустынному, как все сохранившиеся в первозданном виде старые улицы города. Здесь можно было ощутить старину, многолетнюю историю – точно вернуться на машине времени на пятьдесят лет назад. Ей нравился этот переулок, обрывающийся у шумной дороги, – стоя у перехода в ожидании зеленого сигнала светофора, можно было чутко ощутить, как в одной точке, прямо под твоими ногами, встречалось ветхое, смиренное прошлое и монолитное, грохочущее настоящее. Старые домики уныло смотрели на проносящиеся мимо автомобили, а под асфальтом, расчерченным дорожной разметкой, были похоронены проложенные предками тропы.

Впереди загорелся красный светофор, и Катя сбавила шаг, чтобы внимательнее разглядеть знакомые окрестности. Благодаря очкам она впервые заметила резные ставни дома, кованый флюгер на одной из крыш и горшки с раскидистыми орхидеями в окнах ветхого домика, слишком скромного для таких цветов. Взгляд выхватывал из общей панорамы мелкие детали, доселе неизвестные Кате. Ей нравилось по частям собирать этот город…

Она услышала за спиной ритмичный стук: вначале далекий и размеренный, затем – стремительно приближающийся.

Предчувствие кольнуло под лопатки. Инстинктивно Катя ускорила шаг, но ее уже схватили за локоть. Она отчаянно дернулась – чьи-то пальцы впились лишь крепче. В панике она рванулась сильнее, чтобы обернуться и увидеть нападавшего.

Злобно сжатые губы и презрительный взгляд – по этим деталям можно было собрать весь образ Ирки. Враждебный вид, цепкая хватка, безлюдная улица… в Катиных мыслях все это сошлось в одну картинку, которая не сулила ей ничего хорошего. Однако внутренний страх она смогла спрятать за внешней напористостью, решив, что лучшая защита – это нападение.

– Отпусти. – Она дернулась изо всех сил, свободной рукой отталкивая Ирку. Та поддалась и расцепила пальцы. Катя потеряла равновесие и едва не упала.

– Какая же ты гадина! – выпалила Ирка, и ее возглас прокатился по улице. Отличное начало для разговора.

– Ты мне тоже очень нравишься, – спокойно ответила Катя, еще больше разозлив Ирку.

Неожиданный бросок, подобный атаке кобры, – и Катя почувствовала резкий толчок в грудь. Ее тело с грохотом влетело в железный забор, который спас Катю от падения. Дыхание перехватило. Сердце бешено заколотилось. С виду хрупкая и утонченная, Ирка впечатала ее в забор как заправский хулиган, прошипев:

– Я знаю, что это сделала ты!

– Если станет легче, можешь меня ударить, – произнесла Катя, поражаясь своей смелости. Вместо того чтобы смягчить ситуацию, она только дразнила Ирку.

– Вот и врежу! – огрызнулась та, но исполнять свое обещание не торопилась, продолжая испепелять Катю суровым взглядом. – Не знаю, как это у тебя получилось, но ты еще пожалеешь, что встала у меня на пути.

– Я пожалела об этом минуту назад, когда влетела в забор, – прагматично заметила Катя.

Такое происходило с ней впервые. Она была бойцом словесного фронта. Пока сверстницы устраивали разборки за школой, Катя сидела за книгами, которые могли научить дерзким фразам, но не боевому искусству.

– Из-за тебя я лишилась работы! И пережила такой позор… – Хватка на миг ослабла, а злость в глазах сменилась отчаянием.

– А ты докажи, что это я!

– Посмотрим, как ты заговоришь после пары хороших оплеух! – прошипела Ирка. Еще одна колкая реплика в исполнении Кати – и она поплатится за свое остроумие.

– Девочки! – испуганно вскрикнули где-то рядом. Обе по инерции обернулись на голос.

К ним со всех ног бежал Шурик, придерживая слетающий с плеча рюкзак. Катя улыбнулась – то ли от этой забавной картины, то ли радуясь неожиданному спасению. Но улыбка была стерта с ее лица одним грубым движением Ирки. Она стиснула ее плечо с такой силой, что сустав в ключице хрустнул.

– Защитника вызвала? – усмехнулась Ирка.

Хватка ослабла, и Катя смогла свободно вздохнуть. Ирка отступила на шаг, а в следующую секунду ее рука резко взметнулась вверх. Катя зажмурилась, готовясь к удару. Наманикюренные ногти царапнули щеку и ловко подцепили очки. С глухим стуком они упали на асфальт и жалобно хрустнули под ногой Ирки. С торжествующим видом она смерила Катю взглядом и, прежде чем уйти, бросила насмешливо:

– Счастливо оставаться!

Ирка круто развернулась на каблуках и стремительно зашагала вверх по улице. Катино сердце повторяло ритм цокающих каблуков.

Рядом с ней уже стоял Шурик. Запыхавшийся и проглатывающий слоги, он пытался узнать, что произошло. Катя молчала, глядя на месиво из стекол и пластмассы, которое еще недавно было ее новыми очками. Это оказалось больнее удара или цепких пальцев, сжимающих плечи. Раздавленные очки были едва различимы на мокром асфальте, а она все равно смотрела в ту точку, куда минуту назад опустился Иркин сапог.

– Катя, – позвал Шурик. Она перевела взгляд на него и, моргнув, почувствовала, как слезы заскользили по щекам. – Ты в порядке?

Она не смогла произнести ни слова, но кивнула в ответ, хотя слезы говорили красноречивее жестов. Заметив направление ее взгляда, Шурик поднял раздавленные очки – одно стекло рассыпалось вдребезги, второе, треснув, еще держалось в изувеченной оправе.

Он осторожно взял Катю под руку и повел за собой. Вдвоем они брели по тихой улице, пока не спустились к остановке, которая стала их временным убежищем. Шурик достал из рюкзака термос и протянул Кате, усевшейся рядом:

– Выпей.

Она сделала глоток и определила: «Чай с лимоном». В этот миг он показался ей лучшим напитком на свете. Она уже не плакала, только заложенный нос был напоминанием о недавних слезах.

– Это чудо, что ты оказался рядом, – сказала Катя. – Спасибо.

– Да никакого чуда. – Шурик пожал плечами, засмущавшись. – Ты ведь сама назначила встречу по этому адресу.

– Я? – Она удивленно посмотрела на него, точно перед ней сидел сумасшедший.

– Да, сегодняшняя записка, – подсказал Шурик, списав Катино удивление на рассеянность после недавних событий.

Ник снова вмешался в тексты. Теперь – чтобы защитить. От осознания того, что произошло вокруг нее за какие-то полчаса, Катя едва не заплакала. Шурик, наблюдая этот странный скачок настроения, заволновался: чай, который должен был успокоить, сделал все наоборот.

– Не плачь, – заботливо сказал Шурик, готовый, казалось, в любую секунду зареветь вместе с ней. Но в этом неуклюжем, робком парнишке ей впервые удалось разглядеть доброту и заботу.

– Я почти не плачу, – отозвалась она и положила голову ему на плечо. На миг Шурик дернулся, не ожидая такого щедрого жеста в свой адрес, но его острое, костлявое плечо вернулось в устойчивое положение, позволяя Кате остаться. Едва склонив голову, она сказала: – Ты думаешь так громко, что я уже знаю, о чем хочешь меня спросить.

– Извини, я повременю со своим любопытством, – ответил Шурик и смутился.

– Я сама не понимаю, как материал оказался подменен. Ты ведь знаешь, что я всего лишь стерла данные с ее компьютера.

– Знаю, – подтвердил он.

– Мне хочется быть с тобой предельно честной, но я сама не могу объяснить происходящее, – сказала она, закрыв глаза; так они болели меньше от слез и холодного ветра.

Честность была лишь в желании выглядеть откровенной, но за этим скрывалась тайна о Нике – способности ее воображения влиять на реальность. Об этом она не могла рассказать Шурику – уж лучше выглядеть лгуньей, чем сумасшедшей.

Шурик мог бы просто уйти, снова разочаровавшись в ней, но остался рядом.

– Представим, что ты нашла правдивое объяснение всему.

– Я буду тебе благодарна. – Она поднесла к губам термос. Чай был по-прежнему горячим, а от лимона щипало язык.

Несколько минут они сидели в молчании: Катя пыталась согреться горячим напитком, а Шурик крутил в руках ее разбитые очки, словно надеялся так починить их. Мимо проехал трамвай, громыхая железным телом по рельсам, и скрылся в сумерках, как призрак. Они были полностью поглощены своими занятиями, будто в мире не осталось ничего интереснее термоса с чаем и разбитых очков.

– Уже поздно. – Тихий голос Кати нарушил молчание. Шурик перестал вертеть в руках сломанные очки и перевел взгляд на нее, всем своим видом говоря: «Не уходи». Но вслух сказал совершенно иное:

– Ты замерзла, наверно. Посидим до первого трамвая?

Катя кивнула – и ее согласие действительно означало желание провести это время с Шуриком. В один момент что-то в ней изменилось.

Она вернула ему термос, поблагодарив за вкусный чай, и стала вглядываться в темноту, ожидая трамвай. Он показался вдалеке уже через пару минут, как если бы ждал условного сигнала от нее.

– Твой маршрут, – известил Шурик, который четко видел цифровое табло.

– Спасибо! – сказала Катя, но голос утонул в громыхании железной гусеницы. Шурик не слышал ее слов, но прочитал по губам и ответил улыбкой.

Прощаясь, она, подчинившись внезапному порыву, крепко обняла Шурика.

В трамвае было тепло и малолюдно, она выбрала место у окна и выглянула на улицу – Шурик по-прежнему стоял на остановке, словно провожая ее в долгую поездку. Он улыбался и махал рукой, а в другой держал термос. Катя помахала в ответ, и трамвай, точно убедившись, что все ритуалы по провожанию выполнены, дернулся и заскользил по рельсам.

Из окна город казался размытой картиной, словно нарисованной акварелью. Катя различала яркие пятна света – это были фонари, мрачные тени зданий и проносящиеся мимо силуэты машин. А люди выглядели как штрихи и точки – ожившие пунктиры, нанесенные на карту города. Трамвай медленно катил по улицам, единственный никуда не торопясь. Стук колес и покачивание убаюкивали Катю, и она изо всех сил старалась не закрыть глаза, чтобы ненароком не уснуть. Наконец, трамвай дополз до нужной остановки, и Катя снова попала в холод улицы. Едва ли не бегом она ринулась к своему дому, опасаясь, что Ирка может поджидать ее где-то поблизости. Лишь прошмыгнув в подъезд, Катя почувствовала себя в безопасности.

Оказавшись в квартире, она, не разуваясь и не снимая пальто, бросилась к компьютеру. Белое поле текстового редактора ослепило ее. Глаза, еще красные после слез, защипало. Катя зажмурилась на несколько мгновений, а когда снова посмотрела на монитор, курсор уже скакал по строчкам, выплевывая буквы:

– Ты в порядке? Я волновался!

– Все хорошо, – написала она, снова зажмурившись. В глаза словно песка насыпали.

– Я рад.

– Никуда не уходи, я сейчас!

Катя пошла в ванную, чтобы умыться. После холодной воды стало значительно легче. Вернувшись, она прочитала очередное послание:

– Я тут. Никуда не денусь из этого текста.

– Я на всякий случай. Не хочу, чтобы ты прекращал со мной говорить.

– Настроение, я смотрю, у тебя не очень…

– Откуда ты узнал обо всем?

– Почувствовал.

– Твои объяснения с каждым разом становятся все бессмысленнее, а я все больше в них верю.

– Но я честен с тобой. Иногда правда может показаться полнейшим вымыслом, но доверие к человеку испытывается именно такой правдой.

– Раз ты сегодня честный, изволь объяснить, зачем изменил мою записку для Шурика? Мог бы просто предупредить меня.

– Ты бы не поверила… или пошла из любопытства.

Катя была вынуждена признать, что Ник прав. Она все еще злилась на него из-за того, что он без спроса разместил ее текст в «Городском вестнике». А когда она злилась, то делала все наперекор. Такой уж у нее характер.

Катя не отвечала всего с минуту, а Ник успел обидеться и написать:

– Ну и прости, что спас тебя как-то не так. В следующий раз согласую с тобой!

Она улыбнулась. Ник постоянно обижался, что каждый раз получалось у него очень забавно. Такой уж у него характер. Когда она думала о Нике, сердце ее медленно наполнялось приятным обволакивающим чувством, словно было чашкой, в которую наливали какао. А сейчас это ощущение оказалось таким сильным, что заполнило ее целиком.

– Спасибо, что спас меня! – написала она.

– Я тут при чем? Благодари того парня.

– Шурика? Я обняла его, чтобы поблагодарить, но мысленно… обнимала тебя. – Катя смутилась от внезапных откровений. Рука дернулась, чтобы стереть фразу, но исправлять что-то было уже бессмысленно. Потому она добавила: – Странно это звучит, но я не знаю, как описать свои чувства.

– Это лишнее. Я понимаю.

– Ник… если это возможно – встретиться с тобой… – не отказывай мне.

– Ты снова за старое? Я же говорил…

Она не дала ему закончить фразу, а он впервые сдался и позволил перебить его.

– С каждым днем твое присутствие в реальности становится больше. Ты видишь события, можешь влиять на них – так почему не хочешь встретиться со мной?

– Я не говорил, что не хочу этого. Просто действительно не знаю, как это сделать!

– Давай придумаем что-нибудь, – не сдавалась Катя, увлеченная навязчивой идеей. Любое проявление Ника в реальности дразнило, как если бы кто-то показывал конфетку, а потом прятал в карман, говоря, что это привиделось ей.

– Я не могу тебе обещать ничего. Когда ты всего лишь книжный персонаж…

– Ты не просто книжный персонаж!

– Я буду рад, если это случится.

В ее голове витал целый рой мыслей, она хотела написать их – все до единой. Хотела выплеснуть на него этот океан страхов и надежд, чтобы пережить их вместе. Если однажды ей удалось оживить персонажа, который мог вести переписку, предсказывать будущее, следить за ней и менять тексты, то почему сейчас она не способна на чудо? Единственное, в чем ее сила, – воображение. Только оно могло заставить Ника покинуть книжные страницы и стать реальным.

Часть 2

Преображение

Глава 10

Игра начинается

Долговечность любой сплетни определяется человеческим терпением. Как только людям надоедает обсуждать тему, они теряют к ней интерес, меняя объект своего злословия. В редакции Иркина история забылась довольно быстро. Не пристало журналистам зацикливаться на одной новости. И все же ее немой призрак еще висел над редакцией: сотрудники стали молчаливее, а главный редактор – крикливее и раздражительнее.

В этой напряженной атмосфере Шурик выглядел городским сумасшедшим: его лицо, обычно печальное, преображала одухотворенная улыбка. Встречая Катю в коридоре, он улыбался еще шире, а она приветливо махала ему рукой. После дружественного жеста их общение заканчивалось, но Шурик был рад и этому.

Дарья продолжала много есть и много говорить. Первое накладывало отпечаток на ее фигуру, второе – на скорость работы. Дарья снова ничего не успевала, но находила себе оправдание: «Просто слишком много новостей! Мы живем в каком-то криминальном городе». «Или в Коммунальнопроблемске», – мысленно добавляла Катя, пытаясь написать хотя бы строчку статьи.

Все вернулось на круги своя, даже одиночество. Ник перестал отвечать на сообщения, точно оказался затяжной галлюцинацией, которой пришло время рассеяться.

Катя уже не выносила болтовни Дарьи, приветливых улыбок Шурика и его глаз, полных надежды. Все чего-то ждали от нее: Дарья – участия в бессмысленных разговорах, Шурик – любовного порыва, а главный редактор – гениальных статей про оборванные провода электропередач. Кате казалось, что ее саму запихнули в чью-то историю и теперь пытаются написать действия персонажа по своему сценарию. Она сопротивлялась, но терпение и силы стремительно иссякали.

Мрачный ноябрь был отражением ее внутреннего состояния. Холод заставил черное пальто спрятаться в шкаф, пришло время пуховика и смешной шапки с помпоном. Кате нравилась смена образа. Наверно, она надеялась, что внешние метаморфозы отразятся и на ее монотонной жизни.

Каждый рабочий день стал похож на предыдущий. Домашние вечера проходили в бессменной компании: книга да кружка с чаем.

Ник появился в один из таких вечеров, нарушив Катино тихое, почти незаметное существование. Книга в ее руках ожила: зашелестела, ощетинилась, как хищный зверь, и замерла на середине, обнажив белые нити переплета – точно зубы оскалила. Катя изумленно ахнула: текст стирался строчка за строчкой, а потом появлялся снова, но уже совершенно другим.

– Как находящийся по ту сторону книг, могу с уверенностью констатировать, что здесь нет ни слова правды! Сплошная выдумка под соусом чудодейственных слов. Ах, простите, у вас это называется мотивирующей литературой. Пфф! Думаешь, тут на форзаце пробник с мотивацией? Вроде выпил – и вуаля. Чушь! Внутренняя сила, заключенная в каждом из вас, – вот что работает. А не это: «Встань с дивана и займись делом! Твори и созидай». Пока ты это читаешь, твой советчик лежит перед телевизором и ужинает парой горячих бутербродов. Здорово у тебя получается: мои слова, значит, глупость, а советы диванного тюленя – это путь к успеху. Если можешь, вернись в свой текст, я не могу больше тут находиться. Жду.

Неожиданное послание Ника вызвало и радость, и смятение. Он что, ревнует ее к другим книгам? Катя рассмеялась и вернулась к компьютеру. Едва текстовый редактор открылся, курсор принялся выбивать буквы; они вязались в слова, а те – в рифмованные строчки.

Звездный почерк

Разберет не каждый,

Не такой простой он,

Звездный путь,

То, что там написано

Однажды,

Никаким пером не зачеркнуть.

Катя нахмурилась. Для чего Ник написал это? Его внезапное появление поразило ее, как в первый раз, когда он назвался книжным персонажем и потребовал исправить несоответствие с образом. Сейчас Ник снова казался загадочным незнакомцем, точно всех разговоров, сблизивших их, не было вовсе. Катя хотела спросить, что значат эти строчки, но прежде чем пальцы коснулись клавиатуры, курсор самовольно написал: «Ищи меня на книжных страницах – это все, что я смог придумать».

Катя перечитала, стараясь разглядеть подсказку в самих строчках стихотворения. О какой книге он говорил? Она вбила начало в поисковую строку. Послание Ника оказалось частью стихотворения Николая Тихонова. Интернет также выдал список поэтических сборников – один из них, вероятно, и следовало отыскать. Катя мгновенно приняла решение и вскочила из-за стола. До закрытия библиотеки оставалось меньше часа. Будильник на столе беспокойно тикал, отсчитывая минуты. Нужно торопиться.

На лестничной площадке было темно, и ключ упрямо отказывался попадать в замочную скважину. Но Катя справилась и почти бегом, перепрыгивая ступеньки, спустилась по лестнице. Уже на улице обнаружила, что забыла застегнуть куртку. Молния нервно взвизгнула и больно прищемила подбородок.

Дорога выглядела как быстрая смена картинок: оживленное шоссе, автобус, лица, проносящийся в окне городской пейзаж, остановка, аллея, ведущая к библиотеке, и монолитное здание с чередой маленьких окошек. Тяжелая дверь вернула Кате ощущение реальности. «Я здесь, совсем близко», – подумала она, переступая порог.

Дверь громко захлопнулась, чем напугала старушку-библиотекаря, сидящую спиной к входу. На ней была все та же шаль, столь потрепанная временем, что, казалось, сопровождала ее обладательницу с самого рождения.

Сова медленно повернулась; стул протяжно заскрипел, угрожая сломаться. Вспомнив, как закончилась их последняя встреча, Катя улыбнулась так дружелюбно как только могла. И, о чудо, старушка ответила слабой полуулыбкой – лицо едва изменилось и подобрело.

– Здравствуйте! – осмелев, воскликнула Катя.

– Если я старая, это не значит, что глухая, – прокряхтела Сова, ковыляя к стойке. – И в библиотеке шуметь нельзя!

– О, простите, – растерянно ответила она. Почему дружелюбие приходит к ней всегда не вовремя?

– Полно тебе, – продолжала Сова и махнула рукой, точно прогоняя назойливую муху. – Ты чего пожаловала? Снова газеты?

Катя смутилась. Старушка узнала в ней ту взбалмошную девицу, что еще пару недель назад приносила стопку старых газет.

– Для начала я бы хотела извиниться за свое поведение, – сказала Катя с неуверенностью. Ей редко приходилось просить прощения. Это напоминало последнее слово приговоренного перед казнью, когда слова уже ничего не решали.

– Ну что ты. – Лицо Совы расплылось в доброй улыбке. – Я не злюсь. Спасибо за послание, его я храню у себя над столом, чтобы не забывать!

– А можно взглянуть?

В ответ на просьбу Сова кивнула, жестом приглашая подойти. За стойкой находился старый письменный стол, заваленный книгами, ручками и грудой читательских карточек. На крышке стола лежало стекло, под которым виднелись календари, потрепанная фотография и квадратный стикер – точно такой, на котором Катя писала номер редакции, но сейчас на нем было одно слово – «Улыбнитесь». Буковки небрежно плясали на бумаге: острохвостое «у», четыре черточки с закорючкой вместе «лы», расплющенное «б», а за ним снова забор из палочек, в которых едва различались буквы.

Сама того не замечая, Катя последовала этому совету. Взглянула на старушку, чей вид не казался ей больше суровым и злым. Она была маленькой и сухонькой, как долька яблока, долго пролежавшая под солнцем. В глубоких морщинах, избороздивших лицо, проявились отпечатки пережитых эмоций. Оказавшись по другую сторону библиотечной стойки, Катя иначе взглянула на саму старушку.

– Я рада, что это подняло вам настроение!

– О да. Одинокому человеку любая мелочь придется по душе, – закивала Сова, и в голосе ее проскочила нотка вселенской печали. Но эта слабость длилась всего лишь мгновение. Старушка тут же тряхнула головой, точно сбрасывая с себя навязчивую грусть, и мягко добавила: – Возможно, ты захочешь забрать это?

– Нет, что вы, – Катя смутилась и отрицательно замотала головой.

– Там, на обороте, фразы. Видимо, твои заметки.

Сова ловко подцепила бумажку краем ногтя и вытащила ее из-под стекла. На другой стороне и впрямь были записаны фразы. Катя узнала свой круглый, аккуратный почерк – совсем не то, что игольчатые буквы Ника. С этими словами все разом стало на свои места. Катя отчетливо вспомнила момент, когда она второпях записала на клочке бумаги: «Мои руки были перепачканы чернилами, как будто от того, что я пыталась поймать за хвост каждое слово, убегающее от меня. Они ускользали сквозь пальцы, а я отчаянно хватала их – от моей ловкости зависело то, какими получатся предложения».

Вот откуда Ник узнал о чернильных руках. Она же сама написала ему! Какой невероятной и одновременно простой оказалась загадка… Ник прав: сыщица из нее никудышная. Разве можно было забыть о случае с чернильными руками и этой заметке?

Из размышлений ее выловил слабый голосок:

– Тут твой почерк намного красивее, кхе-кхе.

Сова постучала сухим, костлявым пальцем по клочку бумаги. Конечно, округлые каллиграфические буковки выигрывали по сравнению с пляшущими палочками, которые притворялись словами. Катя подумала: это неправильно, что ее изящный почерк с легкостью выписывает колкости и грубости, а кривые буквы-колючки складываются в добрые послания. В чем толк красивых линий, когда их смысл уродлив?

Катя замялась. Странно, что один комментарий постороннего человека привел ее к таким размышлениям. Но сейчас были проблемы поважнее. Катя нервно дернула плечами, словно пыталась избавиться от наваждения. Сова пристально наблюдала за ней. Из-под редких седых ресниц, как два буравчика, смотрели мутные зрачки.

– Мне нужен сборник стихов, – наконец сказала Катя. Нырнула рукой в сумку и извлекла свернутый вдвое тетрадный лист.

Мелкая запись с фамилией автора терялась в клетчатом поле. Буквы ютились в одном ряду, подчеркнутые двойной линией, которая спасала их от падения в бездну пустых клеток. Сова поправила очки на переносице, взглянула на листок и зашаркала вглубь стеллажей. Уже через пару минут она вернулась с томиком в старой потрепанной обложке. Катя с нетерпением открыла его и заскользила взглядом по страницам, бегло изучая одну за другой в поисках послания от Ника. Но увидела только рифмованные строчки в обычном сборнике стихов – ни намека на подсказку. Катя ощущала, как с каждой страницей энтузиазм и вера гаснут в ней. На последнем развороте стало ясно, что здесь ничего нет. Напряженная тишина внезапно прервалась вопросом:

– Деточка, ты ищешь какое-то определенное стихотворение?

– Может, у вас есть другой экземпляр?

– Боюсь, что этот – единственный. – Сова огорченно вздохнула, как будто действительно сожалела, что не может помочь.

– Я все-таки возьму его, на всякий случай. – Катя попыталась улыбнуться, но уголки губ отказывались подниматься, точно перестали слушаться.

Старушка согласно кивнула и забрала книгу, чтобы записать ее в карточке. Пока Сова искала формуляр и вносила записи, Катя разглядывала рабочий стол. Внимание привлекла потрепанная фотография, на которой были изображены двое – девчушка лет тринадцати и статная женщина, чье маленькое, аккуратное личико выдавало ее родство с хозяйкой письменного стола. Старушка заметила Катин интерес и сказала:

– Это дочь и внучка.

– Красивые… Передайте дочери, что она очень похожа на вас!

– Если бы, – тут Сова вновь погрустнела и ссутулилась, сделавшись еще мельче.

В очередной раз попытки Кати быть вежливой огорчили собеседницу. Девушка напряглась, боясь сказать лишнее.

– Простите, если мои слова задели вас.

– Все в порядке.

Старушка поправила шаль. Сгорбившееся тело, которое куталось в платок, словно говорило о том, что она замерзла, хотя в здании было душно. Катя молчала, не зная, как продолжить разговор. Однако ей не пришлось искать подходящие реплики. Сова, выдержав паузу, заговорила первой:

– Мы не общаемся уже долгое время, около семи лет. Моя внучка выросла, а дочь, наверное, стала еще больше походить на меня. Но я не могу увидеть этого своими глазами, и спросить у них – тоже.

– Как же так? Неужели между вами случилось что-то настолько ужасное, что могло повлечь за собой ссору длиной в семь лет?! – воскликнула Катя и тут же осеклась. В ее жизни был человек, с которым ее разлучила ссора, растянувшаяся на дюжину лет. Тогда Кате не приходилось выбирать, что делать и как остановить неизбежное. Это произошло само собой. Если бы от нее что-то зависело, она сделала бы все возможное, чтобы удержаться рядом. Раньше Катя не понимала, как родители могут отречься от детей, теперь же не понимала и обратного. Она стояла перед сутулой старушкой и видела свою историю как в зеркале, где правое становилось левым, отражаясь в деталях, но противоположно.

Катино неравнодушие тронуло Сову. Она слабо улыбнулась, точно поблагодарила собеседницу за участие, и тихо произнесла:

– Порой мы совершаем поступки, не зная, что они за собой повлекут. Любая мелочь может привести к череде печальных последствий – и моя жизнь тому подтверждение.

– Никогда не поздно исправить свои ошибки!

– Нужно уметь не только исправлять ошибки, но и прощать их другим, – заметила старушка и хотела добавить что-то еще, но громыхающая дверь прервала ее.

В библиотеку пришла девушка в маленьких очках прямоугольной формы – точь-в-точь таких, какие недавно Ирка раздавила под своим сапогом. Это воспоминание больно укололо Катю. Читательница водрузила на стойку внушительную стопку книг и вручила библиотекарю целый список новых изданий. Катя посторонилась, чтобы не мешать. Пожалуй, этот момент был идеальным для ухода: раствориться тенью, не прощаясь, не подбирая нелепых выражений и не рассыпаясь в любезностях. Однако что-то необъяснимое удерживало ее здесь.

Ожидая, когда Сова освободится, Катя снова стала разглядывать сборник стихов в надежде увидеть какие-нибудь изменения. Но книга оставалась прежней – обычной, потрепанной временем и пахнущей въевшейся в страницы пылью; ни одной зацепки или подсказки. «Что же Ник имел в виду? Неужели я нашла не то?» – мысль пугала ее, поскольку иного пути Катя не видела.

Сова продолжила носить из глубины стеллажей новые книги, сверяя каждую с посетительницей. Девушка, несмотря на очки, щурилась, пытаясь прочитать на расстоянии названия на обложках. Воспользовавшись моментом, Катя оставила этих двоих и отправилась вглубь книгохранилища. В нос ударил запах пыли, старой бумаги, типографских чернил и еще чего-то неизвестного. За долгие годы книги сумели вобрать столько разных запахов, что отделить один от другого было уже невозможно. Здесь пахло старым, почти забытым, древесно-дымным.

Кате казалось, что она идет сквозь замшелый лес, где деревья вздымаются вверх, смыкаясь кронами и не пропуская солнечные лучи. Сумрак, запахи, тишина – каждый орган чувств обманывался атмосферой библиотеки.

Она шла медленно, стараясь не издавать звуков, словно боялась разбудить зверя, прячущегося в книжных дебрях. Ориентиром служили таблички-рубрикаторы, в которых старушка-библиотекарь наверняка не нуждалась. Стеллаж с новинками выделялся из общего многообразия: корешки книг блестели, как отполированный автомобиль, а запах типографской краски и свежей бумаги позволяли отыскать эти полки с закрытыми глазами.

Наконец, она вышла из дебрей к боковым стеллажам, каждый из которых был красочно оформлен: эдакая библиотечная витрина, привлекающая внимание читателей. Энциклопедии, новинки, нетленная классика, тематическая литература – нагромождение книг: маленьких, по типу брошюрок, и толстых томов. Всюду торчали таблички и названия рубрик, заклеенные скотчем и поблескивающие на срезах фанерных полок. Катя рассматривала разноцветные указатели. Афоризмы писателей, цитаты из книг, стихотворные строчки… Один взгляд на широкий стенд – и по телу ее пробежали мурашки. Не веря своим глазам, Катя бросилась к крайней полке, где взгромоздились энциклопедии, – на табличке были написаны те же стихи, что сегодня ей оставил Ник. Дыхание перехватило, сердце глухо застучало в груди и словно ухнуло вниз, отчаянно цепляясь за ребра, когда Катя увидела целый стеллаж с книгами о космосе. Вот что имел в виду Ник!

Следовало внимательно изучить этот стеллаж. От разноцветных рядов, пестрящих корешками книг, рябило в глазах и кружилась голова; названия расплывались, точно зрение резко упало. Она искала подсказку среди книг, ощупывала пространство за ними, хватала одну за другой, встряхивая и перебирая страницы в надежде обнаружить там спрятанную записку. Но не было ни одной вещи, которая могла бы сойти за подсказку или выдать присутствие Ника.

Катя стояла перед обычным библиотечным стеллажом, который хранил в себе десятки изданий: от красочных энциклопедий до тонких, потрепанных книжиц. Чтобы внимательно изучить каждую, уйдет целый день. Где-то за спиной Сова шелестела страницами. Катя представила, как будет объяснять свое странное поведение. Достойной версии не нашлось, поэтому она вернулась к рядам книг, сменив тактику. Теперь Катя внимательно разглядывала каждое название на корешке, чтобы попытаться отыскать намек в них. Ведь должна же быть логика в этих ребусах от Ника?

«Космос для детей», «Космические секреты», «Все о космосе», «Путь к звездам», «Оконные галактики»… Катя замерла. Перечитала название – вдруг померещилось? На фиолетовом корешке округлые желтые буквы определенно складывались в слова: «Оконные галактики». Она схватила книгу, словно боялась, что та, будучи обнаруженной, убежит и затеряется среди бесчисленных библиотечных полок.

Это была толстая энциклопедия с изображенными на обложке галактическими туманностями. Буквы на лицевой стороне складывались в совершенно иное название – «Космическая книга». Катя покрутила ее в руках, сверяясь с различием в названиях на корешке и обложке. Ошибки быть не могло – она нашла ту самую книгу. Обычная детская энциклопедия в красочном оформлении, с картинками и редкими пятнами текста.

Катя пролистала книгу, но так и не нашла ничего. Осталась последняя страница, а там вдруг обнаружился убористый почерк с колючками вместо букв и цифр. Прежде раздражая небрежностью и сходством с частоколом, сейчас он вызвал у Кати дикий восторг: «Вот он, Ник, оставляющий свои записи на книгах, меняющий их названия, читающий таблички над стеллажами!»

Новое послание от него было комбинацией цифр, что складывались в многозначный код ISBN, указывающий на конкретное издание. Катя достала мобильный телефон, сфотографировала страницу, испорченную корявым почерком, и вернула книгу на место.

В этот самый момент рядом возникла Сова. Неудивительно, что ее усохшее тельце двигалось бесшумно.

– Ты что-то ищешь? – спросила старушка, готовая помочь.

– Увидела красивый стенд, решила рассмотреть поближе, – соврала Катя и скрасила свою ложь улыбкой. Получилось правдоподобно.

– О, я ведь каждый стенд сама оформляю, – замечание, очевидно, польстило старушке. – Подбираю подходящие афоризмы, стихи, цитаты, а потом пишу на ватманах. В последнее время зрение стало ни к черту! Приходится просить помощи у коллег.

Произнеся слово «коллеги», она засмеялась, словно находила его звучание забавным или представляла себе что-то комическое. У Кати это слово вызывало ассоциации с пчелиным роем и неумолкающей Дарьей, источающей запах из смеси сладких духов и растворимого кофе.

Катя кивала и ахала, слушая истории о том, как создавался каждый красочный стенд. Воспользовавшись паузой, возникшей в монологе, девушка заявила, что ей пора уходить. Сова послушно угукнула. Она даже не подала виду, что прерванная беседа ее обидела, только поправила шаль, закутываясь в нее еще сильнее. Возможно, именно из-за таких бесконечных одергиваний шерстяная шаль и стала потрепанной.

Они попрощались, и Катя поспешила к выходу. Внезапно на пороге ее что-то остановило, словно она была привязана веревкой, которая натянулась до предела и не позволяла двигаться вперед. Катя застыла, несколько мгновений изучая потрескавшийся линолеум под ногами, потом обернулась и напористо спросила:

– Как зовут вашу внучку?

Вопрос оказался неожиданным – Сова растерянно подняла взгляд и замерла над каталогом читательских карточек.

– Лиза… Петрова…

Катя кивнула, показывая, что ответ старушки услышан, и скрылась за тяжелой дверью, не дожидаясь встречных вопросов.

На улице резко похолодало, да к тому же стал накрапывать дождь. Катя поежилась, натянула на мочки ушей вязаную шапку и зашагала к автобусной остановке. По пути она размышляла, что делать с новой подсказкой. Вначале она задумала проверить каталог библиотеки, но компьютера на столе у старушки Катя не заметила и засомневалась, что та вообще знает о его существовании. Странно, что в библиотеке не оказалось компьютера, но целый ряд событий, происходящих в последнее время, убеждал ее в том, что в мире множество странных вещей.

Общественный транспорт был забит как в час пик. Катя протиснулась в автобус, добралась до центральной двери и встала на ступеньках так, чтобы видеть сквозь стекло дорогу. Она прожила в этом городе двенадцать лет, но так и не смогла избавиться от страха уехать в неизвестном направлении. Катя чувствовала себя спокойнее, если следила за маршрутом.

Автобус проглотил на остановке очередную порцию замерзших людей и покатил по блестящему от дождя асфальту. Теснота и духота казались большинству пассажиров лучше холодной осени за окном, а вот Кате – одним из городских испытаний. Хотелось выпрыгнуть в сырость и свежесть улиц, чтобы ощутить себя свободной. Вся ее жизнь напоминала такой автобус: с изобилием людей, среди которых не было ни одного близкого человека; с мелькающими за окном огнями; с желанием освободиться и вздохнуть полной грудью. Потому она отдавала предпочтение медлительным трамваям. Автобус остановился на светофоре, словно позволяя Кате разглядеть фрагмент улицы. Перед ней было освещенное шоссе, ряд машин, припаркованных у тротуара, и целая вереница магазинов, пестрящих витринами и разномастными вывесками. Каждая из них стремилась «перекричать» другие – в глазах Кати они превращались в смесь слепящего света и неоновых букв. Но одну вывеску она могла прочитать, поскольку хорошо помнила это место: горящие желтым буквы, ступеньки полукругом и часть магазина, виднеющаяся сквозь неоформленную витрину. Она часто заходила сюда – иногда за покупками, а порой просто от скуки. Бродила между полок, разглядывая обложки книг, представляя, как бы выглядел в издании ее собственный роман.

Сейчас, рассматривая сквозь запотевшее стекло знакомую витрину, Катя ощущала себя отрезанной от мира – ее словно посадили в клетку, откуда она взирала на недосягаемые, но родные вещи. Внезапно озарение укололо ее изнутри тысячей иголок: она даже подпрыгнула на месте. В следующую секунду Катя воскликнула: «Откройте дверь!», как если бы ей прищемило руку. Но автобус уже тронулся с места, дождавшись зеленого сигнала светофора. Катя развернулась и сквозь толпу устремилась к водителю, толкая пассажиров локтями и едва успевая вставлять извинения между своими выкриками: «Остановите! Дайте выйти!» Люди разделились на два лагеря: одних возмущала наглость девицы, а другие направили свой гнев на водителя, не внемлющего отчаянным просьбам девушки. К тому времени, как все пассажиры успели определиться, к какой группе они относятся, Катя добралась до кабины водителя и повторила свою просьбу. На этот раз он услышал ее, но ответил, что придется дождаться следующей остановки. Катя раздосадованно стукнула ладонью по поручню, но кроме ушибленного пальца этот жест ничего не принес. Автобус упрямо катил по дороге, пока не достиг остановки, под крышей которой люди, как нахохлившиеся воробьи, прятались от дождя.

Наконец, Катя выскочила из салона. Чуть не сбив с ног прохожего, она побежала к магазину, который остался позади. Холодные капли то и дело попадали ей за шиворот, а она этого не замечала и направлялась к заветной цели, где Ник спрятал следующую подсказку. У нее не осталось никаких сомнений, что искать следовало в книжном магазине. Если Нику действительно удается путешествовать по текстам, то библиотека и книжный идеально подходили для таких прогулок.

Когда в магазин ворвалась взволнованная и запыхавшаяся от быстрого бега девушка, кассирша сменила скучающее выражение лица на удивленную гримасу. Очевидно, в ее воображении пронеслась сотня сценариев: от ограбления до катастрофы, разгоревшейся за пределами тихого магазинчика. Кассирша даже схватила телефон, чтобы в случае надобности тут же отреагировать. Вот что случается с теми, кто постоянно читает криминальные новости в «Городском вестнике».

Но нарушительница порядка оказалась совершенно безобидной. Она мило улыбнулась – и кассирша потеряла к ней всякий интерес, ведь каждому посетителю в ответ не наулыбаешься; достаточно поздороваться и отвернуться, изображая занятость.

Впрочем, Кате было безразлично общение с кассиршей. Она прошла вглубь магазина, стараясь больше не привлекать внимания. Чтобы влиться в атмосферу книжного, следовало соблюдать одно главное правило – быть тихой и неспешной, как светская дама на приеме. Именно этот образ представляла себе Катя, следуя от одной полки к другой в поисках продавца-консультанта. Телефон с кодом ISBN уже был наготове – Катя пробиралась сквозь книжные полки, как охотник с ружьем наперевес.

В дальней части торгового зала, где толпилось несколько человек, находилась дверь для персонала. Даже внештатные ситуации в магазине были тихими и едва заметными. Так что если бы крышу проломил космический корабль и упал аккурат на стеллаж, сотрудники не бросились бы врассыпную с криком. Они бы, скорее, сохранили невозмутимость и спросили у инопланетян, какая книга их интересует.

Катя знала здесь каждого консультанта: по именам, привычкам и даже некоторым фактам из личной жизни. Не сказать, что она интересовалась этим, просто так получалось. Вот, например, молодой человек, наверняка студент на подработке, всегда был приветлив и учтив, хотя и немного глуповат, поэтому его помощь заканчивалась на вопросе: «Вам помочь?» В магазине также работала сорокалетняя особа с тяжелым, как и ее тело, взглядом. Она слыла среди покупателей главным стражником книг, поскольку обожала замечания по поводу и без: взял не там, положил не туда, навел бардак на полках, неприлично долго изучаешь книгу… и далее по списку. Третьим консультантом была миниатюрная барышня, похожая на школьницу. Она постоянно делилась своими душевными переживаниями с кассиршей, а заодно и со всеми покупателями, которые, стоя в очереди, вынужденно слушали это. Ее рассказы напоминали сюжет какого-то любовного романа, где эмоциональные ссоры с хлопаньем дверью и расставанием сменялись неудержимой страстью и признаниями в вечной любви. Каждый из них получил от Кати прозвище – Студент, Цербер и Школьница. Вакансия четвертого консультанта была заколдована – сотрудники менялись так часто, что Катя не успевала их запоминать.

Она никогда не обращалась к консультантам, старательно избегая любого общения. Но сегодня следовало нарушить молчание. Как назло, никто не замечал ее. Консультанты о чем-то увлеченно шептались. Из обрывков фраз стало ясно, что проклятие четвертой вакансии снова настигло сотрудника, которого Катя так ни разу и не увидела.

– Прошу прощения…

На ее зов отреагировал только Студент. Он обернулся и, увидев Катю, нацепил на лицо дежурную улыбку. Следом прозвучал ожидаемый вопрос:

– Вам помочь?

– Да, мне нужно найти книгу по коду.

Парень завис на несколько секунд, осмысливая полученную информацию, а когда мозг закончил нелегкую работу, вновь расплылся в улыбке:

– Конечно, пройдемте.

Консультант бодро направился к ближайшему компьютеру, словно там его ждал какой-то приятный сюрприз. Идущая следом Катя отвела взгляд от парня, от чьей пружинистой, виляющей походки рябило в глазах. Он был похож на скачущий по строчкам курсор: длинный, худой и беспокойный.

Когда они подошли к компьютеру, Катя продиктовала ISBN и замерла в ожидании. Интрига затянулась на пару минут, пока Студент разбирался с системой. Наконец, картинка на мониторе сменилась, выдав результат.

– Вы искали самоучитель по вокалу? – спросил парень, щелкая кнопкой мыши.

– Видимо, да, – с ухмылкой ответила Катя. В очередной раз выбор Ника был символичным.

Консультант кивнул на монитор, показывая, как выглядит товар, и предложил проводить до нужной полки. Катя любезно отказалась и уверенным шагом направилась к дальним стеллажам. В этом магазине проводник ей был ни к чему – она с закрытыми глазами могла ориентироваться в книжном лабиринте.

Несмотря на то, что прежде Кате никогда не приходилось интересоваться подобной литературой, нужная полка отыскалась довольно быстро. Здесь было все: от толстых энциклопедий по истории музыки до нотных сборников. У стеллажа стояла стройная дама, рассматривающая книги с партитурами. Ее прямая спина, длинные красивые пальцы, которые скользили по корешкам книг, и классический стиль в одежде создавали идеальный образ пианистки. Все в ней было органично: от волос, собранных в пучок, до черных лаковых сапожек на каблуке, что напоминали блестящую поверхность рояля. Рядом с ней Катя ощутила себя гадким утенком, нелепым в своей бесформенной куртке и не зашнурованных от спешки ботинках.

Вторгаться в эту атмосферу высокого искусства не хотелось – чувство было сродни тому, что возникает у человека в грязной обуви, который останавливается перед вымытым полом, не решаясь нарушить своими следами его безупречную чистоту. Робко переминаясь с ноги на ногу, Катя встала поодаль, дожидаясь, когда дама освободит место у полки. Однако пианистка не торопилась, перелистывая один сборник за другим, точно мысленно проигрывала каждое произведение. Катя начинала нервничать: разве нельзя определяться с выбором чуточку быстрее? Но вместо того, чтобы высказать свои мысли, она осторожно произнесла:

– Позвольте, я отвлеку вас на минутку, возьму нужную книгу и убегу.

Томная особа обернулась на голос, и этот поворот головы был настолько грациозен, что сделал ее похожей уже на балерину.

– Ох, я мешаю вам? – Она растерянно заморгала, как будто только что проснулась, и посторонилась, уступая место Кате.

Нужная книга нашлась на нижней полке – тонкая, в мягкой обложке с аскетичной фотографией сцены и белым заголовком, на который падал свет софитов.

– Вы поете? – спросила пианистка с восторгом. Очевидно, чтобы добиться уважения в ее глазах, достаточно было обозначить свою тягу к музыке. За секунду Катя превратилась из микроба в носителя культурного наследия.

– Интересуюсь музыкой, – уклончиво сказала Катя. Пианистка оценила это и с воодушевлением продолжила:

– Я работаю в филармонии. Приходите послушать наших студентов. Думаю, их пример вдохновит вас на творческие успехи!

Ее жесты, блеск в глазах и звонкие нотки в голосе раскрывали перед Катей человека, говорящего о своей работе с душой. Многим ли жизнь предоставляет шанс заниматься любимым делом? Многим ли удается найти свое призвание, от которого бы сверкали глаза? Катя хотела так же.

Они обменялись любезностями и разошлись, как и положено было сделать сразу случайным встречным. Окончание разговора принесло Кате облегчение, словно в обществе статной дамы она втягивала живот, а теперь могла свободно выдохнуть и расслабиться.

Но книга с новой подсказкой не давала покоя. Затерявшись в пустом отделе с учебной литературой, Катя нетерпеливо открыла самоучитель. Внутри она нашла обрывок бумаги в клеточку и сразу вспомнила игру, когда в книгах оставляли какие-то послания будущим читателям. Она частенько вкладывала между страниц записки для случайного адресата и сама хотела бы обнаружить такое письмо.

И вот теперь держала в руках записку, в которой сообщалось:

«Чтобы быть героем в книге, нужно спасти человечество или убить монстра. Чтобы быть героем для книги, достаточно спасти ее, даровав вторую жизнь. Тысячи пыльных книг нуждаются в твоей помощи, но тебе нужна лишь одна – А. С. Пушкин, сборник стихов, том I. Помоги книге, и она поможет тебе!»

Все тот же небрежный почерк, буквы-колючки и пляшущие строчки, не вписывающиеся в расчерченные на бумаге клеточки. Некоторые слова ей пришлось внимательно разглядывать, чтобы собрать их по буковке, различая каждую. «Т» было похоже на «г», а оно больше напоминало не букву, а значок молнии; «д» имело острый хвостик, словно хотели написать «а», но рука дрогнула от толчка, прибавив букве лишние линии. Сам текст послания оказался еще сложнее для ее восприятия, нежели почерк, к которому она уже начала привыкать. Эта подсказка была зашифрована полунамеками и, несмотря на указание конкретной книги, оставалась головоломкой. В какой именно книге Ник спрятал следующую подсказку? Где ей искать тот единственный томик? Катя снова перечитала записку, разбирая каждое предложение. Что Ник вкладывал в понятие «спасти книгу»? Возможно, он хотел, чтобы она обновила старую потрепанную книжицу из библиотеки, подклеила страницы, заменила корешок и заново нанесла на ее обложку со стершейся позолотой название.

Она решила подумать над головоломкой позже: сунула записку в карман куртки, положила самоучитель поверх стоявших на полке книг и поспешила к выходу. Эта игра с Ником захватила ее с первых секунд, и Катя хотела бежать, ловко распутывая одну загадку за другой, чтобы добраться до последнего рубежа как можно скорее.

Она прошла мимо кассирши, которая со скучающим видом отсчитывала покупателю сдачу, и толкнула дверь от себя, возвращаясь в холод ноябрьского вечера. Дверь приоткрылась и, точно встретившись с каким-то препятствием, вернулась в исходное положение, едва не прищемив Кате пальцы. Она толкнула дверь снова, уже не отпуская ручки, и вышла на лестницу, не сразу заметив слева от себя девушку, которая потирала ушибленное плечо. Катя увидела ее, когда дверь уже захлопнулась. Девушка была не напугана, а скорее растеряна. Большие карие глаза, дрожащие губы и неестественная гримаса, как у человека, который едва сдерживает слезы. Ее лицо показалось знакомым, но вспомнить, кто она, Катя не смогла.

– Вы ушиблись? – Она обеспокоилась, что девушка плачет от боли. Незнакомка ничего не сказала, только отрицательно помотала головой и шмыгнула носом. – Простите, я не заметила вас!

– Мелочи, не обращайте внимания, – подала девушка голос: тонкий, с надрывом и очень слабый, похожий на мышиный писк. – Вы здесь совершенно ни при чем.

– Для начала я предлагаю вам спуститься с лестницы, если не хотите заработать еще один ушиб. – Катя протянула девушке руку.

Никогда прежде ей не хотелось взять за руку незнакомого человека – прикосновения чужаков воспринимались как ожоги. Катя сторонилась людей и не переносила, когда едва знакомые собеседники позволяли себе похлопать ее по плечу или приобнять. Но сейчас все было по-другому. Она сама протянула руку и сжала дрожащую ладонь незнакомки.

– Что-то случилось? – спросила Катя, когда они спустились по крутым ступенькам.

– Пустяки, – пискнула незнакомка, однако за этим словом скрывалось очевидное и простое «да».

Людям иногда сложно признаваться в своих проблемах, особенно если о них спрашивают прямо. Катя чувствовала, как девушка замыкается в себе, поэтому не стала докучать вопросами. Прошло несколько мгновений, которые понадобились незнакомке, чтобы рассмотреть Катю и оценить ее как собеседницу. Очевидно, Катя произвела положительное впечатление, потому что незнакомка коротко сказала:

– Меня уволили.

Слова сорвались с губ, подобно слезам: в них была и печаль, и боль, и обида, и едва уловимый страх. В воображении Кати эти слова выглядели, как две крупные слезы, оброненные при неосторожном взмахе ресниц. Интересно, как бы звучали эти слова из ее уст? «Меня уволили» – как выдох облегчения, прозрачный воздух, получивший свободу.

– О, так вы четвертый консультант?

– Бывший, – с горечью добавила девушка.

– Да не переживайте, там надолго никто не задерживается!

Катя не нашла более подходящих слов. Это на бумаге она была красноречива, а в общении часто терялась, как будто разучилась составлять предложения. Наверно, поэтому она и не любила разговаривать с людьми.

Бывший консультант недоверчиво покосилась на Катю.

– Вам повезло, что вы меня встретили. Я знаю, что вам поможет!

Брови-домики, придававшие незнакомке и без того удивленный вид, изумленно поползли вверх. Не дожидаясь ответа, Катя потянула ее за рукав драпового пальто.

Вспомнив слова Ника, она решила начать общение со знакомства, чтобы придать разговору должную непринужденность. В ответ девушка представилась Милой, и это имя идеально подходило ее хрупкой натуре. А больше она не произнесла ни слова.

Кондитерская встретилась им так вовремя, словно только что возникла на пустом месте, чтобы спасти этот разговор. Катя затащила новую знакомую в теплое помещение, пропитанное запахом корицы и кофе. Она выбрала «свой» столик в уютном закутке. Иногда, после встреч с матерью, Катя забредала сюда и могла сидеть часами, запивая горячим шоколадом вкус травяных настоев, которые мама подавала к пирожным безе. Это был не просто столик в кондитерской – Кате он казался молчаливым психологом, к которому она ходила изливать душу. Две чашки горячего шоколада оживили стол – салфетки на нем теперь выглядели уместно, а полированная поверхность отражала белую керамику блюдец.

– Горячие напитки обжигают языки, но чаще – развязывают их, – улыбнувшись и обхватив ладонями чашку, сказала Катя.

Снова наступило молчание. Катя заерзала на стуле, теряя терпение.

– Я думаю, этот столик волшебный. Расскажешь ему о своих жизненных трудностях – и станет легче. Ну же, смелее. Что произошло там, в книжном?

Глоток горячего шоколада растопил в Миле внутренний айсберг, о который разбивались все прошлые Катины слова.

– Опять на работу опоздала. – Бывший консультант всхлипнула и тут же затихла. Посидела в молчании, нервно комкая салфетку, а потом добавила: – Мне приходится сидеть с младшей сестрой. Папа работает, мама в больнице, я – единственная, на кого она может положиться.

– А у меня есть младший брат, – Катя попыталась отвлечь новую знакомую от грустных мыслей, но та снова проигнорировала реплику.

– Разве я могу оставить ребенка в такой трудный момент? Окружающие думают, что она маленькая и несмышленая, но Соня все понимает, – снова раздался горестный всхлип. Салфетка в руках Милы превратилась в жалкий смятый клочок, который она перебирала дрожащими пальцами. – Но мне нужна эта работа, потому что маме требуется лечение, а денег не хватает…

Слушая ее, Катя задумалась: о брате и маме, задавшись вопросом, чем они сейчас заняты. В эту секунду отчаянно захотелось оказаться рядом с ними, чтобы просто обнять и убедиться – у них все в порядке: Сенькины динозавры ведут себя прилежно, а мамины дежурства на линии проходят в штатном режиме и любимый чайный сервиз в полном составе… И в их уютном мирке нет места болезням, страхам и отчаянию.

В ушах Кати раздавался монотонный голос Милы, который был лишь фоном ее собственных размышлений. Она то выныривала из них, чтобы уловить суть монолога, то снова возвращалась к своим мыслям. Катя не знала, какие фразы способны утешить Милу. Она не могла подобрать нужных, а потому предпочла молчать, задумчиво потягивая горячий шоколад. Мила тоже затихла и стала размешивать содержимое своей чашки, ритмично постукивая чайной ложкой.

Катя отставила напиток в сторону. Слишком сладко. Каждый раз она оставляла половину и запивала шоколад стаканом холодной воды. Но сейчас нарушила эту традицию, чтобы не бросать собеседницу. В попытках заглушить приторное послевкусие Катя вытащила из подставки зубочистку и стала жевать ее мятный краешек. Свежесть мяты пробудила в ней желание заговорить:

– Все равно, что я скажу тебе, мои слова никак не изменят ситуацию. Важнее то, что ты сама скажешь себе, чтобы пережить этот момент.

– Возможно, ты права. – Мила пожала плечами и заправила за уши прядь темно-русых волос.

– Я точно знаю, что говорю, – со вздохом произнесла Катя, переламывая в руках пожеванную зубочистку. В эту секунду она ощутила себя слабым ребенком, чьих сил хватает лишь на то, чтобы сломать щепку. – И все-таки я скажу тебе, что все будет хорошо, потому что искренне в это верю.

Она перевела взгляд на Милу и подбадривающе улыбнулась. Губы-ниточки изогнулись, отвечая Кате.

В следующую минуту ей в голову пришла безумная идея. Подчиняясь внезапному душевному порыву, Катя пододвинула к Миле чистую салфетку и в приказном тоне, копируя манеру Дарьи, заявила:

– Пиши!

Глава 11

Обманщик

Катя устало опустилась на стул. Мелкая дрожь – то ли от озноба, то ли от усталости, – не унималась. Катя закрыла глаза, пытаясь расслабиться, но картинки и образы минувшего вечера не давали покоя.

По привычке она открыла текстовый редактор и вгляделась в курсор, надеясь с его помощью распознать присутствие Ника. Возможно, она была единственным человеком на планете, которого могло заинтересовать поведение курсора. Однако сегодня его пульсация была размеренной и самой что ни на есть обыкновенной. Она решила удостовериться, что Ника здесь нет, и написала: «Я нашла подсказки. Каков твой план?» Курсор выдал строчку символов и, с чувством выполненного долга, вернулся к своему беззаботному подмигиванию.

Ник отмалчивался. Отчего-то Катя представила его в образе ребенка, который, играя в прятки, притаился в шкафу и хихикает в ладошку. Она подумала о брате – настоящем профи в этой игре: прятался он всегда надежно и со шпионской изобретательностью. Но главное – он умел ждать. Когда любой, кто заскучал сидеть в своем укрытии, выбирался бы к водящему, Сеня усердно ждал – даже если прятался под кроватью, где слой пыли противно щекотал ноздри. Именно такого упрямого, изобретательного мальчишку и представляла себе Катя, наблюдая за тонкой линией курсора.

Игра, которую затеял Ник, оказалась сложнее, чем обычные прятки. Катя не знала ни правил, ни финала этой игры. Что ей нужно делать? Что она получит в случае победы? Задать эти вопросы было некому. Обидная вещь. Прежде, сталкиваясь с отсутствием собеседника, Катя высказывала свои мысли блокноту. Сегодня же ей не хотелось прикасаться к нему – там тоже Ник, и поделиться откровениями с блокнотом – все равно что пожаловаться на Ника ему же. Катя шумно выдохнула, словно вместе с воздухом выпуская несказанные слова. Удивительно, но помогло. Может, если лечь на диван – станет еще легче? Проверила: устало рухнула на спину и раскинула руки в стороны, изображая то ли звезду, то ли кленовый лист. Выскочившая из дивана пружина больно впилась в левую лопатку; Катя лишь ойкнула – у филологов не принято изъясняться нецензурно, даже наедине с диванной пружиной.

Так, ощущая слабость в теле, под колыбельную гудящего компьютера, экран которого уже погас, Катя уснула – провалилась в сон резко, точно кто-то одной кнопкой отключил ее от реальности, а потом, так же неожиданно, включил.

Она вздрогнула и открыла глаза. В комнате было еще темно, но Кате казалось, что она проспала очень долго. Ворот водолазки неприятно сжимал горло, а ремень на джинсах давил в бок металлической пряжкой. «Кто придумал такую неудобную одежду?»

Катя нащупала пряжку, долго провозилась с ней и, наконец, победно стянула с себя штаны, швырнув их на другую сторону дивана. С водолазкой расправилась проще – если не считать того, что голова застряла в узком вороте.

Сражение с одеждой ее взбодрило. Она захлопала глазами и поднялась на локтях, застыв в позе, средней между «лежать» и «сидеть». Катя попыталась прикинуть, сколько сейчас времени, но проверить свои догадки не смогла. Будильник скрывался где-то в беспорядке на письменном столе, а настенных часов в комнате не оказалось – она сняла их в первую же ночь, когда переехала сюда. Часы были маленькие, но громкие, с яркой оправой из дешевого пластика и объемными фруктами на циферблате – очевидно, кухонные. Они висели в комнате, над дверным проемом, и противно тикали Кате под ухо, а потому были сосланы в кладовку, к остальным ненужным вещам, которые хозяйка жилья не разрешала выбросить.

Чтобы узнать время, пришлось доставать телефон из рюкзака. Часы на экране показывали 5:55. Ей понравилось сочетание цифр, и она смотрела на эту идеальную комбинацию, пока та не превратилась в заурядную 5:56. Теперь даже созерцание потолка было интереснее циферблата.

Несколько минут она пролежала неподвижно, глядя наверх, в потолок, но и без того слабое зрение в темноте не различало почти ничего. Внезапно глаза уловили какое-то движение. Она не увидела его, а скорее почувствовала. Это напомнило о таракане или сороконожке, что в любой момент могли сорваться и свалиться на нее. А она не то чтобы боялась насекомых, но и симпатии к ним не питала. Поэтому клацнула выключателем, чтобы осветить потолок и встретиться с врагом лицом к лицу. Каково же было ее облегчение, когда вместо воображаемого таракана она увидела на потолке кусок штукатурки, который готовился вот-вот рухнуть вниз. По мнению Кати, падающий на голову потолок был куда лучше таракана. Со всей этой историей про ожившего персонажа она стала слишком нервной и пугливой.

После таких приключений спать расхотелось. Завернувшись в плед, Катя включила компьютер и забралась на стул. В ее жизни сон и творчество давно стали взаимозаменяемыми: если не спалось, она садилась за роман, а если предложения не клеились – ложилась спать.

Катя открыла текстовый редактор, прочитала последние пару строк, вспоминая, на чем остановилось повествование, и начала новый абзац. Пальцы бодро забарабанили по клавиатуре.

«Пора разбудить Ника!»

Он проснулся от будильника. Противный звук больно царапал уши, привыкшие к музыкальной гармонии. Прижав голову к подушке, Ник попытался нашарить на пыльном полу будильник. А тот, казалось, убегал от руки, потому что нашелся под кроватью, вначале подсунув вместо себя тапочек. Когда источник шума был обезврежен, Ник проснулся окончательно. Он сел в кровати, разминая затекшую шею, и захлопал глазами, точно сбрасывая с них картинки из сновидений.

Пальцы замерли над клавиатурой, устав, как после исполнения сложного ритмичного этюда: вместо нот – буквы, вместо мелодии – гармония слов. Ничто не волновало ее в этот момент, кроме пульсации курсора. Вначале он мигал с обычной частотой, потом, едва уловимо для глаз, искривился, словно хотел выгнуться дугой, а в следующий миг сорвался с места, запрыгав по строчке и оставляя за собой вереницу букв.

– Эй, мы так с тобой не договаривались! Я разве не предупреждал тебя, что хочу отдохнуть? – написал Ник, спросонья пропуская запятые, а потом возвращаясь вместе с курсором назад, чтобы исправить ошибки.

Катя улыбнулась – хитро и гордо. Никогда прежде внезапное озарение и сумасшедшая идея не приносили таких результатов. Ей достаточно было написать, что Ника разбудил будильник – и это действительно произошло в его книжной реальности. Впрочем, она уже перестала поражаться странным вещам; само слово «странный» следовало вычеркнуть из лексикона за ненадобностью.

– Доброе утро! – ответила Катя, несмотря на то, что в ее реальности было шесть часов утра – время, не совсем подходящее для пробуждения с хорошим настроением.

– Да уж, добрее и представить сложно, – продолжал занудничать Ник. – Чего тебе не спится?

– У меня накопилось слишком много вопросов к тебе.

– А я уж подумал, что ты соскучилась…

– Ты слишком высокого мнения о себе! – написала Катя, хотя ей хотелось согласиться с Ником. Но случай был совсем неподходящий.

– Я, вообще-то, про творчество говорил.

Она фыркнула, однако Нику в ответ досталось только обиженное молчание. Катя выдержала всего пару минут. Опасаясь, что за это время Ник снова уснет, она спросила:

– Я поняла, как ты узнал про руки в чернилах. Но что ты написал мне в той книге, которую я подобрала на улице?

– Возьми да прочитай. Глупо спрашивать об этом! Представь, что тебе написали письмо, а ты звонишь с вопросом, что же в том письме, которое лежит в твоем почтовом ящике.

– Книга не в почтовом ящике, а у незнакомого человека, напугавшего меня! И это по твоей вине, между прочим!

– Анатоль абсолютно безобидный! Очень добрый и доверчивый. Думаешь, обычный человек стал бы исполнять просьбу, написанную в найденной книге?

– Так это был случайный прохожий?

– Вовсе не случайный, а тщательно подобранный, – исправил Ник. – Я подумал, что поэт и безнадежный романтик не откажет в помощи передать книгу воооон той мисс Чернильные Руки. Ты бы знала, сколько времени и фантазии мне потребовалось, чтобы привлечь его внимание. На твое счастье, Анатоль принял это за игру и согласился. А ты еще нос воротишь!

– К чему столько сложностей?

– Ну ведь в блокноте ты мне не отвечала! Так что ты сама все усложнила.

– Допустим, – сдалась Катя. Бессмысленно было продолжать разговор на эту тему. Она решила попытать счастья в другом: – Я нашла твою подсказку, но ума не приложу, где должна искать этот старый томик со стихами…

– Э-э, нет, мы так с тобой не договаривались. Неужели ты считаешь, что я буду придумывать загадки, если могу просто так взять и сказать тебе все? Я лягу спать, если ты продолжишь донимать меня расспросами!

– Опять вернулся к шантажу? – Катя нахмурила брови, но это не произвело никакого эффекта на Ника, который все равно ее не видел.

– Это правила игры, а не шантаж, – написал он и, не дав Кате ответить, добавил: – Ты бы не могла написать, что мои носки лежат под кроватью? Никак не могу их найти!

– Только если скажешь, что делать с твоей загадкой, – не растерялась Катя.

– И этот человек пять строчек назад укорял меня в шантаже… – ответил Ник и, сделав затяжную паузу, неожиданно написал: – Хочешь получить подсказку?

– Зачем спрашивать, если и без того знаешь, что хочу?!

– Тебе нужно купить манго!

– Ты шутишь?

– Я разве похож на шутника?

– Я вообще не знаю, как ты выглядишь.

– Ты сама писала, что я молчаливый и угрюмый.

– Но ведь ты совершенно не такой!

– Я тебе про манго, а ты мне – про меня же. Умение поддержать разговор – ноль баллов!

Катя замерла, перечитывая их эмоциональную переписку. То он отказывается давать подсказку, то настаивает, чтобы она воспользовалась ею: было в этом что-то подозрительное. И все же, несмотря на сомнения, она взглянула на часы, размышляя о том, как долго ей придется ждать открытия магазина. Все ближайшие супермаркеты закрыты в столь ранний час. Да и кому взбредет в голову покупать фрукты в шесть часов утра, в воскресенье! Однако один магазин для таких страждущих ей вспомнился – круглосуточный супермаркет в паре остановок от дома. Бегло набрав Нику сообщение: «Я тебе верю, и только попробуй обмануть!», Катя отправилась в ванну, чтобы привести себя в порядок перед утренним путешествием. Вскоре она выскочила в коридор: ловко нырнула в рукава пуховика, зыкнула молнией, натянула ботинки, которые уже привыкла не завязывать в спешке…

Лестничная площадка освещалась тусклым желтоватым светом лампочки. На улице было еще темнее – одинокий фонарь стоял на углу улицы, а дворик у подъезда тонул в полумраке. Лавочка казалась большой собакой, а за растущими вдоль дома деревьями мерещились движущиеся фигуры. Плохое зрение делало Катю уязвимой, ведь большая собака могла притвориться лавочкой, прежде чем цапнуть за ногу, а за деревом мог прятаться грабитель. То ли от этих видений, то ли от озноба Катя поежилась. Отгоняя от себя дурные мысли, она зашагала по тротуару, с каждым движением ускоряясь и переходя на бег, – так и добралась до остановки, которая ранним воскресным утром пустовала. По шоссе проезжали редкие машины, раздирая темноту ярким светом фар.

Автобус подъехал, когда ноги Кати окоченели. Ей казалось, что она простояла в ожидании не меньше получаса, хотя, если верить часам, прошло несколько минут. Она расположилась на ближайшем к двери сиденье, словно собиралась выскочить на улицу, случись что-нибудь по пути. Но из пассажиров никто не таил в себе угрозу: ни спящий студент, прислонивший голову к стеклу, ни бабушка, читающая газету – вчерашний выпуск «Городского вестника». Катя узнала красный шрифт с засечками. Она попыталась угадать по выражению лица, какую статью читает старушка, но неподдельная заинтересованность читательницы завела расследование в тупик. Катя считала «Городской вестник» самым унылым чтивом, а потому ни одной версии не было. Действительно, сыщица из нее никудышная.

Автобус быстро проехал квартал, огибая высотные дома. Будь сейчас час пик, он бы долго поворачивал на улицу, неуклюже пробираясь сквозь поток машин. Жизнь в городе заставляла смириться с потерянным впустую временем и одновременно учила его ценить.

Вскоре Катя сошла со ступенек, довольная и воодушевленная. Ее цель – круглосуточный супермаркет – располагалась через дорогу, и Катя почувствовала себя настоящим везунчиком, когда увидела зеленый сигнал светофора. Во второй раз она подумала об этом, обнаружив на полке манго – последнее, точно ночью кто-то скупил все, предусмотрительно оставив одно специально для нее. Катя внимательно рассмотрела ценник, вывеску и даже инструкцию на электронных весах – все, где можно было отыскать текст. Но никаких изменений, похожих на подсказку от Ника, не увидела. Не отчаиваясь, Катя схватила манго и, прижимая его к груди, направилась к кассам.

Спелый фрукт источал терпкий аромат. Она любила этот запах, а вкус манго – что-то среднее между сладкой морковкой и сосновыми иголками – напоминал ей о детстве. О тех временах, когда они с отцом наряжали елку и шли в магазин со списком покупок для новогоднего стола…

Девушка на кассе удивленно покосилась на Катю. Она проигнорировала этот взгляд, привыкнув, что на нее все смотрят с недоумением, точно видят перед собой инопланетянина.

Не отходя от кассы, Катя изучила чек. С виду – ничего странного. «Где же тогда искать подсказку?» Она даже проверила мелочь, полученную на сдачу, но пятаки и рубли выглядели как обыкновенные монетки. Отчаяние и досада натолкнули Катю на совершенно сумасшедшую идею. Слова сами собой сорвались с губ:

– Простите.

Кассирша, и без того наблюдавшая за Катей с удивлением, изумилась еще больше. Она нервно одернула жилетку, как бы говоря: «Только попробуй сделать возврат!» Но на этот раз профессиональное чутье кассиршу подвело.

– У вас, случайно, нет томика со стихами Пушкина?

– В магазине нет книжного отдела, – ответила кассирша, косясь на оттопыренный карман покупательницы, из которого торчало манго. Ну и комплект: томик Пушкина и манго на тарелочке. И все это ранним воскресным утром. Попахивает шизофренией.

– Не в продаже, а у вас лично. Старого, потрепанного издания, – продолжала допытываться Катя. С каждым ее словом удивление все больше искажало лицо кассирши: вначале она вскинула брови, потом нахмурила их, затем снова подняла, выпучив глаза.

– Н-н-нет, – заикаясь, сказала кассирша, судя по напряженной позе, готовая в любую секунду вызвать охранника или санитаров.

– Извините, – буркнула Катя, растеряв весь энтузиазм, и бросилась прочь, придерживая рукой манго, которое так и норовило выпрыгнуть из кармана.

Раньше она никогда не краснела от стыда, но в дверном стекле Катя увидела испуганную девушку, чьи щеки пылали, как у лыжника-марафонца. Она ругала себя за свою глупость, с каждым шагом придумывая новые определения. На «чокнутой» дошла до автобусной остановки и переключила свой гнев на Ника. По дороге домой она воображала предстоящий разговор и выбирала слова, чтобы точно описать, насколько она разгневана. Но когда Катя оказалась возле компьютерного стола, фразы забылись. Все, что она смогла придумать, уместилось в одной короткой строчке:

– Ты лжец!

Ответ появился сразу, как будто Ник сидел и терпеливо ждал ее возвращения:

– Чем я заслужил такое оскорбление?

– Ты зачем соврал про подсказки? – набрала она, гневно стуча пальцами по клавиатуре.

– А я разве врал? Наоборот, предельно честно написал, что никаких подсказок от меня не дождешься! Можешь даже проверить, я не стал удалять наш разговор.

– Ты отправил меня в магазин за этим дурацким манго, пообещав дать подсказку!

– Ничего подобного. Я лишь спросил, хочешь ли ты подсказку, а потом предложил купить манго. Это были невзаимосвязанные фразы. Их последовательность случайна.

– Ты издеваешься? Зачем мне было тащиться в шесть часов утра за манго?

– Сама писала, что очень любишь манго, а его вкус ассоциируется с детством. Мне показалось, что приятные воспоминания приободрят тебя.

– Где это я тебе такое писала?!

– В прошлогоднем блокноте. Я же предупреждал, что могу читать любые твои записи.

– Ты мало того, что обманул меня, так еще и в моих личных записях копался?!

– Да, я ужасный персонаж. Мерзкий, лживый и подлый. Ты все еще хочешь со мной встретиться?

– Непременно. Чтобы дать тебе подзатыльник!

– Так себе мотивация для встречи с тобой, не находишь?

– Я чувствую себя полной дурой…

– Съешь манго – похудеешь.

– Твой каламбур отвратителен!

– Тогда я пошел спать. Не очень умно – будить меня, чтобы давать оценку моему чувству юмора.

– Я была настроена мирно, пока ты меня не обманул.

– Если нацепить на крокодила ошейник, от этого он не станет домашним питомцем.

– Ах вот как? Ты у меня сейчас допросишься!

– Боюсь-боюсь.

Катя злобно хихикнула, как ведьма над котлом с опасным зельем, грозившим убить все человечество. Она взмахнула руками и обрушила их на клавиатуру, громко выстукивая:

Ник лениво потянулся и зашаркал в ванную. Дверь открылась с протяжным скрипом – кажется, все предметы в квартире старались нанести вред его тонкому слуху. Ник склонился над раковиной, умылся и почистил зубы, которые свело от ледяной воды (горячую в очередной раз отключили). Потом, шаря рукой в воздухе, попытался нащупать полотенце. Где оно, черт возьми? Ник поднял голову и со всего маху ударился о полку, прикрученную под зеркалом. Полка подскочила, вытряхивая на обидчика свое содержимое.

Он растерянно уставился на раковину: теперь там лежали разные пузырьки и тюбики во главе с пузатой пластиковой бутылкой, украшенной этикеткой «Соль для ванны с запахом манго». Ник почесал ушибленное место и скривился от боли.

Торжествуя, Катя поставила точку. Реакция последовала незамедлительно – курсор выгнулся дугой, бешено запульсировал и сорвался с места, выплевывая буквы:

– Эй, за что? Да еще и пузырьком с солью для ванны! Откуда он в нашей квартире?

– А ты любишь принимать ванну с этой парфюмерной эссенцией! – огрызнулась Катя, довольная своей изобретательностью. Пусть она сама не могла отвесить наглому персонажу подзатыльник, но полочка в ванной сделала это весьма искусно.

– В следующий раз вообще меня под машину бросишь? – было очевидно, что Ник обиделся.

– Теперь мы квиты, – написала Катя, проигнорировав вопрос Ника. Ему и без того хватит, можно было обойтись без машины.

– Пойду лед приложу, – вместо прощания выдал Ник, и курсор тут же вернулся к своим обычным форме и ритму.

Катя еще несколько минут просидела перед монитором, ожидая возвращения Ника, а потом щелкнула кнопкой, переводя компьютер в спящий режим. Когда экран погас, она почувствовала усталость, словно всю ночь разгружала вагоны. Переползла со стула на диван и удобно устроилась на подушке. Закрыла глаза и задумалась: у нее есть подсказка, манго и обиженный Ник с шишкой на темечке. Грустная компания для воскресенья, но это куда лучше, чем никого.

Глава 12

Пыльные вещи

Когда все мечтали продлить выходные, Катя смиренно ожидала понедельника. Ее жизнь состояла из пунктиров: длинная линия рабочих будней, прерванная точками выходных. И ничего более – ни заковырки, ни помарки, ни лихо закрученной запятой.

Жизнь Дарьи, судя по ее рассказам о выходных, была разнообразнее и ярче. О таком можно тараторить до обеда без умолку, что Дарья и делала.

Катя по привычке заняла оборонительную позицию за монитором и отстреливалась редкими односложными ответами. Коллега замолчала лишь к обеду, когда электрический чайник, бурлящий на тумбочке в углу, предупредительно щелкнул. Этот щелчок был подобен выстрелу, убившему в Дарье болтушку.

Насладиться минутами тишины Кате не удалось – в дверном проеме нарисовался сияющий Шурик: улыбка от уха до уха, а вместо привычной, пресловутой клетчатой рубашки – новенький джемпер темно-зеленого цвета. Волосы, вечно торчащие в разные стороны, сегодня были аккуратно зачесаны набок, завершая образ элегантного джентльмена. Вылитый фермер, который в кои-то веки выбрался в город, а потому облачился в свой лучший наряд.

Шурик негромко поприветствовал обитательниц кабинета и тихо спросил у Кати:

– Разрешишь пригласить тебя на обед?

Немедля она кивнула, сама не зная, что заставило ее принять такое опрометчивое решение: желание составить Шурику компанию или стремление сбежать от жужжащей Дарьи. Пока Катя собиралась, переобуваясь в ботинки и утепляясь пуховиком, знаток криминальных новостей успела наградить Шурика прозвищем Алекс, поинтересоваться о претендентах на место уволенной Ирки и даже заказать пачку крекеров, о которых кричала вслед удаляющейся парочке.

– Редкостная балаболка, – пробубнил Шурик в коридоре.

Катя хихикнула, поразившись не определению, которым Шурик наградил Дарью, а тем фактом, что он впервые позволил себе подобным образом отозваться о человеке. Ей он всегда казался добрым, наивным пареньком, который ко всем относился с любовью и терпимо. Слышать от него подобное замечание было непривычно.

«Возможно, дело в новом джемпере? Вдруг характер человека и впрямь зависит от одежды… Да весь Иркин гардероб это подтверждает!»

– Ей нужно работать диктором, – выдержав паузу, сказала Катя с полуулыбкой. В этот момент ей почему-то захотелось защитить Дарью и найти в ее феноменальной разговорчивости нечто положительное.

– Хотя статьи о криминальных происшествиях у нее получаются годными, – заметил Шурик, восстанавливая справедливость, а Катя лишь согласно кивнула.

Обсуждать Дарью больше не было смысла. Поэтому в молчании они преодолели коридор, спустились по лестнице и вышли на улицу. Холодный и сырой воздух противно защипал лицо. Кате захотелось нырнуть в пуховик с головой, но она лишь застегнула пуговицу на вороте. Шурик предложил спрятаться от холода в близлежащей столовой, где, по его словам, готовили чудесную лапшу и сырники. Катя охотно поддержала предложение, поскольку от одного упоминания про еду у нее заурчало в животе. Все-таки работать в компании с обжорой – опасная вещь!

Они оставили верхнюю одежду на вешалке у входа и выбрали столик рядом с панорамным окном, откуда просматривалась центральная улица. Кате нравилось глазеть на прохожих, но категорически не нравилось, когда эти люди наблюдали за ней. В такие минуты она ощущала себя обезьянкой в зоопарке, за трапезой которой с интересом следят посетители.

Они впервые оказались за одним столом – слишком маленьким, чтобы позволить им изображать посторонних людей. Неловкое молчание повисло между ними, оба боялись не только заговорить, но и пошевелиться, чтобы ненароком не задеть друг друга. Катя выбрала расхваленную лапшу, пирожок с картошкой и клюквенный морс. Шурик ограничился горячим и двумя ломтями хлеба.

– Как дела с холодильником? – спросил Шурик, двигая солонку с перечницей в поисках идеального места для них.

– В смысле? – не поняла Катя и нахмурилась.

– Дарья говорила, что у тебя холодильник сломался, – пояснил он, отвлекшись от своего важного дела.

– С таким выбором блюд я произвожу впечатление голодного человека, у которого нет холодильника? – усмехнулась Катя и, заметив, что Шурик собирается что-то сказать, перебила его: – Ничего дурного я не думаю!

Он смутился, будто решил, что Катя прочитала его мысли. Но в следующую секунду взял себя в руки и заговорил:

– Я подобрал несколько вариантов для тебя, если проблема еще актуальна.

Шурик потянулся за своим рюкзаком, который болтался на спинке стула. На стол перед Катей легла толстая потрепанная тетрадь, по чьей клетчатой обложке можно было сразу понять, кому она принадлежит. Катя непонимающе уставилась вначале на тетрадь, затем на Шурика, гордо распрямившего плечи, словно он представлял ей не сборник своих заметок, а рукопись, над которой работал всю жизнь.

– Открой на последних страницах.

Тонкая бумага, исписанная размашистым почерком, зашелестела. Текст был выведен с нажимом – так, что каждое слово можно было попробовать на ощупь. Вместо того чтобы открыть тетрадь на последних страницах, как посоветовал хозяин заметок, Катя стала листать с начала, наслаждаясь фактурой исписанной бумаги и ее шелестом. Она много раз слышала от коллег об увлечении Шурика, но никогда не видела, где он хранит свою странную коллекцию. Ей почему-то представлялся альбом, заполненный газетными вырезками, а не обычная тетрадь с записями от руки.

– Откуда такое увлечение? – спросила Катя. – Почему именно объявления? Это могли бы быть марки или монеты. Календарики, в конце концов!

– И так без меня полно людей, которые хотят коллекционировать марки или монеты. Их коллекции – предмет гордости, запечатанный в дорогие альбомы или футляры. А я хотел собрать коллекцию чего-то ненужного – того, чем нельзя будет похвастаться, для чего не нужно покупать отдельного футляра или коробки.

– И в чем смысл собирать ненужные вещи?

– Весь смысл и заключен в ненужности этих вещей.

– Не понимаю, – она снова нахмурилась.

– В мою коллекцию попадают только избранные вещи. Здесь не встретишь объявлений о продаже недвижимости или ценного оборудования. Здесь один хлам.

Шурик прервал свой монолог, дожидаясь, пока официантка поставит на стол тарелки с горячим. Когда она ушла, болтая пустым подносом, Шурик продолжил:

– Ты не представляешь, сколько людей хотят избавиться от хлама и рассчитывают еще выручить за него деньги!

Катя хихикнула, соглашаясь с забавным наблюдением. Ей вспомнилась съемная квартира, где кладовка и балкон были завалены абсолютно ненужным барахлом. Хозяйка жилья напрочь отказывалась выкидывать старые, выцветшие журналы, рваные сапоги, допотопный пылесос, труба от которого давным-давно затерялась в общей груде хлама… Было еще множество забытых вещей, обреченных на ссылку в чулан и погребенных под толстым слоем многолетней пыли, которая была главным доказательством их бесполезности. Катя продолжала листать страницу за страницей, а Шурик увлеченно комментировал:

– Один человек хотел продать чугунный утюг, а другой – свой старый кожаный плащ, который был без пуговиц и слегка затерт у карманов. И знаешь, как называлась эта рухлядь? Винтажный плащ. – Шурик усмехнулся. – Видимо, одно слово «винтаж» позволило продавцу накинуть пару тысяч!

– Возможно, чугунный утюг может заинтересовать скупщика металлолома, а старый плащ, продающийся по дешевке, – бедняка, который рад и этому. Не будь таким черствым!

– Это мнение формировалось два года, так что его нельзя разрушить за минуту. Даже такой собеседнице, как ты, – Шурик нравоучительно поднял вверх указательный палец, но Катя так и не поняла, что именно он хотел сказать этим жестом.

Она робко улыбнулась и постаралась отойти от разговора, сулящего опасное продолжение. Отложила тетрадь в сторону и подвинула к себе тарелку с горячей лапшой.

– Жутко проголодалась!

За обедом они почти не говорили, только обменивались скудными репликами, обсуждая вкус еды и погоду. Опустевшие тарелки стали поводом для новой беседы, и Шурик напомнил о подборке объявлений. Кате не хотелось признаваться во лжи, поэтому пришлось изобразить интерес. Она продолжила листать тетрадь по порядку, читая случайно попавшие на глаза заметки. В это время Шурик, не зная, чем себя занять, выводил зубочисткой невидимые символы, точно вся столешница была листом для заметок. Незаметно Катя подглядывала за ним – и вдруг поняла, что зубочистка непроизвольно выводит ее имя. Катя смутилась и сосредоточилась на чтении объявлений.

Шурик был прав в одном – желание людей выручить за всякое барахло хотя бы копейку порой доходило до абсурда. Так, в коллекции объявлений нашлось предложение приобрести пейджер, набор дискет из Америки и «ассорти из стеклянных фигурок». Люди продавали старую одежду, технику, отстающую от прогресса лет эдак на двадцать, коллекции бесполезных «пылесборников» вроде статуэток или старых календарей. Тетрадь, несмотря на свой скромный, миниатюрный вид, была похожа на орущую барахолку или огромную свалку, где хранились тысячи бесполезных вещей. От обилия информации у Кати разболелась голова, словно она и впрямь слышала этот гам. Но она продолжала листать страницу за страницей – ничто не могло побороть любопытство. Ей представился удивительный шанс ознакомиться со странной коллекцией объявлений и понять, кто же Шурик на самом деле. Она пролистала тетрадь до последней заполненной страницы и, прежде чем перейти к объявлениям о холодильниках, взглянула на единственную запись на листе – последнюю из попавших в коллекцию. Человек по имени Алексей продавал целую домашнюю библиотеку, в которой, как он писал в объявлении, «было все: от Набокова до Пушкина». От «Н» до «П», так сказать – неширокий ассортимент…

– Пушкина, – вслух произнесла Катя, хотя даже не предполагала озвучивать свои размышления.

– Ты о последнем объявлении? – Шурик был рад поддержать разговор. Он цеплялся за любую возможность. – Нашел его буквально вчера. Ты тоже оценила ассортимент?

– Шурик, ты – гений! – Катя взвизгнула от восторга и одарила новоиспеченного гения широкой улыбкой. Шурик смутился и зарделся, на всякий случай уточнив:

– Тебе правда понравилась моя коллекция объявлений?

– Это потрясающе! У тебя чутье на самые редкие экземпляры! – восклицала Катя, ища в карманах что-нибудь, куда можно записать важную информацию. Но как назло ни телефон, ни блокнот она с собой не взяла. На глаза ей попалась салфетка, и Катя попросила у Шурика ручку, которая, конечно, была припасена у него в рюкзаке. В спешке Катя записала имя и номер телефона продавца домашней библиотеки и, уловив вопрошающий взгляд Шурика, пояснила:

– Я как раз искала несколько книг в свою маленькую коллекцию. Подумала недавно, что хочу собрать мини-библиотеку.

Чем больше она врала, тем лучше у нее это получалось. Сейчас она, глядя в глаза доверчивому, искреннему Шурику, на ходу сочиняла историю и даже не думала говорить правду. Вранье очень быстро и незаметно входит в привычку. Как жвачка, оно прилипает к нашим ботинкам и таскается за нами повсюду.

– Ну надо же! – воскликнул Шурик, и его радостная улыбка растянулась от уха до уха, точно гирлянда, которую закрепили на двух гвоздиках. – Как здорово, что ты нашла среди барахла нужную вещь. Это феноменально!

«Беспрецедентно», – мысленно поправила его Катя, процитировав главного редактора «Городского вестника», но вслух произнесла совершенно другое:

– Ты очень мне помог! Спасибо!

– А холодильник?

– Починят на днях!

– Здорово, – сказал Шурик, вернувшись к перестановке солонки и перечницы. Когда он не знал, как себя вести, то пытался занять себя бессмысленными вещами – за один разговор в столовой Катя успела убедиться в этом.

Заметив, что Шурик начинает нервничать, она поспешила прервать неловкое молчание. Поблагодарила за обед и, пожаловавшись на работу, прозрачно намекнула, что пора возвращаться в редакцию. Шурик послушно засобирался. Рядом с вешалкой засуетился, очевидно, не зная, стоит ли подавать Кате верхнюю одежду. Пока джентльмен решался, его дама уже сама надела пуховик. Она сделала это нарочно, просто Кате не нравилось само дурацкое правило: она ведь не кукла, чтобы ее наряжали.

Говоря о пустяках, они вернулись в редакцию. Воздух здесь был ватным и горячим, от него в легких появлялась неприятная тяжесть. Поблагодарив Катю за компанию, Шурик отправился в свой кабинет – походка его была пружинистой, точно он хотел подпрыгнуть от радости, но сдерживал порыв. Кате сразу вспомнился продавец из книжного.

По пути она заметила фигурку в конце коридора. Без сомнения, это была Мила. Слабое зрение различило только силуэт в темном пальто, остальное пришлось домысливать и угадывать. Мила стояла, отвернувшись к окну и беспокойно переминаясь с ноги на ногу, словно пыталась согреться. Очевидно, она ждала главного редактора, которая, по своему обыкновению, неспешно распивала в своем кабинете чай для похудения. Тот, судя по растущим габаритам начальницы, путал свои должностные обязанности и давал обратный эффект.

…Тем вечером в кафе Кате пришла идея, как помочь Миле. После увольнения Ирки в коллективе произошли перестановки. Общественно-политическую колонку доверили приближенной главреда, а на место секретаря стали искать новую «принеси-подай». Должность незавидная, но других в редакции не было. Катя чувствовала себя виноватой, поэтому хотела исправить ситуацию: поменять «минус» на «плюс». Тогда она продиктовала номер редакции и предложила Миле позвонить. Та воспользовалась шансом – и теперь взволнованно ожидала, когда ее вызовут на собеседование.

Вначале Катя хотела подойти к Миле, чтобы поддержать, но первый порыв сменился более привычной отстраненностью. Она тут же нашла себе оправдание. «Зачем ей мешать? Да и что говорить? Опять какую-нибудь глупость ляпнешь», – убеждал ее внутренний голос. Этого хватило, чтобы Катя, стараясь остаться незамеченной, прошмыгнула в свой кабинет.

В тот же вечер Катя позвонила по номеру из объявления. Ответил скрипучий и тихий голос, который из-за помех был едва различим. Катя с силой прижала трубку, но ценой заболевшего уха все же выяснила адрес. Встречу назначили на шесть часов, поэтому сразу после работы пришлось ехать в старый район города, застроенный обветшалыми хрущевками. Кирпичные стены, изуродованные временем и паутиной трещин, тихие захламленные дворики – все здесь казалось брошенным, словно жизнь остановилась, потому что дома устали от нее. Оказавшись в старом, пропахшем хлоркой и кошками подъезде, Катя ощутила ужас, от которого по телу побежали противные мурашки. И если бы с ней не было Шурика, она сразу сбежала бы отсюда. Но его присутствие придавало смелости. Хорошо, что она додумалась пригласить Шурика в сопровождающие.

Дверь, скрывающая за собой продавца книг, отличалась от всех прочих дверей в подъезде своей ветхостью. Вокруг были массивные металлические двери, а эта выглядела не надежнее шторки, повешенной в летней кухне от мух.

Об этом размышляла Катя, ожидая, когда обитатель квартиры отреагирует на звонок в дверь. Шурик выглядел более сосредоточенным на миссии, которую разделил с Катей, а потому упрямо жал на звонок и зачем-то пытался заглянуть в дверной глазок. Наконец, за дверью раздалось шарканье, а в следующее мгновение – лязг замков. На пороге возник высокий, худощавый мужичок в белой майке-борцовке и трико с растянутыми коленками. Продолговатое лицо, заостренный подбородок, большой рот, миндалевидные глаза – казалось, что кто-то раскатал его скалкой, придав фигуре и чертам лица неестественную вытянутость. Вдобавок к отталкивающей внешности от него пахло потом и пылью, как от старого, залежавшегося пальто.

– Здравствуйте, я по объявлению, – выдавила из себя Катя, стараясь ничем не выдать своего отвращения. – Я звонила вам сегодня.

Людям она не доверяла, поэтому первое впечатление зачастую было негативным. Едва встречая незнакомца, Катя высматривала в нем недостатки, замечая оторванную пуговицу на пиджаке, картавость или ломаность речи.

– Приветствую, – отозвался мужичок. В реальности его голос был таким же тихим и глухим, словно связки застряли у него в ребрах и звук доносился из глубины.

– Добрый вечер, – добавил Шурик, поставив точку в параде сконфуженных приветствий и обратив на себя внимание мужичка. Тот оценивающе оглядел паренька и, тут же потеряв к нему интерес, обратился к Кате с вопросом:

– Вы с другом за книгами пришли?

Катя кивнула и прошла в квартиру вслед за мужичком, пожелавшим, чтобы его называли просто Алексеем, хотя возраст уже настойчиво требовал прибавлять к имени отчество. Переступив порог квартиры, Катя напряглась – как кошка, она боялась новых помещений. Самым веселым в этой компании выглядел Шурик, очевидно, роль Катиного друга пришлась ему по душе. Они миновали длинный узкий коридор и оказались в комнате, служившей когда-то залом. Сейчас же помещение больше напоминало барахолку, где вздымались горы хлама. Идущий вслед за Катей Шурик громко чихнул, попав в эпицентр клуба пыли, который поднялся от занавесок, висящих в дверном проеме.

– Квартира пустовала больше года, – сказал мужичок, словно в одном чихе услышал и вопрос, и недовольство, и укор, требующий от него оправданий. – Так что пыли здесь предостаточно.

Гости тактично промолчали, однако предпочли остановиться посреди комнаты, боясь приближаться к вещам, которые грозились поднять новое пылевое облако. Тем временем, пробираясь через горы хлама к шкафу, чьи полки были плотно заставлены книгами, Алексей продолжал:

– Это квартира отца. Долго не решался ее продать, но переезд вынудил. Вот для вас это – гора хлама, а для меня – воспоминания, – разведя руки в стороны, словно в стремлении обхватить все вещи сразу, сказал мужичок. – Поэтому, освобождая квартиру от того, что риелтор окрестил «мусором», я не хочу, чтобы эти вещи оказались на помойке. С воспоминаниями так не поступают. Вот я и раздаю все вещи, словно бы делюсь воспоминаниями с другими людьми.

Он замолчал и стал рыться на полках, переставляя пыльные книги с места на место, разыскивая нужные. Пока он перебирал свою библиотеку, Катя и Шурик разглядывали комнату: ветхую мебель, часы с застывшими стрелками, сваленные в кучу вещи, паутину по углам… Атмосфера брошенной старой квартиры сдавливала горло, отчего хотелось распахнуть окно и вдохнуть свежего воздуха. Но оба не двигались с места: Катя ждала появления книги с подсказкой, а Шурик просто не хотел показаться трусом. Оба облегченно вздохнули, когда мужичок закрыл дверцы шкафа и протянул Кате стопку книг. Это был трехтомник произведений Пушкина: издание тридцатилетней давности, удивительным образом сохранившее блеск обложек и золотое напыление букв. Казалось, что со времен покупки книги никто никогда не открывал, поставив на полку как предмет декора.

Катя взяла первый томик и раскрыла его. Обложка хрустнула, но не так громко, как у новой книги, а тихо и неуверенно, словно издав последний выдох перед смертью. На левом форзаце размашистым почерком было выведено послание от безымянного дарителя: «Дорогому Пете с наилучшими пожеланиями. 1987 год». Пожелтевшие страницы, шероховатые на ощупь и пахнущие пылью, зашуршали под тонкими пальцами Кати. Она бегло пролистала книгу, дойдя до середины с переплетом. Пальцы ощутили под тонкой бумагой что-то инородное, но едва различимое. Катя перевернула страницу и увидела гербарий, который когда-то был веточкой белой сирени. Маленькие соцветия-звездочки, прежде пышные и благоухающие, превратились в бурые завитки, сплющенные страницами, но сохранившие слабый сладковатый аромат. Едва увидев этот гербарий, Катя поняла, что это – новое послание Ника. Незачем было пытаться искать подсказки в тексте, внимательно перечитывая каждую строчку. Хрупкое послание Ника лежало на ладони.

– Не знал, что отец увлекался гербарием. Видать, сестра играла, – задумчиво произнес мужичок, недоуменно глядя на засушенную веточку сирени. Его наверняка удивляло, что девушка, пришедшая забрать пару книг, увлеклась такой мелочью, найденной между страниц. Казалось, книги уже вовсе не интересуют ее, точно на самом деле она искала нечто вроде сухой ветки сирени.

– Такие неожиданные находки вдвойне ценны, – пробормотала Катя и повела плечом, чтобы Шурик, стоящий за спиной, тоже смог увидеть гербарий. Шурика находка удивила, хоть и не впечатлила, однако он постарался не подать вида и деловито кивнул, соглашаясь с заключением Кати.

– Да уж, чего только ни встретишь, разбирая вещи, – добавил мужичок, и в голосе его Катя впервые уловила грустные нотки. Наверняка он сделал для себя множество открытий, освобождая квартиру покойного отца от вещей.

– Я заберу эту книгу, с вашего позволения, – бойко заявила Катя, сбрасывая с себя меланхолию, которую источал хозяин квартиры. Она уже чувствовала, как вместе с ним погружается в болото скорби. Ей снова захотелось сбежать отсюда. Сбежать, чтобы вдохнуть свежего воздуха, ощутить поток холодного ветра на коже и даже чтобы прищемить палец сломанным замком на двери в подъезде, – все что угодно, лишь бы почувствовать себя живой.

– Я отдам вам сборник только целиком. Как можно взять один том, а остальные бросить? Вы, милочка, когда покупаете сапоги, всегда берете пару, а не бросаете один в коробке, – мужичок оживился, и его голос стал громче, вместе с тем приобретя скрипучесть. Тоска и скорбь бесследно стерлись. Глаза загорелись азартом. – Стало быть, и трехтомник разлучать никак нельзя. Понимаете, о чем я?

Катя кивнула, не желая задерживаться в этой квартире ни секунды.

– Мы возьмем все три, – вступил в разговор Шурик и протянул деньги. Кате стало неловко, что платит он, однако сейчас было не время спорить об этом.

Заполучив книги, Шурик взял Катю под локоть и увлек за собой, к выходу. Мужичок сунул руки в карманы, криво улыбнулся им на прощание и сказал вслед что-то невнятное. Шурик и Катя миновали дверной проем с занавесками, узкий коридор, освещенный слабым желтоватым светом, и скрылись за входной дверью, которую хозяин бросил приоткрытой.

Выйдя на улицу, оба облегченно выдохнули. Ноябрьский ветер тут же привел их в чувство. Единственным напоминанием о пребывании в странной квартире оставалась лишь пыль, забившая горло и нос.

– Чувствую себя пылесосом, – чихнув, пожаловалась Катя. – Никогда не вдыхала столько пыли. Даже в редакции ее меньше!

Шурик издал что-то вроде смешка, но в последний момент задавил его покашливанием, не определившись, смеяться ли ему или сочувствовать. Но она не обратила на это внимания, ее мысли были далеки от реальности. Она вновь была готова бежать на поиски подсказок, не задумываясь, чем это может обернуться.

Глава 13

Неответ

Глоток обжигающего кофе вернул ее к жизни. Вот оно – непреложное, сильное и беспощадное ощущение жизни, сконцентрированное на кончике обожженного языка. Катя отставила чашку и решила, что бутерброд можно съесть и всухомятку.

За своим компьютерным столом Катя чувствовала себя уютно – самое подходящее состояние после посещения мрачных квартир.

По привычке она открыла текстовый редактор, в котором реальность смешивалась с фантазиями во множестве печатных строк. Прежде чем написать Нику приветствие, Катя присмотрелась к курсору, но тот мигал по-простецки, ничем не выдавая присутствия персонажа.

Робкое «привет» выглядело уныло и тоскливо на фоне их эмоциональной переписки. Она словно бы в пустоту бросила это приветствие, не надеясь получить ответ. Но спустя пару минут, когда подступило отчаяние, ответ все же появился. Вначале Ник написал три вопросительных знака, точно требуя объяснений бессмысленному «привету»; потом курсор запульсировал чаще – с такой частотой, как будто повторял сердцебиение Кати, и, наконец, сорвался с места, чтобы напечатать следующее:

– Своими приветами ты мешаешь мне обижаться на тебя!

– Так не обижайся, – предложила Катя, улыбаясь монитору.

– Ты забыла дописать, что я очень злопамятный и тяжело переживаю душевные травмы, – выдал курсор.

– Хочешь, я напишу, что ты – высокий, кареглазый красавец с накачанным торсом? – Уж если идти на шантаж, так делать это на широкую ногу, решила Катя.

– Я же говорил, что терпеть не могу, когда перевирают факты обо мне, – написал Ник и, подумав немного, добавил: – Не такой уж я высокий!

Катя засмеялась, сама не зная, что именно ее развеселило: самооценка Ника или его находчивость. Впрочем, она и сама бы не возражала представлять его именно таким: обаятельным, статным, веселым парнем – идеальным, как и подобает вымышленным персонажам. Если уж в реальности она только и делает, что ищет в окружающих недостатки, то свои фантазии может посвятить созданию идеального образа. Пока Катя раздумывала о том, как должен выглядеть Ник, он уже перешел от пустых разговоров к конкретному, серьезному делу.

– Если бы не важная информация, которую мне удалось добыть, я бы продолжил молчать! Но необходимость развязала мне язык, – высокопарная фраза была точно украдена со страниц книги о мушкетерах. Ник сделал паузу, выдерживая интригу, и, дождавшись момента, когда Катя уже занесла руку над клавиатурой, поспешно добавил: – Я нашел Лизу Петрову!

– Кого? – недоумевая, спросила Катя. Ее память охотно сохраняла длинные стихотворения, целые абзацы из прочитанных книг, но все бытовые вещи, а особенно фамилии, забывались. Удивительно, как обладательнице такой избирательной памяти удалось выжить в городе, запомнив маршруты транспорта и номер своей квартиры.

Катя сосредоточилась, выуживая из памяти ассоциации, связанные с этим именем; а когда ей вспомнился последний разговор с Совой и старая фотокарточка, она подскочила на стуле. Не от того, что обрадовалась находке – честно признаться, Катя не делала особых попыток отыскать внучку Совы, – а от удивления, что Ник вдруг озаботился этой загадочной персоной. Не скрывая своих чувств, которые находились где-то между удивлением и ревностью, Катя написала:

– Откуда ты о ней знаешь?

– Человек настолько эгоистичен и зациклен на идее собственного превосходства, что безоговорочно уверовал в исключительность своих способностей! – ответили ей. Очевидно, во время своего отсутствия Ник бродил среди книг по философии, переняв из них манеру витиевато выражаться. Его реплика была вовсе не ответом, а обрывком философского монолога, случайно попавшего в их переписку. Кате эта манерность жутко не понравилась, а потому она едва сдержалась, чтобы не рубануть с плеча обидное замечание, которое все-таки пришлось заменить на более демократичное:

– Что ты имеешь в виду?

Творческий запал Ника иссяк. В его речь вернулась четкость и ясность мысли. Никаких витиеватых оборотов – только голые факты! И он начал рассказывать, выражая свои мысли так быстро, что курсор носился по строчкам, как бешеный.

– Я тебе про то, что уши могут быть не только у человека, но даже у книг! О Лизе Петровой я услышал в библиотеке! А как только услышал, стал разыскивать во всех архивах и записях человека с таким именем.

– Ты можешь слышать разговоры? – поразилась Катя. – Я думала, твои способности ограничены текстом.

– Я только в библиотеке могу слушать. Там атмосфера располагает, – ответил Ник. – Знаешь правило: «Не шумите в библиотеке, чтобы не мешать книгам слушать вас»?

– Вот оно что… – написала Катя и хихикнула.

– Не расслабляйся, – тут же выдал курсор, как будто услышал ее смешок. – Вернемся к делу. Твой город, случайно, не Лизопетровск? Я чуть не чокнулся, пока всех проверил. Их тут больше двадцати! Не считаем тех, кто слишком стар и мал для роли потерянной внучки, – и вот их только семеро. Исключаем тех, кто пишет своим бабушкам: письма, сообщения, поздравления на открытках… И, на твое счастье, остается только двое: одна Лиза работает в цветочном магазине, другая учится в консерватории. С какой начнешь проверку?

– Какую еще проверку? – не поняла Катя, запутавшись уже и в Лизах, и в их жизненных перипетиях. Младенцы, пенсионерки, флористы, музыканты… И на всех одно имя – Лиза Петрова.

– А для чего ты вообще узнавала у библиотекарши имя ее внучки?

– Не знаю, – честно ответила Катя. – Просто в один момент у меня в голове возник этот вопрос, и я задала его.

– И что, ни одной мысли, ни одного мотива? – казалось, что Ника ее ответ разочаровал.

– Ты хочешь спросить, не захотелось ли мне помочь старушке отыскать ее внучку? Возможно, в какой-то момент я искренне захотела сделать это. Но потом, когда я задумалась, как мне осуществить…

Ей не позволили дописать предложение.

– Почему перед злым поступком человек чувствует себя уверенно, а перед добрым начинает сомневаться? – вопрос Ника был адресован явно не Кате, а куда-то в пространство, которое не ответило ему. – Ты с такой простотой людей обижаешь и с таким трудом принимаешь мысли о чем-то добром! Нахамить библиотекарше – легко! Обмануть влюбленного в тебя парня – раз плюнуть! А вот протянуть руку помощи – это для тебя уже проблема.

– Ты толкаешь меня на добрый поступок. Но разве будет он таковым, если сделан по принуждению?

– Я не заставляю тебя геройствовать! Я лишь хочу разбудить в тебе те чувства, которые ты похоронила под толстым слоем равнодушия! Равнодушия, которым ты обросла, как старое дерево – мхом, как болонка – шерстью. И никто не заставит тебя от него избавиться, пока ты не осознаешь, что это не черта характера, а последствие твоих обид.

Пламенная речь Ника глухой болью отозвалась в сердце Кати. Невысказанные слова застряли комком в горле, не позволяя ни вздохнуть, ни выдохнуть.

– Откуда ты делаешь такие выводы, если не видишь меня и не знаешь обо мне ничего? – спросила Катя, придя в себя.

– Чтобы заглянуть в душу, необязательно получать разрешение. Иначе постучишься – а дверь уже закрыта на все замки.

– Когда у тебя закончится поток философии?

– Ты злишься, а значит, каждое мое слово – это правда. Люди всегда злятся, когда слышат правду, в которой сами себе боятся признаться, – заметил Ник.

– С тобой бесполезно говорить… – сдалась Катя.

– Скажи, что я неправ, если действительно так считаешь.

– Не считаю. Просто слишком много слов.

– Я думал, ты привыкла к многословности. Живешь в текстах – в книгах, своих статьях и сочинениях. Мне кажется, окажись ты в моем мире, то не почувствовала бы никакой разницы.

– Возможно, – уклончиво ответила Катя, зная, как это слово раздражает Ника. Но он промолчал, словно вместо ответа видел только пустую строчку или решил, что придирки сейчас совсем не важны.

– В любом случае, я оставлю тебе два адреса, которые приведут тебя к Лизе Петровой. Я сделал все, что позволяют мне границы моего мира. Твои – намного шире. Ты можешь принять любое решение – и я не буду тебя корить. Просто задумайся. Чтобы получить яблоки, садовод вначале должен взрастить дерево. Добро получают по тому же принципу – проверь, и ты убедишься, что я прав! Вот и все, что я хотел тебе сказать, – последняя фраза выглядела как прощание, точка в их затяжном и непростом разговоре.

– Подожди! А как же подсказки? Я хотела сказать, что нашла книги, – поспешно написала Катя, боясь, что Ник исчезнет прежде, чем она успеет высказать свою мысль.

– Я рад, что ты спасла книги от свалки и не поверила россказням этого мужика. Бытовая театральщина, ей-богу! Ему хотелось выручить побольше. Иначе для чего он продает весь хлам, вплоть до старой посуды?

– Это не я спасла книги, а Шурик. Он и объявление нашел, и за книги заплатил. Сказал, что это подарок для меня.

– Как это мило… – начал Ник, но его дружелюбие тут же пропало. – Деньги – единственные бумажки, которые я совершенно не чувствую. Это мертвая бумага, мне такое не по душе.

– А мне не по душе такие сомнительные личности!

– Но даже с ними можно находить общий язык, разве не так?

– Так, – за напечатанными буквами скрывался тяжелый вздох Кати, которым она выразила и усталость от сложного разговора, и уныние от правдивых замечаний Ника. Он не мог слышать этого вздоха, но точно уловил настроение, вложенное в одно блеклое слово.

– Сегодня выдался непростой день, – заметил Ник, словно оправдывая ее скверное настроение. – Тебе пора отдыхать.

– Дожили. Персонаж из книги диктует мне, когда нужно ложиться спать, – написала Катя, тыкая одним пальцем по клавиатуре. Фраза набиралась долго, но Ник терпеливо выжидал, читая по буквам.

– Мне иногда тоже хочется командовать! – парировал Ник. Их разговор зашел в тупик, и ему достаточно было замолчать, чтобы прекратить его. Однако безмолвному уходу Ник предпочел прощание. Неумелое, робкое, интуитивное: – До завтра, наверно. Пиши, если появится что-то интересное. Или просто если захочешь что-нибудь рассказать мне.

– У меня обязательно появится что-то интересное! – пообещала Катя. Уголки ее губ дрогнули от слабой улыбки и тут же опустились, вернув лицу прежнее выражение.

И когда казалось, что в их разговоре поставлена точка, курсор выдал два адреса. Катя обреченно вздохнула, понимая, что теперь не отвертеться. Настойчивый Ник уже схватил ее за руку и повел по городу: по узким улочкам с цветочными лавками, а затем дальше, по широким проспектам, ведущим к консерватории с эклектическими колоннами и балкончиками. В этом городе было проще заблудиться, нежели отыскать нужного человека.

Когда первая волна паники улеглась, включилась логика. Выбирая между двумя Лизами, цветочницей и музыкантшей, Катя решила начать свои поиски с консерватории. Там появление журналистки будет более естественным, ведь сочинить легенду о том, что пишешь статью о молодых талантах, проще, нежели о цветочных ларьках. Поэтому, вооружившись блокнотом с ручкой и защищаясь удостоверением журналиста, Катя отправилась в консерваторию на следующий день, сбежав с работы на полчаса раньше. Притвориться, что она спешит по рабочим делам, было несложно: первые холода стали катализатором множества коммунальных проблем, самые глобальные из которых должны были упоминаться в ее колонке. Скользкие тротуары, отключение отопления, грязные улицы – стихия обеспечила автору коммунальных хроник большое поле для творчества. Но ни один из этих вопросов не волновал Катю, которая ехала в автобусе.

Ей досталось место у окна, и она оказалась зажатой тучной женщиной, занимавшей ровно полтора сиденья. Во время таких поездок у Кати вполне могла развиться клаустрофобия. Приходилось ютиться на той половине сиденья, что любезно предоставила соседка. Катя сидела боком, отвернувшись к окну, и записывала в блокноте план действий. Сумка на ее коленях служила опорой, но буквы все равно получались кривыми.

Сегодня блокнот вернулся из заточения. Катя нарочно достала его, чтобы внести заметки и показать Нику: она приняла решение найти Лизу Петрову. Теперь пути назад не было.

Здание, в котором Катя оказалась, больше походило на театр, нежели на учебное заведение. Его стены были пропитаны музыкой, а помпезные колонны, украшающие вход, выглядели как декорация. Холл напоминал бальный зал, но вместо кружащихся в танце пар и разодетых в пышные платья знатных особ Катя увидела снующих студентов, выглядевших неуместно в повседневной одежде – точно заброшенные в далекое прошлое путешественники во времени. От наблюдений ее отвлек вполне себе современный охранник, который своей синей формой с белыми манжетами и нахмуренным видом был похож на замерзшую птицу, сидящую на ветке.

– Вам чего? – вопрос прозвучал грубо и совсем неподходяще для заведения, в стенах которого взращивалось культурное наследие. Наивные фантазии Кати вмиг разрушились: она-то представляла, что, попадая в стены консерватории, любой становится эстетом и интеллигентом. Что ж, наивно было полагать, что ее встретит консьерж, слушающий в своей кабине Брамса и Дебюсси.

– Я по редакторскому заданию, – она выставила перед собой журналистское удостоверение, как щит.

Охранник высунул голову из окошка, точно продавщица ларька, и, прищурившись, вгляделся в предъявленное удостоверение. Он рассматривал его так долго, как если бы пытался найти десять отличий между фотографией в документе и стоящей перед ним девушкой. Напряженное молчание затянулось, и Катя решила взять ситуацию под свой контроль:

– Наша газета планирует написать большую статью про предстоящий музыкальный фестиваль. Мне бы хотелось побеседовать с организаторами и участниками.

Охранник оторвал взгляд от удостоверения и вернулся в прежнее положение, походя на черепаху, спрятавшуюся в своем панцире. Уже сидя в своем кресле, он нажал кнопку на пульте, разрешая Кате пройти. Она кивнула в знак благодарности и прошмыгнула через турникет, боясь, что в последний момент охранник передумает.

Миновав первый рубеж, Катя выдохнула и тут же одернула себя, отругав за поспешную радость. Впереди ждали самые сложные пункты плана, а она уже торжествует – откуда такая самоуверенность? Она строго одернула край куртки и заправила прядь волос за уши, чтобы думалось лучше.

– Вам помочь? – раздалось за ее спиной. Как нельзя вовремя!

Катя обернулась. Перед ней стояла статная дама в черном классическом пальто и кожаных перчатках благородного винного цвета. Волосы ее были уложены в аккуратную ракушку, голубые глаза лучились дружелюбием, шарф в тон перчаткам небрежно, но элегантно лежал на хрупких плечах. Катя сразу узнала в этой статной особе пианистку, с которой встречалась в книжном магазине. Дама тоже узнала Катю, потому что спросила:

– Вы все-таки решили прийти и послушать наших студентов? Как раз сейчас у нас репетиция оркестра!

– О, я бы с удовольствием! – растерянно начала Катя. – Но я к вам по другому делу.

Она продемонстрировала свое удостоверение, которое, впрочем, ничуть не заинтересовало пианистку. Людей искусства не волновали такие обыденные вещи, как документы. Вот если бы Катя показала вместо удостоверения партитуру – другое дело.

– Я из «Городского вестника», – сказала Катя и от правды плавно перешла к заготовленному вранью об интересе редакции к музыкальному фестивалю.

Пианистка смогла вымолвить только многозначительное «о-о-о», должное выразить восхищение. Готовая ответить на все вопросы, она повела журналистку в свой кабинет, деловито стуча каблуками – вначале по гулкому мрамору, а затем по старому выщербленному паркету. Обыденный интерьер коридоров как-то незаметно сменил помпезность фасада и холла консерватории. Со стен исчезла лепнина – ее заменили облупившаяся краска и разномастные стенды, которые напомнили Кате коридоры редакции.

Но все это казалось мелочью в сравнении со звуками, наполнявшими пространство и преображавшими его. Музыка, музыка, музыка – по всем коридорам, лестницам, у каждой двери, словно повсюду спрятали динамики.

Они прошли несколько коридоров и две лестницы, прежде чем остановились у двери, за которой была тишина. Пианистка открыла кабинет и, переступая порог, изящным жестом поманила журналистку за собой. Замешкавшись у двери, Катя заметила табличку, согласно которой кабинет принадлежал заведующей кафедрой фортепиано. Фамилия у нее была какая-то трудночитаемая и тут же забылась. Но, главное, Катя уяснила, что к пианистке нужно обращаться «Ольга Николаевна».

Заведующая пригласила журналистку присесть и любезно предложила конфеты – открытая коробка стояла прямо на столе и пахла темным шоколадом. Катя взяла конфету наугад и отправила ее в рот целиком.

– Итак. О чем конкретно вы хотели бы узнать? – деловито спросила Ольга Николаевна, суетясь у столика с чайными чашками. Хотя слово «суета» едва ли могло описать действия пианистки: напиток она разливала медленно и грациозно, как на чайной церемонии.

Шоколадная конфета помешала Кате ответить быстро. Пришлось перекатить конфету за щеку, чтобы отчетливо произнести:

– Вначале я задам несколько общих вопросов о фестивале, а потом мне бы хотелось пообщаться с некоторыми студентами консерватории. Не возражаете?

– Нет, – коротко ответила пианистка, и фарфоровая чашка, которую она поставила перед Катей, звякнула о блюдце в унисон с голосом.

На минуту задача съесть злополучную конфету полностью захватила Катю – не начинать же ей интервью с шоколадкой во рту! Она разжевала конфету и едва удержалась, чтобы не поморщиться. Горькая начинка-помадка в сочетании с пластиковым темным шоколадом составляли отвратительный тандем, после которого хотелось прополоскать рот. Катя ограничилась лишь несколькими глотками горячего чая и с первого же глотка обожгла язык, словно это было наказанием за ее бесстыдное вранье.

Наконец, Катя победила злополучную конфету – теперь ничто не мешало начать интервью. Включился диктофон. Катя откашлялась, чтобы придать своему голосу солидность, с которой журналистам подобает задавать вопросы.

Пианистка слушала внимательно, отвечала длинными монологами, обращаясь не к интервьюеру, но куда-то вверх. В один из таких моментов Катя даже бросила взгляд на потолок, словно ожидая обнаружить там другого собеседника, которому заведующая изливала душу. Когда Кате надоело изображать заинтересованность и вносить в блокнот бесполезные заметки, она ловко перевела разговор в нужное русло и подошла к последнему вопросу – о воспитанниках консерватории. Заведующая и здесь заговорила увлеченно и восторженно, называя множество имен, в которых Катя очень быстро потерялась. Но когда среди них прозвучало заветное «Лиза Петрова», журналистка оживилась и зацепилась за возможность увести разговор к тому, что действительно ее интересовало.

– А можно ли побеседовать с Лизой Петровой? – выпалила она, позабыв об осторожности. Но заведующая была так увлечена, что ничуть не удивилась избирательности журналистки.

– Да, вам очень повезло! Она как раз начинает репетицию через… – заведующая взглянула на наручные часы, – …пятнадцать минут.

– Какая удача! – искренне обрадовалась Катя, расплывшись в широкой улыбке, но тут же одернула себя («Нечего лыбиться как дура!»). Улыбка тут же исчезла с ее лица, точно сорвалась с ушей и упала за пазуху.

– Только надо поторопиться.

– Я не отниму много времени.

Заведующая мягко улыбнулась и сняла телефонную трубку. Долго она слушала редкие гудки, в то время как Катя, воспользовавшись ситуацией, пыталась запить чаем противный привкус дешевого шоколада. Вскоре вопрос уладили – Катю должны были встретить в аудитории 37, которая представляла собой репетиционный зал, и познакомить с молодым дарованием. Катя выслушала инструктаж от заведующей, горячо поблагодарила за содействие и уже собралась уходить, когда та окликнула ее.

– Постойте! Вам же наверняка следует присутствовать на концерте! – сказала она, всплеснув руками, точно готовясь исполнить пьесу на фортепиано.

– Да, конечно, – кивнула Катя, мысленно ругая себя за невнимательность. Как она могла упустить такой важный пункт в своем плане? Но долго злиться на себя не пришлось. Вопрос решился несколькими грациозными движениями в исполнении заведующей: одним она открыла ящик в своем столе, вторым – достала два буклета, а завершающим протянула их Кате.

– Будем рады, если вы приведете с собой еще одного слушателя. Пусть в зале будет кто-то еще, помимо родителей воспитанников и преподавателей.

Катя взяла билеты и, поблагодарив заведующую, спрятала их между страницами блокнота.

На этой оптимистичной ноте они распрощались. Очутившись в коридоре, Катя зашагала к дальней лестнице, следуя инструкции заведующей. Ориентироваться по номерам аудиторий оказалось бессмысленно: кабинеты пронумеровали в хаотичном порядке. Спустя пять минут блужданий в незнакомых коридорах, гудящих от музыки и пения, Катя вышла в широкий коридор, который заканчивался двустворчатыми дверями. Она не видела номера аудитории, но была уверена, что нашла репетиционный зал. Около двери стояла пожилая женщина – очевидно, с ней заведующая и говорила по телефону. Завидев Катю, она направилась навстречу, прихрамывая на левую ногу.

– Екатерина? – уточнила женщина, поравнявшись с ней. Полное имя резануло Кате слух. Она не любила, когда ее так называли; было в этом длинном имени что-то солидное и важное – то, чего Катя в себе не видела. Ей делалось неловко от несовпадения имени и содержания.

Катя поздоровалась и коротко пояснила, зачем пришла. Женщина кивнула и, не задавая лишних вопросов, повела ее в репетиционный зал. Журналистка облегченно выдохнула: чем меньше с ней разговаривают, тем лучше.

В репетиционном зале было много людей, но еще больше инструментов. Во всяком случае, так показалось Кате. На сцене стоял блестящий рояль, который всем своим великолепием напрашивался в интерьер холла; на стульях, выстроившихся в ряды полукругом, лежали зачехленные скрипки и альты, а контрабасы с человеческий рост томились в ожидании, прислоненные к стенке зала. Мимо Кати прошел щуплый молодой парень с тромбоном в руках и, поздоровавшись с ее провожатой, направился к группе музыкантов-духовиков.

Катя почувствовала себя посторонней в этой атмосфере. Захотелось сбежать отсюда, прежде чем окружение распознает чужака. Однако музыканты не обращали на Катю внимания, поглощенные подготовкой к репетиции. Она увлеклась своими мыслями и не заметила, что к ней подошли.

Девушка кашлянула, обозначив свое присутствие. Катя обернулась и с первого взгляда поняла, что встретила повзрослевшую девочку с библиотечного снимка. Длинные русые волосы так же заплетены в косу, большие глаза смотрят холодно и цепко, только нос вздернут еще больше, словно за годы прибавилось надменности.

– Ты хотела взять у меня интервью? – голос Лизы был мелодичен, но вместе с тем в нем слышались неприятные, резкие нотки.

Кате захотелось схватить девицу за нос, чтобы вернуть ее задранной голове нормальное положение. Пересилив этот порыв, от которого даже руки зачесались, журналистка собрала всю свою вежливость, чтобы ответить:

– Да, мне бы хотелось с вами побеседовать, чтобы включить интервью в большую статью о фестивале!

Она намеренно подчеркнула «вами», чтобы исключить фамильярность в разговоре. Но Лизе не было дела до подбора местоимений. Со скучающим видом она смотрела не на журналистку, а куда-то сквозь нее, точно разговаривала с привидением. Лиза Петрова отреагировала тем, что скривила губы – то ли в полуулыбке, то ли в ухмылке от осознания собственной гениальности.

– Ладно, – разрешила пианистка и замолчала, стоя в ожидании интервью. Судя по реакции, никогда раньше ей не приходилось общаться с журналистами, и этот факт обрадовал Катю.

– Предлагаю уединиться где-нибудь в тихом месте, чтобы нам никто не мешал. – Катя продемонстрировала диктофон, намекая, что шум может испортить всю запись.

– Ну давай за кулисами поговорим, – снисходительно заявила Лиза.

Они поднялись по ступенькам справа от сцены, нырнули под бархатный балдахин и оказались в закулисной комнатке, захламленной стульями, вешалками и партитурами. Тут же стояло старое пианино без пары клавиш. Катя предусмотрительно прикрыла дверь, ведущую на сцену, и выдвинула стул, перекрыв Лизе дорогу к отступлению. Невозможно предугадать, как она отреагирует на предстоящий разговор. Да и сама Катя не могла представить, как бы повела себя, если бы незнакомец вздумал заговорить с ней об отце. Она отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи, и заговорила первой:

– Лиза, я сразу прошу меня извинить…

– О чем ты хотела со мной поговорить? – перебила пианистка, с вызовом взглянув на нее. Казалось, она предчувствовала неладное и уже обрела воинственный настрой.

– О твоей бабушке, – выдохнула Катя и сама удивилась, как легко прозвучала правда.

Вначале Лиза удивилась, потом нахмурилась, нервно заломила пальцы, хрустнувшие суставами… и только потом воскликнула:

– О ком?!

Катя повторила – теперь неуверенно и медленно. Лиза напряглась и замерла. Выдержав паузу, Катя продолжила:

– Я знакома с ней и знаю, что вы долгое время не общаетесь. Но она очень любит тебя и твою маму, переживает за вас и мечтает когда-нибудь снова встретиться.

– Это плохая идея, – Лиза нахмурилась и опустила голову. Выправленная осанка исчезла, плечи осунулись, точно под тяжестью воспоминаний.

– Почему? Разве воссоединение семьи может быть плохой идеей?

– Ты лезешь в чужие жизни не разобравшись. Настоящая журналистка! – резко сказала Лиза, но Катя почувствовала, что гнев этот был вызван болью и отчаянием. Она знала, что это: попытка пережить свою боль, причиняя ее другим.

– Так объясни.

Минуту они сидели в молчании, слушая шум из репетиционного зала.

– Я тут ни при чем, – буркнула Лиза, словно оправдывалась перед матерью за разбитую вазу. – Это их разборки. Она разрушила нашу семью, из-за нее родители развелись, потому мы с мамой и уехали.

Рассказчица замолчала. Катя не рискнула что-либо спросить, чтобы не прервать ход ее мыслей. Точно вспомнив все события прошлого, Лиза продолжила:

– Вечные придирки, скандалы и обиды. Ей все было не так! Она не могла угомониться, пока не развела родителей.

То, что Лиза называла бабушку «она», резало слух. Казалось, что за годы ссоры Лиза разучилась говорить «бабушка» и теперь боялась произнести это слово вновь.

– После того как папа с мамой окончательно разругались, мы уехали. За триста километров отсюда. Два года скитались по квартирам, пытались начать новую жизнь, а потом вернулись в родной город. Но… к ней я так и не пошла. Мама запретила. А я не хотела обижать маму, ей и так было тяжело.

– Бабушке тоже было тяжело, поверь, – тихо сказала Катя.

– Это она попросила тебя прийти?

– Нет, я сама.

Лиза с недоверием взглянула на Катю.

– И зачем тебе это нужно?

– Просто подумала, что если бы меня нашел человек, который решил помочь моей семье, я была бы ему благодарна, – ответила Катя и, заметив недоумение на лице собеседницы, продолжила: – Я знаю, что такое пережить расставание с отцом. Во мне, как и в тебе, когда-то произошло маленькое землетрясение, разрушившее мой мир. И если бы жизнь дала мне шанс все исправить, я бы не задумываясь сделала это!

Катя чувствовала, что каждое следующее слово дается ей все труднее. Ком в горле мешал говорить и дышать, а слезы, превратившие окружение в размытый фон, было все сложнее удерживать в глазах.

– Не знаю, мама будет наверняка против… – неуверенно сказала Лиза, отчаянно схватившись за подол юбки.

– Не ищи оправданий, ищи возможности! Мы всю жизнь тормозим себя, оправдываясь и обманываясь, – Катя повысила голос и сцепила пальцы в кулаки, точно слезы и чувства были зажаты у нее в ладонях. – Если есть шанс, используй его! Если можешь построить, не разрушай!

Ее возглас эхом прокатился по стенам и утонул в молчании, возникшем между двумя девушками, чьи судьбы оказались так схожи. Лиза нервно перебирала подол юбки, словно на коленках у нее были клавиши; Катя боролась со слезами и хватала губами воздух, как рыба, выброшенная на сушу. Не в силах больше сдерживаться, Катя вскочила со стула и бросилась к двери, сбегая от отражения своих обид и боли. Ей было все равно, что подумают окружающие, увидев журналистку, удирающую в слезах.

Катя пересекла зал, выскочила в коридор и спустилась по лестнице. Выход в холл нашла интуитивно, как зверь, что в попытках сбежать от опасности, мчится в укрытие.

Оказавшись на улице, она дала волю слезам. Ноги подкосились, и Катя сползла вниз по стене здания, закрыв лицо ладонями. Хотелось зареветь в голос, но получалось издать только слабенькие всхлипы.

Был ли у нее шанс помириться с отцом? Она бы все равно плакала: если бы был – из-за того, что упустила возможность; а если нет – от собственного бессилия. От рыданий Катю отвлек глухой стук – что-то упало перед ней. Она отняла ладони от лица. Блокнот, который она зажимала между животом и коленями, теперь лежал на влажном бетоне. Раскрытый на середине, сверкающий белыми листами, чья пустота стремительно заполнялась мелкой вязью букв.

– Кейт, не раскисай! Заложенный нос и распухшие глаза еще никого не делали счастливее!

Ник! Его появление стерло со щек слезы. Катя схватила блокнот и прижала к себе, словно пытаясь обнять через сшитую бумагу того, кто ей писал. Она щелкнула ручкой и ответила:

– Ты меня услышал!

– Еще бы не услышать. Из-за тебя над блокнотом нависла угроза затопления! – возмутился он.

Катя попросила прощения, хотя не видела ничего катастрофического в том, что ее слезы попали на срез страниц. Раскаяние смягчило Ника.

– Ладно, это я виноват. Не нужно мне было затевать квесты с тобой. От меня одни расстройства.

– Не думаю, что твое отсутствие сделало бы меня счастливее. Но я точно знаю, что твое появление изменило мою жизнь к лучшему.

– Мысли о сумасшествии, интриги на работе, безумные поиски, слезы и страхи… если это все лучшее, то мне пора пересмотреть взгляды на мир.

– Ты заставляешь меня чувствовать.

– Кейт, прекрати, я как будто в любовный роман попал, – ответил Ник.

Катя улыбнулась. Последняя слеза сорвалась с ее щеки и упала на бумагу. Чернила расплылись, как акварель.

– Соленая, – выдал Ник, словно слезинка упала ему на язык. Катя засмеялась и утерлась рукавом куртки, чтобы ненароком не намочить бумагу опять. А Ник продолжал писать ей послание: – Предлагаю зайти в ближайшее кафе, купить булочку с корицей и посидеть за столиком с парнем – пусть воображаемым, но все же!

– Воображаемое свидание? – Катя хихикнула. Никогда мысль о собственном сумасшествии не приносила столько радости.

– Называй как тебе вздумается! Но спешу извиниться, что не смогу заплатить за угощение. Ты же знаешь, как я отношусь к деньгам. Противные бумажки!

– Увидимся через десять минут! – написала она, точно назначала встречу реальному человеку и надеялась увидеть его за столиком.

– Жду! – ответил Ник, придавая картинке из воображения еще больше реальности.

Катя захлопнула блокнот, сунула его в сумку и, сбежав по ступенькам, устремилась к пешеходному переходу. Еще ни к одному человеку в мире она не спешила так. Катя так заигралась со своими фантазиями, что ей начинало казаться – они превратились в единственное место, где она могла жить, чувствовать и быть счастливой.

Уютное кафе на углу, где пересекались два главных городских проспекта, светилось мерцающими огоньками гирлянд, украсивших окна в ожидании новогодних праздников. Катя открыла дверь и сразу ощутила аромат свежей выпечки и корицы. Она жадно втянула носом этот разгоряченный, пряный воздух, словно хотела наесться им. В помещении играла тихая музыка, которая, смешиваясь с голосами посетителей, лязгом посуды и шумом кофемашины, становилась мелодией кафе. И эта мелодия была не хуже тех, что раздавались сегодня из закрытых аудиторий консерватории.

Катя присела за столик у окна. Отсюда можно было наблюдать за улицей, при этом оставаясь скрытой от глаз прохожих яркими огнями гирлянд. Она взяла булочку с корицей и имбирный латте – настоящий новогодний набор. Мысли о приближающемся празднике еще больше приободрили Катю, хотя казалось, что ее улыбке уже некуда растягиваться.

Она открыла блокнот, в котором Ник уже оставил новое послание:

– Добрый вечер! Отличное местечко, не правда ли?

– А ты откуда знаешь? – удивилась Катя и оглянулась по сторонам. Как ни была она убеждена, что Ник – всего лишь ее воображение, ощущение преследования иногда обострялось до паранойи.

– Тебе еще не надоело задавать этот вопрос? Во всяком случае, мне уже надоело отвечать одно и то же – я чувствую! Воздух пахнет корицей, кофе и свежей выпечкой. Мне этого достаточно, чтобы назвать место чудесным.

– А ты неприхотлив. – Катя улыбнулась блокноту.

– Это же классика свиданий. Разве не правильно начинать диалог с обсуждения шикарного места, куда ты пригласил девушку? – спросил Ник.

– И с чего ты это взял? – удивилась Катя. Ей-то откуда знать о правилах свиданий? Те, на которых ей приходилось бывать, едва ли походили на идеальные.

– Да так, заскочил за советом в одну книжку… И что-то мне подсказывает, что зря я это сделал.

– За советом? И как называется эта книга? «Секреты обольщения»? – Катя хихикнула и тут же осмотрелась, убеждаясь, что никто за ней не наблюдает. Но посетители кафе были совершенно равнодушны к девушке с блокнотом.

– Почти, – ответил Ник, и Кате показалось, что ему стало неловко. Возможно, именно эта неловкость заставила Ника пояснить свой поступок: – У меня нет ни малейшего представления о том, как должно проходить свидание.

– Может, потому, что и у меня его нет? Я даже не знаю, как продолжить твой роман, поскольку невозможно писать о том, чего сам не испытывал.

– Так брось эту историю! Напиши о том, что тебе известно, о чем знаешь лучше, чем кто бы то ни был! – Прочитав это, Катя представила, как воодушевленно Ник говорил бы это в реальности, восклицая и всплескивая руками.

– Бросить? А как же ты?

– Никуда я не денусь! Я же предложил тебе всего лишь написать что-то другое, а не забросить мою историю. Честно признаться, мне… стало сложно жить здесь. Оля славная девушка, но… слишком чужая. Чувствую себя картонным. Мне намного ближе ты. С тобой я как будто настоящий. Мне не хочется жить здесь. И если у тебя есть хотя бы одна мысль, что все может быть по-другому… я хочу ее выслушать!

Внезапное откровение сбило Катю с толку. Разом позабылись и булочка с корицей, и остывающий кофе. Разве можно думать о еде, когда решаешь судьбу персонажа?

– Вообще-то… я задумывала историю о взаимоотношениях двух людей, которые учились понимать и слушать друг друга. О преодолении жизненных трудностей, потерях и находках. Ты должен был сбежать от родителей, с которыми не смог найти общий язык, чтобы доказать всем, – особенно себе – что чего-то стоишь. А Оля была просто наивной, доброй девушкой, влюбчивой и немного глупой, чтобы сразу научиться понимать твою сложную душу.

– Свою историю я уже наизусть заучил. Но жить так не хочу, – написал Ник. – Я знаю, что твой роман задумывался как откровение, как аллегория твоей жизненной ситуации. Но с тех пор многое изменилось… МЫ изменились.

– Что же ты предлагаешь? – спросила Катя. Она и сама понимала, что первоначальная идея, с которой начался роман, опостылела ей. История не продвигалась дальше, Катя не написала больше ни строчки после того, как начала общаться с Ником. Что это было? Отсутствие вдохновения, творческий кризис или обычная ревность, не позволявшая представлять Ника в истории с вымышленной девушкой?

– Напиши о том, что действительно не боишься представить. Доверься своему воображению, ведь мне ты доверяешь?

– Да. Больше, чем кому-либо, – честно призналась она. Их разговоры давно вышли за пределы шуточных перепалок автора и его вымышленного персонажа. Чем больше они общались, чем честнее становились друг с другом, тем стремительнее разрушались границы, разделяющие их. От этой мысли закружилась голова. Катя хлебнула из чашки кофе и скривилась, поняв, что забыла добавить сахар.

– А мне больше некому доверять, кроме тебя. Потому я честно признался тебе во всем. Мне тесно и больно здесь. Это как ходить в обуви, которая тебе мала, понимаешь?

– Да. В подростковом возрасте у меня были ботинки, из которых я выросла. Но мы тогда только переехали в другой город, и у мамы просто не было возможности купить мне новую обувь. А я молчала и терпела, чтобы ее не расстраивать, – призналась Катя. Она вспомнила маленькую квартиру-каморку, заставленную коробками. Кате было одиннадцать, когда они с мамой переехали из просторного дома в клетку под названием гостинка. Диван оказался слишком тесен для них двоих. Катя задыхалась от давящих стен, пыли и спертого воздуха. Дело ведь было не только в обуви – она всегда ощущала давление. Даже набитые битком автобусы являлись одной из таких тесных тюрем.

– Ты до сих пор злишься на родителей? – неожиданно спросил Ник. Раньше он не спрашивал у нее о семье, хотя неоднократно намекал, что знает ее историю.

– Возможно. Но не из-за старых ботинок или неудобного дивана. А из-за равнодушия. Я чувствовала себя брошенной на дрейфующей льдине посреди океана, пока они выясняли отношения, а потом пытались вылечиться от них. Я была обижена на отца за то, что он просто вычеркнул меня из своей жизни, а на маму за то, что мы уехали. Сейчас я совершенно иначе смотрю на ситуацию, но обида слишком прочно въелась в меня, – честно призналась она. Призналась самой себе.

– И ты никогда не говорила об этом маме?

– Когда ты поглощен своими чувствами, очень сложно понять чужие.

– Но, может, спустя годы ты сможешь рассказать об этом? Обида токсична для организма!

– Это ты в медицинском справочнике прочитал? – Катя попыталась отвлечься и пошутить. Ник проигнорировал ее слова, оставшись серьезным:

– Это можно было заключить, глядя на твое поведение.

– А что с ним?

– Многое довелось увидеть, – Ник ушел от ответа, решив не обижать Катю жестокой правдой. – Сейчас ты совершенно иная. И мне это нравится!

– В каком смысле?

– Ты пытаешься сделать из меня идеального персонажа, а я из тебя – идеального человека. И мы оба радуемся, когда наши усилия приносят успех!

– Тогда мы квиты, – написала Катя и перевернула страницу. За время разговора они исписали целый разворот.

– Я рад, что мы честны друг перед другом. Мне кажется, это самое важное на свидании – быть честным.

– Возможно, – всякий раз, когда она не могла найти подходящего ответа, Катя использовала дежурные слова-пустышки, которые так раздражали Ника. Но сейчас он не стал возмущаться, а просто промолчал. Их разговор разбился об это слово, и Кате предстояло спасать ситуацию. Не задумываясь, она написала то, о чем думала в тот момент. – Спасибо за поддержку. С тех пор, как ты появился в моей жизни, многое изменилось в ней. Я стала иначе чувствовать себя.

– Я для тебя – всего лишь повод быть лучше.

– А кто для тебя я?

Между ними возникла долгая пауза.

– Твой кофе, наверно, совсем остыл. Тебе нужно допить его, прежде чем он превратится в противную смесь! Приятного аппетита! И не засиживайся долго, чтобы не добираться по темноте. Напиши, когда будешь дома, – забор из острых, пляшущих букв выстроился на бумаге, точно Ник спешно воздвиг его, чтобы отгородить свою душу от ее зорких глаз. Вопрос, который так волновал Катю, остался без ответа. Она вздохнула и вернулась к своему латте. Тот уже окончательно остыл и отказался растворять насыпанный в него сахар. Катя без аппетита съела булочку, запила кофе и, оставив чашку почти полной, встала из-за стола.

Она покинула кафе стремительно и нервно, словно убегала от обидевшего ее человека. «Не знаю, как должны проходить свидания, но они уж точно не должны заканчиваться так!» – думала она, хлопая дверью.

Вернувшись домой, она рухнула на диван. Сил не было даже на то, чтобы дотянуться до выключателя и зажечь свет. Комната слабо освещалась отблесками уличного фонаря, заглядывающего в окно, и Кате было достаточно этого. Грустить в темноте даже удобнее, а рассуждать о важных вещах проще, глядя в потолок.

От эмоций саднило в груди, как если бы она проглотила за ужином маленький смерч, который не утихал в ней. С появлением Ника она стала чувствовать острее, словно он подобрал к ее близоруким чувствам подходящие линзы. Но определить, хорошо это или плохо, Катя затруднялась. Сегодня казалось, что стало только хуже. «Неответ» Ника значил равнодушие, что обижало Катю больше всего. Она чувствовала себя так, будто потянулась за поцелуем, но от нее отвернулись и губам достался лишь воздух. Может, Ник просто боялся откровений? Или не захотел поддерживать напрасные иллюзии?..

Мыслям было тесно в голове, а телу – в душной комнате. Катя открыла окно и щелкнула кнопкой настольной лампы. В пятно неяркого света попали разбросанные черновики: тетрадные и альбомные листы, сложенные вдвое; клочки страниц из блокнота, разноцветные стикеры и даже смятая салфетка… Повсюду хранились ее заметки. Эта привычка превратила письменный стол в бумажную гору. И сколько бы Катя ни пыталась навести порядок, энтузиазм заканчивался раньше, чем заметки. Сегодня от уборки ее отвлек томик стихов, который, как ценное ископаемое, Катя извлекла из-под старых блокнотов. Книга будто бы намеренно открылась на странице с засушенной сиренью. Здесь же выросли буквы-колючки: «Забыть о загадке – это не ответ».

Наверно, Ник обиделся из-за этого… Он вел себя как ребенок. Или… на самом деле был ребенком? Подобная версия не приходила к ней раньше, а сейчас вдруг показалась такой правдивой, что Кате стало не по себе.

Их знакомство началось с детской шалости, когда он оставил заметки в ее блокноте. Корявый почерк больше подходил пятиклашке, нежели взрослому. Советы для идеального свидания он искал в книгах, а встречи избегал, потому что боялся раскрыть свой истинный возраст. Его мудрые мысли всегда казались Кате цитатами из книг. А что, если…

Можно бесконечно строить догадки. Катя решила поскорее разобраться во всем и разоблачить того, кто прячется за маской персонажа. Пока в ней осталась хоть капля благоразумия, нужно решить это раз и навсегда.

Катя возобновила поиски разгадки. Весь вечер провела за монитором, разыскивая произведения, в которых упоминалась сирень. На обрывке чистого листа она оставила несколько заметок, однако список ничего не дал: мало определить произведение, нужно понять, куда идти. Какое направление могла задать ветка белой сирени? В ботанический сад – но откуда там книги? Катя поднесла гербарий под лампу и прищурилась, изучая сухие соцветия. Спустя минуту пристального исследования она поймала себя на мысли, что занимается полной ерундой.

Отчаявшись, Катя положила гербарий обратно между страниц. Взгляд задержался на темной обложке, на фоне которой ее руки выглядели болезненно-бледными. Тонкие пальцы были испачканы синими чернилами из-за маркой ручки. Мисс Чернильные Руки – какое точное прозвище придумал ей Ник. Она вспомнила про Анатоля и книгу с непрочитанным посланием. Что-то внутри нее, между ребрами, сжалось. Она могла бы сказать, что защемило сердце или заболела душа, но эти чувства нельзя было в точности описать шаблонными выражениями. Катя испытывала что-то такое, чего раньше никогда с ней не случалось.

Она впервые не боялась ехать в тесном, скрипучем лифте и шагать по темным улицам. Катя добралась до ближайшей остановки и стала ждать, с нетерпением выглядывая нужный автобус. Она точно запомнила его – трещина на лобовом стекле напоминала молнию, которая целилась в водителя. Неуемная фантазия Кати во многом помогала в жизни. Вот и сейчас воображение сработало, чтобы вычислить тот самый автобус. Трещина расползлась по стеклу и теперь пересекала водителя, как ремень безопасности. Кате понравилось новое сравнение. Она с улыбкой заскочила в автобус, который клацнул дверями и тронулся с места.

Наконец удача улыбнулась ей. Автобус двигался точно по графику, а книга нашлась под тем же сиденьем. Значит, Анатоль сдержал обещание.

Катя бережно извлекла из-под сиденья книгу – потрепанную, с разбухшими страницами, вобравшими в себя всю пыль автобуса. Внутри по-прежнему ничего не было. Только на форзаце виднелись острые буквы, похожие на заросли колючек. Закручиваясь, переплетаясь и кривясь, они складывались в единственную фразу: «Постучи в эту дверь или сожги мой дом».

Катя удивленно смотрела на буквы-колючки, перечитывая послание Ника и пытаясь осмыслить его. Что могли значить эти слова? Она пролистала каждую страницу, точно надеялась отыскать разгадку там. Но это был вовсе не задачник по алгебре с правильными ответами в конце.

«Что Ник называет своим домом? Книги? Библиотеку?» – она размышляла об этом на обратном пути, а потом принимая горячий душ и даже засыпая. Книга лежала рядом, раскрытая на середине. Только дождавшись, когда Катя уснет, невидимая рука стала выводить строчки корявых буковок. Страницы заполнялись, буквы плясали и, уставшие, валились на бок. История, которую она хотела узнать, стремительно наполняла книгу.

Ник открыл ей дверь, позволяя заглянуть в самые темные уголки своей души.

Глава 14

Сирень и Белка

Она проснулась резко, как от толчка. Вздрогнула и открыла глаза, слыша, как разрывается будильник. Катя вскочила с дивана, впопыхах смахнув книгу на пол. Та упала с глухим стуком и жалобным шелестом страниц – едва обретя читателя, вновь оказалась забытой.

Катя собралась быстро, отказавшись от завтрака. То ли от голода, то ли от недосыпа самочувствие было отвратительным. Пульсирующая боль в висках никак не унималась, а после встречи с тараторящей Дарьей лишь усилилась. На этот раз знаток криминальных новостей была возмущена городским транспортом и закрытием любимой пекарни, которая до сегодняшнего утра исправно снабжала ее печеньем и свежими булочками.

– Нужно во всем искать позитив, – поддержала Катя, решив прервать бесконечный поток мыслей коллеги. – Хочешь, напишу для тебя практическое пособие по курсу «Как выжить в рабочих условиях без печенья»?

– Очень мило с твоей стороны. Заодно и похудею!

– Вот видишь, от этого одни плюсы, – сказала Катя, не отрываясь от работы. Одновременно разговаривать и править текст оказалось сложно, поэтому она застряла на одной фразе и читала ее уже третий раз подряд.

– Отличный повод сесть на диету! – воскликнула Дарья и мечтательно разулыбалась, наверняка представляя себя в будущем, двадцать килограммов спустя.

Диета продлилась до обеда, то есть до тех пор, пока Дарья не вышла за порог редакции в мир, напичканный аппетитными витринами. А вернулась она уже с коробкой из кондитерской, выглядя как львица, притащившая в логово добычу. В коробке оказались заварные пирожные, способные соблазнить даже сытого человека.

В знак благодарности за поддержку Кате досталось одно пирожное, торжественно водруженное на кипу документов. В итоге на столе образовался арт-объект, который, окажись он в музее современного искусства, собрал бы множество восторженных отзывов. Катя хихикнула, представив в выставочном зале свой стол с кипой папок и бумаг, увенчанной пирожным на блюдечке. Пока она рисовала в воображении выставку, Дарья проедала свою мечту о стройности и с виду была вполне счастлива.

«У каждого свои слабости, – подумала Катя. – Одни не могут отказаться от сладкого, а другие – от своих фантазий. И как бы они ни стремились исправить это – сесть на диету или приструнить свое воображение – все оставалось по-прежнему. Чем сильнее привычки укореняются в жизни, тем сложнее их вывести. Они становятся жвачкой в волосах, пятном краски на одежде, ржавчиной на металле…»

Записав свои мысли в блокнот, Катя вытащила вложенные между страницами билеты. Они напоминали рекламные брошюрки и выглядели как отломанная клавиатура размером с октаву. Катя бегло провела пальцами по глянцевой поверхности, сыграв гамму, и вернула билеты на место. Затем пролистала исписанные страницы и вернулась к первой записи от Ника. С тех пор многое изменилось: голубые глаза превратились в карие, книжный персонаж стал другом, а загадок прибавилось. Она не могла увидеть Ника. Его единственным воплощением в реальности был корявый почерк. Вдруг это зацепка? Если и вправду почерк отражает характер человека, то Ник рассказал о себе многое…

«Нужно действовать», – решила Катя. Не давая шанса передумать, она окликнула Дарью. Наконец-то ее увлечение психологией пригодится! Дарья с энтузиазмом принялась изучать записи в блокноте, которые уже видела однажды. Конечно, она вспомнила, усмехнулась и не удержалась от комментария:

– Ты до сих пор расследуешь это?

Катя обиженно фыркнула. Эксперт тут же вернула себе серьезный вид. Поднесла блокнот поближе и сощурилась, затем покрутила его туда-сюда, словно буквы под разным углом меняли свой смысл. Наконец исследование закончилось. Дарья аккуратно положила блокнот перед собой и сказала:

– Пожалуй, почерк мужской. Что уже неплохо.

Тут эксперт не удержалась и хихикнула. Катя в ответ издала только многозначительный вздох. Дарье пришлось реабилитироваться.

– Пишет он быстро и отрывисто. Я бы такого человека назвала нервным и порой даже резким. Но он знает про свой дурной характер… поэтому старается контролировать. Видишь, какие узкие буквы? Наверняка что-то скрывает… Вот как. Сойдет?

– Да, спасибо! – Катя поспешно забрала блокнот, чтобы спрятать. Дарья и так знала лишнее.

– Ну, удачи… – хмыкнула коллега, но вопросов Кате задавать не стала. Все равно не ответит.

Кабинет снова погрузился в деловую атмосферу. Стучали клавиши, шумел принтер, пахло растворимым кофе – его требовалось много, чтобы не уснуть за работой. Сегодня благодаря кофе получилось дотянуть до вечера и бодро покинуть редакцию.

Катя спешила. Библиотека располагалась в десяти минутах езды от редакции, но погода нарушила все планы. Первые заморозки город всегда переживал с трудом: дороги предательски леденели, замедляя весь транспорт, который собирался в цепочки гудящих пробок. Не доехав одной остановки и прочно застряв на светофоре, Катя вышла из автобуса – пешком быстрее.

Несмотря на холод, в парке встретились несколько отчаянных гуляющих: милая парочка, обвязанная одним шарфом, компания из гогочущих ребят и старичок, кормящий голубей хлебными крошками из пакета. У здания библиотеки тоже толпились люди. Уличные зеваки были ей неинтересны; она прошла мимо толпы и заметила нагромождение книг. Катя любила книжные развалы и нередко сама копалась в изобилии ветхих изданий, разыскивая интересные экземпляры по дешевке. Но сейчас у нее не было времени. Она поднялась по ступенькам и с силой потянула на себя дверь, которая нехотя поддалась.

Сова сидела на своем обычном месте, в своем привычном виде. Может, потрепанная шаль тоже была ее самовыражением? Кто-то ест пирожные, кто-то разговаривает с вымышленными персонажами, а она – всего лишь кутается в шаль. Катя попыталась вспомнить, носила ли старушка свою шаль летом, но в этот момент Сова расплылась в радостном приветствии:

– Добрый вечер, Катюша! Зачастила ты к нам… По работе или по личному делу?

Катя улыбнулась в ответ. Мало кто называл ее так ласково. Стало приятно вновь ощутить себя не банальной Катей, не напыщенной Екатериной, а маленькой и милой Катюшей, как в детстве.

– К вам у меня исключительно личное дело!

Старушка растерянно захлопала седыми ресницами, и губы ее застыли буквой «о», изобразив немое удивление. Катя не стала выдерживать интригу и, покопавшись в сумке, достала два билета.

– Вот, – сказала она, протягивая один Сове, – я пишу статью о фестивале, а билета два. Составите мне компанию?

– Я? – изумилась старушка, как человек, которого уже давным-давно никто не приглашал не то что на концерт, но даже в гости. Она неуверенно взяла билет и, поправив очки, внимательно изучила полученные брошюрки, бубня себе под нос: – О, музыкальный фестиваль… Фортепиано… Чудесно-чудесно…

– Согласны? – спросила Катя в нетерпении. Ей хотелось рассказать о своих поисках, разговоре с Лизой Петровой и концерте, на котором она будет играть. Но Катя сдержалась. Вдруг старушка струсит и откажется идти? С людьми, перед которыми чувствуем себя виноватыми, мы всегда робеем.

Было заметно, что Сове неудобно принять такое приглашение.

– Может, ты сходишь с подругой? – наконец, библиотекарь нашла повод отказаться.

– Она не любит классическую музыку, – ответила Катя, почему-то вспомнив про Дарью. Они не были подругами, но ее образ пришелся кстати.

– Или, может, с другом? – не унималась Сова. Второй удар – и снова в точку!

Кате не хотелось признавать, что у нее нет ни подруги, ни парня. Проще оказалось представить, будто они есть. На роль друга подошел Ник:

– А он… в отъезде.

Старушка понимающе закивала. Теперь, после соблюдения формальностей, можно было соглашаться.

– Я очень люблю фортепиано, – начала Сова мечтательно, подхваченная волной ностальгии, – играла на нем сама и внучку водила на занятия в музыкальную школу. А дома она занималась на моем пианино…

– Чудесно! – воскликнула Катя. – Тогда вы обязательно оцените! Решайтесь, ну же! Концерт завтра, некогда сомневаться.

То ли слова Кати, то ли сила воспоминаний заставили старушку согласиться. Они договорились встретиться у консерватории и распрощались. После разговора Катя чувствовала себя намного лучше. Для полного счастья не хватало купить парочку достойных книг.

Пока она была в библиотеке, толпа на книжном развале поредела – остались всего четыре человека, которые сосредоточенно рылись в коробках. В одной из них, поверх сложенных стопкой книг, лежала кошка – белая от природы, но серая от уличной жизни. Она устроилась в коробке с детективами и дремала, свернувшись клубком. Никто не решался потревожить ее, поэтому детективные романы сегодня не продавались.

Катя погладила кошку – та приоткрыла один глаз и коротко мявкнула.

– Решила задобрить Белку, чтобы она разрешила взять детектив? – поинтересовался паренек, который заведовал книжным развалом. Из-под капюшона, спадавшего на глаза, виднелись только раскрасневшиеся на морозе щеки и нос. Паренек был закутан в шарф, и все его слова терялись где-то в вязаных складках. Кивнув в сторону кошки, он добавил: – Не бойся, Белка не кусается.

– Я и не боюсь, – Катя строго посмотрела на паренька, но тот слишком увлекся, стараясь произвести впечатление, и намек не понял.

– И какую же литературу предпочитает такая куколка?

– Энциклопедию по отказам от уличных знакомств, – бросила она и, смягчив дерзость извиняющейся улыбкой, демонстративно отвернулась – сделала вид, что ее заинтересовали книги из коробки о садоводстве. Местный донжуан хотел что-то сказать, но его отвлек покупатель.

Катя подумала, что пора бы кому-нибудь написать руководство о том, как не стоит называть девушек при попытке знакомства. Она облегченно выдохнула, убедившись, что «кукловод» отстал.

С напускным интересом Катя стала перебирать книги о садоводстве и флористике. Советские энциклопедии, книги о целебных травах, комнатных растениях и цветах в саду… Сбоку, втиснутая между коробкой и стопкой справочной литературы, томилась тонкая книжка в твердой блестящей обложке, выглядящая неуместно на фоне своих постаревших собратьев. Рука машинально потянулась к этой книге, и Катя замерла над ней, словно откопала на дне коробки сокровище. Она держала в руках карманную энциклопедию с интригующим названием: «Язык цветов. Секреты флориографии».

Перехватило дыхание – то ли от холодного ветра, то ли от догадки, внезапно пришедшей на ум. Страницы зашуршали под ее пальцами, точно убегая. Потребовалось приложить усилия, чтобы подхватить страницу – та обмякла от прикосновения и подчинилась. Она безошибочно остановилась на развороте, украшенном рисунком белой сирени. Катя бегло прочитала текст, который бы мог пригодиться садоводу, но вовсе не для разгадки послания. И когда она отчаялась найти что-то важное, взгляд выцепил из нагромождения букв две фразы: «Белая сирень – символ первой любви. Дарящий букет из белоснежной сирени говорит вам: “Давай будем любить друг друга”».

Сердце бешено забилось от прочитанных строчек. Катя попыталась успокоить себя, но внутренний голос, уверявший, что это лишь совпадение, звучал очень неубедительно. Тогда она решила, что просто ошиблась книгой, избрав легкий путь поверить в то, чего на самом деле не было. Словно бы почувствовав ее сомнения, страницы завибрировали под пальцами и буквы заплясали на бумаге, расступаясь в стороны: они жались друг к другу, искажались, превращаясь в кривые черточки, чтобы освободить место для новых символов, которые сложились в адрес: «Капитанская, 2». Теперь у Кати не осталось сомнений, что она нашла новую подсказку.

– Будешь брать? – донеслось откуда-то глухо, точно говоривший пытался докричаться до нее из колодца.

Катя вернулась в реальность и, непонимающе захлопав глазами, уставилась на паренька в капюшоне. Он смотрел удивленно и вопрошающе. Проследив направление его взгляда, Катя поняла, что стоит перед прилавком, прижав книгу к груди. Она поспешно вернула книгу в коробку и бросилась прочь. Бежать по заледенелому тротуару оказалось сложно, поэтому Катя быстро сдалась и остановилась, тяжело дыша. Поправила шапку, съехавшую на глаза, и обернулась, будто ожидала увидеть за собой преследователей. Но аллея была пуста и окутана сумерками. Единственным светлым пятном в картине оставалась кошка, семенящая следом. Катя присела и протянула руки. Кошка ловко запрыгнула к ней на колени и замурчала, спрятав нос в складках куртки.

– Поехали домой, Белка, – сдалась Катя. – Две одиночки – уже компания.

Глава 15

Незримые нити

Интересно, каково это – быть платьем?

Одним суждено вдыхать аромат духов, совпадать с цветом глаз своей хозяйки и собирать комплименты. Другие обречены висеть в темном углу шкафа и медленно обрастать пылью… У каждого своя история.

Сегодня из заточения спасли синее платье, которое от счастья заблестело медными пуговицами, расправило кружевной воротник и преобразило Сову так, что теперь это прозвище ей не подходило. Интересно, сколько лет оно провисело в шкафу, переживая смены моды и поколений? Катя нервно поправила пояс на своем бежевом платье с запа́хом. Выглядело оно так, словно висело в том же шкафу, что и синее. Катя хотела остаться незамеченной: по ее задумке, бежевый цвет идеально подходил для маскировки. Но на деле среди темных нарядов она маячила светлым пятном.

В холле консерватории было шумно и многолюдно. И весь этот людской поток следовал от входных дверей к гардеробу, а оттуда – в концертный зал. Но Катя и ее пожилая спутница не торопились занимать места. А все потому, что Сова увлеченно разглядывала стенды.

– Неважный у них оформитель, – подытожила старушка.

– Особенно если сравнивать с вашими работами.

От Катиного комплимента Сова разулыбалась и принялась хаять оформителя еще сильнее. Извинившись, Катя отлучилась, чтобы проверить обстановку в концертном зале, и у входа едва не столкнулась с Ольгой Николаевной. Они обменялись любезностями, и журналистка тут же включилась в работу, поинтересовавшись, где можно найти мать Лизы Петровой. Ею оказалась миниатюрная шатенка в третьем ряду. Женщина разговаривала с соседкой справа и была так увлечена беседой, что игнорировала проходящих мимо людей. Зато по левую сторону было несколько свободных мест. Катя поспешила за Совой.

Они успели как раз вовремя. Свет погас, и торжественная музыка оглушила зрителей. На сцену выплыла молодая барышня в длинном бархатном платье, которое почему-то напомнило Кате обивку для мебели. Она отогнала от себя эти мысли, сосредоточившись на более важных вещах. Ее план был рискованным, но довольно простым. Она извинилась перед спутницей, оправдывая свой побег неотложным делом, потом вскочила с кресла и, протиснувшись между рядами, покинула концертный зал. Избрав наблюдательным пунктом запасной вход, спрятанный портьерами, Катя стала ждать.

Пустующее место между дочерью и матерью, не видевшихся несколько лет, словно олицетворяло ту пропасть, которую проложила их взаимная обида. Но, даже утратив на долгое время общение друг с другом, они были ближе, чем могли себе представить. Даже цвет их платьев был одинаков. Катя улыбнулась, отметив это. С прошлым можно разругаться, но оно навсегда останется с нами: в цвете глаз, взятом от матери, в похожих голосах или в ошибках, что мы порой повторяем вслед за родителями… Наши корни не выкорчевать забвением.

Мать и дочь одинаково вскинули руки, аплодируя… и в один момент повернулись друг к другу. Взгляды их встретились, и хотя Катино зрение не позволяло четко увидеть эмоции, но она точно знала, что обе в этот момент были поражены и растеряны. Вначале мать и дочь, не двигаясь, смотрели друг на друга, точно заново узнавали; а потом дочь пересела на пустующее место и распростерла матери объятья. Никто из окружающих не обратил внимания на эту встречу, и только Катя знала, что стоит за каждым движением: сколько ссор, боли, обиды и любви… Лиричная музыка, звучащая со сцены, добавила драматизма, и Катя не смогла сдержать слез. Она заплакала скромно и тихо, как плачут зрители в кинозале, не желая показывать своей сентиментальности; закуталась в портьеры, чтобы спрятаться и слиться с пространством, стать частью концертного зала.

Музыка проникала под кожу, вдыхалась с воздухом и разливалась по телу. На сцену один за другим выходили музыканты, звучали разные инструменты: глубокий звук рояля сменялся дрожащей скрипкой, а она – волшебными переливами арфы. Катя не запоминала ни имен, ни лиц музыкантов, сконцентрировавшись лишь на звуках. Казалось, что другие органы чувств отключились. Но когда на сцену вышла Лиза Петрова – высокая, статная, гордая, – Катя вынырнула из своей безмятежности и ощутила волнение. Пианистка заиграла, и музыка преобразила ее. За клавишами она превратилась в хрупкую и нежную девушку, олицетворение самой мелодии, рожденной под ее пальцами. Музыка завораживала, исцеляла и заполняла собою все пространство.

Это выступление было завершающим, и последний аккорд еще несколько секунд звучал в зале, точно множественное эхо, отраженное стенами. Зрители зааплодировали, и хотя зал был заполнен наполовину, овации оглушили Катю, чей слух уже успел привыкнуть к трогательному звучанию рояля. Она вытерла слезы о портьеру и захлопала в ладоши. «Плакать – это так непрофессионально», – думала она, но успокоиться не могла и пряталась в портьере все глубже, чтобы никто не заметил.

Когда она решилась выйти в люди, зал уже опустел, хотя в коридоре еще слышался шум. Катя покинула концертный зал и стала высматривать в толпе знакомые лица. Она нашла их быстро, уж слишком выделялись они из общей массы. Три поколения женщин – все, как в униформе, в синих платьях – стояли у окна и о чем-то тихо беседовали. Внучка, переросшая сухонькую бабушку, обнимала ее за плечи и улыбалась. Словно почувствовав на себе взгляд, Лиза посмотрела в Катину сторону, и та робко махнула рукой в знак приветствия.

– Катя! – воскликнула Лиза и совершенно неожиданно ринулась к ней, заключая в крепкие объятия. Катя не терпела прикосновений чужих людей, но эти объятия были слишком искренны, чтобы раздражать. – Ты такая умница! Невозможно передать словами, как я тебе благодарна!

– Я и так все вижу по вашим счастливым лицам, – ответила журналистка, высвобождаясь из объятий. Она набрала в легкие побольше воздуха, точно пыталась проверить, не пострадали ли внутренние органы.

– Ты настоящая волшебница, – продолжала восхищаться Лиза.

– А ты очень талантливая пианистка! Потрясающе играла! – от чистого сердца сказала Катя и, чтобы заполнить неловкую паузу, добавила: – И все-таки мое предложение об интервью еще в силе! Не откажешь?

Лиза согласно кивнула и захлопала в ладоши от восхищения.

– Сегодня я твоя персональная фея, – хихикнула Катя, на миг поверив, что и вправду способна творить волшебство.

Все мы рано или поздно становимся волшебниками для кого-то. Когда обнимаем, улыбаемся, любим…

Катя нервно ерзала на стуле, изучая деревяшки старого паркета. Она терпеть не могла, когда при ней читали ее же сочинения. В такие моменты Кате казалось, точно она лежит под микроскопом. Нарисовав в воображении эту омерзительную картину, она поежилась и попыталась отвлечься счетом паркетных досок.

Главред сидела напротив и читала рабочий материал, водрузив на большой, картофелеподобный нос миниатюрные очки-половинки. В кабинете стояла мертвая тишина – Катя слышала лишь тиканье часов на руке начальницы и сипение курильщицы, которое сопровождало каждый ее вдох. Кабинет главного редактора был чем-то вроде космоса – каждая проведенная здесь минута приравнивалась к часу вне этих стен.

Наконец, начальница закончила чтение и сказала:

– Что ж, весьма недурно!

Если перевести ее выражение на обычный язык, это значило: «Катя, ты написала потрясающую статью!» Хвалебных слов от начальницы могла дождаться только Ирка, а всем остальным приходилось довольствоваться упреками или, в лучшем случае, снисходительным одобрением.

– Я слышала, что у нас зависла одна страница, – осторожно начала Катя, но главный редактор перебила ее.

– Понятно, к чему ты клонишь! Но здесь есть тонкий музыкальный момент… – Главный редактор задумчиво потерла тяжелый подбородок. – Газета, как бы, не резиновая! Если другого материала больше не найдется, я включу твой репортаж в номер.

– Хорошо, – буркнула Катя и поспешила покинуть неуютное место.

«Надо же быть такой глупой, чтобы ожидать, что эту статью напечатают, – думала она, шагая по коридору. – Какой-то репортаж с концерта в консерватории. Кому это может быть интересно? То ли дело про несанкционированную мусорку читать!» Катя зло толкнула дверь, точно это она была виной всем неудачам. На шум отреагировала Дарья, личного контроля которой требовало все происходящее. Колумнисту криминальных хроник, увлекающемуся психологией, не составило труда определить, что Катя расстроена. Впрочем, не нужно было разбираться в тонкостях психологии, чтобы понять это – достаточно взглянуть на Катю: нахмуренные брови, уголки пухлых губ опущены, глаза блестят то ли от злости, то ли от подступающих слез.

– Что-то случилось? – спросила Дарья, хотя и без того знала ответ на свой вопрос.

– В очередной раз убедилась в своей бездарности, – резко сказала Катя, перебирая документы.

Она швыряла папки с места на место, шумно комкала листы и отправляла их в урну, напоминая ураган, готовый смести все на своем пути.

– Егоровна умеет разглядеть бездарность в любом, разве что в зеркале ее не замечает, – поддакнула Дарья и вздохнула, наблюдая за Катей. – Нужно дать подсказку ученым, когда они будут придумывать название для очередного смерча. Твое имя как раз подойдет.

– Спасибо за поддержку, – хмыкнула Катя, но пыл охладила, поняв, что ведет себя как последняя истеричка. Ей пришлось разбирать последствия своего нервного срыва, чтобы вернуть столу нормальный вид.

Когда порядок на столе был восстановлен, Катя попыталась проделать то же самое с душевным состоянием. Однако ураган эмоций оставил после себя такой бардак, что с ним оказалось проще смириться, нежели бороться. В момент полнейшего отчаяния она вспомнила об обиде Ника, неразгаданных ребусах и романе, который бросила писать из-за того же персонажа. Во всем был виноват он.

Катя злилась и грустила одновременно – странная смесь чувств не давала успокоиться. Она бесцельно перекладывала папки, хотя на самом деле не могла найти места для самой себя. Под грудой многочисленных документов оказались исписанные черновики, которые она по привычке стала просматривать. Среди прочей скучной макулатуры нашелся один клочок бумаги. Он привлек внимание неровно оторванным краем и кофейным ореолом посередине, куда были вписаны печатные буквы. «Библиотека!» – значилось на клочке. Восклицательный знак превращал обычное слово в призыв. Сердце отреагировало на это прежде, чем разум: бешено заколотилось, глухо отдаваясь в ушах.

Тело перестало слушаться. Самовольно вскочило со стула, запихнуло себя в зимнюю одежду и вытащило на улицу. Затем забралось в автобус и вышло на нужной остановке, чтобы доставить себя к библиотечным дверям. Там Катю и настигло ощущение реальности – перед тяжелыми дверями с массивными ручками под бронзу. Перед тем как войти, она сама ответила на вопрос, почему оказалась здесь. Единственное слово, выделенное восклицательным знаком, напомнило ей о фразе на форзаце книги, которую она забросила из-за суеты последних дней. Но сейчас она стояла перед домом Ника и была готова постучать в дверь. Он позвал ее сюда.

Катя решительно потянула тяжелую дверь, та нехотя, но подалась.

В библиотеке ее встретила незнакомая женщина в шарфе. Она молча кивнула Кате в знак приветствия и просипела что-то неразборчивое. Потом громко чихнула – непростительная грубость для библиотекаря. Катя отказалась от помощи, чему болеющая оказалась рада – она вернулась к монитору и деловито заклацала кнопкой мыши. Катя безошибочно угадала в этом наборе звуков раскладывание пасьянса. Ей не раз доводилось слышать то же самое в кабинете главреда.

Библиотекарь была занята интеллектуальным саморазвитием, поэтому ничто не мешало Кате прогуляться между книжными полками в поисках нового намека или подсказки. Она дважды обошла пыльные ряды, а потом, уверенная, что первый этаж пуст, поднялась по лестнице в читальный зал. Прежде ей никогда не доводилось бывать здесь. Большая комната была расчерчена рядами столов с лампами. Одну из стен занимали стеллажи с книгами, другую, ту, что напротив, – компьютеры. Читальный зал напомнил Кате поле боя, где в жестоком противостоянии столкнулось прошлое и будущее – прирученные книги и дикая техника. В эпицентре этого находилась Катя и еще один человек, умостившийся за столом с массивной книгой. Рядом с ним и присела Катя.

– Привет, – сказала она как можно непринужденнее, хотя голос предательски дрогнул. Катя не привыкла первой заводить разговоры.

Девушка, отвлекшись от книги, растерянно посмотрела на Катю. Затем сняла наушники и спросила:

– Вы что-то сказали?

– Просто поздоровалась. – Катя небрежно пожала плечами и добавила: – А вы всегда читаете с музыкальным сопровождением?

– Иногда это позволяет создать нужную атмосферу, – не чувствуя подвоха, ответила девушка с плеером.

– Надо же! Я думала, что это два абсолютно разных направления в искусстве. Как по мне, это все равно, что пытаться в одном виде спорта совместить метание копья и синхронное плавание.

Вместо того чтобы обидеться на резкие выпады в свой адрес, девушка заливисто захохотала. Но тут же осеклась, вспомнив, что находится в библиотеке, и прикрыла рот ладонью.

– Вас легко рассмешить, – хмыкнула Катя. Ее терпение иссякало. Нужно было как можно быстрее выпроводить лишнего человека из зала, чтобы спокойно заняться поисками подсказки от Ника. В этом идеальном раскладе девушка, читающая книгу с плеером в ушах, явно была лишней.

– После того как мы посмеялись вместе, можно перейти на ты!

Фраза резанула слух Кати. Что-то похожее она писала в своем романе. Странное предчувствие занозой заныло в душе, а вместе с произнесенной фразой стал угадываться образ главной героини. Они были чем-то похожи друг на друга: лицо незнакомки, округлое, с ямочками на щеках, делало ее вылитой куколкой, а вот лицо Кати выражало то ли холодность, то ли воинственность. Но у обеих были широко распахнутые зеленые глаза в обрамлении пушистых ресниц, аккуратные пухлые губки и милая курносость.

– Леля, – представилась круглолицая и протянула руку застывшей в оцепенении Кате. Когда удивляться было нечему, жизнь нарочно подкидывала ей новые поводы. Непослушными губами Катя назвала свое имя и даже попыталась улыбнуться. Наверно, вышло что-то вроде оскала, потому что Леля решила разрядить обстановку: – Читаю историю Средневековья и слушаю кельтские мелодии. Непередаваемые эмоции. Хочешь послушать?

Катя отрицательно мотнула головой. Способность говорить отказывалась возвращаться. Мысль, что перед ней сидела девушка, словно бы сошедшая со страниц недописанного романа, породила другую, более волнующую мысль: где-то рядом должен был находиться второй персонаж, встречи с которым она давно ждала. Катя огляделась, ожидая увидеть Ника, сидящего за соседним столом или стоящего со скучающим видом у книжного стеллажа. Но в читальном зале были только двое: хмурая она и улыбчивая Леля.

– Прости, я могу показаться жуткой болтушкой! Но за время ожидания порой заскучаешь так, что говоришь без умолку, едва найдется собеседник.

– Ты кого-то ждешь? – хрипло спросила Катя и сама не узнала свой голос. Это говорила не она, а кто-то чужой, занявший ее тело: отчаянный, испуганный, резкий…

– Парня, – кивнула Леля и улыбнулась. По-особенному, как улыбаются самым приятным воспоминаниям. – Хотя назначать встречу в библиотеке, пожалуй, немного старомодно.

– Он весь старомоден, как потрепанная книга о правилах этикета, – сквозь зубы процедила Катя. Она сжала кулаки, чувствуя, как тело цепенеет от сдерживаемых эмоций.

Леля растерянно захлопала ресницами и попыталась уточнить, кого Катя имеет в виду. Но та не ответила. Тело показалось ей свинцовым, но движения были резкими и быстрыми. Она вихрем промчалась через читальный зал, сбежала по лестнице, а затем рванула дверь на себя, не ощущая тяжести…

Холодный ветер хлестнул по щекам, приводя в чувство. Тяжело дыша, Катя нервно пригладила растрепанные волосы. Это не помогло успокоиться, а только напомнило, как нелепо она выглядит. На дрожащих ногах, точно на ходулях, Катя спустилась по ступеням и присела на скамейку. Неужели сила ее воображения оживила главных персонажей романа? И если такое вообще было возможно, то для чего Ник устраивал представление с загадками? Сердце жалобно екнуло. Непонятная боль от этих мыслей заполнила все тело, вплоть до кончиков пальцев. Слезы размыли окружение. Пропала и библиотека, и книжный развал, и часть парка. Осталось только мутное подобие настоящего мира и яркое движущееся пятно в нем.

Катя моргнула, возвращая себе способность видеть хоть что-то. Пятно приобрело очертания человеческой фигуры. Он шел через парк пружинистой походкой, придерживая лямки рюкзака. В тот миг, когда Катя распознала в прохожем парня с остановки, ей отчаянно захотелось броситься к нему. Она уже собралась окликнуть его, но слова будто застряли в горле. А он прошел мимо, не заметив ее, и скрылся за дверью библиотеки.

Боль, отчаяние, смирение: за какую-то секунду Катя пережила все это. Но после смирения снова вернулась боль. Чувства замкнулись.

Она побрела по аллее опустевшего парка. Начавшийся дождь спугнул прохожих, а ей вдруг стало безразлично, что творится вокруг. Значение имели лишь мысли: череда отчаянных вопросов, которые некому было задать. Почему он врал? Как могли стать реальностью ее выдуманные персонажи? И зачем Ник играл с ней?

Катя не помнила, как добралась до редакции. Только очутившись за своим рабочим столом, она осознала, где находится. Шмыгая носом, дрожа от озноба и размазывая по щекам тушь, она предстала перед Дарьей, которая вернулась в кабинет, деловито позвякивая вымытыми кружками. Увидев Катю, Дарья испугалась и чуть не выронила ношу.

– Что случилось?

Катя в ответ только приложила палец к губам, умоляя не привлекать внимания к происходящему. С громким стуком Дарья поставила кружки на стол, а затем метнулась к двери и закрыла кабинет на ключ.

– Ты в порядке?

Вопрос прозвучал глупо. Конечно, она была в порядке: промокшая, рыдающая, с разводами туши на бледном лице.

– Кажется, нет.

– Что случилось? – взволнованно повторила Дарья. Очевидно, за несколько минут она успела перебрать все варианты происшествий, о которых когда-то писала.

– Проваленная попытка пережить предательство, – пискнула Катя и снова заплакала, уткнувшись лицом в рукав куртки.

Испуг Дарьи тут же угас. Она вернула себе почти невозмутимый, деловой вид и щелкнула кнопкой чайника, задумав отпаивать Катю чаем.

– Зуб даю, ты говоришь о парне, – заявила Дарья со знанием дела. Горестный всхлип подтвердил ее выводы.

Не говоря больше ни слова, она выкатила из-за шкафа пыльный обогреватель и поставила его рядом с Катей, включив на максимум.

– Только не называй мне имя подлеца, который тебя обидел! – сказала Дарья, хмурясь. – Иначе завтра я сама себя включу в криминальную сводку!

Катя невесело усмехнулась, но прозвучало это как очередной всхлип. Осознание, что кто-то неравнодушный был рядом, притупляло душевную боль. Она вытерла слезы столовыми салфетками, любезно предложенными Дарьей в качестве носовых платков. Потом стянула с себя мокрую куртку и подвинулась поближе к обогревателю.

– Впрочем, не надо никаких имен! – продолжила Дарья, чуть погодя. – Я найду его, когда пойду по следам из твоих слез. И голову ему откушу.

Дарья покосилась на Катю, прикидывая, насколько та пришла в себя. Внешний вид Кати требовал немедленно сменить тему разговора, а это Дарье всегда удавалось мастерски. Как ни в чем ни бывало она вернулась к рабочим вопросам, притворяясь, что они беспокоят ее больше всего.

– А я уж думала, ты в библиотеку отправилась. Я тебе вчера на столе оставляла заметку, что нужно позвонить туда. Вторая библиотекарша не досчиталась нескольких выпусков. Ты видела?

Катя в ответ только отрицательно покачала головой.

– Ну, обрывок листа… с кофейным кружочком. Я специально написала печатными буквами, чтобы ты разобрала мой почерк.

Катя была уверена, что видела этот листок. И теперь понимала, что ошибочно приняла его за послание от Ника. Пусть это еще не объясняло проблему с ожившими персонажами, но давало Кате слабую надежду. Не терпя больше ни секунды, она схватила ручку и черкнула на первом попавшемся листе:

– Ник! Где ты?

Словно чувствуя, что его ответ требуется срочно, Ник тут же написал:

– Здесь я, где-то между страницами книги «Как извиниться перед девушкой, которой не понравилось первое свидание».

Та непринужденность, с которой он ответил ей, успокоила Катю. Но в следующий миг подлая мысль, что Ник продолжает притворяться, вернула все обратно.

– Я была в библиотеке.

– Я слышал. Всполошила там всех и умчалась. С тобой все хорошо?

– А с тобой? Боюсь, как бы тебя не расплющило между страниц…

– Допустим, ты сейчас смешно пошутила. Представь, что я даже посмеялся. А теперь всерьез спрашиваю – все в порядке?

Она больше не могла сдерживать эмоций, притворяясь, что ничего не произошло.

– Ник, я видела тебя. Точно тебя видела! И Олю тоже!

– Стоп-стоп-стоп! – Одним резким движением руки Катя перечеркнула его пляшущие буквы. Она требовала разъяснений, а не глупых оправданий.

– Не смей говорить, что это был кто-то другой. Она повторяла фразы из моего романа! И ждала тебя. Не смей обманывать!

– Да успокойся ты!

– Ты злишься, потому что я все узнала! И теперь бесполезно отпираться, потому что я не поверю больше ни одному твоему слову. Уяснил?

– Клянусь, это был не я!

– Врун! Ты точь-в-точь как те книжки, которые полны слов, но бесполезны по своей сути! – она так вовсе не считала, но отчаяние само выводило ее рукой эти обидные для Ника слова.

– Наверно, мне лучше уйти, – ответил он, бросив напрасные попытки объясниться. Корявые буквы еще больше истончились и заострились, превратившись в иголки.

– Тебе было лучше вообще не появляться!

– Прости, если потревожил тебя.

Катя больше не могла видеть этого почерка. Она скомкала лист и бросила его в урну.

Дарья, наблюдавшая за отчаянными действиями Кати, вздохнула и отправилась заваривать кофе. Чаем такую проблему было не решить.

Но кофе оставил только горькое послевкусие. Катя перестала чувствовать что-то кроме этого. Ей казалось, что на улице нет ветра и дождя со снегом, и в автобусе духота не ощущалась вовсе, а теснота лифта перестала пугать, потому что тело ее и без того было скованным.

Дома ждала кошка – белое пятно в темноте пустых комнат.

Катя устало рухнула на диван, мечтая только о том, чтобы поскорее уснуть, а очнуться в обычном завтра. Только пусть без всяких оживших персонажей и головоломок, ладно? Она тяжело вздохнула, будто хотела задержать дыхание перед нырком. К ней вернулось давно забытое чувство дрейфующей льдины. Казалось, диван раскачивается на волнах, и если опустить руку, то ледяная вода тут же схватит за запястье. Катя свесила руку вниз, но вместо воды пальцы нащупали что-то твердое и шершавое. Она подняла с пола забытую книгу и включила торшер, чтобы разглядеть ее при свете. Фраза на форзаце взбаламутила прежние чувства. Катя пролистала пустые страницы, наслаждаясь их успокаивающим шепотом. Где-то мелькнула черная вязь букв. Катя замерла, решив, что ей померещилось, а затем склонилась над книгой, разглядывая волнообразные строчки.

Я узнал о тебе, когда ты вывела на бумаге блокнота первую букву, посвященную мне. Готов поспорить, что в тот момент ты не представляла, кто я такой. Но зато я точно знал, что могу доверить тебе свою историю. Я должен был убедиться, что тебе можно доверять. Если бы тогда ты прошла мимо упавшей книги, я не заговорил бы с тобой, оставшись немым персонажем. Но ты откликнулась, заметила! Я понял, ты – мой единственный рассказчик, и в твоих бережных руках уцелеет каждое, даже самое хрупкое, слово.

Тебя напугали пустые страницы, но я всего лишь хотел дать тебе выбор – постучать в мою дверь или сжечь мой дом. Ты стучала – раз за разом, когда писала обо мне, пытаясь разобраться, кто я такой. А я не мог тебе подсказать, потому что сам не знаю ответ. Но теперь, когда мы вернулись к истокам, я отодвигаю засов. Добро пожаловать в мою душу, мисс Чернильные Руки. Не стойте же на пороге!

Неожиданно книга захлопнулась, прищемив Кате пальцы. Она ойкнула и выронила ее. Перед ней словно захлопнули дверь, в последний момент передумав пускать на порог. Катя решительно схватила книгу, но страницы уже опустели. Исчезла даже надпись с форзаца. Все стерлось и в один момент стало неважным.

Катя испугалась, осознав, что Ник не шутил и не драматизировал, когда говорил о своем уходе. Но как писатель Катя знала наверняка – ни одна история не заканчивается так. Она стиснула книгу побелевшими пальцами. Ник не ошибся, доверившись ее рукам. Она не упустит ни одного слова!

Глава 16

На краю города

Выписанный на стикере адрес, весь день маячивший у нее перед глазами, сулил новое приключение. Сегодня Катя была полна решимости и в нетерпении ждала вечера, чтобы продолжить распутывать загадки, оставленные Ником.

Улица Капитанская располагалась на другом конце города, почти на его окраине, где старые частные домики вытеснялись монолитными высотками нового спального района. Сюда ходил всего лишь один автобус, поэтому в час пик пришлось ехать стоя, зажатой между людьми и повисшей на поручне, подобно цирковой обезьянке. Раньше Кате не приходилось бывать в этой части города, и боязнь потеряться не покидала ее на протяжении всей дороги.

Ровная магистраль сменилась ухабистой однополоской. Приехали. Выйдя на конечной остановке, Катя сверила маршрут с картой в телефоне и зашагала по насыпи. Камни больно кололи стопы, несмотря на толстую подошву ботинок. Заледенелые лужи выглядели небрежными заплатками на изувеченном дорожном полотне. Чтобы не переломать себе ноги, Катя освещала дорогу экраном телефона.

Наконец, она добралась до улицы, вымощенной асфальтом и озаренной скудным светом фонарей. Вереница частных домиков смотрелась жалким подобием жилья на фоне монументальных многоэтажек, растущих посреди поля. Второй дом отыскался довольно быстро – потеряться на этой маленькой улице было все равно что заблудиться в трех соснах. Невысокий железный забор, кое-где съеденный ржавчиной и временем, огораживал столь же невзрачный домик в три окна. Шиферная крыша, наглухо закрытые ставни – одна из них была перекособочена, точно бровь, которая пыталась изобразить на лице дома недовольство.

Не найдя звонка, Катя постучала и вздрогнула от испуга, когда по ту сторону калитки залаяла собака. Девушка отступила назад, хотя было наивным полагать, что эта пара шагов сможет защитить, если четвероногий охранник признает в ней грабителя. Но кроме собаки никто не отреагировал на ее приход. Она постучала снова, более настойчиво.

Наконец ее услышали. Лампочка над крыльцом загорелась, а через минуту входная дверь отворилась. На пороге возникла маленькая фигурка. Слабое зрение вначале признало в ней ребенка, но когда раздался голос, Катя поняла, что хозяйка дома – старушка. «Интересно, он специально выбирает мне в подружки дам постарше?» – пронеслось в голове Кати.

– Кто там? – беспокойно крикнула старушка в темноту. С появлением хозяйки собака залаяла еще громче.

– Добрый вечер! – воскликнула Катя, обращаясь к безликой фигуре. Она поднялась на цыпочках, чтобы выглянуть из-за забора. – Меня зовут Екатерина, я журналист газеты «Городской вестник»! Я работаю над статьей и хотела бы задать пару вопросов вам, если вы не возражаете.

– Газета? – переспросила хозяйка дома, очевидно, разобрав в тираде непрошеной гостьи лишь одно слово. И сама домыслила: – Почтальонка, что ли? Я газету уж полгода как не выписываю.

–Я жур-на-лист! – громко, по слогам прокричала Катя.

– Подожди, деточка. – Старушка сдалась и, держась за перила, стала спускаться по ступенькам.

Собака, наконец, замолчала и, судя по громыханию цепи, спряталась в будке. Щелкнула щеколда, калитка отворилась. Теперь Катя могла разглядеть старушку: несмотря на свой почтенный возраст, она держалась довольно бодро. Маленькая, коренастая, в цветастом байковом халате и калошах, она выглядела как дачница, которую отвлекли от сбора урожая. Ее волосы были убраны в пучок, но выбившиеся пряди, подсвеченные уличным фонарем, образовывали ореол из седых паутинок.

– Добрый вечер! – повторила Катя, на тот случай, если первый раз старушка этого не услышала. Показывая свое удостоверение, она добавила: – Я журналист. Пишу статью о застройке этого района. Я слышала, что застройщик планирует выкупить у вас землю, чтобы возвести на этом месте жилой комплекс.

– Да, все верно, – прокряхтела старушка. Чтобы заручиться доверием пожилого человека, нужно дать ему возможность рассказать о своих внуках или поругать кого-то за наглый произвол.

– Можно задать вам несколько вопросов? – настойчиво продолжила Катя, и старушка, не колеблясь, кивнула.

– Пойдем, чайком тебя напою. А то эти ваши «интерхвью» в такую холодрыгу до добра не доведут! – сказала она, приглашая журналистку в дом.

Катя прошла по дорожке, стараясь держаться подальше от будки – коварно молчащей, но от того еще более опасной. Ступеньки заскрипели под ее ногами, и было удивительно, как они не провалились под ее весом.

Внутри домик казался еще меньше, чем снаружи. Громоздкая мебель делала его совсем крошечным, а полумрак от слабого освещения съедал пространство. Хозяйка усадила Катю за стол, накрытый скатертью с бахромой, а сама стала суетиться на кухне, гремя посудой и банками с вареньем.

– Меня Катя зовут, – представилась она, когда бабулька поставила перед ней фарфоровую кружку с блюдцем.

– Баб Таня, – простецки ответила старушка, точно с утра до ночи только и делала, что представлялась другим людям.

Катя достала из сумки диктофон и блокнот с ручкой, чтобы не вызвать подозрения. Старики хоть и наивны, но детали подмечают, как детективы. Теперь она была вылитой журналисткой – в том идеальном представлении, которое когда-то подарило ей мечту об этой профессии.

– Вы давно здесь живете?

– Лет эдак десять. – Баб Таня прищурилась, вглядываясь в потолок, точно ответ был там, среди побелки и паутины. – Переехала сюда, когда мужа моего не стало, поближе к детям. Так тут и обосновалась. Скоро съезжаю. Продаю эту хибару и переезжаю к детям. И пусть тут строят свои небоскребы!

Она махнула рукой, точно отгоняла от себя надоедливых застройщиков. Чайник пронзительно засвистел, и старушка поспешила снять его с плиты. Она достала один чайный пакетик, экономно, но гостеприимно использовав его для обеих чашек: вначале для Кати – покрепче, а потом уже себе.

– То есть вы не против уехать отсюда и отдать этот дом под снос? – деловито продолжала Катя, утаскивая из вазочки пряник. С обеда она ничего не ела, и голодный желудок недвусмысленно намекнул ей об этом при виде еды.

– Да пусть делают что хотят. Мой дом, который мне действительно дорог, остался в двухстах километрах отсюда. – Она вздохнула. Катя повторила за ней этот вздох, то ли рефлекторно, то ли приняв слова на свой счет. У нее ведь тоже не было дома. Единственное место, которое она бы могла назвать домом, осталось в далеком прошлом. От воспоминаний ее отвлек голос баб Тани: – …Такой красивый, утопающий в зелени и с большой верандой. Пойдем, покажу тебе фотографии!

Старушка ловко вскочила со стула и засеменила в другую комнату. Катя отправилась следом, хотя голодный желудок умолял ее остаться за столом и умять еще один пряник. Катя слышала, как старушка открыла дверцу старого скрипучего шкафа. Она прошла в зал и застыла на пороге.

Прямо перед ней, растянувшись во всю стену, стоял огромный шкаф, заполненный книгами. Вот где ей следовало искать новую подсказку от Ника. Книжные ряды тянулись от пола до потолка, и на миг Кате почудилось, что она оказалась в настоящей библиотеке.

– Столько книг!– ахнула Катя.

– Моя гордость, – ласково сказала баб Таня. – Мы с мужем вместе собирали библиотеку.

Катя подошла ближе, чтобы разглядеть полки. Книги были в идеальном состоянии, с достоинством выдержав испытание переездами и временем.

– А хранились они вот в этом домике, – произнесла баб Таня, протягивая журналистке черно-белую фотокарточку. На ней была запечатлена супружеская пара, стоящая на фоне деревянного дома с резными ставнями в обрамлении раскидистых деревьев. В худенькой, маленькой женщине на фото едва угадывалась старушка, которую видела перед собой Катя. Рядом с высоким, широкоплечим мужчиной, едва заметно улыбающимся, она выглядела как ребенок – миниатюрной и радостной.

– Чудесный дом, – честно сказала Катя. В детстве она обожала такие кукольные домики и сама мечтала жить в похожем. Хотя сейчас многое бы отдала, чтобы оказаться в своем доме и вновь пройти по родным улицам. Улицам, которые давно позабыли ее стопы.

– Совершенно согласна. – Баб Таня улыбнулась. – Вот его бы я ни за что не променяла. А этот, – она обвела комнату грустным взглядом, – пусть сносят. Разве плохо, что вместо одного человека здесь смогут жить несколько семей?

– Если взглянуть на ситуацию с этой стороны, то очень хорошо, – поддакнула Катя.

– А вот и гляди с этой стороны. А то вы, журналисты, привыкли все критиковать! Уже по уши в своей критике погрязли и не замечаете вполне положительных вещей! – отчитала ее баб Таня. В голосе слышались твердые нотки, свойственные только педагогам, которые навсегда сохраняют способность виртуозно читать нотации и учить уму-разуму.

– Наверно, вы правы, – согласилась Катя. Она и сама не раз думала о том, что в зануду и пессимиста ее превратила именно журналистика, заставлявшая искать в каждом событии негатив, который в статье можно раздуть до размеров сенсационной новости.

– Никаких «наверно», деточка! – строго сказала баб Таня. – В мои-то годы многое становится весьма понятным и определенным, без всяких там «наверно».

Катя засмеялась, но тут же осеклась, поймав на себе строгий взгляд старушки. Вылитая учительница, ей-богу! Катя кашлянула и решила увести разговор в безопасное русло. Она потратила уже два часа, но до сих пор не нашла подсказку. С таким КПД можно было опоздать на последний автобус и застрять здесь. Представив это, Катя незамедлительно перешла к делу:

– У вас чудесная библиотека! Могу я изучить ее подробнее?

– Конечно! Можем выпить чай здесь, как английские аристократы! – Кажется, эта идея очень обрадовала баб Таню, которая поспешила за кружками, чтобы перенести чаепитие в зал.

Оказавшись наедине с книгами, Катя, не теряя времени, стала внимательно разглядывать корешки, пытаясь понять, в какой из них спрятана очередная подсказка Ника. Но ни одного намека не было – перед ней стояли вереницы книг, и каждая из них могла оказаться той единственной. До Кати доносился шум из кухни: звон разбитой чашки, кряхтение, шуршание – а потом звяканье новой кружки, что достали взамен.

Пока баб Таня суетилась на кухне, у Кати было несколько дополнительных минут на поиски. Она поторапливала себя, а заодно и Ника, мысленно призывая его указать на нужную книгу. Катя бегло просматривала названия на корешках книг, надеясь, что подсказка проявится сама собой.

Ни одной зацепки.

Разве можно за несколько минут найти в такой библиотеке нужную книгу? Но на полках ее действительно не было: она скромно лежала в кресле, накрытая очками. Видимо, появление Кати отвлекло хозяйку дома от чтения. Лишь взглянув на название, Катя поняла, что отыскала ту самую книгу – «Два капитана». Оказывается, подсказка с книжного развала обозначала не только адрес, но и конкретную книгу. От внезапного озарения Катя победно пискнула, схватила книгу и в нетерпении раскрыла ее. Но ничего выдающегося не произошло. Даже оказавшись обнаруженной, книга сохраняла свой привычный вид.

Катя уже успела отчаяться и разволноваться, когда среди листов заметила что-то вроде закладки. Она раскрыла разворот – и обнаружила старый, пожелтевший билет. Сколько лет он пролежал здесь? Было ли это простым совпадением, но маршрут на этом старом билетике совпадал с тем, что двенадцать лет назад они совершили вдвоем с матерью, когда с парой чемоданов в руках ехали прочь от прежней жизни. Катя настолько явно вспомнила этот момент, что ей показалось, будто в ушах звучит стук колес и раздражающее дребезжание ложки в стакане с недопитым чаем. Подсказка Ника была очевидной, но слишком сложной для нее. Воспоминания – это не царапины, которые заживают, не оставляя на теле следов. Это глубже, больнее и долговечнее.

Катя крепко сжала в руках старый билет на поезд, точно хотела убедиться в его реальности. Он не исчез, не испарился, как мираж. Все было по-настоящему. Услышав приближающиеся шаги, Катя спешно спрятала билет в сумку и вернула книгу на место, чтобы не показаться хозяйке любопытной и бесцеремонной. Баб Таня появилась в зале с подносом, расписанным под хохлому, и помрачневшая – видимо, из-за разбитой кружки.

– Руки уже совсем неуправляемые, – посетовала она, ставя на стол поднос с чашками и вазочкой, полной пряников. – Скоро весь сервиз перебью.

– Извините, это из-за меня все. Нужно было спокойно допить чай на кухне.

– Тю! – Баб Таня махнула на нее рукой, словно хотела вымести из головы Кати глупости. – Бабка бедокурит, а виновата молодежь?! Нет уж.

Катя улыбнулась. Новая подсказка, спрятанная в сумке, торопила ее. Однако она не могла попросту уйти, отказавшись от чаепития в домашней библиотеке, которое стоило бабульке разбитой чашки. Катя присела за стол, накрытый точь-в-точь такой же скатертью, что была на кухне. Заметив, что журналистка разглядывает скатерть, баб Таня с гордостью произнесла:

– Это ручная работа. Зрение ни к черту, а до сих пор вяжу.

– Очень красиво, у моей бабушки когда-то тоже такая была.

– У какой бабушки нет такой скатерти? – Старушка хихикнула и окунула пряник в чай. – Вяжу внукам носки да шарфики, даже подруге подарок связала. Но так и не передала.

– Почему? – наивно спросила Катя и осеклась, подумав, что причина может быть более чем трагичной.

– Да потому что живет за двести километров отсюда! – ответила баб Таня. – Раньше хоть писали друг другу и созванивались раз в год. А посылка одна так и затерялась. Вот я подарок связала, а отправить никак не соберусь.

Эти слова напомнили Кате о старых письмах, что до сих пор хранились в ящике ее стола. Одни были зачитаны и выучены наизусть, другие – написаны, но так и не отправлены. Когда-то она тоже не нашла в себе сил отослать письма. Воспоминания глухой болью отозвались в душе. Катя поежилась, точно от холода, и неожиданно для себя самой сказала:

– Если хотите, я могу отнести ваш подарок на почту и отправить! Подарки всегда должны находить тех, кому они предназначены.

Лицо старушки озарилось улыбкой, которая добавила ей морщин. Катя ожидала, что баб Таня бросится обнимать ее, но та лишь всплеснула руками. Очевидно, этот жест служил для нее выражением самых разных чувств: от негодования до радости.

– Ох, как здорово! – воскликнула старушка и, вскочив со стула, заметалась по комнате.

К тому времени, когда баб Таня собрала посылку и написала на листке точный адрес, Катя успела допить чай. Как она и ожидала, адресат жил в том же городке, название которого значилось на старом пожелтевшем билете. И Кате предстояло совершить путешествие по тому же маршруту. Мысль об этом не давала ей покоя. Катя засуетилась, поблагодарила хозяйку за радушный прием и поспешила уйти, чтобы успеть на автобус.

На улице была непроглядная темень, телефон почти сел, и Кате пришлось пробираться к цивилизации в потемках. Автобусная остановка пустовала – никакого намека на общественный транспорт. Мимо скользил поток машин, пронзая сумрак светом фар.

Чтобы не замерзнуть в ожидании автобуса, Катя обхватила себя руками и стала пританцовывать. Если бы перед ней была шляпа для мелочи, она вполне могла бы сойти за уличного танцора. Но никто ее отчаянные па не оценил, разве что водитель автобуса, который раскрыл перед пляшущей и замерзшей Катей двери. Она прошмыгнула в салон и окоченевшими пальцами стала отсчитывать мелочь, попутно уточняя маршрут.

– Да доедете вы до своей Октябрьской! – отмахнулся водитель и нервно вдавил кнопку на панели.

Железные двери громко клацнули, Катя вздрогнула и обернулась на шум. В «капкан» угодил мужчина в черной болоньевой куртке, который не успел проскочить, а теперь бурчал что-то невразумительное. Когда двери разжались, прищемленный распрямил плечи и, оплатив проезд, прошел в конец салона. Катя устроилась на одиночном сидении, у окна, – и автобус резко тронулся.

Он мчался по дороге, громыхая на кочках и пропуская пустые остановки. В промороженном окне мелькали уличные огни – от них кружилась голова, и Катя принялась читать названия остановок на электронном дисплее. Но это быстро наскучило, и она стала разглядывать пассажиров: женщина везла в сумке маленькую собачку, влюбленные слушали музыку, поделив наушники на двоих, а прищемленный стоял у поручней, пялясь в телефон, – его застывшая в странной позе фигура выглядела неестественно, точно он был роботом, сломавшимся во время движения.

Внезапно автобус наехал на кочку, пассажиров трухануло, раздался оглушительный грохот, точно дно провалилось. Катя взглянула под ноги, с облегчением отмечая, что пол остался на месте. Электронное табло нервно замигало и, успокоившись, заново пустило текстовую ленту. «Открой блокнот, немедленно!» – прочитала Катя с трудом, щурясь. Она не поверила своим глазам, но все же нырнула рукой в сумку, пытаясь на ощупь отыскать блокнот.

Страницы были исписаны колючими буквами, начиная от микроскопического: «Будь осторожна!» и заканчивая полустраничными: «НЕМЕДЛЕННО ВЫЙДИ ИЗ АВТОБУСА». Казалось, что кто-то сначала говорил с ней шепотом, а потом пытался докричаться до нее, срывая голос. Паника Ника передалась Кате; дрожащей рукой она вывела на странице:

– Я здесь, что случилось?

– Почему ты так долго не отвечала мне? – возмутился Ник. Как мамочка, от которой в телефоне остался десяток пропущенных звонков.

– Да в чем дело?! – за последние пять минут Ник успел и напугать, и разозлить Катю.

– Читай меня внимательно и выполняй все мои указания! – предупредил Ник прежде, чем написать длинное послание. – Тебе нужно выйти на две остановки раньше своей. Неподалеку будет ресторанный дворик, выбери многолюдное кафе и жди меня там!

Новая волна паники. Катя не знала, что происходит, но верила предостережениям Ника. Он уже неоднократно предугадывал исход событий и спасал ее. Именно поэтому, всецело доверившись ему, Катя в точности выполнила указания. Отсчитав нужную остановку, она вскочила со своего места, опасаясь, что автобус проедет мимо.

Катя была уже на нижней ступеньке, когда ее схватили за руку. Она дернулась в сторону и обернулась. Ее держал тот самый прищемленный тип.

– Вы обронили ручку, – просипел он, протягивая ей находку. Лицо его скрывал капюшон, Катя видела лишь тонкие, как бритва, губы и неопрятную щетину.

– Спасибо, – выдавила из себя Катя, пряча шариковую ручку в сумку. Надо же так испугаться человека, который проявил вежливость.

Пытаясь унять бешено колотящееся сердце, она зашагала по улице. Впереди мерцал огнями островок из ресторанов и уютных кафе. Играла музыка, шумели люди, транспорт гудел и лязгал. Пятничный вечер, несмотря на свой холод, не давал городу уснуть.

Катя, повинуясь указаниям Ника остановиться в многолюдном месте, выбрала ресторанчик итальянской кухни. Заняв единственный свободный столик на двоих, она перевела дух. Кресло было таким большим, что в нем она чувствовала себя невидимой и защищенной. От клетчатой скатерти веяло домашним уютом, приглушенный свет клонил в сон, а итальянская музыка убаюкивала. Но, несмотря на усталость, ей не хотелось спать – только бежать, бежать, бежать… Как зверю, который не видит, но чувствует опасность.

– Я на месте, – написала она. Ее отвлек подошедший официант. Катя спешно захлопнула блокнот.

Меню заведения уместилось на одном картонном листе. Выбирая напиток, Катя прочитала между эспрессо и капучино: «Я знаю». Ник уже и до ресторанного меню добрался! Она улыбнулась, хотя тревога еще не прошла. От волнения есть совершенно не хотелось, поэтому Катя заказала лишь чашку какао и вернулась к блокноту, где Ник успел оставить послание.

– Ты в порядке?

– Если говорить о моем физическом состоянии – то я в порядке! Но ты меня так напугал, что я чувствую себя загнанным в угол зверем. Объясни, что произошло?

– Ничего такого! – загадочно ответил Ник.

– А можно узнать причину твоих странных инструкций?

– Считай, что это был способ заманить тебя на еще одно воображаемое свидание. Предыдущее прошло не совсем гладко, поэтому я решил, что в этот раз ты можешь и не согласиться.

– И поэтому ты привел меня обманом? – удивилась Катя. Она была готова растаять, но осадок от тревоги не давал расслабиться. Странное ощущение, когда ты разрываешься меж двух противоположных эмоций…

– Да, я настоящий лгун! – написал Ник, и это чистосердечное признание пришлось Кате по душе.

– Ты неисправим. – Она вздохнула, выражая свою усталость и недовольство. Но Ник не мог слышать этого, разве что оставалось написать ему в скобочках ремарки о себе, как в пьесе. Катя хотела многое выспросить у Ника, но боялась своими навязчивыми вопросами снова разрушить их диалог. Оба старательно делали вид, что ничего странного между ними не происходило, и пытались поддерживать непринужденный разговор.

Подошел официант, и Катя спешно прикрыла рукой страницу с перепиской. Но ему не было никакого дела, что она там пишет; он просто принес кружку какао – и метнулся к другому столику. Напиток с горой тающих маршмеллоу выглядел так аппетитно, что Катя не удержалась.

– Ты променяла меня на еду? – прочитала она, когда кружка наполовину опустела.

– С чего ты взял?

– Перестала мне писать. Наверняка пьешь свой кофе!

– Поздно для кофе, пришлось заказать какао. Впервые слышу, чтобы ревновали к еде. – Катя хихикнула, но кружку отставила.

– Это не ревность, а возмущение!

– Возмущаться на свидании – не лучшая затея, – заметила Катя.

– Тогда спешу признаться, что свидания не мой конек.

– Быстро ты сдался.

– Направлю свою настойчивость на более полезное дело!

– Например?

– На выполнение давних обещаний, например, – ответил он. Катя сразу вспомнила об обещании встречи, от чего у нее перехватило дыхание. Будь она томной барышней викторианской эпохи, тут же упала бы в обморок от переизбытка чувств.

С возвращением Ника дурные мысли забылись. Катя не хотела портить ими этот счастливый момент, когда обоим удавалось искусно изображать былую непринужденность. Но за ней, как знала Катя, оба прятали свои настоящие эмоции – ту правду, о которой они не решались нигде написать.

– С нетерпением жду! Надеюсь, что это случится очень скоро.

– Кто знает. В книгах время течет совершенно по-другому. В одной странице может описываться мгновение, а может уместиться вся жизнь. Так что понятие «скоро» для меня относительно.

– Не спеши меня разочаровывать, ладно?

– Допивай свой кофе. И позвони по дороге домой маме. Мне кажется, в тебе накопилось достаточно мыслей, чтобы озвучить их.

И Ник замолчал – исчез, как делал всякий раз: неожиданно и без лишних прощаний. Катя в задумчивости допила какао, еще немного посидела за столиком и ушла, а по пути к автобусной остановке позвонила маме. Кем бы ни был Ник, она следовала его советам беспрекословно, точно прислушивалась к своему внутреннему голосу.

Глава 17

Признания

Руки были заняты: в одной она держала коробку с пирожными, в другой – пакет с книгой о динозаврах. Изловчившись, Катя нажала кнопку лифта локтем, и железные двери покорно разъехались, громыхая, как старый трамвай. Она боялась ездить на этом лифте, который по-улиточьи полз на нужный этаж, скрипя так жалобно, словно готовился сломаться. Каждый раз, когда железные двери закрывались, Катя начинала мысленно отсчитывать этажи и, добираясь до пятого, облегченно вздыхала.

Звонить в дверь не пришлось – едва она вышла из лифта, навстречу выбежал мальчишка, радостно выкрикивая ее имя. Раньше она и не замечала, как по-особенному звучит ее имя в устах младшего брата. Хвостику было почти семь. Общение с сестрой интересовало его больше, чем машинки и динозавры, – а это весомое доказательство любви для семилетнего мальчишки.

По традиции, она спросила о том, как поживают динозавры, и Хвостик убежал за ними в комнату. Катя тут же почувствовала себя неловко в пустом коридоре, поэтому заглянула на кухню. Мама как раз разливала чай по кружкам, но была настолько сосредоточенной, точно выполняла задание государственной важности. Именно такой Катя привыкла видеть ее: серьезной, порой даже суровой, спокойной и рассудительной – полной противоположностью ей самой. Казалось, что все эмоции заперты у матери под замком и прежде, чем проявиться, почтительно спрашивают разрешения. Она встретила дочь слабой улыбкой.

Глава семейства оказался на дежурстве, и Катю это успокоило. Не то чтобы она избегала встречи с отчимом, просто без него было лучше. Эта мысль не покидала ее восемь лет – с того самого дня, когда в их маленькую семью пришел третий. Катя ревновала и злилась, признавая, что дядя Игорь лучше, чем ее отец. Почему все так несправедливо? Избавиться от этих детских обид так и не получилось.

Первым вопросом от матери прозвучало обычное: «Как дела?», а Катя на автомате ответила:

– Ничего интересного.

– Ты опять не в духе? – как обычно, спросила мать.

– Просто избавляю тебя от скучного разговора. – Она пожала плечами и, водрузив на стол коробку из кондитерской, сказала: – Я тут пирожных принесла.

– Зачем деньги тратить, я же купила твои любимые безе.

Крышка заварника звякнула, точно выказывала недовольство матери вместо нее.

– Нет, – сорвалось с губ. Катя даже не поверила, что произнесла это вслух.

– Чего нет? – Мать поставила чайник на стол, хотя одна кружка еще была пустой. Но, очевидно, наполнять чашку, ведя такой запутанный разговор, представлялось ей невозможным и опасным.

– Не любимые. – Катя помотала головой в знак протеста и опустила глаза, точно ей было стыдно признаваться в этом.

– Столько лет были любимыми, а теперь разонравились? – удивилась мать и вздернула брови. – Кажется, ты и вправду не в духе сегодня.

– Мам, – тихо сказала Катя, но ее услышали. – Помнишь, там, дома, мы заходили в булочную на углу? Там продавались фруктовые корзиночки с заварным кремом. Ты купила их впервые, когда я пошла в школу…

– Помню, – только и сказала мать, тоже опустив глаза.

– Я нашла такие же. Вкус моего детства, – Катя кивнула на коробку и замолчала, боясь ранить словами.

– Они тоже ассоциируются у меня с тем временем. Может, поэтому я их не покупаю, – призналась мать. Маска невозмутимости сошла с ее лица, обнажив и сожаление, и недоумение, и раздражение.

– А безе я терпеть не могу!

– Так почему раньше не говорила? Я бы купила тебе твои корзиночки! – В попытках себя чем-то занять мать вспомнила про пустующую чашку. Крышка фарфорового чайника вновь звякнула, и сейчас этот звук показался слишком громким.

– А ты знаешь, что бывает от передозировки пирожными безе? – вместо ответа сказала Катя. Мать лишь мотнула головой, что означало «нет». – Язык прилипает к небу, и сказать ничего не получается.

– Тебе шутки, а я теперь буду себя корить. – Мать вздохнула, рука ее дрогнула, и чай, который она так старательно разливала по чашечкам, расплескался на блюдце. Но никто не придал этому значения, каждый поглощенный своими мыслями.

– Глупости, мам, – отмахнулась Катя. Хотя для нее это были вовсе не глупости. Она старалась держаться легко, отшучиваться и отмахиваться, прикрываясь наигранными смешками и дурацкой улыбкой. Но где-то глубоко, под слоем притворства, зудела обида.

– Из-за глупостей тоже можно волноваться! – парировала мать.

Их разговор прервал Сеня, притащивший в коробке всю свою коллекцию резиновых динозавров. Экскурс в палеонтологию закончился быстро, едва начинающий ученый заметил коробку из кондитерской.

В этот вечер безе так и не появились на столе. Может быть, оттого и чай показался Кате вкуснее обычного. Она рассказала маме про кошку с книжного развала и концерт в консерватории, про статью, ждущую своего звездного часа, и путешествии на окраину города, где живет баб Таня. Никогда прежде ей не приходилось говорить так долго. В горле першило, она прерывала рассказ, чтобы сделать глоток чаю, и с воодушевлением продолжала. Ей так хотелось рассказать матери о Нике, о том, что в ее жизни появился настоящий друг, о чуде ожившего воображения и о том, что она начала писать роман. Но каждый раз, когда эти слова были готовы сорваться с губ, она заставляла себя замолчать – кто поверит в реальное существование книжного персонажа?

Оставалась у нее еще одна тайна, которой хотелось поделиться с матерью. Уже в коридоре, обнявшись с ней на прощание, Катя шепнула ей на ухо: «Я хочу съездить домой, мам». Та сразу поняла, о каком доме шла речь. Было лишь одно место на земле, которое Катя называла домом, несмотря на то, что оно перестало быть таковым очень давно.

– Зачем?! – Тело матери в объятьях Кати напряглось, точно готовое оттолкнуть ее.

– Бороться со своими страхами нужно там, где их приобрел, – загадочно сказала Катя, но этот ответ не удовлетворил мать.

– Для чего ты туда едешь?!

– Посмотреть своими глазами на прошлое, чтобы разочароваться в нем и больше не жалеть, – заявила Катя и, видя непонимание в глазах матери, добавила: – Я вызвалась передать посылку, решив, что путешествие в детство принесет мне новые чувства.

– Когда тебе было три года, ты приложила руку к закипающему чайнику, потому что заинтересовалась тем, кто свистит внутри него, – мать помрачнела. – А потом рыдала от боли и пряталась, когда чайник закипал.

– Это намек на то, что я с детства была глупой?

– Я к тому, что не все ощущения приносят радость – за многими стоит боль. И я не хочу, чтобы ты обожглась опять.

– Ма-а-ам, – протянула Катя, и глаза тут же наполнились слезами, готовыми скатиться от одного вздрагивания ресниц.

Они снова обнялись, и это были совсем другие объятия. Не те, которыми мы обмениваемся при встрече; не те, которыми сопровождаем поздравления; а те, что говорят за нас, выражая чувства, для которых не нашлось подходящих слов. Такие объятия особенно крепки.

– Люблю тебя, – тихо сказала Катя, поразившись, как легко и естественно прозвучали слова, сказанные ею впервые.

– И я люблю тебя, доченька.

Ее разбудило шуршание пакета, и в этом звуке она спросонья расслышала признаки ограбления. Катя в панике вскочила с постели, готовясь встретиться с вором в маске, но вместо этого увидела на полу пакет и торчащий из него хвост. Хозяевам котов непременно нужно тренировать свои нервы, иначе можно сойти с ума от постоянных шорохов, стуков и прочих шумов.

– Белка, – шикнула Катя, и кошка ответила шуршанием. Но разве можно было злиться на это пушистое существо? Присутствие Белки и приободряло, и успокаивало. Коты – это лекарство от грусти и одиночества. Гладить два раза в день, перед сном слушать мурчание – вот и весь рецепт. Катя устало рухнула на подушку, осознавая, что понедельник начался на пару часов раньше. Она попыталась уснуть снова, но колотящееся сердце и дурные мысли не давали сделать этого. Пришлось вставать и идти в душ.

На работе в этот день все казалось раздражающим и навязчивым: сломанная ручка на входной двери, гул копировальной машины, горлопанка Дарья и шум электрического чайника, который долго закипал и не хотел выключаться.

– Это какой-то сумасшедший дом, – вещала Дарья возмущенно. Катя была полностью согласна с коллегой, хотя под сумасшедшим домом они подразумевали абсолютно разные вещи. – Ни минуты покоя! Катерина, ты только себе представь! Мне пришлось в субботу специально выходить на работу, чтобы дополнить выпуск новой криминальной сводкой. Провозилась полдня, пока объясняла все верстальщику!

– Не представляю даже, – сказала Катя, отвечая на требовательный взгляд Дарьи, ожидающей, когда ее возмущение найдет отклик. – Никогда не работала так много.

Это было сарказмом, поскольку чаще Дарью можно было лицезреть с чашкой кофе и печеньем, нежели за работой. Предположительно, трапезы на рабочем месте входили в ее должностные обязанности. Но для Дарьи было подвигом и то, что иногда она прерывала свои перекусы ради подготовки материала. Свою работу она оценивала как торговец антиквариатом: чем редкостнее экземпляр, тем он больше ценится. А потому никакого сарказма в словах коллеги Дарья не распознала.

– Но мне попалась очень интересная новость! В пятницу, прямо на остановке, грабитель напал на девушку. Ее спасла случайность – какой-то парень перепутал адреса и блуждал по остановкам, пытаясь узнать маршрут транспорта. Спугнул гада!

– От неудачника до героя один шаг, – хмыкнула Катя, подумав о том, что страх перепутать остановки для кого-то обернулся геройским поступком.

– И не говори, – согласилась Дарья. – Вот так пишешь об этих ужасах, и кажется, что они далеко, точно на другой планете творятся. А это вот под носом творится! Улица Октябрьская – это же твой район?

– Что, прости? – она отвела взгляд от монитора и переключила внимание на Дарью, которая повторила свой вопрос. По телу пробежала дрожь, точно Катю бросили в ледяную воду. – Да, я живу на этой улице.

– Ну надо же! – Ярко-алые губы сложились в букву «о», выражая высшую степень удивления. – Обалдеть.

– Преступник пойман?

– Сегодня ночью, – отозвалась Дарья и принялась рыться в своих бумагах, разбросанных по столу. – Благодаря размещенному в газете фотороботу его нашли на окраине города.

Катя вскочила со стула и бросилась к столу Дарьи. Она потянулась за листом, но отдернула руку, увидев перед собой знакомое лицо: впалые щеки, покрытые щетиной, тонкие ломаные губы и вихрастый чуб, торчащий из-под капюшона. Два дня назад этот человек ехал с ней в одном автобусе и хватал за рукав, возвращая оброненную шариковую ручку.

К горлу подступила тошнота. Катя отпрянула и ухватилась за столешницу, чтобы не упасть. Испуганная Дарья поспешила помочь коллеге, усадила ее на стул и похлопала по щекам, приводя в сознание.

– Э-э-эй, ты меня слышишь?! – повторяла она, пока не получила утвердительный ответ. Сунув ей под нос чашку, Дарья требовательно сказала: – На, выпей.

Катя ожидала, что принесут воды, но первый же глоток обжег ей язык. Это оказался кофе, который Дарья заварила себе несколько минут назад. Катя вздрогнула и ойкнула от неожиданной боли.

– Прости-прости, дорогая, – залепетала Дарья, бросившись менять чашку кофе на стакан холодной воды. Пока Дарья суетилась над офисным кулером, Катя приходила в себя. Дрожь унялась, ясность мысли возвратилась, а комок в горле исчез от одного глотка обжигающего кофе. Вернувшись со стаканом воды, Дарья спросила: – Ты в порядке?

– Все нормально, – кивнув, выдавила из себя Катя.

– Что с тобой творится в последнее время? Ты похожа на кролика, которого пугает каждый шорох!

– Я же была там тем вечером!

– Какое счастье, что с тобой ничего не случилось! Но ты зря так переживаешь. Во время нападения ты уже была дома, целая и невредимая.

– Да уж, – хмыкнула Катя, думая о том, что в тот вечер она была вовсе не дома, а ехала с этим человеком бок о бок и могла оказаться на месте той несчастной девушки, которую спасло только чудо.

– Дорогая, не принимай все так близко к сердцу. Жизнь и не такие ужасы в себе таит. Уж поверь, я об этом знаю достаточно. – Колумнист криминальных новостей невесело усмехнулась.

– Прости, что-то я вообще расклеилась…

– Не бери в голову! Лучше отдохни, чтобы прийти в себя, – посоветовала Дарья и заботливо погладила коллегу по руке, точно один этот жест был способен стереть все тревоги.

Вернувшись за свой рабочий стол, Катя открыла текстовый редактор и набрала: «Ник, мне срочно нужно с тобой поговорить». Едва она написала это, курсор запульсировал с такой частотой, что от него зарябило в глазах. Он заскользил по строчкам, оставляя за собой вереницу букв:

– Тебе нужно успокоиться. Вдох-выдох, вдох-выдох…

– При чем здесь мое дыхание? Скажи, ты ведь сразу знал обо всем? Ты привел меня в кафе совсем не ради свидания, так?

– Прости мою ложь, просто не хотел тебя пугать.

– Я все равно узнала об этом, а из-за меня пострадал другой человек, оказавшийся на моем месте в тот вечер.

Ник взял паузу, видимо, обдумывая ответ, а потом написал:

– Она пострадала самую малость. Отделалась легким испугом и порванным рукавом куртки. Я же не совсем монстр, чтобы, зная о нападении, не предпринять ничего!

– В смысле?

– В газете же написано про случайного прохожего, потерявшегося в городе? Кто, как ты думаешь, поменял на визитке сервисного центра адрес? Неудивительно, что парень потерялся, придя по нужному адресу и увидев на этом месте ларек за остановкой!

– Ты, конечно, молодец, но…

– На этом можно остановиться! – Курсор самовольно стер ее «но». – Как минимум невежливо ругать своего спасителя!

– Ладно, ты прав. Я должна просто сказать тебе, что безмерно благодарна за все, что ты делаешь для меня.

– Да брось! Если бы не мои загадки, ты не оказалась в поздний час на этой злосчастной остановке, а сидела бы дома.

– Мое спасибо все равно остается твоим.

Катя улыбнулась монитору. Пусть Ник не мог увидеть улыбку, но наверняка чувствовал ее через тексты.

– Да уж, легко быть супергероем в книге.

– Сложно быть принцессой в другой реальности.

– Это ты о чем?

– Каждое твое проявление в моей реальности связывает нас сильнее.

– Я знаю. Может быть, поэтому я ищу любую возможность проявиться.

– Ник, я… – Катя застыла над клавиатурой, раздумывая над правильностью того, что хотела написать. В один миг она стерла начало фразы и написала совершенно иное: – Как ты узнал о замысле этого человека?

– Считай, что я перечитал книг о хиромантии.

– Ник, давай без шуток!

– А что ты думаешь об этом?

– Ты можешь предсказывать будущее?

– Нет, конечно! Ты же придумала меня музыкантом, а не ясновидящим! Мои способности ограничены лишь текстами.

– Ты умеешь читать мысли?

– Уже ближе… Я воспринимаю твой мир через тексты. Когда ты читала названия остановок, я почувствовал твою тревогу.

– Да, потому что я всегда боюсь сесть не на тот транспорт и заблудиться, – подтвердила Катя и отметила, что впервые призналась кому-то в своем страхе.

– У меня не было времени это уточнить, потому что я заметил, что на тот же текст смотрит кто-то еще. И у меня мурашки пошли по коже, когда я почувствовал намерения этого человека. Я написал в блокноте, чтобы ты была осторожна. Ты не ответила. Я заволновался и стал следить за подозрительным типом через тексты. Видимо, он изучал карту города… и дольше всего читал название твоей улицы.

– Откуда ты знаешь, где я живу?

– Прочитал на первой странице твоего блокнота. Ты так и будешь меня перебивать?

– Прости.

– Правда, я до сих пор не понял, откуда ОН узнал твой адрес.

Катя задумалась, попыталась вспомнить детали того вечера и осознала, что сама все разболтала.

– Я… спросила у водителя, доеду ли до улицы…

– Теперь все ясно. Думаю, этот тип удивился, когда ты вышла раньше. Он не успел продумать план, потому и не пошел за тобой.

– А потом все равно вышел на моей остановке, – удивилась Катя.

– Может, хотел дождаться тебя. Или просто решил, что это подходящая для нападения улица, – предположил Ник, а потом, словно бы извиняясь, добавил: – Мысли я читать не умею.

Катя вспомнила об арке, ведущей во двор ее дома. Темнота и завывающий сквозняк не вызывали доверия, а только мурашки. Она всегда с опаской проходила это место, где ее угораздило встретиться с Анатолем. Намерения его оказались благими, однако с тех пор Катя не рисковала ходить там. Вначале боялась, что птицеподобный вернется, потом мерещилось, будто за аркой ее поджидает Ирка, чтобы поквитаться… Катя задумалась – ведь Ник не рассказывал, как ему удалось узнать о замысле Ирки. Тогда он отделался односложным ответом, но сейчас Катя хотела узнать правду. Сегодня Ник был особенно разговорчив.

– С ней все намного проще, – написал он. – Я только предположил, что Ирка может заподозрить тебя. Решил проверить ее переписку. Опущу нелицеприятные подробности того разговора, но в нем она была зла и решительна. Сказала, что подкараулит тебя у остановки. А твой маршрут я к тому времени успел изучить. Ты же любишь читать аншлаги на домах. Вот я и переделал твою записку – назначил встречу «у той остановки», чтобы Шурик пошел следом. Что-то еще прояснить?

– Все равно это выглядит как очередная ложь во спасение.

– Ты теперь не поверишь ни одному моему слову? А если я скажу, что ты самый близкий для меня человек?

Катя осталась непреклонна.

– Звучит банально, учитывая, что ты книжный персонаж, существующий в МОЕМ воображении.

– Ты же предпочитала не помнить об этом.

– А ты предпочитал ускользать от таких откровений. Сейчас твои слова кажутся искусственными, так что не сори ими. Из порченых семян ничего не прорастет.

– Узнаю в тебе своего писателя!

– Сочту за комплимент.

– Позволяю воспользоваться своими словами для поднятия самооценки.

– Весьма любезно. Может, ты продолжишь этот аттракцион небывалой щедрости и расскажешь, почему не дал мне дочитать твою историю? – Напоминание об этом отозвалось гудящей болью в пальцах, которые прищемила книга.

– Решил, что своими откровениями усугублю твое сумасшествие.

– Очень мило с твоей стороны, – обиженно ответила Катя.

– Сочту за похвалу. И, кстати, о ней. Не загордись сильно, но твой репортаж великолепен!

– Ты же обещал не соваться в мои тексты без спросу!

– А я свое обещание сдержал! – Выдав это, курсор остановился и замер безжизненной палкой, словно текстовый редактор завис. Сбежал. Ник всегда исчезал из текста неожиданно, как если бы они говорили по таксофону, который беспощадно обрывал диалог, когда оплаченные минуты заканчивались.

– Я смотрю, тебе полегчало, – заметила Дарья, хитро поглядывая на Катю. Прервавшись на очередной перекус, она шуршала пакетом и пыталась развязать узел на нем. – Аж щеки порозовели.

– Все в порядке, – кивнула Катя и невольно приложила ладони к щекам.

– Я с этими новостями совсем забыла тебя поздравить, – спохватилась Дарья. – У тебя вышел чудесный репортаж.

– Вышел?! – воскликнула Катя и даже подпрыгнула на стуле.

– На всю полосу! С утра, кажется, из консерватории звонили, чтобы поблагодарить за чудесное освещение событий. Это мне наши черепахи из третьего кабинета доложили.

Черепахами в редакции окрестили здешних старожилов, которые работали с начала основания газеты. И, как любила шутить Дарья, делились новостями, еще царапая наскальные рисунки. Три глубоко пожилые дамы, как три черепахи, удерживающие редакцию газеты на своих могучих спинах, были в курсе всех дел. И хотя звонки поступали на телефон главного редактора, черепахи знали не только содержание разговоров, но и личность звонящего. Феноменальная осведомленность!

– Все-таки опубликовала, – выдохнула Катя.

– А ты сомневалась? – хмыкнула Дарья. – Нужно хотя бы иногда разбавлять скучное однообразие чем-то действительно интересным!

Катя улыбнулась в ответ и выбежала из кабинета. В коридоре на полке всегда можно было найти стопку свежего выпуска, но сегодня, будучи сонной и раздраженной, она даже не заметила газеты. По пути ей встретилась корректор – одна из черепах. Прежде равнодушная к Кате, она любопытно посмотрела на нее, точно впервые увидела. Катя поздоровалась и прошла мимо, чувствуя на себе пристальный взгляд.

Однообразные, безынтересные хроники ЖКХ превращали их автора в такого же заурядного человека. Для многих она была пустым местом – лужей, о которой писала в сводке новостей. Статья на цветной полосе стала для нее яркой оберткой: теперь Катю разглядывали как выставочный экспонат с табличкой «Та самая, чья фамилия красуется на главном развороте». Она успокаивала себя тем, что вскоре интерес к ней угаснет, поскольку поверхностным взглядам быстро становится скучно. И Катя предпочла бы оставаться невидимкой, нежели чувствовать себя невкусной конфетой в красочном фантике.

На полке осталась парочка экземпляров, хотя обычно газеты лежали нетронутыми до вечера, пока не приходила уборщица, которая забирала всю стопку с собой. Она лепила поделки из папье-маше, находя газетам более достойное применение. Но сегодня кто-то опередил уборщицу, растащив почти все экземпляры. Катя взяла газету, и сердце замерло от предчувствия. Подумать только: она написала статью, в которой нет унылых заметок о бытовых бедах и фотографий прорванных труб!

Вечером в кабинет заглянул Шурик и предложил отпраздновать – выпить чашечку кофе. От горячих напитков Катя отказалась, зато приняла идею прогуляться. Шурик радостно встрепенулся и едва ли в ладоши не захлопал.

После работы они прогулялись в парке, ведя бессмысленные разговоры. Шурик вещал о новых объявлениях в своей коллекции, а Катя – о чудесном воссоединении семьи, случившемся прямо на концерте. Парень рассказывал о своей собаке, которую безрезультатно дрессировал уже месяц, а Катя – о кошке.

Они ушли далеко от парка и не разбирали улиц. Пропускали заполненные автобусы и ждали, когда основной поток пройдет. Катя продрогла, и провожатый пожертвовал ей свой клетчатый шарф, помпезно заявив: «Во имя спасения будущего журналистики». Катя хохотала, горло обжигал морозный воздух, точно она ела мороженое. Когда они заметили полупустой автобус, отъезжающий от остановки, то погнались за ним, размахивая руками. Двери открылись, и Катя, успев крикнуть сумбурное прощание, нырнула в салон, увозя на себе клетчатый шарф. Шурик махал ей вслед, пока автобус не потерялся в общем потоке автомобилей.

У входной двери ждала Белка. Катя опустилась на пол, позволяя кошке забраться ей на колени.

– Как ты провела день? – спросила она у мурчащей кошки. Та, по понятным причинам, не ответила, но по довольной морде и без слов было понятно, что кошачья жизнь налаживалась. – У меня был странный день. Такое безрадостное начало и удивительное продолжение… Иногда прогулка на свежем воздухе – лучшее, что можно придумать. Но тебе, пожалуй, по душе уютный диван?

Кошка повела ухом, словно настраивала локаторы на нужные волны. Катя восприняла этот жест как положительный ответ. С кошкой на руках она прошла в комнату и улеглась на диван. Достала блокнот из сумки, желая поделиться радостными минутами с Ником.

– Автор статьи на цветном развороте приветствует вас! – написала она.

– Персонаж гордится своим автором и шлет поздравления! – ответил Ник. – Ты сегодня позже обычного.

– Праздновали с Шуриком мою первую серьезную статью!

– Это с тем чудаком в клеточку, что ли? – В вопросе читалась агрессия, не свойственная Нику. Он был обидчив, раздражен или упрям, но никогда прежде – зол.

– Откуда такое пренебрежение? – удивилась она. – Совсем недавно он был у тебя славным парнем, а сегодня уже чудак… в клеточку.

– Как будто некоторое время назад он носил одежду в полосочку! – парировал Ник.

Видеть Шурика он не мог, а Катя никогда не описывала его Нику. Откуда же книжному персонажу знать про клетчатые вещи? Спрашивать было бесполезно – сейчас бы Ник не ответил из вредности. Но тут Катя вспомнила одну из своих давних заметок в блокноте: о коллеге, который любит клетчатую одежду и в разные дни похож на шахматную доску, плед, тетрадь по математике или баул «челнока». Наверно, по этому описанию Ник и узнал Шурика.

– Будешь оскорблять моих друзей, напишу, что ты тоже носишь клетчатые рубахи! – пригрозила Катя.

– И давно он стал твоим другом? Ты вроде говорила, что я – твой единственный друг.

– Ник, ты что, ревнуешь?

– Я пытаюсь собрать максимум информации, чтобы принять решение – обижаться или нет.

– Что за глупости?

– С каких это пор я стал для тебя глупцом?

– Ты не в себе, кажется. Не гуляй больше по книгам а-ля «Сто способов раздуть из мухи слона». Хорошо?

– Договорились. Пойду в книгу «Ноль способов пережить предательство»!

– Какое предательство? Что за муха тебя сегодня укусила?

– Та самая, из которой я решил раздуть слона, – огрызнулся Ник. Убористый почерк стал размашистым и еще более неразборчивым.

– Ник, успокойся. Ты до сих пор толком не объяснил мне, что произошло тогда в библиотеке, а сам устраиваешь сцены ревности.

– Я уже понял, что любое свидание в реальности лучше, чем сто воображаемых.

– Это никакое не свидание. Мы как минимум коллеги.

– А как максимум?

– Ты ведешь себя, как ревнивая барышня! – не выдержала Катя. То ее обвиняли в отсутствии друзей, теперь – в их появлении. – Я пыталась забыть о той встрече с Олей, но теперь хочу поинтересоваться, как вы оба оказались в библиотеке?

– Ты невыносима! – Если бы их разговор происходил в реальности, Ник развернулся бы и ушел, громко хлопнув дверью. Эти слова звучали именно так – как удар двери.

Катя устало вздохнула. Столько разных эмоций за один день – так и лопнуть можно! Странное поведение Ника расстроило ее, но она даже не знала, как исправить ситуацию. Когда люди ругаются, кто-то должен попросить прощения. Ник, считая себя обиженным, не пойдет на примирение первым. А за что тогда извиняться ей? За то, что разглядела в реальном человеке друга? Катя печально вздохнула и отложила блокнот. За день она настолько вымоталась, что не осталось сил, чтобы реагировать на выходки Ника. Катя закрыла саднящие глаза и сама не заметила, как уснула.

Ей снились книжные стеллажи, которые рушились один за другим, как кости домино. Шелест сотен книг превращался в оглушающий шум. Каждый следующий стеллаж, заваливающийся от падения предыдущего, плевался книгами, точно хотел попасть ими в Катю. Она стояла в центре, окруженная грудой стеллажей и зажавшая уши. Ей хотелось закричать, позвать кого-то на помощь. Но единственный, кто способен был ее спасти, стоял с краю, пряча в карманах руки, которые толкнули первый из стеллажей…

Глава 18

Дороги в прошлое

Сутра голова ныла и казалась чугунной. Горло болело и першило так, точно было покрыто наждачной бумагой. Прогулки по холоду дали о себе знать незамедлительно. Катя с трудом отняла голову от подушки, чтобы дотянуться до мобильного телефона. Прохрипела в трубку, что заболела, и получила неожиданно дружелюбный ответ начальницы. Видимо, успех репортажа растопил лед в душе главного редактора, предоставившей Кате три дня на лечение. Аттракцион небывалой щедрости, не иначе.

Она закуталась в кокон одеяла так, что снаружи остался торчать только шмыгающий нос. Рядом с ней умостилась Белка, но лучше бы заварила чай или сбегала за лекарствами. Если верить теории о том, что кошки укладываются на больное место и лечат, Кате следовало бы запастись целым кошачьим выводком и обложиться котами с ног до головы. Кости ломило от поднимающейся температуры. Она попыталась уснуть и слушала ветер, который завывал за окном, как закипающий чайник. Снова и снова рука тянулась к блокноту, чтобы написать Нику, но каждый раз ее что-то останавливало. В конце концов, Катя решила, что простуда – не причина прощать виноватого, даже если отчаянно хочется пожаловаться ему.

Нужно было потерпеть до вечера – мама обещала приехать с лекарствами и продовольствием. Полдня Катя прошаталась по дому призраком, шаркая ногами и волоча за собой торчащий из кармана халата пояс. Именно в таком виде и застал ее звонок в дверь.

От неожиданного звука Катя пролила чай, который несла из кухни.

– Кто там? – крикнула она. В горле противно заскрежетало.

– Это я, Шурик, – раздалось из-за двери. Внезапная паника сбила ее с толку, и вместо того, чтобы ответить гостю, она стала судорожно наводить порядок.

Порядок для нее значил: тапочкой вытереть с пола пролитый чай, запахнуть халат, пряча под ним махровую пижаму, оставить кружку на столе, подбежать к зеркалу, судорожно пытаясь расчесать спутанные волосы. Почему он пришел средь бела дня? Почему он вообще пришел к ней? Точно прочитав ее мысли, Шурик из-за двери сказал:

– Даша должна была предупредить, что я заеду в обеденный перерыв.

Только сейчас Катя вспомнила, что спросонок читала какие-то сообщения в телефоне. А она-то думала, будто ей приснилось…

– Открой, пожалуйста, я на минутку!

– Да-да, я иду! – просипела Катя, захлопывая дверь в комнату, где наведение порядка заняло бы гораздо больше времени. Раз гость всего лишь на минутку, можно принять его на кухне. Взглянув в зеркало еще раз, она с грустью отметила, что расчесанные волосы печальное положение не исправили. Впрочем, ей незачем было красоваться перед Шуриком, поэтому она смело распахнула дверь.

– Привет, – сказал он с улыбкой и, протягивая листок, добавил: – Тебе тут квитанция. Очень странная. Упала из почтового ящика, пока я тебя ждал.

– А почему странная? – недоуменно спросила Катя, разглядывая листок. Либо Шурик впервые увидел квитанцию за электроэнергию, либо простуда вышибла из нее мозги.

– Первую строчку прочти, – предложил Шурик. Вид у него был растерянный, словно он внезапно проснулся и не мог сориентироваться, где находится.

– «Счет за электроэнергию», – вслух прочитала Катя, недоумевая еще сильнее.

– А ниже?

– «Тариф». – Пожав плечами, Катя показала ему квитанцию.

Шурик внимательно вгляделся в листок и даже прищурился.

– Ничего не понимаю, – нахмурившись, сказал он. – Здесь точно был другой текст!

Недоумение Кати сменилось волнением. Фокусы с изменяющимся текстом были ей уже хорошо знакомы. Памятуя последний разговор с Ником, она боялась предположить, какое послание он мог оставить ее коллеге.

– «Эй, чудак, держись подальше от Кейт, иначе вся твоя коллекция объявлений превратится в сборник анекдотов!» – процитировал Шурик, делая паузы, чтобы вспомнить точную формулировку. Он смутился и нервно пригладил торчащие в разные стороны волосы. Было очевидно, что ему неловко цитировать это нелицеприятное послание.

Катя засмеялась и, поймав вопросительный взгляд Шурика, выдавила из себя:

– Не обижайся на него. Он порой бывает невыносим, но ничего плохого не сделает.

– Кто? – не понимал Шурик. Его былая уверенность, которую он так долго приобретал, лопнула в один миг, как воздушный шарик от тычка иголки. Сжавшись, точно еж в минуту опасности, Шурик топтался в коридоре. Он не мог просто сбежать, но и продолжать этот разговор, чувствуя себя полнейшим идиотом, тоже не хотел.

– Расскажу за чашкой чая, проходи, – пригласила его Катя и ретировалась на кухню. У нее было пять минут, чтобы придумать правдоподобную легенду, объясняющую странные послания на квитанции, которые чудесным образом исчезли.

Оказавшись на кухне, Шурик встал рядом с табуретом, отчего-то не решаясь присесть. Нервно перебирая пальцами пакет, с которым явился, он наблюдал за Катей, суетящейся у плиты. Когда она наконец-таки повернулась и пригласила его за стол, Шурик покорно сел на табурет.

В пакете оказались фрукты, бутылка молока и баночка меда. Катя поблагодарила Шурика за заботу, и между ними повисло неловкое молчание. Тишину нарушал лишь стук чайной ложки, которой парень размешивал сахар в чае.

Белка любопытно заглянула на кухню, но, услышав от незнакомца призывное «кис-кис-кис», юркнула обратно в комнату. Шурик неловко развел руками, будто извинялся, что не понравился кошке. Выглядело это очень забавно, и Катя едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

– Не подумай ничего дурного, но я чувствую себя идиотом в этой истории с квитанцией, – сказал он и косо глянул на Катю, проверяя ее реакцию.

– Не бери в голову, это всего лишь шутка, – отмахнулась она, наивно полагая, что такого объяснения Шурику будет достаточно.

– Твоя шутка? – уточнил он, действуя по логике Ника: прежде чем обижаться, нужно собрать информацию.

– Моего… друга, – несмело ответила Катя и снова замолчала. За пять минут придумать внятное объяснение происходящему она так и не смогла. Оставалось два пути: отказаться от каких-либо объяснений или сказать правду, которая выглядела фантастичнее любой выдумки.

– Он фокусник? – У Шурика нашлось свое объяснение.

– Что-то вроде того, – уклончиво ответила Катя.

– А фокус с изменением текста в статье – тоже его рук дело?

Катя промолчала, виновато потупив взгляд. Она старалась не вспоминать этот инцидент, о котором успела трижды пожалеть. И вовсе не потому, что расплатилась за него новыми очками. Она угукнула, тихо и невнятно подтверждая догадки Шурика, в надежде, что он не услышит.

– Не знал, что у тебя есть знакомые волшебники.

– Они не любят сознаваться в своих способностях, – пожала плечами Катя. – Будь я волшебником, то никому в этом не призналась.

– А почему я должен держаться от тебя подальше?

– Ну… он очень ревнивый и обидчивый, – уклончиво сказала Катя и нервно заерзала на стуле. Разговор приобретал опасный оборот, нужно было срочно уводить его подальше от ревнивого друга-фокусника со странными угрозами.

– Тогда пусть скажет мне это в лицо! – воскликнул Шурик и, взяв себя в руки, тихо добавил: – Я буду рядом, если только ты не захочешь, чтобы я держался от тебя подальше.

– Не делай из невинной шутки трагедию, – раздраженно сказала Катя и шмыгнула носом, как бы намекая, что болеющим нужно потакать и делать так, как они говорят.

– Я просто хотел у тебя спросить, чего хочешь ты.

– Выздороветь! – воскликнула она. Слово больно царапнуло горло.

– Я не о том вовсе. Ты разве не видишь, что с нами происходит?

– Мы сидим на кухне и спорим о пустяках. Все верно?

Шурик глубоко вздохнул. Она впервые видела, как он злится. У них что там, чемпионат по обидчивости?

– Не совсем подходящая атмосфера, чтобы выяснять отношения, – не выдержала Катя. Бессмысленно было мучить Шурика, изображая непонимание. – Мне нечего тебе ответить.

– Это и есть ответ!

Шурик вскочил со стула, случайно зацепив кружку рукой. Та опрокинулась и, скатившись по столешнице, со звоном разбилась об пол. Чайная лужа на столе, осколки на полу и капли недопитого чая, стекающие по скатерти, – картину этого апокалипсиса дополнял зардевшийся от стыда Шурик.

– Извини, давай я все уберу.

– Обеденное время уже заканчивается, иди, а то опоздаешь, – выпроваживая его из кухни, заявила Катя.

– Я куплю тебе новую кружку! – оправдывался Шурик, зашнуровывая ботинки.

– Не переживай. Мой друг-фокусник склеит кружку силой мысли. Будет как новенькая! – отшутилась Катя, чтобы разрядить атмосферу. – Спасибо за заботу. И вот, держи свой шарф. Дашке привет.

– Выздоравливай, – буркнул Шурик. На фоне его драматичного ухода это пожелание выглядело неуместно. Почти то же самое, как если бы сосед включил перфоратор ни свет ни заря и просверлил на потолке фразу: «С добрым утром!»

Шурик прощально махнул рукой и, не дожидаясь лифта, побежал по лестнице. Катя слушала его торопливые шаги, пока они совсем не стихли. Она закрыла дверь и отправилась убирать осколки.

Литры выпитого чая с лимоном и лекарства от простуды привели Катю в чувство к пятнице. И хотя болезненная бледность делала ее похожей на статую, выглядела она гораздо лучше, нежели в те дни, когда на нее свалилось все: температура, кашель, головная боль, ссора с Ником, разбитая чашка и обиженный Шурик. Ну и времечко!

Триумф репортажа быстро забылся, и на Катю уже никто восторженно не смотрел. Корректор, с которой она столкнулась у входа, сделала вид, что встретилась с пустым местом. Ах, как в старые добрые времена… Одна Дарья продолжала источать дружелюбие и поздравила вернувшуюся в строй коллегу имбирным печеньем. За дни одиночества в кабинете Дарья накопила огромный потенциал собеседницы, а потому говорила без умолку. Катя даже предположить не могла, что по этой болтовне можно скучать.

После работы она отправилась на вокзал, чтобы купить билет. На лестнице ей встретился Шурик, который буркнул неопределенное «привет-пока» и ускорил шаг. Катя остановилась на лестничном пролете, чтобы позволить беглецу скрыться. Прежняя неловкость вернулась в их общение, точно дружественные беседы и совместные прогулки были сном. Она вздохнула, услышав, как громко хлопнула дверь внизу, и спустилась по лестнице. Раньше казалось, что игнорировать людей не составляет особого труда. Это действительно просто, если ты безразличен к ним. Но стоит этим людям вторгнуться в твою жизнь, как равнодушие исчезает.

Укутавшись в теплый вязаный шарф, Катя зашагала по улице, пренебрегая общественным транспортом. За время болезни так надоело сидеть в четырех стенах, что загнать ее в душный и пыльный автобус не мог даже пронизывающий ветер. Деревья, воздев тощие ветви к посеревшему небу, беспокойно раскачивались от мощных порывов. Катя спрятала нос в складках шарфа и запустила руки в карманы, ища перчатки. Идея прогуляться до вокзальных касс уже не казалась такой хорошей.

Пятничным вечером вокзал был заполнен суетливыми людьми, стоящими в очередях, опаздывающими на автобусы или ожидающими своего рейса. Катя представила себе, что вся эта снующая толпа в панике уезжает из города, в который скоро должна прийти зима. Люди будто сбегали от холодов, толкаясь в очередях за билетами на юг.

Катя скромно расположилась в конце очереди и стала ждать своей возможности сбежать из промозглого города. Но она ехала на север, в те края, что зима уже успела облюбовать и наградить первым снегом.

Получив заветный билет, Катя долго разглядывала его, прислушиваясь к себе. Ей всегда было интересно, что она почувствует, когда решит вернуться в родной город: радость, печаль, отчаяние, смятение? Выбрать из этих чувств одно, отделив его от остальных, оказалось невозможным: они смешались в ее душе, как акварельные краски.

Катя спрятала билет в сумку, но проделать то же самое с унылыми воспоминаниями не получилось. Возвращаясь домой, ужиная неаппетитными макаронами, укладываясь в постель и даже засыпая, она думала о старом доме, отце и тех местах, что хранили ее детство.

Ей снились качели у дома и дерево с маленькими грушами, похожими на крупные бусины. Если раскачаться посильнее, можно было дотянуться рукой до самых спелых груш, растущих на макушке. Она взлетала все выше, старые качели скрипели все громче… Она стояла на деревянном сиденье, держась руками за перекладины, шершавые от облупившейся краски. Вдалеке виднелся чей-то неясный силуэт. Но в этом сне она была уверена, что видит Ника. Он шел к ней неспешно, пряча руки в карманах джинсов. Лицо его скрывал козырек кепки, смотрящейся на нем нелепо. Она окликнула его, но Ник даже не повернул головы на ее голос – просто прошел мимо. Она попыталась остановить качели и докричаться до уходящего прочь Ника.

Катя проснулась от собственного крика. Имя Ника в последний раз сорвалось с ее губ – и утонуло в тишине комнаты. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она уже не спит. Воображаемые качели сменились старым диваном со смятыми простынями. На подлокотнике сидела Белка, прижавши уши и уставившись на хозяйку. Очевидно, крик переполошил кошку. Катя шумно выдохнула, приходя в себя. Как раз вовремя затарахтел будильник, и она, оставив его попусту трезвонить, отправилась умываться. Холодная вода смыла остатки дурного сна. Катя взглянула в зеркало и поразилась своему испуганному отражению. Не успела она вернуться в родные края, как кошмары вновь стали ее тревожить.

Распад семьи сильно задел ее, одиннадцатилетнюю девочку, чья чувствительность делала трагедию из любой ситуации. Никто не знал, что каждая ночная ссора родителей обращалась в ее слезы и бессонницу; никто не замечал, что она пряталась в шкафу, когда отец повышал голос. Каждый выживал сам по себе. Катя молчала и терпела, но эмоции, которые она надежно прятала внутри, проявлялись в еженощных кошмарах. Ей не снились монстры или мрачные комнаты… Катю пугали не образы, не жуткие картинки, а чувства. Во сне она могла видеть качели или красочные страницы из детских книжек, но при этом испытывать неуемную тревогу, страх, отчаяние. Сегодняшний сон, в котором она пыталась спрыгнуть с качелей, чтобы догнать Ника, был слабым отголоском тех детских кошмаров. Странным образом давние ощущения вернулись, точно билет, купленный накануне, стал проводником в прошлое.

Действительно ли нужно поехать туда?

Она опустила голову, наблюдая, как вода из крана ускользает сквозь сифон раковины. Мучаясь сомнениями, Катя думала о том, чем закончится погоня за собственными иллюзиями. Принесет ли это успокоение? Удастся ли встретить Ника или он ускользнет от нее, как во сне? Катя знала одно – любая поездка лучше одиночества. Она почти убедила себя, что едет не ради Ника, а чтобы доставить подарок от баб Тани.

Посылка была легкой, но объемной. Желтая плотная бумага, перевязанная джутовой нитью, надежно скрывала подарок. Кате хотелось хоть одним глазком взглянуть на вязаную вещь, которая годы пролежала запечатанной, ожидая доставки, но совесть не позволяла ей порвать упаковку. На заправленном под узел листке были написаны адрес и фамилия получателя. Катя попыталась представить эту улицу, но не смогла даже припомнить такую в ее городе.

Она сложила вещи в рюкзак, нахлобучила чудаковатую шапку с помпоном и, попрощавшись с кошкой, вышла из квартиры. Утро выдалось холодным и мрачным. С неба срывалась противная колкая крупа, похожая на стружку пенопласта. Несмотря на ранний час, улицы были полны машин, а на остановках люди перетаптывались с ноги на ногу в напрасных попытках согреться. У города – нескончаемого круговорота из людей и машин, изменяемого лишь временами года, – не было выходных.

Автобус быстро домчал ее до вокзала, и Кате пришлось слиться с толпой блуждающих в ожидании своего рейса пассажиров. Она рассматривала дисплей с расписанием междугородних автобусов, воображая, для чего бы ей стоило поехать в каждый из городов; а потом наблюдала за людьми, пытаясь угадать, кто куда направляется.

Наконец, объявили посадку на ее рейс. Откуда-то из глубин души поднялось, как пузырьки лимонада, волнение. Катя нервно сглотнула подступивший к горлу комок и направилась к площадке, где рядами выстроились автобусы.

Умостившись у окна, Катя достала из рюкзака блокнот. Щелкнув шариковой ручкой, она спешно вывела на чистом листе: «Я еду», точно была уверена – в том городе ее ждут и будут встречать. Никто не отвечал. Бабулька с газетами успела продать пару кроссвордов, кондуктор – проверить билеты, опоздавший пассажир – погрузить багаж и устроиться рядом с Катей. Вокруг успело произойти столько событий, а Ник до сих пор не ответил. Катя гипнотизировала блокнот, мысленно призывая Ника к ответу. И пусть сосед косо поглядывал на нее, уставившуюся в чистый лист, – ей было все равно, что о ней подумают.

В один момент Катя почувствовала острое желание отказаться от своей затеи. Но автобус уже равнодушно катил по дороге, прорезая светом фар белесую стену из снежной крупы. Катя спрятала блокнот в рюкзак и повернулась к окну.

Наверное, расстояния были созданы для того, чтобы, преодолевая их, мы размышляли о важных вещах. Мелькающие пейзажи сменяли друг друга в запыленных окнах автобуса и походили на ленту диафильма. Вдыхая пыль, осевшую на протертых сиденьях и стеклах, Катя воображала себя на чердаке, нашедшей коробки с пленками и допотопным проектором. Перед глазами снова появились черно-белые дрожащие картинки из далекого детства, которые отец показывал ей на стене. Чем ближе Катя была к своему городу, тем больше прошлое захватывало ее, словно она шла по следу воспоминаний.

Прислонив голову к стеклу, Катя задремала. Ей нравилось ощущать холод, идущий от окна. Проносящиеся мимо пустынные поля перекочевали в сон, в котором она дрожала от озноба и стояла посреди бесконечного поля. Она видела сотни дверей – старых, покрытых чешуей облупившейся краски. Они висели в воздухе и никуда не вели. Она открывала одну дверь и натыкалась на другую. Так могло продолжаться до бесконечности.

Чувство тревоги разбудило ее. Катя вздрогнула и открыла глаза. Приснившийся озноб остался наяву. Ноги замерзли, из трещины в окне дуло. Скрип, с которым во сне открывались старые двери, издавала спинка соседнего сиденья. Катя замоталась в шарф и отодвинулась от окна. Не хватало снова простудиться!

Пейзаж быстро сменился, приукрашенный признаками цивилизации. Бензоколонки, придорожные кафе и окраины поселений вытеснили поля, которые рваными лоскутами чернели где-то вдалеке. Местность была не то что знакомой, но какой-то родной.

Автобус остановился и, избавившись от груза, налегке покатил по дороге дальше. Люди разбежались, как муравьи, и Катя осталась на станции в одиночестве. Присев на покосившуюся скамейку, она стала рыться в рюкзаке в поисках бумажки с адресом.

Из-под скамейки показался любопытный собачий нос, учуявший запах еды. Катя вздрогнула от испуга, и нос тут же спрятался обратно, приняв ее движение за готовящийся удар. Но бутерброд из рюкзака вернул собачье доверие – морда с блестящими глазами-бусинами снова высунулась из-под лавочки и облизнулась. Скормив сухой паек собаке, Катя отряхнула руки от хлебных крошек и отправилась в путь.

За дюжину лет городок преобразился, хотя и сохранил прежнюю атмосферу. Железнодорожный вокзал громыхал и гудел вдалеке, бесконечные перекрестки соединяли новые асфальтированные дороги с брошенными ухабистыми одноколейками. После городских высоток здешние домики казались совсем кукольными. Шиферные крыши, лавочки у забора, палисадники с уныло зеленеющими можжевельниками и лай дворовых собак…

Катя прошла две улицы, пытаясь вспомнить, какими они были десять лет назад, когда она последний раз гуляла по ним. От деревьев, которые раньше тянулись длинной аллеей вдоль дороги, смыкаясь над ней, остались лишь куцые пеньки с тощими побегами. Там, где прежде стоял заброшенный кирпичный дом, теперь располагались магазины, пестрящие рекламой. Здание музыкальной школы, которое в детстве казалось Кате верхом архитектурной мысли, теперь выглядело уныло и бедно. Приехать сюда нужно было хотя бы для того, чтобы понять, как много изменилось в ней самой.

Ориентируясь по карте в телефоне, Катя миновала все закоулки маленького городка и вышла на нужную улицу. Отсчитала три дома от угла и остановилась. Она увидела высокий кирпичный забор. Кованые ворота, увенчанные вензелями, смотрелись неподходяще для окружающей местности и уж тем паче не вписывались в представление о жилище семидесятилетней старушки. Катя сверила адрес по листку и, убедившись, что нашла восьмой дом по улице Садовой, нажала на звонок. Слышно было, как хлопнула входная дверь, как каблучки суетливо застучали по дорожке, как щелкнул замок. Ее встретила высокая женщина, облаченная в просторное платье-кимоно. На ногах у нее были кокетливые тапочки с помпонами и каблучками – символ модниц-домохозяек.

– Здравствуйте, – неуверенно сказала Катя, стараясь отцепить свой взгляд от розовых тапочек. – Я ищу… Любовь Степановну. У меня для нее посылка.

– Тут такие не живут, – коротко ответила женщина. По ее недовольному лицу казалось, что на слова у нее установлен жесткий лимит и она не собирается тратить их на общение с незнакомками.

– Мне дала этот адрес ее подруга и соседка, баб Таня, – Катя предприняла вторую попытку. Вновь безуспешную.

– Девушка, я же сказала, что никаких бабок тут не знаю! – резко произнесла она и, не дожидаясь, пока Катя успеет что-то возразить, хлопнула дверью перед самым ее носом. – Что за глупые почтальонши пошли! – сказала женщина самой себе, но достаточно громко, чтобы Катя это услышала.

Цокая каблучками, женщина ушла, оставив Катю в недоумении и растерянности. Она стояла перед закрытой калиткой и прижимала к груди желтый сверток.

– Деточка. – Катя не сразу поняла, что звали ее. Когда голос раздался ближе, она обернулась. – Ты не Степановну ищешь?

Перед ней возник сухонький дедок, опиравшийся на палку. В другой руке он нес авоську, сквозь которую проглядывал румяный бок хлебной буханки. Катя сразу узнала запах свежей выпечки. Значит, местная хлебопекарня до сих пор работала исправно. Катя ответила деду кивком.

– Так ее уж два года как нет, – сказал дед. По-простецки, без горестных вздохов и скорби. В глазах старика смерть стала обыденным делом, столь же естественным, как дыхание. Катю бросило в дрожь: то ли от самой новости, то ли от интонации, с которой ее озвучили.

– Мне надо передать… – неуверенно произнесла Катя, показывая деду желтый сверток. Хотя передавать эту посылку было уже некому.

– Могу дать адрес ее дочери, – предложил дед, но Катя отрицательно помотала головой и прижала сверток к груди, точно его хотели забрать.

Дед вздохнул и заковылял по тротуару, качая на ходу авоськой. Шаркая ногами в галошах, он дошел до дома на углу и скрылся за забором, скрипнув калиткой на прощанье.

Катя оглядела кованые ворота, представляя, каким было это место два года назад, когда здесь жила старушка. Воображение нарисовало дощатый забор, кусты сирени вдоль дорожки к маленькому дому с зелеными ставнями и галоши, брошенные на крыльце. Еще два года назад это место не слышало стука каблуков нелепых тапочек, не ограждалось от мира высокой каменной изгородью, не блистало роскошью, но было уютным и естественным, точно дворик был частью природы, прирученной человеком.

Катя двинулась дальше по улице и внезапно остановилась. Что-то в этой местности показалось ей знакомым. Она стояла перед покосившимся штакетником, за которым разрослась акация. Сквозь паутину колючих веток проглядывался домик – с облупленной краской, заколоченными ставнями и осыпавшимся с крыши шифером. В нем было практически не узнать тот аккуратный домик с фотографии. В памяти Кати возникли хозяева дома: радостная баб Таня, держащая под руку своего серьезного мужа. Эта картина словно говорила: бороться со временем бесполезно; оно состарит тебя, прочертит на твоем улыбающемся лице морщины, разрушит твой дом, покроет его паутиной поросли, а потом утопит твою жизнь в забвении.

Кате стало не по себе от таких мыслей. Захотелось убежать, но она не могла сдвинуться с места, точно ее приковали к земле. Ноги вдруг стали чугунными и перестали слушаться. Такое же чувство Катя испытывала когда-то в библиотеке. Ей не следовало уходить. Она сделала неуверенный шаг вперед, потом еще один – и оказалась рядом с трухлявым забором. Перекошенный хлипкий штакетник напомнил корявый почерк Ника. Катя толкнула деревянную калитку, и та распахнулась, покачиваясь на ржавых петлях. Прошмыгнув под строительной лентой, ограждающей территорию, Катя оказалась во дворике.

Там, где раньше была дорожка к дому, теперь валялся мусор и ветки. Катя медленно зашагала по трескучему настилу, боясь наступить на стекло. Миновала развалины, которые когда-то служили сараем, но были растащены на доски местными. От сарая остался лишь белесый фундамент, торчащий из земли, как зубы.

Ступени крыльца прогнулись под ее весом. Она не ощущала твердости под ногами – точно вместо сгнивших досок шла по комьям прессованной ваты. Спрятав желтый сверток в рюкзак и вооружившись телефоном, заменившим ей фонарик, Катя потянула дверь на себя. Разбухшее дерево прочно засело в проеме и не поддавалось. Тогда она уперлась ногой в стену дома и с силой потянула дверь обеими руками, а затем, резко рванув на себя, откинулась назад, упершись спиной в перила крыльца. Дверь с тугим скрипом распахнулась, бросив в непрошеную гостью облако пыли и затхлости. Катя закашлялась, закрывая лицо рукавом.

Дверь, открывшись, явила ей хлам и полумрак брошенного жилища. В редких солнечных лучах, пробившихся внутрь, беспокойно кружилась пыль. Катя переступила порог, глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Разбитые стекла скалились в рамах мутными осколками, дыра в крыше проплешиной зияла на потолке. Обои с узором в мелкий цветочек ошметками висели на стенах, и милый рисунок на них никак не сочетался с пугающей атмосферой дома. Пол был усеян штукатуркой, падающей с потолка, пустыми банками, осколками и забытыми вещами, которые наверняка были перебраны воришками. Если здесь и оставалось что-то мало-мальски ценное, его вынесли и продали за копейки. Почему-то в этот миг Катя вспомнила тетрадь Шурика с коллекцией объявлений. Да, люди стараются выручить копейку за любой хлам.

Она прошла в другую комнату, некогда служившую кухней. На полу отчетливо виднелся темный квадрат. Очевидно, здесь стоял холодильник, под которым краска на полу сохранилась лучше. Но никакого холодильника в доме не оказалось. Кто-то даже розетки открутил – оголенные провода торчали из стен как щупальца. На подоконнике стоял треснувший керамический горшок с землей. Интересно, что росло в этом горшке десять лет назад: красная герань или привередливый фикус?

За кухней следовала широкая комната – зал. Катя сразу представила, как смотрелся бы у стены книжный шкаф, который баб Таня забрала с собой. Эта комната была захламлена картонными коробками, набитыми старой обувью. Мерзкий, кисловатый запах и копившаяся годами пыль не давали дышать. Прикрыв лицо шарфом, Катя стала изучать содержимое коробок, разыскивая книги. И хотя она видела в новом доме баб Тани целую библиотеку, у нее оставалась надежда, что где-то здесь окажется парочка забытых томов.

Телефон давал немного света, поэтому ей приходилось склоняться над каждой коробкой, чтобы разглядеть содержимое. Но кроме старого хлама, не забытого, а брошенного нарочно, здесь ничего не было.

В большой коробке, напичканной тряпьем, что-то зашуршало. Крыса! Катя отдернула руку, взвизгнула и отскочила. Хрустнула доска, потом – другая. Пол вдруг заскрипел, затрещал и провалился куда-то, а вместе с ним и сама Катя. Казалось, сердце подскочило к горлу и тут же упало в желудок. Спасло то, что одеждой она зацепилась за гвозди. Этого хватило, чтобы Катя успела схватиться за края обломанных досок. Она повисла на руках – и, казалось, вот-вот сорвется, но болтающиеся ноги вдруг наткнулись на какую-то опору рядом. Лестница – ее последний шанс не рухнуть.

Изловчившись, Катя дотянулась до перекладины и зацепилась за нее носком ботинка. Потянулась, неудачно дернулась и услышала предупреждающий треск досок. Ей все-таки удалось перебраться на лестницу. Снова почувствовав опору под ногами, Катя перевела дыхание. Она сняла с шеи шарф, оставив его болтаться на ржавых гвоздях. Посмотрела вниз – и, заметив пятно света, не сразу поняла, что во время падения уронила мобильник. Только этого не хватало! Пришлось спускаться.

Тело все еще дрожало от испуга, руки саднило от царапин и заноз, шея нестерпимо ныла. А Катя беспокоилась о мобильнике. Он упал в кучу гнилой соломы, поэтому оказался цел. Катя выставила телефон перед собой, освещая пространство горящим экраном.

Вдоль стен тянулись массивные полки, заставленные пыльными банками. Их мутное содержимое было невозможно опознать. Пол покрывала гнилая солома вперемешку с осколками, распространяя зловоние. Очевидно, старые банки взорвались. От тошнотворного запаха перехватило дыхание. Следовало выбираться отсюда как можно скорее. Катя метнулась к лестнице, но споткнулась и ударилась носом о деревянную перекладину. Чертыхнувшись (филолога тоже можно довести!), Катя направила свет телефона под ноги и увидела большую коробку, набитую тканью. Вначале она подумала, что обнаружила старую одежду, но все же решила проверить.

Пальцы наткнулись на что-то твердое – под слоем затхлых тряпок были спрятаны книги. Катя радостно взвизгнула – она не ошиблась! Подсказка Ника найдена!

Она присела на корточки, чтобы перебрать коробку с книгами. Поднять ее по лестнице не получилось бы, поэтому Катя осталась в подвале. Нужно изучить каждую книгу.

Она лихорадочно листала страницу за страницей. Разбухшая бумага тихо шелестела под ее пальцами, точно очнувшись ото сна. Просмотренные книги откладывались в сторону, поднимая за собой облачко пыли.

Опустошив коробку наполовину, она начала злиться и вместо лежащей сверху книги вытащила другую – с самого дна. Обложка совсем истерлась, трудно было различить название. Но и следующие страницы оказалась пусты, точь-в-точь как в книге из лужи. Катя дошла до последней страницы, на которой чернели корявые, острые буковки: «Здесь должна быть последняя глава, но будет последняя подсказка. И она заключается в том, что тебе больше незачем искать. Все, что ты должна была отыскать, ты нашла в себе».

К горлу подкатил комок, но Катя была слишком рассержена, чтобы заплакать. Схватив книгу без обложки, она сунула ее в рюкзак и поднялась по лестнице. Оказавшись наверху, Катя достала ручку, села на пол и написала в найденной книге:

– Что это значит?

– Ты нашла последнюю подсказку, поздравляю, – появилось на книжных страницах.

– Где мне тебя ждать? – требовательно спросила она.

– Тебе не нужно никого ждать. Твой автобус уходит через полчаса. Советую поторопиться.

– Ты что, вновь надо мной пошутил?

На этот раз ей никто не ответил. Катя сделала еще одну попытку поговорить с Ником, но он больше не отзывался. Она исписала страницу до конца – а Ник остался нем.

Слезы отчаяния хлынули из глаз. Хотелось разорвать эту книгу в клочья, чтобы причинить кому-то ту боль, что испытывала сама. Катя отшвырнула ее в дальний угол, к горе хлама, и бросилась прочь из этого дома.

Рыдания мешали дышать. Захлебываясь слезами, Катя бежала по улице. Прохожие удивленно поглядывали в ее сторону и старались держаться подальше, как от чумной.

Неужели Ник пошутил над ней? Неужели никакой встречи быть не могло? О чем она думала, когда верила человеку, который бродил рядом с ней по городу, прячась за ребусами? Она рыдала из-за своей глупости, досады и разочарования. Ее фантазии – эти мнимые красочные галактики – взорвались в один миг, оставив лишь клубы удушающей космической пыли. Реальность обрушилась на нее слишком неожиданно, и оттого становилось еще больнее. Не было никаких оживших книжных персонажей и загадок, должных привести к ним, – был пустой обман и чьи-то злые шутки! А она наивно верила в них, став посмешищем для шутника.

На станции ждала все та же черная собака. Катя устало опустилась на скамейку, вытирая слезы краем порванного шарфа. Дворняга сидела рядом, подметая хвостом выщербленный асфальт, и ждала чего-нибудь вкусного. В кармане Катя обнаружила раскрошившееся имбирное печенье, которым накануне ее угостили. Она вытряхнула все до последней крошки. Собаке хватило пары мгновений, чтобы проглотить лакомство.

Тем временем небо затянуло серыми облаками. Стал срываться снег, похожий на мелкие клочья ваты. Катя наблюдала, как снежинки опускаются на собачью шерсть и тают, оставляя после себя блестящие капельки. А вот дворняге снегопад не понравился. Она отряхнулась и заковыляла в свое укрытие, под лавочку.

Так они просидели около получаса, ожидая автобус, который опаздывал. Раскрыв двери, он впустил замерзшую Катю в пустой салон. Она заняла свое место, хотя могла выбрать любое. Контролер отказалась проверять билет, поскольку он был единственным.

– А где же остальные пассажиры?

– В такую погоду все дома сидят. Вам просто повезло, что автопарк на конечной.

– Все равно машину гнать, – добавил водитель.

– Да уж, мне сегодня постоянно везет, – невесело сказала Катя.

Контролер отвлеклась, чтобы пропустить в автобус еще одного пассажира. Опоздавший ловко прошмыгнул в салон, задев поручень своим рюкзаком с яркими значками. Вне всяких сомнений, это был тот разноглазый тип с остановки. Катя подскочила, готовая броситься за ним, если он решит снова удрать. Но парень, улыбаясь и приветствуя ее как давнюю знакомую, пошел навстречу…

Когда он оказался совсем близко, Катя смогла разглядеть его глаза – сегодня они были одинаково голубыми, словно в первую встречу гетерохромия ей померещилась. Могло ли ее неуемное воображение придумать такую деталь?

Пока она терялась в догадках, парень умостился на соседнем сиденье.

– Фуф, еле успел купить билет, – выдохнул он и, заметив, что Катя растеряна, спросил: – Ты меня не узнала?

Сердце бешено заколотилось. Она хотела назвать его имя, но не могла: только немо открывала и закрывала рот. Он представился сам:

– Леша.

Сердце ухнуло куда-то под ребра, словно кто-то оборвал в ней ниточки.

– По глазам вижу, что не узнала. В город укатила – и друзей своих вообще забыла!

– Лешка? – ахнула Катя.

Это имя рисовало в ее памяти совершенно иного человека: двенадцатилетнего мальчишку, тощего и угловатого, с хитрыми ярко-голубыми глазами и прилежно зачесанными темными, почти черными, волосами. Когда-то, в прошлой жизни, они были друзьями. Вместе ходили в музыкальную школу, карабкались по деревьям, оставляли записки в библиотечных книжках и звонили в двери, чтобы пуститься в бегство. Это он утешал Катю, когда она узнала, что родители разводятся, а после ее отъезда слал письма, которые она боялась прочитать… Он стал для нее вначале лучшим другом, потом – первой влюбленностью, а теперь – горьким, но теплым воспоминанием.

Было одновременно радостно и больно встретить человека, который связывал ее с прошлой жизнью. Только нынешний Леша превратился вдруг в платинового блондина и приобрел несвойственную ему манерность в движениях, точно изображал кого-то другого.

– За двенадцать лет ты очень изменился, – как бы в свое оправдание сказала Катя.

– Да и ты повзрослела, – усмехнулся он. – Но вот щуришься все так же, как в детстве.

– Что ж поделать, – Катя развела руками, – очки я недавно разбила. Может, из-за плохого зрения я и не разглядела тебя внимательно.

Он почесал затылок и смущенно улыбнулся.

– Думаю, в прошлую нашу встречу линза сбила тебя с толку.

– Вот оно что, – облегченно выдохнула Катя. Она была рада, что меняющийся цвет глаз объяснялся цветной линзой. – Да и блондином я тебя не помню вовсе.

Он усмехнулся и поджал губы.

– Это все что-то вроде скафандра. В душе я все тот же мальчишка с прилизанной челкой.

Между ними возникла неловкая пауза. Прежде они могли говорить не умолкая, но время сделало их чужими. Девочка с длинными косичками и мальчик с зачесанной набок челкой остались в прошлом. У тех, в кого они превратились, не было друг для друга подходящих слов. Леша неумело попытался поддержать разговор.

– А ты сюда какими судьбами? С отцом решила повидаться?

Упоминание об отце задело ее.

– Нет, я… по делам. Даже не успела прогуляться. А ты куда направляешься?

– У меня девушка учится в вашем городе, – скромно сказал он, точно ему не хотелось сознаваться в этом. – Я часто бываю там. Не ожидал увидеть тебя тогда на остановке. Потому и разглядывал пристально: ты, не ты? А когда увидел здесь, все-таки решил подойти.

– Надо же, как тесен мир. – Катя слабо улыбнулась. – Кажется, я видела твою девушку в библиотеке. Леля?

Все, что казалось сложным, несуразным и безумным, складывалось в совершенно обыденную картинку. Не было никаких оживших персонажей – только череда случайностей, превращенных ее воображением в невероятную историю.

– Да, она всегда так представляется. Имя Лена ей не нравится. Вы знакомы?

– Видела вас вдвоем, – неохотно отозвалась Катя. Она нахмурилась и опустила взгляд. Ей было тягостно вспоминать подробности той встречи в библиотеке. Слишком много мыслей и эмоций она потратила, чтобы так быстро привыкнуть к открывшейся правде.

Ненадолго они замолчали. А потом Леша спросил:

– Как твои дела? Выглядишь какой-то грустной.

– Ностальгия довольно печальное дело. С ней даже хорошие воспоминания получаются с налетом грусти.

– А ты все так же поэтично выражаешься. Круто!

Катя пропустила комплимент мимо ушей, задумавшись совершенно о другом.

– Помнишь, когда ты садился в автобус, то кричал про «оконные галактики»? Откуда ты знаешь о них?

– Решил проверить твою реакцию, – Леша пожал плечами. – Вспомнил, как ты навещала меня в больнице, когда я с аппендицитом лежал. Чтобы мне не было скучно, ты придумала игру в оконные галактики. Так здорово, что ты помнишь о них! Когда ты отреагировала на эти кодовые слова, я понял, что не ошибся.

– Ну надо же. Я и подумать не могла, что это фраза из детства.

– Память человека довольно избирательна.

– Но зато я помню, как ты разбил мне окно камушком, когда звал гулять, – хихикнула Катя. Леша неопределенно хмыкнул в ответ и прикусил нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. На секунду ей почудилось, что она вернулась в прошлое, где они хохочут над очередной проказой.

Неловкость их разговора постепенно стерлась. Они вспоминали забавные случаи из детства, делились впечатлениями от большого города, спорили о пустяках, а потом вежливо уступали друг другу в споре. Время в пути пролетело незаметно и неизбежно привело к расставанию. Напоследок они обнялись и обменялись телефонными номерами. Катя не думала, что когда-то решится позвонить другу детства, но отказываться было невежливо.

Они разбрелись в разные стороны большого города. И едва расставшись с Лешей, Катя почувствовала невыносимую грусть. Она села в заполненный автобус и отправилась домой, увозя свое одиночество с собой.

Гулкое эхо шагов. Звон ключей. Лязг дверного замка. Мяуканье кошки. Шуршание одежды, падающей на пол. Скрип старого паркета. Щелчок кнопки. Гул включившегося процессора. Нервный стук клавиатуры, сопровождающий набор текста. Каждый звук казался ей оглушающим.

– Ник, я требую объяснений! Немедленно расскажи мне всю правду! Я проехала за день четыреста километров! Неужели все это для того, чтобы стать посмешищем? Ты с самого начала задумывал так меня провести или это со злости из-за мнимой ревности? Я хочу получить внятное объяснение.

Катя остановилась. От напряжения у нее устали руки. Она потерла ладони, точно хотела согреть их. Каждая царапина отозвалась ноющей болью.

Долго ей не отвечали, испытывая терпение, но Катя упрямо сидела перед монитором, вглядываясь в мерцающие пиксели. От этой однообразной картинки начала кружиться голова.

– Ты считаешь меня вруном? – появилось на экране спустя четверть часа ожиданий. – Но я не соврал тебе ни строчки.

– Ты обещал мне встречу!

– Я лишь сказал, что очень этого хочу, – ответил Ник. – Как я могу обещать тебе такие вещи, будучи всего лишь книжным персонажем? Ты хотела перемен, и я рассказал, как их достичь. Ты пересмотрела столько вещей в своей жизни, ты познакомилась со столькими людьми, ты съездила в родной город, и наконец ты встретилась с человеком, который был моим прототипом!

– Каким еще прототипом?

– А как же друг детства? Человек, играющий на гитаре, обладающий прекрасным тембром, да к тому же голубоглазый… Все, что ты знала о нем, каким помнила, ты вложила в меня. Поэтому я подумал, что раз наша встреча с тобой невозможна, то ты будешь рада увидеть человека, чей образ все эти годы берегла и домысливала.

– Чушь! Мне нужен ты! – в отчаянии написала Катя. Слезы стояли в ее глазах, читать послания Ника было очень сложно.

– Меня? Но я же не умею петь!

– А я напишу, что ты учишься.

– И к тому же настоящий обманщик!

– Я напишу, что ты выглядишь очень милым, когда врешь!

– Ты ненормальная.

– А я напишу, что тебе нравятся сумасшедшие девушки.

– Ты неисправима! – сдался он.

– Хватит спорить. Ник, я устала гоняться за твоим призраком, выполнять глупые задания, колесить по городу в поисках подсказок… Ты играешь со мной, точно это я персонаж твоей книги. Но мне хочется жить, а не играть.

Ей стало легче от высказанных слов. Она шумно выдохнула и закрыла глаза в попытке успокоиться.

– Думаешь, так легко выйти за пределы книжных страниц? Если бы я мог, то уже сделал бы это! Когда ты плакала – чтобы утешить тебя. Когда ты была в опасности – чтобы защитить. Когда ты радовалась – чтобы разделить это счастье с тобой.

– Раз ты не можешь этого сделать, то просто не обещай, – жестко ответила Катя. Признания, которые она так ждала от него, сейчас ничуть ее не тронули. Ник был прав – ценность слов определяется временем.

– Ты можешь считать меня кем угодно: лжецом, пустословом или трусом. Можешь даже написать об этом в своем романе.

– Обязательно учту твои пожелания, – злясь, написала она.

Больше Ник ничего не ответил. Окажись он рядом, обидеться на него было бы проще: строго посмотреть ему в глаза, расплакаться, накричать, хлопнуть дверью… Но что она могла сделать на самом деле? Написать ему: «Ты причиняешь мне боль», – а потом стереть это, решив, что Ник потерял интерес к ее глупому нытью.

Катя решила принять душ, чтобы смыть с себя грязь и усталость сегодняшнего дня. Поездка далась ей нелегко. В горле снова першило, на ноге расплылся синяк, ладони ныли от заноз и царапин. Казалось, что болит все тело. Вот к чему привели ее отчаянные попытки угнаться за несуществующим Ником…

Засыпая, она дала себе слово прекратить эту бессмысленную игру.

Глава 19

Конец игре

Снег хрустел под ногами. Вереница следов на белоснежном полотне тянулась за Катей. Она любила ходить по свежему снегу, нарушая его безукоризненную чистоту и представляя себя художником, который красками вдыхал жизнь в пустой лист бумаги.

Снег сравнял городской ландшафт: тротуар был неотличим от дороги, а пригорок вполне мог притвориться сугробом. По шоссе медленно ползли машины, взрывая колесами снежное полотно. На остановке была только она – никто не нарушал ее уединение. В задумчивости Катя жевала губу, воображая предстоящий разговор. В пустом рюкзаке болтался конверт без марок – псевдописьмо баб Тане.

Во время бессонницы Катя раздумывала о посылке и адресате, которому было не суждено получить ее. И хотя она вовсе не знала этой женщины, новость о ее смерти не отпускала. Катя лежала, уставившись в потолок, и размышляла о том, какой была эта женщина, какие эмоции озарили бы ее лицо, получи она весточку от давней подруги. А вдруг и Катин отец хранит где-то в дальнем ящике стола подарок для нее, так и не решившись отправить? Вдруг рядом с ним просто не оказалось нужного человека? Вдруг и она, Катя, тоже никогда не получит предназначенной для нее посылки из-за какой-то мелочи? Эти тысячи «вдруг» тоже были просто фантазией. Они сохраняли надежду там, где не осталось ничего кроме.

Катя плакала и по незнакомой старушке, и по своему отцу, и по другу, потерянному во времени, и от бессилия. Хлюпая носом, она встала с дивана, нашарила в темноте желтый сверток и зажгла лампу. Ей стало любопытно, что скрывается под оберточной бумагой. Осторожно надорвав край, она поддела ногтем склеенный уголок. Под бумагой оказалась вязаная шаль с кисточками – черная, украшенная по краю изящными красными цветами. От нее пахло пылью и чем-то сладковатым, напомнившим Кате о клубничном варенье, которым баб Таня угощала ее за чаепитием. В ту же секунду ее посетила сумасшедшая идея. Еще из детских сказок она уяснила, что быть гонцом, приносящим плохие вести, – дело незавидное.

Когда обстоятельства оказывались сильнее, Катя воображала другие. Вооружившись листом бумаги и ручкой, она написала короткое послание для баб Тани – вымышленное, но должное принести успокоение. С этим письмом Катя и отправилась на окраину города, где высотки беспощадно пожирали частные домики.

Дорога была уже знакома, поэтому она быстро добралась до нужной улицы. Маленький дом баб Тани, накрытый снежной шапкой, вовсе потерялся в этом пейзаже.

Катя постучала в калитку, собака глухо гавкнула из будки и замолкла. Пришлось постучать сильнее, так, что хлипкая калитка заболталась на петлях, как осенний лист на ветру. Спустя пару минут на крыльце появилась баб Таня, укутанная во что-то вязаное. Узнав гостью, она замахала рукой, приглашая войти. Катя проскользнула в калитку, пересекла дворик перед домом и взбежала по ступенькам. Баб Таня улыбалась, умножая свои морщинки на два. Утопая в вязаном пледе, она казалась совсем маленькой и слабой.

Они поприветствовали друг друга и прошли в дом, где было едва ли теплее, нежели на улице. Опережая вопросы, баб Таня рассказала о старых окнах и треснутом стекле, но в ее словах не было жалобы или упрека – скорее, непринужденность, точно так и полагалось. На входе Кате выдали шерстяные носки, заменившие тапки, и предложили мохеровую кофту, которая согревала, но в отместку ужасно кололась.

За чашкой чая Катя рассказала о том, как съездила на малую родину, умолчав о том, что старый дом, снимок которого так берегла старушка, обветшал и мог рухнуть в любую минуту. Наплела она и о том, как вручала подарок, как Степановна, немощная, но не потерявшая былого вкуса к жизни, примеряла шаль, крутясь перед зеркалом, как кокетливая модница. Кате не составило труда сочинить историю на ходу. Она была выдумщицей, но не лгуньей – так ей хотелось думать. Есть правда, которая никому не нужна. И, наблюдая, с каким упоением баб Таня слушает ее рассказ, Катя убеждалась в своем мнении. Когда же она достала письмо, старушка всплеснула руками и радостно заулыбалась.

– У меня тут послание для вас, – пояснила Катя, разворачивая конверт. Она протянула баб Тане сложенный вдвое лист, но та отмахнулась:

– Читай, деточка, а то мне очки искать.

«Дорогая моя Татьяна! Ох, как я рада была получить от тебя весточку. Сколько лет миновало, а я все так же горячо о тебе вспоминаю. И шаль ты связала точь-в-точь такую, что была у меня когда-то. И я словно на десяток лет помолодела в ней. Ты там, поди, в своем городе и позабыла про палисадник? А я до сих пор за кусты сирени у твоего дома радею, гоняю молодежь! Так что не переживай: и сирень, и лавочка – все при мне. Не хворай да не ворчи, как старуха. Обнимаю тебя горячо».

Катя читала письмо, но не угадывала в нем ни строчки из того, что писала утром. И почерк был другой. Мурашки пробежали по телу от осознания этого. Неужели Ник и здесь влез со своими правками? Однако новая версия письма тронула баб Таню. Утирая невольно выступившие слезы краем пледа, она улыбалась.

– Словно бы с ней поговорила, – тихо произнесла старушка.

Катя подумала о Нике, который наверняка прочитал старые письма, подписи на форзацах подаренных книг и короткие послания на открытках, чтобы в точности воспроизвести речь Степановны и написать не просто поддельное письмо, а передать то, что сказала бы она, будь у нее такая возможность. Глаза защипало от слез. Катя поспешно свернула листок, пытаясь отвлечься. Она часто заморгала и хлебнула чаю. На несколько минут в доме повисла тишина. Слышно было, как в соседней комнате тикают часы с маятником. Вскоре этот мерный звук стал казаться оглушающим.

– Мне пора, – неуверенно сказала Катя, и эти слова прозвучали как вопрос. Баб Таня, поглощенная своими мыслями, кивнула. Оставив недопитый чай, Катя встала из-за стола. Листок с посланием остался лежать рядом с блюдцем, точно забытый.

Прощаясь, баб Таня взяла с нее обещание заглядывать иногда. Катя без споров согласилась, хотя и вспомнила о том, что в скором времени эти маленькие домики будут снесены застройщиком. Баб Таня проводила ее до калитки и неожиданно всплеснула руками, точно вспомнила что-то важное.

– Катерина, да я же газетку вашу купила! – известила она. – И статью про консерваторию прочитала. Прелестно. Это уж куда лучше, чем про застройщиков писать! Про них, кстати, ничего не нашла.

Лицо Кати озарила смущенная улыбка – откуда же было появиться этой статье, которую никто и не думал писать. «Еще одна маленькая ложь», – мысленно отметила она. Совесть ущипнула ее за щеки, и Катя почувствовала, как лицо залил румянец.

Два дня спустя с Катей произошел странный случай. Она как раз заканчивала работу над статьей и была так сосредоточена, что не услышала телефонный звонок. А вот Дарья отреагировала на него молниеносно, точно выжидала момента с кем-нибудь поболтать. Разговор оказался коротким, Дарья шумно бросила трубку телефона на панель и окликнула Катю.

– Тебя главред вызывает. Что-то срочное, – убедившись, что ее слушают, отрапортовала она, сверкая глазами от любопытства.

Никогда вызов начальницы не сулил ничего радостного – в этом Катя убеждалась неоднократно. Но сегодня вместо нотаций и упреков ее ждало новое задание. Раиса Егоровна говорила с неохотой, точно делала одолжение, поручая дело Кате, которое мечтала выполнить сама. К слову, за свой многолетний стаж работы главред не написала ни одной статьи, и в редакции шутили, что все ее опусы зарыты глубоко под землей вместе с талантом. Отсутствие журналистского опыта никак не мешало Раисе Егоровне управлять целой редакцией и держать в страхе весь коллектив. Но впервые Катя не боялась начальницы, а сидела перед ней с глупой улыбкой: слушала и кивала, дрожащей рукой делая пометки в блокноте.

Получив задание, Катя едва ли не вприпрыжку побежала к себе. Ей не терпелось поделиться с Дарьей новостью. В коридоре Катю окликнули – тихо и неуверенно. Она обернулась и увидела Милу, прижимающую к груди кипу бумаг. Бровки домиком придавали ее лицу какую-то детскость и удивление, точно девушка совсем не ожидала встретить Катю в редакции. Они поздоровались, не решаясь подойти – так и стояли в коридоре, каждая у двери в свой кабинет.

– Как дела? – самый банальный вопрос оказался как нельзя кстати. Но Катя не могла вспомнить, когда последний раз задавала его.

– Все налаживается, – ответила Мила. Она дернулась, точно готовая заключить Катю в объятия, однако что-то ее остановило. – Работаю потихоньку, Саша мне очень помогает.

Катя улыбнулась. Впервые она услышала, чтобы в стенах редакции Шурика назвали Сашей.

– Маму вот из больницы выписали…

– Здорово! Я очень рада! – Катя искренне улыбнулась. Затеять всю историю с Иркой стоило хотя бы для того, чтобы помочь нуждающемуся человеку. Интересно, стало бы легче самой Ирке, узнай она о том, что ее увольнение помогло целой семье?

– Спасибо тебе большое! Если бы не ты…

Мила не успела договорить. От слов благодарности Катя всегда чувствовала неловкость. Она пробормотала что-то невнятное, а потом, сославшись на срочное дело, юркнула в свой кабинет. Едва Катя возникла на пороге, вездесущая Дарья одолела ее вопросами и глянула так строго, точно запрашивала пароль для пропуска. Есть люди, которым жизненно необходимо быть в курсе всего происходящего. Информация для них – воздух.

– За это нужно выпить праздничного чая, – заявила Дарья, выслушав Катю.

– И чем он отличается от обычного? – улыбнулась она.

– Положу в него две ложечки сахара, – сказала Дарья, которая вот уже неделю делала отчаянные попытки сесть на диету.

– Тогда мне праздничный лимон, пожалуйста, – хихикнула Катя. – Нужно как-то нейтрализовать эту дурацкую улыбку.

Пока Дарья звенела посудой, Катя открыла блокнот, чтобы поделиться новостью с Ником. Пусть он молчал уже несколько дней – с тех самых пор, как она обвинила его во лжи, – но сейчас был подходящий момент для примирения.

– Мне дали еще один цветной разворот! – написала она с нажимом, точно это могло передать силу ее эмоций. Катя застыла над блокнотом, ожидая ответа от Ника, но лист, чью белизну нарушал лишь ее округлый почерк, оставался неизменным.

Катя предприняла еще одну попытку, успокаивая себя тем, что Ник молчит из-за вредности или гуляет где-нибудь в других книгах:

– Это и твоя победа тоже. Я хочу, чтобы ты знал, как я тебе благодарна.

Катя ждала, отказываясь признаваться себе в очевидном. Ник открыл перед ней все карты, помог осуществить то, о чем она писала. Он прочитал их все: от ее личных дневников, которые она вела в подростковом возрасте, до последних заметок, полных отчаяния и обиды. Он знал, как тяжело ей дался переезд, как она скучала по своей прежней жизни, как мечтала о творческой работе, как ненавидела статьи о ЖКХ и как сильно хотела быть услышанной. Ник услышал ее первым. Ему не нужно было что-то объяснять – он знал все с самого начала. Его задания, ее метания по городу в поисках подсказок были придуманы лишь для того, чтобы она сама пришла к тому, чего хотела. Ник всегда напоминал ей, что он просто книжный персонаж, ее проводник по истории, которая рано или поздно вынуждена будет закончиться. Но это еще не конец. Одно из главных желаний, терзавших ее душу, не исполнилось. И это был единственный мостик, который еще мог удерживать Ника рядом.

Лист бумаги дрогнул – упавшая слеза расплылась по нему пятном. Катя спешно вытерла глаза, чтобы не расплакаться перед Дарьей. Если ее спросят, почему она плачет – что ответить? Но Дарья была занята развязыванием пакета с печеньем.

Катя захлопнула блокнот и решительно встала.

– Даш, ты меня извини, – начала Катя, – но я вспомнила, что мне срочно нужно уйти.

Дарья перестала шуршать пакетом и подняла вопросительный взгляд на коллегу, которая безжалостно лишала ее возможности нарушить диету.

– Ты выглядишь такой взволнованной, словно вспомнила, что утюг не выключила!

– Угадала! – спешно натягивая куртку, ответила Катя.

– Будь осторожна, – строго сказала Дарья и нахмурила брови. Она словно чувствовала себя старшей сестрой. В этой непринужденной фразе выразилось все естество Дарьи: доброй и радеющей за других. Катя улыбнулась коллеге, возможно, впервые осознав, насколько дорожит общением с ней.

– Мы еще выпьем с тобой праздничного чая, обещаю, – сказала она на прощание и выбежала из кабинета.

– С тремя ложками сахара! – крикнула ей вслед Дарья. Ох, она неисправима!

Вначале Катя направилась к начальнице, чтобы отпроситься на день. Честно призналась, что по семейным обстоятельствам должна уехать. Главред решила поскорее избавиться от разговора и согласилась, но добавила, что это последняя поблажка. Потеряв к Кате всякий интерес, начальница вернулась к чтению очередного любовного романа в мягкой обложке. Видимо, отношения героев нельзя было оставлять без присмотра.

Не теряя больше ни секунды, Катя вышла из кабинета, в коридоре сменив быстрый шаг на бег. У лестницы она врезалась в Шурика, который едва успел схватить ее за плечи, спасая от падения. Переведя дыхание, Катя выпалила:

– Извини, не заметила тебя.

– Да уж, порой я бываю невидимкой, – сказал Шурик. Колкость из его уст звучала как жалоба.

– А в свободное от невидимости время выручаешь меня! – Катя подалась вперед и крепко обняла Шурика, щеки которого тут же запылали. Она поправила воротник его клетчатой рубахи и прошептала в самое ухо: – Не обижайся по пустякам.

– П-п-постараюсь, – заикаясь, промямлил Шурик. И, смотря вслед убегающей по лестнице Кате, крикнул: – Не подумай ничего дурного! Я не обижаюсь!

Дорога казалась бесконечной. Катя то и дело поглядывала на часы, словно опаздывала на встречу. Но ожидание этой встречи длилось уже двенадцать лет – разве пара часов значила что-то для нее? Купив билет на ближайший автобус, Катя позвонила по номеру, который, как ей казалось, она никогда не наберет. Ей ответили сразу, не дав времени передумать. Голос у Леши был удивленным и растерянным – даже из телефонного разговора можно было понять, что ему неловко говорить с Катей.

Время отдаляет даже самых близких людей, а расстояния рушат даже самую крепкую дружбу. Всегда неловко возвращаться к руинам, что ты оставил после себя. Но ей нужен был провожатый, и потому она позвонила. Леша обещал помочь разыскать новый дом ее отца и пойти туда вместе с ней. Они условились встретиться на автовокзале, куда ее привез автобус ровно в 16:00, как и значилось на билете.

Катя заметила Лешу, едва автобус остановился на станции. Парень сидел на лавочке и кормил булкой дворнягу. Это мимолетное наблюдение тронуло Катю. Она нарочно задержалась, делая вид, что проверяет вещи, а сама пыталась унять волнение. Перед Лешей она предстала с растерянной улыбкой и в повязанном наизнанку шарфе – самый подходящий вид для встречи с другом детства. Он, казалось, не придал значения ее растрепанности и встретил бодрым приветствием. Сегодня его глаза опять были разного цвета. Встретившись с ним взглядом, Катя почувствовала себя неуютно.

– Я смотрю, вы подружились, – сказала она, кивая на собаку, которая, зажав в передних лапах булку, с наслаждением смаковала угощение.

– Да, она даже разрешила посидеть на ее скамейке, – усмехнулся Леша, отряхивая руки от хлебных крошек. – Как добралась?

– Я в полном порядке, – соврала Катя. Соврала не Леше, а самой себе. Под дежурной улыбкой скрывалось нарастающее волнение, переходящее в дрожь по телу.

– Замерзла? – он по-своему трактовал ее состояние. Катя отрицательно помотала головой и поспешила перевести тему разговора.

– Куда идти?

– Далековато отсюда, – сконфуженно сказал Леша, точно это по его вине им предстоял долгий путь.

– По сравнению с тем, сколько километров я преодолела, чтобы приехать сюда, это мелочи!

Они перешли дорогу и зашагали вдоль обочины, припорошенной снегом. Неловкое молчание повисло между ними, когда банальные вопросы закончились. Что можно было сказать сейчас? Оба размышляли об этом, пытаясь разрядить обстановку.

– Если ты хочешь что-то спросить, то пожалуйста, – неожиданно для себя произнесла Катя. Леша растерянно взглянул на нее. – Ты наверняка хочешь узнать, почему я внезапно приехала повидаться с отцом.

– Пожалуй, у меня накопилось много вопросов к тебе. Но зачем лезть в душу, когда тебя туда не зовут?

– Все равно что в ботинках влезать на кровать, – согласилась Катя.

– Тебе нужно написать книгу, люблю твои метафоры, – заявил Леша и кашлянул, точно одергивая себя. Переступить через некую грань в их разговоре было так просто, что единственным способом избежать этого становилось молчание.

Не говоря друг другу ни слова, они миновали дорогу и свернули в узкий проулок, с двух сторон окруженный высокими заборами. Втиснувшись между ограждениями, они случайно соприкоснулись плечами, но сделали вид, что не придали этому особого значения. Пришлось идти по одному, следуя друг за другом: Леша, как провожатый, впереди, а Катя за ним. Яркий рюкзак, болтающийся у Леши за спиной, привлек ее внимание. Она разглядывала разномастные значки, чтобы отвлечься.

– Так и клаустрофобию заработать можно, – сказал он, когда узкий проулок остался позади.

– Это ты еще в лифте нашего подъезда не был, – хихикнула Катя. – Город вынуждает привыкать к узким пространствам.

– Тогда я предпочту оставаться здесь. – Леша обвел взглядом улицу, вид которой убеждал каждого бежать отсюда: выщербленная дорога, заброшенный дом, превращенный участливыми соседями в свалку, ларек с облупившейся краской, сквозь которую проглядывала ржавчина.

– Мне иногда кажется, что я тоже хочу вернуться сюда, – опустив глаза, сказала Катя. Словно еще не определилась, насколько откровенна может быть с Лешей. – Но потом я вспоминаю, почему уехала отсюда…

– Ты до сих пор на него обижаешься?

– На прошлое не принято обижаться, его нужно забывать.

Они обменялись друг с другом полуулыбками. Катя была благодарна Леше за то, что он не стал задавать никаких вопросов, вежливо предоставив ей возможность пережить все внутри себя. Чтобы вытащить глубокую занозу, нужно позволить организму среагировать на нее. С чувствами то же самое: чтобы избавиться от них, сперва необходимо прожить каждое.

Пока она думала об этом, ее спутник насвистывал какую-то незамысловатую мелодию, которая вовсе не подходила для напряженной атмосферы, созданной их молчанием.

Начинало смеркаться. Пасмурное небо низко висело над городом – казалось, его можно коснуться рукой, если забраться на стремянку. Пространство сжималось вокруг Кати с каждым шагом и становилось трудно дышать. Внезапно ее охватила паника: что она скажет, когда увидит отца? Захочет ли разговаривать? Чтобы ответить себе, следовало встретиться с ним.

Леша резко остановился, и Катя едва не врезалась ему в спину, успев среагировать в последний момент. Она огляделась по сторонам: незнакомая улица уходила вдаль вереницей малоэтажных кирпичных домиков. Неподалеку шумели дети, резвящиеся на детской площадке. Обыденная, умиротворяющая картина жизни, в которой Катя чувствовала себя черной кляксой.

– Второй дом слева.

– Ты не пойдешь со мной? – растерянно спросила она. Собственный голос показался чужим.

– А я разве там нужен?

– Да, – коротко ответила Катя и, крепко схватив Лешу за руку, направилась к нужному дому. Они миновали детскую площадку и проскользнули в приоткрытую дверь подъезда.

– Второй этаж, – скомандовал Леша.

Шаги гулким эхом раздавались в подъезде. Каждый шаг приближал Катю к встрече, о которой она давно мечтала. Ее путь к отцу был намного длиннее двух лестничных пролетов, но благодаря Нику она прошла его почти до конца.

Катя застыла перед входной дверью – оставалось лишь позвонить. Она нервно хрустнула пальцами, точно хотела поломать их, чтобы не нажимать кнопку звонка. Но ей отчетливо врезалось в память, что отец не любил звонки – как и все громкое, резкое. Он снимал с плиты чайник прежде, чем тот успевал закипеть; брал трубку при первом сигнале телефона; бежал к двери, услышав пронзительный звонок. Единственным громким звуком, которому он никогда не препятствовал, был его собственный крик.

Поэтому Катя постучала в дверь – осторожно и неуверенно. Она всегда так стучала в детстве, чтобы не разозлить отца. Сердце бешено заколотилось. Катя попыталась сделать вдох, но дыхание перехватило, когда за дверью послышались шаги. Страх заполнил каждую клеточку тела.

Каждый тяжелый шаг за дверью возвращал воспоминания. Эти ноги нарочно раздавили ее очки, когда она защитила маму; эти ноги спешно убегали прочь от разговоров и объяснений; эти ноги намертво вросли в пол, когда семья уезжала из дома. Шаги стихли, дверная ручка дернулась, заскрежетали замки. Каждый поворот ключа в замочной скважине возвращал воспоминания. Эти руки швыряли вещи и хлопали дверью; эти руки забыли, что такое объятия; эти руки могли только разрушать.

Ее тело пронзила острая боль, точно воспоминания были иголками, которые загнали под кожу.

– Я не могу, – она с трудом выдохнула эти слова. В легких не осталось воздуха. Обида стала комом в горле.

Катя бросилась к лестнице и, перепрыгивая ступеньки, устремилась вниз. Она боялась увидеть отца, заговорить с ним, попасться ему на глаза. Поэтому, выскочив на улицу, побежала прочь, не разбирая дороги. Холодный воздух свистел в ушах и обжигал горло. Она остановилась, только когда боль в боку стала невыносимой. Уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Изо рта вырывался пар, щеки пылали, сердце колотилось в груди, как отбойный молоток.

– Ка-а-тя-я! – где-то поблизости звал Леша. Он последовал за ней и настиг быстрее, чем она успела прийти в себя. – Что с тобой?

Леша осторожно коснулся ее плеча, словно она была фарфоровой вазой, способной разбиться от одного лишь прикосновения.

– Я не могу, – повторила Катя. Слова противно царапали горло.

– Ты приехала за двести километров отсюда, чтобы сдаться у порога?! – возмутился Леша.

– Прости, – тихо сказала она, потупив взгляд. – Есть преграды, которые никогда нам не покорятся.

Казалось, эта фраза растопила сердце Леши и остудила его пыл. Он устало опустил плечи и выдохнул, точно демонстрируя свое смирение.

– Если тебе и вправду было нужно это, ты бы не сдалась, – сказал он осторожно, боясь ненароком обидеть, и протянул руку: – Пойдем!

Его ладонь была холодной и крепкой – полная противоположность ее дрожащим рукам. Вдвоем они зашагали прочь, устало ступая по скрипучему снегу. Уже совсем стемнело, и покрытые снегом машины призраками маячили в свете фонарей. Всю дорогу они молчали, уже не стесняясь тишины. По пути зашли в магазин, чтобы купить сосисок для собаки, живущей под лавкой. Она встретила их у вокзала, приветливо махая хвостом и нетерпеливо облизываясь.

Усевшись на скамью, они стали ждать автобус. Предчувствие расставания развязало им языки – каждый хотел сказать то, что мог больше никогда не произнести. Первой заговорила Катя:

– Тебя наверняка одолевает вопрос, почему я решила приехать к отцу, но так и не нашла в себе сил встретиться с ним. На самом деле, я ехала сюда не к нему. – В этот момент выражение лица Леши резко изменилось. Он отвел глаза и кашлянул, точно это был их условный знак приближения к «красной черте». Но Катя собиралась сказать совершенно иное, а потому невозмутимо продолжила: – Я ехала сюда в погоне за своими иллюзиями, за человеком, который задал мне слишком сложное задание. Мне хочется быть с тобой предельно честной, но если я скажу правду, ты сочтешь меня сумасшедшей и сбежишь.

– Но до сих пор ведь не сбежал, – Леша нервно дернул плечами.

– Я приехала сюда ради очень близкого мне человека. Но я, как и он, не в силах вырваться из своей реальности и перебороть страхи. А потому мы, возможно, никогда не встретимся. Я мастер терять друзей по переписке…

Эти слова задели Лешу. Он вопросительно посмотрел на Катю, которой стало неловко от его пронзительного взгляда. Она сказала это нарочно, чувствуя необходимость объясниться хотя бы сейчас. Где-то в этой истории с прошлым все-таки нужно поставить точку.

– Мне очень жаль, что так произошло, – сухо сказал Леша и отвернулся. У слов, которые он действительно хотел ей сказать, давно истекли все сроки давности.

Она могла найти себе оправдание, но пришлось бы рассказывать слишком долго. Когда Катя покинула дом, она разорвала все ниточки, соединяющие ее с прежней жизнью, просто потому, что возвращаться к воспоминаниям оказалось слишком больно. Она получала письма от друга, но оставляла их без ответа. И сейчас, чувствуя обиду Леши, Катя понимала, как подло поступила с ним.

– Это я во всем виновата.

– Да брось ты, – небрежно сказал он и пнул ногой камешек. – Зато мы остались друг для друга хорошими воспоминаниями.

– Я боюсь, что снова превращаю дорогого человека в воспоминания, – честно призналась она. От слез защипало в глазах. Она отвернулась, чтобы украдкой смахнуть слезы.

– Может быть, для того с нами и произошло все именно так? Чтобы ты больше не допускала тех же ошибок?

Катя оставила вопрос без ответа, а Леша дружески похлопал ее по плечу, точно хотел сказать этим жестом: «Я не обижаюсь, все хорошо». Возможно, именно это он и собирался озвучить, но подъехавший автобус перебил его.

– Спасибо тебе! – сказала Катя на прощание, стоя на ступеньке автобуса.

– Когда напишешь книгу со своими метафорами, не забудь прислать мне один экземпляр с автографом, – он подмигнул ей.

Катя расположилась у окна и в последний раз помахала Леше рукой. Улыбнулась, хотя в глазах уже стояли слезы. Она достала из сумки блокнот, непослушными от холода пальцами нашарила ручку и записала на случайно открытой странице: «Я провалила твое испытание. Теперь можешь обвинять меня в том, что мы с тобой не встретились. Отзовись в последний раз, чтобы попрощаться. Я знаю, ты не любишь этого делать. Но мне необходимо знать, что ты это прочитал». Она захлопнула блокнот и крепко сжала его, мысленно призывая Ника откликнуться.

За ней, плачущей, украдкой наблюдала пожилая дама, которая, видимо, не могла определиться с тем, что чувствовала: любопытство или сострадание. Ей то хотелось утешить попутчицу, то отвернуться. Катя ощущала на себе ее пристальный взгляд, а поэтому сидела не двигаясь, давая возможность беспрепятственно наблюдать за собой. Что ж, если она никогда не видела плачущих людей, пусть насмотрится вдоволь!

За окном тянулась нескончаемая снежная полоса; белое на черном – практически визуализация ее жизни. Она прислонилась к холодному стеклу и устало закрыла саднящие глаза. Сквозь дрему Катя слышала шум автобуса, грохочущего на кочках, как старое корыто. В очередной раз их подбросило так, что Катя ударилась лбом о стекло. Блокнот, зашелестев страницами, упал на пол. Тихо чертыхнувшись, она потерла рукой ушибленное место и полезла под кресло. Блокнот нашелся сразу, представ в раскрытом виде – на той самой странице, где она оставила последнее послание Нику. К ее округлому почерку добавился еще один, корявый и убористый. Им была выведена единственная фраза: «Читай меня вслух». Катя поднесла блокнот ближе, убеждаясь, что правильно разобрала буквы. Радость от долгожданного ответа сменилась недоумением. Что на этот раз он хочет сказать?

Она решила дождаться пояснений и уставилась в блокнот. За двадцать минут не прибавилось ни точки. Катя вновь переключила свое внимание на пейзаж за окном. Автобус уже катил по городу, горящему разноцветными огнями. Рекламные вывески, первые гирлянды к новогодним праздникам, фары встречных машин – всюду свет и мерцание, от которого зарябило в глазах.

Вот рекламный щит с надписью «Я люблю тебя» – очень мило, хоть и шрифт подобран неумело. А вот афиша концерта с той же фразой в названии. Катя улыбнулась – ей нравились такие совпадения. В ее карманах можно было отыскать счастливые билетики и чеки с круглыми суммами; она всегда загадывала желания, если видела на часах идеальные комбинации цифр, и пыталась усмотреть в каждом совпадении знак.

Автобус остановился на светофоре, прямо напротив дорожного указателя. Но вместо привычных маршрутов, которые должны были отражаться на нем, Катя увидела одну повторяющуюся фразу: «Я люблю тебя». Что-то сродни интуиции кольнуло ее под ребра. Она схватила сумку и, прижав блокнот к груди, вскочила со своего места.

– Разрешите, я выйду здесь, – взволнованно сказала она водителю. Тот недовольно посмотрел на нее, но двери все-таки открыл. Выпрыгивая на тротуар, она крикнула слова благодарности, но двери уже захлопнулись.

Катя подошла к дорожному указателю, убеждаясь, что ей не почудилось. Фразы: «Я люблю тебя» остались на месте. Она огляделась по сторонам, словно пыталась найти того, кто тоже видит это. Прохожие были растеряны не меньше. Одни показывали пальцем на вывески и пожимали плечами, другие спорили, третьи проходили мимо, но заинтересованно оглядывались. Весь город – цветные граффити, витрины, афиши, уличные аншлаги, названия магазинов, рекламные растяжки – был исписан одной фразой. Катя шла, озираясь по сторонам, и щурилась, чтобы разглядеть каждую надпись. С неба хлопьями валил снег, но Кате казалось, что в любую минуту вместо снежинок могут посыпаться буквы, которые, достигнув земли, сложатся в бесконечное: «Ялюблютебяялюблютебя…»

Весь город обрел голос Ника, он повторял эту фразу бессчетное количество раз, в разных интонациях: шепотом – на аншлагах улиц, робко – на графитовой доске ресторана, громко – на ярких люминесцентных вывесках.

– Я люблю тебя, – прочитала она вслух. Слова подхватил ветер и унес куда-то вверх. Она подняла голову к небу, подставив пылающие щеки обжигающе холодным снежинкам. И казалось, что слова, из которых состоял целый город, обнимали ее на этой улице, под этим конопатым от снегопада небом.

Часть 3

Притяжение

Глава 20

Ключ

Здание библиотеки на фоне заснеженного города выглядело еще нелепее, напоминая часть отколовшейся скалы, которая обрушилась посреди парка. Катя поднялась по ступенькам и решительно потянула дверь.

Теплый воздух, вперемешку с пылью, ударил в нос. Она остановилась в дверях, чтобы отдышаться. Сова любопытно взглянула на нее из-под круглых очков – искренняя улыбка подчеркнула морщины, но преобразила ее лицо. Библиотекарь отложила формуляры, которые распределяла в деревянные ящики, и прытко вскочила со стула.

Они обменялись приветствиями и заговорили как давние подружки. Катя спросила, как поживает Лиза. При упоминании о внучке Сова заулыбалась еще шире. Рассказывая о репетициях перед музыкальным конкурсом, старушка с интересом наблюдала за Катей, которая рылась в своем рюкзаке. Сложно предположить, чего ожидала Сова, но подарок в желтой бумаге ее смутил. Старушка приняла сверток и недоуменно уставилась на него, словно гадала, кому он предназначается.

– Ну что ты! Зачем деньги тратить… – заворчала Сова по своему обыкновению.

Катя кротко улыбнулась.

– Я и не тратила. Это… моя знакомая связала… просто так.

Ответ успокоил старушку, и она зашуршала оберткой, стараясь не повредить ее. Наконец, вязаная шаль была положена на стол. Сова ахнула, прикрыла ладонями рот и застыла в такой позе.

– Примерьте же!

Сова осторожно стянула шаль со стола. Что-то с гулким стуком упало на пол, но библиотекарь не заметила этого, поглощенная примеркой.

– Пойду у зеркала покручусь. – Она засеменила к неприметной двери в конце помещения, где между стеллажами была втиснута комната отдыха.

От радости Кате хотелось хлопать в ладоши. Дожидаясь Сову, она стала разглядывать рабочий стол: к разным бумажкам под стеклом добавился билет на концерт в консерватории. Взгляд скользнул дальше и наткнулся на блестящее пятно на полу. Катя наклонилась и подняла связку ключей. Подчиняясь идее, внезапно пришедшей в голову, она сунула руку в карман – легко и небрежно, будто каждый день только и делала, что воровала ключи. Совесть кольнула в бок, разум покрутил у виска. А Катя лишь крепче сжала пальцы.

Сова вышла из комнатки довольной и горделивой.

– Ну, как я тебе? – кокетливо спросила она, словно вместе со старой шалью сбросила с себя пару десятков лет. Катя сказала что-то про сияющие глаза, а библиотекарь рассмеялась и отмахнулась от комплимента, смутившись.

Воспользовавшись паузой, Катя заявила, что спешит, и пообещала как-нибудь заглянуть на чай. Распрощавшись, она покинула библиотеку и побежала к ближайшему подземному переходу – обители сапожников, ключников и цветочниц, которые, подобно кротам, предпочитали прятаться под землей, но быть поближе к цивилизации.

Спустя полчаса Катя спешила обратно, припрятав дубликаты ключей во внутренний карман рюкзака. Когда она вновь появилась на пороге библиотеки, Сова удивленно подняла брови.

– Забыла книгу взять, – пояснила Катя прежде, чем ей успели задать вопрос.

– Что нас интересует сегодня? – деловито спросила старушка. Катя мысленно воспроизвела расположение стеллажей в библиотеке и, выбрав один из самых дальних, заявила:

– Что-нибудь про журналистику.

Звучало это довольно правдоподобно. Сова без лишних разговоров встала со своего скрипучего стула и направилась вглубь стеллажей. Стараясь не греметь ключами, Катя осторожно выудила их из кармана и положила на стопку. Очевидно, пропажа осталась незамеченной. Катя довольно улыбнулась – всегда приятно раскрывать в себе новые таланты.

Сова вернулась и водрузила на стеллаж целый талмуд – упади он сейчас, мог бы пробить в полу знатную дыру. Катя кое-как запихнула книгу в рюкзак и, не смея больше задерживаться, покинула библиотеку.

На улице шел снег. Пушистые хлопья кружились в морозном воздухе. Но Катя ощущала странное тепло внутри, точно к ребрам кто-то прицепил батареи. Она не понимала, для чего ей нужны ключи от библиотеки, но доверяла интуиции.

«А как же твое обещание?» – спросил внутренний голос. Катя решила не торопить события и все хорошенько обдумать, поэтому мысленно ответила самой себе: «Я подумаю об этом».

Пару дней она размышляла, как быть. И, несмотря на сомнения, продолжала таскать в рюкзаке дубликаты ключей. Случайность решила все за нее, когда Кате снова поручили отнести несколько экземпляров «Городского вестника» для библиотечного архива. Впервые она поймала себя на мысли, что не хочет идти в библиотеку. Ее охватило внезапное волнение.

Успокоить мог только кофе. Катя заварила две чашки – для себя и Дарьи.

– Кофе согревает разговоры, – мягко улыбнувшись, произнесла Катя.

– И что же ты вздумала обсуждать? – коллега бросила на нее хитрый взгляд.

– Ты когда-нибудь влюблялась в человека, которого совершенно не знаешь?

Вопрос прозвучал неуверенно и смущенно – даже произнеся его вслух, Катя продолжала сомневаться, стоило ли его задавать. На мгновение в кабинете повисла тишина: слышно было, как за стеной печатает принтер. Дарья подыскивала в уме не ответ, но причины заданного вопроса. Катя нервно стучала ногтем по кружке.

– Было дело, – наконец, сказала Дарья. Она горестно вздохнула, очевидно, вспомнив печальный опыт. На секунду прервалась, а потом бойко заговорила: – Он был ну вылитый персонаж из книги. Я в то время обожала читать приключенческие романы, в которых парни обязательно красивы и доблестны…

Тут Дарья мечтательно закатила глаза, словно этот рыцарь, которого она рисовала в своем воображении, сидел на потолке. Накаляя интригу, коллега сделала пару глотков кофе и только потом продолжила:

– И вот однажды, в школе, я встретила своего героя. Он учился в старших классах, а я наблюдала за ним втихую и сгорала от несчастной любви.

– И чем закончилась эта история?

– Ему сломали нос, и он перестал быть похожим на того персонажа, – Дарья пожала плечами, будто история со сломанным носом была естественным и логичным завершением ее влюбленности.

– Как-то просто и нелепо получилось…

– Ну извините! – фыркнула рассказчица. – Что ж поделать, если в жизни нельзя выбирать концовку поэффектней. Конечно, я могла бы рассказать, как в один момент, наблюдая за полетом первой ласточки, внезапно осознала, что невозможно любить воображаемого персонажа… Но эта сопливая мура из любовных романов не про меня. Я – журналист, который привык излагать голые факты!

– Прости, я не то имела в виду…

– Да ну, брось ты, – Дарья отмахнулась. А потом вдруг понизила голос до полушепота и добавила: – Не бойся узнать человека поближе и разочароваться в своем воображении. Возможно, реальность окажется круче!

– Спасибо, Дашка!

Неожиданно для них обеих Катя обняла ее. Что это было – легкое помутнение или тяжелое помешательство – Дарье еще предстояло определить. Но сразу стало понятно: замкнутую и отстраненную Катю будто подменили.

– Кофе как-то странно на тебя влияет, – нашлось у Дарьи свое объяснение.

Катя сконфуженно хихикнула и отстранилась. От горячего напитка или от теплых слов на душе стало так хорошо и спокойно, что все сомнения разом исчезли.

Не позволяя себе передумать, Катя спешно собралась. Выбегая из кабинета, она услышала вслед:

– Пусть твое воображение и реальность совпадут!

Катя обернулась, чтобы улыбнуться в ответ. Дарья заговорщицки подмигнула, будто знала всю историю как есть.

Сегодня Сова перемещалась между книжными стеллажами и суетливо расставляла книги, щеголяя в новой шали. На столе выросла целая башня – и еще один том, водруженный на нее, мог стать роковым. Увидев стопку газет в Катиных руках, Сова проворчала: «Только этого мне не хватало».

– Что за день такой, – хмурясь, продолжала библиотекарь, – весь день покоя нет. Вы, что ли, сговорились?

Катя осторожно поинтересовалась, что случилось. Библиотекарские дела не заладились с утра, когда Сова обнаружила упавшие с полки книги. Виноватой была назначена напарница, неоднократно уличенная в небрежном отношении к работе. Так Катя узнала, что расставлять книги нужно особым образом: не слишком плотно, не слишком свободно и не выкладывая их вторым этажом поверх книжного ряда. Впрочем, соблюдение этих правил не помогло. Книги продолжили падать – тогда библиотекарь обратила свой гнев на посетителей, которые так хлопали дверью, что пол и стены содрогались. Но окончательно Сову доконала сигнализация, не замолкающая весь день. Виной всему была погода, но досталось электрику: вначале он долго возился с неисправной сигнализацией, а потом попросту отключил ее и уехал, за что получил от Совы звание лодыря. Теперь же библиотекарь переживала за сохранность книг.

– Заходи, бери что хочешь, – бухтела она, пока раскладывала газеты по папкам.

Катя сомневалась, что какому-нибудь грабителю придет в голову пробраться в библиотеку. А вот одной ненормальной девчонке эта идея могла понравиться… Она вспомнила про дубликаты ключей в кармане рюкзака и почувствовала, как по телу пробежала легкая дрожь.

– Не стоит переживать, – с улыбкой сказала Катя, обращаясь то ли к старой ворчунье, то ли к самой себе.

Сова хмыкнула и покачала головой.

– Знаешь, сколько книг не возвращается сюда? Из них можно еще одну библиотеку собрать, так-то.

Катя устало вздохнула, поняв, что спорить бесполезно. Она уже собралась прощаться, как вдруг Сова шлепнула себя по лбу:

– Ну, точно! Чуть не забыла. Тут для тебя кое-что передали…

Библиотекарь долго шарила по столу, заблудившись среди книжных и бумажных башен. Она словно специально тянула время, проверяя, как быстро лопнет Катино терпение. А она не выдержала и выпалила:

– Кто он?

– Она, – поправила старушка. – Леля частенько бывает здесь…

Катя удивленно застыла и даже не сразу отреагировала, когда ей протянули книгу. Они же едва знакомы. С чего это Леле оставлять ей книгу, тем более сказки Андерсена…

Катя прочитала вслух название на обложке: «Девочка со спичками». Книжные подсказки мог делать только Ник. И Катя тут же поняла, что это значило. Сердце застучало так громко, что Сова могла бы резонно попросить «не шуметь в библиотеке».

Кате не терпелось проверить свою безумную догадку. Спешно попрощавшись, она направилась к выходу, повторяя про себя, словно заклинание:

«Постучи в эту дверь или сожги мой дом».

В маленьком кафе на краю парка осталась последняя посетительница. Ее столик превратился в символ томительного ожидания: грязная кружка из-под кофе, смятая салфетка и телефон, по которому каждую минуту сверяют время. Катя просидела здесь пару часов – вначале ждала, пока закроется библиотека, потом – собиралась с духом или давала себе шанс передумать. Она не могла решиться на последний шаг. Все сидела и сидела, как будто ждала напитка, пробуждающего смелость. Но никакого чудодейственного средства ей не принесли, только любезно сказали, что кафе закрывается.

Катя была вынуждена покинуть свое убежище. К ночи мороз крепчал, но от волнения ее охватил жар. Добравшись до места, она вытерла пот со лба и перевела дыхание. Огляделась. Рыжая полоска света пролегала по главной аллее с фонарями, а вокруг сгущалась чернильная темнота. Где-то неподалеку зашумела веселая компания, и Катя поняла, что боится ночного парка не меньше, чем своей сумасшедшей идеи. Она должна действовать – сейчас или никогда!

Замок громко щелкнул, и тяжелая дверь отворилась, приглашая ее войти. Катя проскользнула в помещение, закрылась на ключ – так спокойнее. Бросила опасливый взгляд под потолок – в тот угол, где обычно мигал красный глаз сигнализации. Лампочка не горела. Оказавшись в безопасности, она перевела дух и сняла капюшон, под которым, точно грабитель, скрывала лицо.

Здесь была кромешная тьма, но Катя не рискнула зажечь свет. Горящие окна библиотеки в ночи наверняка привлекли бы чье-то внимание.

Используя телефон вместо фонарика, она обошла первый этаж, словно боялась обнаружить задержавшихся сотрудников. Катя заглянула в комнату отдыха и с ужасом отпрянула, заметив какое-то движение впереди. Но за секунду до того, как броситься бежать, она поняла, что стоит перед зеркалом. В синеватом свете импровизированного фонарика ее лицо выглядело призрачным и уставшим. Катя захлопнула дверь и вернулась обратно, чтобы проверить читальный зал. Поднялась на второй этаж. Шаги гулким эхом раздавались на лестничном пролете, словно рядом с ней шагал кто-то еще.

Комната была заполнена длинными столами в центре и деревянными стеллажами по периметру. Комнатные цветы украшали оконные проемы, которые пропускали слабый свет с улицы. В полумраке массивные листья монстеры напоминали звериные лапы, а тонкие игольчатые листья драцены – скелет. Кате стало как-то не по себе, и она попыталась унять свое воображение. Спустилась вниз: чем ближе к выходу, тем спокойнее.

В библиотеке стояла полнейшая тишина – Катя слышала лишь свое прерывистое дыхание и гулкий стук сердца. Книжные стеллажи казались сейчас больше и выше, походя на вековые сосны, что верхушками касались неба. Катя поежилась, вспомнив картинки дремучих лесов, и уселась за библиотекарский стол, загроможденный деревянными ящиками с формулярами. Рядом, в граненом стакане, приспособленном под канцелярию, нашлись ручки, карандаши и линейка. Старая шаль лежала аккуратно свернутой на углу стола. О да, расставаться с вещами, к которым привык, очень нелегко. Катя знала это по себе, храня в ящике стола множество памятного хлама.

Порывшись в рюкзаке, она извлекла из него блокнот и ручку. Открыла чистую страницу и, не раздумывая больше ни секунды, написала:

«Она так часто смотрела в окно, что успела выучить наизусть все грязные следы на стеклах, которые никто никогда не мыл. Сегодня это напоминало карту звездного неба…»

Она выводила текст с нажимом, впечатывая в бумагу каждое слово, точно высекала их на камне. История представлялась ей от начала до конца, потому что она уже прожила ее и знала, каким хочет видеть финал.

Катя прервалась, чтобы рука отдохнула от быстрого письма. Встряхнула кистью, сжала пальцы и нервно хрустнула ими; в полной тишине этот звук показался слишком громким. Затем посмотрела на исписанные строчки, привыкая к тому, как ее мысли выглядят на бумаге.

Она выбросила все черновики, которые писала до этого – безжалостно вырвала страницы из блокнота, стерла электронные тексты и отказалась от старых идей. Если в одной истории ей не суждено было встретиться с Ником, она напишет другую!

В это поверил бы только сумасшедший, но Катя не позволяла себе усомниться в силе своего воображения. Оно спасало ее от детских страхов и одиночества, не давало погрязнуть в рутине, утешало и исцеляло. А потом создало Ника. И если существовало место, где Ник мог стать реальным, – то оно было здесь, в библиотеке. Она сожгла все бумажные черновики, чтобы написать новую историю, представляя не книжного персонажа, но настоящего человека. У этого Ника были карие глаза, отвратительный почерк и скверный характер. Этот Ник неумело бренчал на гитаре и порой пел мимо нот. Он состоял из несовершенств, странностей, свободных мыслей и чувств – совсем как обычный человек…

Мысль оборвалась: по библиотеке прокатился оглушающий грохот. Катя испуганно дернулась, и выводимое «о» обзавелось длинным зигзагообразным хвостом. Она оглянулась, высвечивая фонариком стеллажи. Шум не умолкал, объединяя в себе гулкий стук, будто падали камни, и беспокойный шелест, словно хлопали десятки крыльев потревоженных птиц.

Это были книги.

Катя вскочила со стула, готовая броситься на шум, но тут же передумала. Страх ощущался как тугой клубок под ребрами, а она, нитка за ниткой, разматывала его, чтобы найти в себе смелость проверить, что происходит.

Грохот смолк, библиотека снова погрузилась в дребезжащую тишину. Лишь тогда Катя сделала несколько осторожных шагов, освещая фонариком пространство впереди. Рука дрожала, и слабый поток света рябил перед глазами.

– Э-э-эй, – тихонько позвала Катя.

Высокие стеллажи поглотили ее голос. От испуга казалось, что они медленно смыкаются вокруг нее. И пусть это была только игра воображения, но дыхание перехватило по-настоящему. Минуты растянулись до бесконечности, время словно застыло в этих стенах.

Наконец, Катя добралась до середины ряда. Фонарик высветил какую-то фигуру на полу, но это оказалось всего лишь горой рухнувших книг. Ровные стеллажи зияли пустыми полками, словно кто-то нарочно сбросил их содержимое. Не раздумывая, как это могло произойти, Катя принялась судорожно собирать книги. Нужно вернуть все на место и убираться отсюда поскорее!

Она потянулась за очередным томом – и вдруг книжная груда зашевелилась. Катя вскрикнула, неуклюже отскочила назад и налетела на стеллаж. Тот качнулся и в следующее мгновение обрушил на нее книги. Катя инстинктивно прикрыла голову руками, выронив телефон.

В библиотеке стало темно и тихо.

В панике Катя бросилась искать под книжными завалами единственный источник света. Пальцы ощущали твердые переплеты и гладкие страницы, острые уголки обложек и шершавый срез бумаги. Но внезапно Катиной руки коснулось что-то странное. Оно едва дотронулось до запястья, точно боялось причинить боль. Слабый свет фонарика, пробившегося сквозь щель между книгами, высветил длинные, тонкие пальцы, покрытые вязью символов.

Она забыла, как дышать и двигаться. Все смотрела на эти руки как завороженная. Но когда кто-то тихо произнес ее имя, Катя закрутила головой, пытаясь в полумраке отыскать того, кому принадлежал бархатистый, тягучий голос.

Вначале она увидела темные глаза, в которых бликами отражался свет фонарика. Потом – широкие дугообразные брови, придающие лицу драматичности, скулы, подчеркнутые ровными строчками из символов, небрежно взъерошенные волосы… и бесчисленные символы на коже. Это было похоже на безумные татуировки, покрывающие все тело. Красивый и ужасный, притягательный и отталкивающий, он молча смотрел на Катю, позволяя привыкнуть к себе такому.

– Ник, – выдохнула она, впервые произнеся его имя вслух. Вместо ответа Ник кивнул, подтверждая, что догадка верна.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, словно пытались сложить в голове персонажей-буквы и персонажей-картинки. Одно неловкое движение могло разрушить всю магию.

– Ты уничтожила все свои старые записи, – сказал он с сожалением.

– Все до единой! Ничего не осталось! Сожгла в мусорке старые тетради и вырванные из блокнота страницы. Стерла все, даже с компьютера!

– Было немного неприятно, когда ты жгла страницы, – признался Ник. Только сейчас Катя заметила темные пятна на его шее и предплечье, похожие на подпаленные края бумаги. Стало неловко и стыдно.

– Прости, – прошептала она, – но это был единственный шанс.

– Я боялся предложить тебе такой план. Боялся, что огонь уничтожит меня вместе с исписанными страницами.

– Заявление не для героя романа, – заметила Катя.

– Знаю, – хмыкнул он, в усмешке скривив губы.

– Но это вполне нормально для обычных людей. Ты для меня – не персонаж. Слышишь? Ты на-сто-я-щий, – последнее слово она проговорила по слогам, убеждая не только Ника, но и себя.

– Настоящий… благодаря тебе.

– Ты это в каком-то любовном романе вычитал, что ли? – Катя строго нахмурилась, но губы, не удержавшись, растянулись в улыбке.

– Вовсе нет.

Они одновременно засмеялись. Вряд ли стены библиотеки когда-нибудь слышали такой звонкий смех.

Ник взял ее за руку и мягко притянул к себе. Катя сразу уловила знакомый бумажно-древесный аромат, слегка отдающий типографской краской.

– От тебя пахнет как от новой книги. – Она осторожно коснулась его щеки, проведя кончиком пальца по линии чернильных букв.

– А от тебя осенью: чем-то дымным и пряным…

Он робко поцеловал ее в висок и шепнул на ухо:

– Только потом не пиши, что «его горячее дыхание обожгло мою шею» и все такое прочее…

– Обещаю. – Она крепко обняла Ника.

Когда они научатся говорить прикосновениями, слова утратят свой смысл.

Ночь за библиотечными окнами медленно выцветала. Стекла посветлели, и созвездия на них проявились уже отчетливо. Но двое в библиотеке не заметили этого. Только почувствовали, будто пространство сжалось вокруг них и перевернулось вверх дном.

Город превратился в снежный шар, а они – в неподвижные фигурки внутри него. Небо заполнилось снежинками… Или все-таки блестками? Катя не видела ни того, ни другого. Взгляд не выходил за границы чернильных букв.

Ей хотелось читать строчку за строчкой – от первой до последней, а потом заново…

Читать вслух – и чувствовать прикосновение слов на губах.

Читать вслух, чтобы разделить историю с тем, кто рядом.

Content

Женя Юркина
Читай меня вслух

Часть 1 Воображение

Глава 1 Стертые страницы

Глава 2 Фальшивые заметки

Глава 3 Шутник

Глава 4 Оконные галактики

Глава 5 Сова в библиотеке

Глава 6 Заговорщики

Глава 7 Идеалы и неудачники

Глава 8 Жизнь бумажных людей

Глава 9 Подмена

Часть 2 Преображение

Глава 10 Игра начинается

Глава 11 Обманщик

Глава 12 Пыльные вещи

Глава 13 Неответ

Глава 14 Сирень и Белка

Глава 15 Незримые нити

Глава 16 На краю города

Глава 17 Признания

Глава 18 Дороги в прошлое

Глава 19 Конец игре

Часть 3 Притяжение

Глава 20 Ключ