Джон Дуглас, Марк Олшейкер

Как определить серийного убийцу. Из опыта сотрудника ФБР

…зло встанет все равно,

Хоть в недрах мира будь погребено.

Шекспир. «Гамлет», акт 1, сцена 2.

От авторов

Эта книга – во многом плод совместных усилий, и ее могло бы вовсе не быть, если бы не удивительный талант и увлеченность каждого из участников работавшей над ней команды. Главные из них – наш редактор Лайза Дру и координатор проекта, она же «исполнительный продюсер» (она же жена Марка) Каролин Олшейкер. С самого начала эти женщины прониклись нашей мечтой, отдали ей свои силы, веру, любовь и добрый совет, всячески нас поддерживали и помогали воплотить ее в жизнь. Мы также выражаем глубокую признательность нашей одаренной исследовательнице Энн Хенниган; способной, неутомимой и неунывающей помощнице Лайзы Мэрисью Ручи; нашему агенту Джею Эктону, который первым признал важность того, что мы хотели предпринять, и помог в осуществлении планов.

Наша особая благодарность отцу Джона Джеку Дугласу за воспоминания и материалы о карьере сына, так тщательно собранные и так сильно облегчившие нам работу. И отцу Марка Беннету Олшейкеру, доктору медицины, за его советы и рекомендации в области судебной медицины, психиатрии и права. Нам обоим повезло, что у нас такие семьи и что их любовь и великодушие всегда с нами. Наконец, мы хотим выразить признательность и восхищение всем коллегам Джона по Академии ФБР в Квонтико. Это их личные качества и помощь сделали возможным восстановить хронологию событий. И поэтому им посвящается наша книга.

Джон Дуглас и Марк Олшейкер.

Пролог

Я схожу в Ад

Я, должно быть, сошел в ад.

Таково было единственное логическое объяснение. Меня связали и раздели. Боль становилась невыносимой. Руки и ноги изодрали ножом. Влезли в каждое отверстие в теле. Я задыхался и давился от того, что в горло запихнули кляп. Острые предметы ввели в пенис и прямую кишку, и казалось, что меня разрывают на части. Я обливался потом. И вдруг понял, что происходило: меня до смерти пытали убийцы, насильники и совратители детей, от которых я за время службы избавил общество. И вот теперь я стал их добычей и был не в состоянии сопротивляться. Я знал, как действуют подобные типы – слишком много раз видел это. У них потребность помыкать и глумиться над жертвой. Решать: жить ей или умереть, а если умереть, то каким именно способом. Меня оставят в живых, пока тело способно выносить мучения. Будут приводить в чувство, если потеряю сознание или окажусь на грани смерти. И каждый раз причинять как можно больше боли. Так могло продолжаться многие дни. Они хотели показать, что я в полной их власти и завишу от их милости. И чем больше бы я кричал и чем больше молил об облегчении страданий, тем больше разжигал бы и подхлестывал самые темные стороны их воображения. Им бы доставило истинное удовольствие, если бы я вопил: «Ой, мамочки!» или умолял о пощаде и снисхождении. Такова была расплата за шесть лет моей службы, во время которой я охотился за худшими людьми на земле.

Мое сердце бешено колотилось. Я словно горел в огне. Тело пронзил болезненный укол, когда острую палочку еще глубже продвинули в пенис. Меня сотрясало в конвульсии. Боже, если я все еще жив, пошли мне быструю смерть. А если умер, избавь поскорее от адовых мук. Потом я увидел белый ослепительный свет, какой, как рассказывали, бывает в момент смерти. Я ожидал лицезреть Христа или ангелов, или по крайней мере дьявола – об этом я тоже слышал, – но видел один только яркий белый свет. Но вдруг я услышал голос. Успокаивающий, ободряющий голос. Такой умиротворяющий, какого я раньше ни разу не слышал: «Не волнуйся, Джон. Мы тебе поможем».

– Джон, вы меня слышите? Не волнуйтесь, расслабьтесь. Вы в госпитале. Вы очень больны, но мы стараемся вам помочь, – вот что в действительности сказала медицинская сестра. Она не имела ни малейшего представления, слышу я ее или нет, но беспрестанно повторяла успокаивающие слова. Хотя в тот момент я этого не сознавал – я был в коме и находился в реанимационном отделении. Шведской больницы в Сиэтле, где врачи боролись за мою жизнь. От капельниц внутривенного вливания трубки бежали вниз и скрывались в моем теле. Никто не ждал, что я выживу. Только-только наступил декабрь 1983 года, и мне исполнилось тридцать восемь лет.

Вся эта история началась на три недели раньше на другом конце страны. Я был в Нью-Йорке и читал лекцию об определении психологического портрета преступника перед тремястами пятьюдесятью сотрудниками полицейского управления Нью-Йорка и транспортной полиции, полицейских управлений Нассау и Лонг-Айленда. Я говорил об этом сотни раз и мог проделать все на одном автопилоте. Внезапно мой мозг перестал воспринимать окружающее, хотя я сознавал, что продолжаю говорить. Я покрылся холодным потом и спросил себя самого: и как ты думаешь управиться со всеми делами? В то время я заканчивал дело Уэйна Уильямса – убийцы малолетних из Атланты, – и дело о расстрелах чернокожих из оружия двадцать второго калибра (В США принято обозначение калибра в сотых долях дюйма.) в Буффало. Меня вызвали по делу Убийцы с тропы в Сан-Франциско. Я консультировал Скотленд-Ярд в связи с расследованием дела Йоркширского Потрошителя в Англии. Мотался на Аляску и обратно, работая над делом Роберта Хансена – пекаря из Анкориджа, который подцеплял проституток, заводил в глушь и убивал. На руках еще было дело о поджигателе синагог в Хартфорде, штат Коннектикут. А через неделю предстояло ехать в Сиэтл оказывать помощь оперативной группе в районе Грин-Ривер в деле, которое обещало стать одним из самых многочисленных серийных убийств в истории Америки: нападения совершались главным образом на проституток и бродяг в зоне между Сиэтлом и Такомой.

В последние шесть лет я разработал новый метод расследования преступлений и был единственным штатным сотрудником подразделения психологической службы – остальные работали главным образом инструкторами. У меня на руках образовалось одновременно полторы сотни активных дел, и я не имел ни одного дублера. Около 125 дней в году меня не видели в моем кабинете в Академии ФБР в Квонтико, штат Виргиния. На меня нещадно жали местные копы, хотя, справедливости ради, надо сказать, что и сами они подвергались немилосердному давлению со стороны общественности и родственников жертв, когда те требовали быстрого раскрытия преступления. К последним, кстати, я относился с большим пониманием. Я пытался распределить работу по степени важности, но новые просьбы сыпались на меня как из рога изобилия. Помощники в Квонтико смеялись и говорили, что я стал похож на шлюху – что бы ни предлагали, я не мог ответить «нет». На лекции в Нью-Йорке я говорил о психологических типах личности преступников, но мои мысли витали далеко – в Сиэтле. Не все в тамошней оперативной группе приняли меня с распростертыми объятиями. Каждый раз, когда в большом деле требовалась моя помощь, приходилось «продавать» свои методы с умом, потому что многие копы и чины из Бюро воспринимали их почти как колдовство. Нужно было выглядеть убедительным, но ни в коем случае не самоуверенным или заносчивым. Дать понять, что полицейские – профессионалы и трудяги, и в то же время уговорить принять мою помощь. Самое обескураживающее было то, что в отличие от традиционных агентов ФБР, которые действовали по принципу «только факты, мэм», я имел дело с мнениями. Я жил с постоянным сознанием, что если ошибусь, то уведу расследование от цели и в результате появятся новые жертвы. И к тому же поставлю под удар программу разработки методов определения психологического портрета преступника – дело, которое я всеми силами пытался поставить на ноги.

Прибавьте сюда перелеты: несколько раз я уже мотался на Аляску – пересекал четыре временные зоны, прыгал из самолета в самолет, до боли сжимая кулаки, несся на бреющем над самой водой и садился в кромешной тьме. И едва переговорив с местной полицией, летел в Сиэтл.

Блуждание мыслей продолжалось с минуту. Потом я сказал себе: «Эй, Дуглас, соберись! Возьми себя в руки!» И сумел побороть дурноту. Думаю, аудитория так ничего и не заметила. Но сам я не мог избавиться от предчувствия, что со мной должно произойти нечто трагическое.

Ощущение это осталось и когда я вернулся к себе в кабинет в Квонтико. И тогда я застраховал на дополнительную сумму жизнь и доходы, на случай если окажусь нетрудоспособным. Не могу сказать, почему я так поступил – кроме чувства страха для этого не было никакого реального повода. Я был измотан и пил, пожалуй, больше, чем требовалось, чтобы справиться со стрессом. Просыпался ночью от телефонного звонка, потому что кому-то срочно требовалась моя помощь. А прежде чем снова заснуть, надеясь на внутреннее прозрение, заставлял себя думать о деле. Теперь мне понятно, к чему вел такой образ жизни, но тогда я не мог его изменить. Перед тем как отправиться в аэропорт, я заехал в начальную школу, где моя жена Пэм учила читать умственно отсталых детей, и рассказал о дополнительной страховке.

– Почему ты мне об этом говоришь? – она озабоченно посмотрела на меня. В правом виске я чувствовал жесточайшую боль, и она заметила, что мои глаза покраснели и взгляд был каким-то странным.

– Просто хочу, чтобы ты узнала, прежде чем я уеду, – ответил я. Тогда у нас уже было две дочери: старшей, Эрике, исполнилось восемь, а Лорен – три.

С собой в Сиэтл я взял двух новых специальных агентов – Блейна Мак-Илвейна и Рона Уолкера, – чтобы на месте сразу ввести их в курс дела. Мы расположились в отеле «Хилтон», и, распаковывая вещи, я заметил, что не хватает одного черного ботинка: то ли я забыл его дома, то ли как-то умудрился потерять по дороге. На следующее утро я должен был представляться в управлении полиции округа Кинг и решил, что без черных ботинок сделать это никак не могу. Я всегда был немного помешан на одежде, а от усталости совершенно зациклился на мысли, что к моему костюму необходимы черные ботинки. Я выскочил из отеля и рыскал по улицам до тех пор, пока не наткнулся на открытый обувной магазин. Потом вернулся в номер, еще больше измотанный, но с парой сносных черных ботинок. На следующее утро я познакомился с местной полицией и группой, включавшей представителей порта Сиэтл и двух психологов, которые помогали расследованию. Каждый живо интересовался моей моделью личности преступника – или преступников, их ведь могло быть и несколько, – желая узнать, что это за тип. Я был совершенно уверен в своем описании, но был точно так же уверен и в том, что под него подошло бы немало людей. Очень важно, подчеркивал я, раз убийства не прекращаются, предпринять активные меры: совместные усилия полиции и средств массовой информации должны загнать преступника в ловушку. Полиции, например, хорошо бы организовать в разных районах собрания, на которых станут обсуждать преступления. Я был совершенно уверен, что убийца объявится на нескольких или на одном из них. Кстати, это помогло бы ответить на вопрос: действует ли преступник в одиночку или их несколько. Еще я хотел предложить полиции сообщить прессе, что во время одного из похищений на месте преступления оказались свидетели. Я чувствовал, что это может вызвать убийцу на ответную активность и заставить вылезти с объяснениями, почему он, невинный, оказался поблизости. В одном я был совершенно уверен: кто бы ни стоял за убийствами, добровольно «завязывать» он не собирался. Потом я давал советы, как допрашивать потенциальных подозреваемых – и тех, кого местные полицейские «наработали» сами, и тех жалких придурков, которые неизбежно всплывали в подобных случаях. Остаток вечера мы с Мак-Илвейном и Уолкером и так и этак обмозговывали дело, и в отель я вернулся совершенно выжатым.

За выпивкой в баре, где мы пытались стряхнуть с себя усталость дня, я сказал Рону и Блейну, что чувствую себя неважно. Голова все еще болела, и я подумал, что подхватил грипп. Я попросил их на следующий день прикрыть меня и поработать вдвоем, решив, что будет лучше, если проведу день в постели. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и, простившись с помощниками до пятницы, я повесил на дверь табличку «Не беспокоить».

Последнее, что я запомнил, это то, как в ужасном состоянии сел на кровать и начал раздеваться. В четверг мои помощники отправились в окружной суд округа Кинг работать по составленному мною накануне плану. И давая мне отлежаться, как я и просил, меня не тревожили. Забеспокоились они только тогда, когда в пятницу утром я не появился к завтраку. Постучали в дверь и не получили ответа. Постучали еще. Тишина. Вот тогда они встревожились не на шутку. Спустились к конторке и попросили у портье запасной ключ. Но когда открыли замок, заметили, что из-за накинутой цепочки войти все равно не удастся. Но тут услышали изнутри тихие стоны и немедля выбили дверь. Меня нашли на полу, как позже описали мои помощники, в «лягушачьей позе», наполовину раздетого. Было ясно, что я пытался доползти до телефона. Левая часть тела подергивалась, и Блейн сказал, что я весь пылал.

Из отеля позвонили в Шведский госпиталь, и оттуда немедленно выслали машину. А Блейн и Рой между тем сообщали в реанимационное отделение мои симптомы: температура 41 градус, пульс 220. Левая часть тела у меня была парализована, и конвульсии не прекращались, пока меня везли в «скорой помощи». Медицинское описание зафиксировало «остекленевшие глаза» – открытые, устремленные в одну точку, но ни на чем не сфокусированные. Как только мы прибыли в госпиталь, меня обложили льдом и, чтобы унять конвульсии, ввели внутривенно колоссальные дозы фенобарбитала. Блейну и Рону врач сказал, что их хватило бы, чтобы усыпить весь Сиэтл.

Он также сказал, что, несмотря на все усилия, я, скорее всего, умру. Томографическое сканирование мозга показало, что высокая температура вызвала перфорацию сосудов и обширное кровоизлияние в правом полушарии.

– Проще говоря, – объяснил агентам врач, – его мозг изжарился до хрустящей корочки. Это было 2 декабря 1983 года. Накануне вступила в силу моя новая страховка. Начальник отдела Роджер Депью сам приехал в школу к Пэм, чтобы сообщить печальную новость. И жена с моим отцом вылетели в Сиэтл, оставив девочек на попечение моей матери. Двое агентов из местного отделения ФБР, Рик Мэттерс и Джон Байнер, встретили их в аэропорту и отвезли прямо в госпиталь. И там врачи им открыли, насколько серьезно мое положение. Они старались подготовить Пэм к моей смерти и предупредили, что, если даже я выживу, все равно, скорее всего, останусь слепым и парализованным. Будучи католичкой, жена пригласила священника, но когда тот узнал, что я пресвитерианин, то отказался свершать обряд. Блейн и Рон выставили его за дверь и нашли другого, который ломался меньше, и попросили за меня помолиться. Я находился в коме – между жизнью и смертью.

По правилам реанимационного отделения посещать меня могли только близкие. И коллеги из Квонтико, Рик Мэттерс и сотрудники местного отделения сразу же превратились в моих родственников.

– У вас большая семья, – ехидно заметила Пэм одна из сестер.

Но мысль о «большой семье» не стоило воспринимать только как шутку. В Квонтико Билл Хэгмейер из научной психологической службы и Том Коламбелл из Национальной академии организовали сбор средств, чтобы Пэм и отец могли оставаться со мной в Сиэтле. Вскоре деньги стали поступать от офицеров полиции со всей страны. Между тем делались необходимые приготовления для перевозки моего тела в Виргинию и захоронения на воинском кладбище в Квонтико. Ближе к концу недели Пэм, отец, оба агента и священник встали у моей постели в кружок, соединили ладони, взяли мои руки в свои и стали молиться. И к ночи я вышел из комы.

Помню, я очень удивился, увидев Пэм и отца, и никак не мог сообразить, где нахожусь. Сначала язык меня совершенно не слушался, левая сторона лица безвольно отвисла, левая часть тела оставалась парализованной. Но постепенно речь начала возвращаться, хотя и оставалась неразборчивой. Я смог пошевелить ногой, движения все больше восстанавливались. От трубки жизнеобеспечения саднило в горле. Мне прекратили давать фенобарбитал, но, чтобы не возобновились конвульсии, перевели на дилантин. И после многочисленных анализов, томограмм и похлопываний по позвоночнику поставили клинический диагноз: вирусный энцефалит, осложненный стрессом и общим ослаблением организма. Мне повезло, что я остался в живых. Но выздоровление шло тяжело и приносило много разочарований. У меня возникли проблемы с памятью. Чтобы помочь вспомнить фамилию лечащего врача доктора Сигала, Пэм принесла укрепленную на пробковой подставке морскую раковину, на которой был вырезан силуэт чайки. И когда в следующий раз врач решил проверить мои умственные возможности и спросил, как его зовут, я тут же вспомнил и пробормотал:

– Доктор Сигал.

Несмотря на теплую поддержку, восстановительный процесс изнурял. Мне ведь никогда не сиделось на месте, да и размышлять о чем-нибудь не торопясь, я не любил. Желая приободрить меня, позвонил директор ФБР Уильям Уэбстер, и я сказал ему, что теперь вряд ли смогу когда-нибудь стрелять.

– Об этом можете не волноваться, Джон, – ответил он. – Мы вас держим за ваши мозги.

Я промолчал и не выдал своего опасения, что их-то у меня как раз осталось немного. Наконец я покинул Шведский госпиталь и за два дня до Рождества приехал домой. Перед отъездом я зашел в реанимационное отделение и поблагодарил врачей за то, что они спасли мне жизнь. Роджер Депью подхватил нас в Далласском аэропорту и отвез домой в Фредериксберг, где у дверей развевался американский флаг и висел огромный транспарант: «Добро пожаловать, Джон!» Я похудел со 190 до 165 фунтов, и когда дочери увидели меня в таком виде в кресле-каталке, то до смерти перепугались и еще долго не хотели отпускать в командировки.

Рождество мы встретили невесело: я виделся с очень немногими – Роном Уолкером, Блейном Мак-Илвейном, Биллом Хэгмейером и еще одним агентом из Квонтико Джимом Хорном. Я встал с кресла-каталки, но передвигался еще с трудом и не мог свободно поддерживать разговор. Заметил, что сделался плаксивым, да и память частенько меня подводила. Когда Пэм или отец возили меня по Фредериксбергу, я смотрел на какое-нибудь здание и не узнавал, словно его только что построили. Я очень походил на людей, у которых недавно случился удар, и меня не могло не беспокоить, сумею ли я снова работать.

А думая о Бюро, я неизменно испытывал горечь из-за того, в какое меня поставили положение. Еще в феврале прошлого года я обратился к помощнику директора Джиму Мак-Кензи с жалобой на то, что один не справляюсь с работой, и просил кого-нибудь в помощь. Мак-Кензи посочувствовал, но проявил себя реалистом:

– Вы же знаете нашу организацию, – заявил он.

– Нужно работать до упаду, прежде чем тебя оценят.

Я не только не ощущал поддержки, но и не чувствовал никакого признания. Напротив, выложившись в Атланте в прошлом году во время расследования убийств детей, заработал официальный выговор за появившуюся сразу после ареста Уэйна Уильямса статью, которую опубликовала газета из города Ньюпорт-Ньюс, штат Виргиния. Когда репортер спросил, что я думаю о подозреваемом, я ответил, что считаю его «вполне подходящим» и не только для нынешнего, но и для ряда других дел. И хотя ФБР само просило дать корреспонденту интервью, впоследствии было заявлено, что я говорил о деле не должным образом. Тем более, напомнили мне, что пару месяцев назад меня уже предупреждали перед интервью журналу «Пипл». Это было типичным проявлением государственной бюрократии. Меня потянули в Отдел профессиональной ответственности со штаб-квартирой в Вашингтоне и через полгода бюрократических вывертов объявили выговор. А через некоторое время я получил за это дело благодарность, и она стала признанием Бюро моей помощи в раскрытии преступления, которое пресса позже назовет «преступлением века».

То, чем занимается стоящий на страже закона офицер, вряд ли может явиться темой милых бесед даже с собственной женой. Если целыми днями видишь мертвые изуродованные, особенно детские, тела – это вовсе не то, что хочется нести с собой домой. И за обедом небрежно не бросишь: «У меня сегодня случилось такое интересное убийство на сексуальной почве. Сейчас я вам расскажу…» Вот почему копов нередко тянет к медицинским сестрам и наоборот: работа тех и других имеет в себе что-то общее.

И все же частенько, прогуливаясь с детьми в парке или по лесу, я останавливал на чем-то взгляд думал про себя: «Это место похоже на то, где мы нашли убитого восьмилетнего ребенка». Из-за всего того, что мне довелось увидеть, я, с одной стороны, беспокоился за безопасность своих маленьких дочурок, но, с другой, с трудом мог сочувствовать их мелким, но реальным обидам и горестям детства. Если я приходил домой и Пэм говорила, что одна из девочек упала с велосипеда и ей пришлось наложить шов, в мозгу моментально вспыхивала картина вскрытия, когда врачу приходилось зашивать раны ее ровеснице, чтобы приготовить тело к похоронам. У Пэм был свой круг друзей – людей, связанных с местной политикой, которые меня совершенно не интересовали. И из-за моих командировок жене пришлось взять на себя львиную долю заботы о детях, оплату счетов и ведение хозяйства. Это была одна из многих проблем в нашем браке, и, по крайней мере, старшая, Эрика, чувствовала трения в семье. Я так и не смог отделаться от обиды на Бюро за то, что со мной приключилось. Примерно через месяц после возвращения домой я жег листья на заднем дворе. Вдруг, повинуясь внезапному импульсу, бросился внутрь, собрал все психологические портреты преступников, которые обнаружил в доме, и все написанные мною статьи и бросил в костер. И, избавившись от всего этого, ощутил нечто вроде катарсиса.

А когда я начал вновь водить машину, то поехал на Национальное кладбище Квонтико посмотреть на могилу, где должен был лежать. На надгробиях помечались даты смерти и, умри я 1 или 2 декабря, то получил бы незавидное место – рядом с заколотой прямо на улице недалеко от моего дома молоденькой девушкой. Я работал над этим делом, но убийство до сих пор оставалось нераскрытым. Стоя у могилы, я припомнил, сколько раз советовал полиции устанавливать наблюдение за местами захоронений жертв, считая, что убийца может появиться рядом. Было бы смешно, если бы меня засекли и внесли в список подозреваемых.

Четыре месяца спустя после приступа в Сиэтле я все еще находился в отпуске по болезни. Из-за долгого неподвижного лежания в постели появились осложнения – в ногах и легких образовались тромбы и каждый день давался мне с трудом. Я по-прежнему не знал, смогу ли достаточно окрепнуть, чтобы вернуться на службу, и хватит ли мне для этого уверенности в себе. Тем временем Рой Хэйзелвуд из инструкторской службы Научного психологического подразделения взял на себя двойную нагрузку и принял мои дела.

Впервые после болезни я наведался в Квонтико в апреле 1984 года – прочитать лекцию пятидесяти офицерам ФБР, которые занимались разработкой психологического портрета преступника на местах. Я вошел в аудиторию в тапочках, потому что в распухших ступнях еще не рассосались тромбы, и агенты со всей страны встретили меня бурной овацией. Реакция была непроизвольной и искренней: эти люди лучше других понимали, чем я занимался и что хотел создать в Бюро. И впервые за долгое время я почувствовал, что меня ценят. И еще я ощутил, что вернулся домой.

Через месяц я вышел на работу.

Глава 1

Изнутри сознания убийцы

Ставь себя на место охотника.

Именно это я должен делать. Точно как в фильме о жизни природы: лев на равнине Серенгети в Африке замечает огромное стадо антилоп на водопое. Но каким-то образом – мы прекрасно это видим по его глазам – он высматривает из тысяч одно-единственное животное. Лев воспитывает в себе чутье к слабости, уязвимости, необычности, отличающей какую-то антилопу от всего остального стада и делающей ее желанной добычей.

Так и с некоторыми людьми. Если бы я был одним из них, то целыми днями занимался бы охотой, высматривая потенциальную жертву. Скажем, забрел бы в торговые ряды, куда приходят за покупками тысячи людей. Там зашел бы в салон видеоигр, где развлекаются с полсотни детей. Я должен быть охотником. Я должен быть психологом, чтобы представить портрет своей будущей жертвы. Понять, какой ребенок из пятидесяти уязвим. Замечать, как он одет. Учиться расшифровывать бессловесные сигналы, которые он мне посылает. И все это за долю секунды. Я должен быть прекрасно натренирован. Как только я сделал свой выбор, нужно решить, каким образом вывести потихоньку ребенка из магазина – не вызвав подозрений и, не дай бог, шума, – ведь родители могут оказаться в двух секциях отсюда. Ошибки я позволить себе не могу. Азарт охоты подхлестывает этих людей. Если бы в критический момент снять с их кожи гальванический показатель реакции, думаю, он оказался бы таким же, как у льва в саванне. И неважно, говорим ли мы о тех, кто охотится за детьми, молоденькими девушками, стариками или проститутками, или не имеет особых пристрастий, – в каких-то отношениях все они одинаковы.

Но именно то, чем они друг от друга отличаются, ключи к их неповторимой индивидуальности дают нам в руки новое оружие, с помощью которого мы можем объяснить некоторые виды тяжких преступлений, выследить, арестовать и наказать совершивших их людей. Большую часть своей профессиональной карьеры в качестве специального агента ФБР я занимался разработкой такого оружия. И именно об этом настоящая книга. От начала цивилизации каждый раз, когда совершались особенно ужасные преступления, люди задавались важным и жгучим вопросом: кто на такое способен? Ответ на него пытается дать Исследовательское подразделение поддержки ФБР, где проводится анализ места преступления и создается психологический портрет убийцы.

Поведение отражает личность. Не всегда просто и совсем неприятно ставить себя на место преступника и влезать в его мозги. Но именно это должны делать я и мои люди. Стараться почувствовать, каков он на самом деле. Все, что мы видим на месте преступления, несет информацию о «неизвестном субъекте» – НЕСУБ на полицейском жаргоне, – который его совершил. Изучая обстоятельства множества преступлений, обсуждая их с экспертами и самими преступниками, мы научились объяснять малейшие ключи таким же образом, как врач на основании симптомов ставит диагноз заболевания или оценивает состояние организма. Он узнает симптомы, потому что они встречались и прежде. Так и мы начинаем делать выводы, когда проявляется определенная схема.

В начале 80-х годов я много опрашивал для наших исследований заключенных преступников. И как-то сидел среди осужденных в старинной каменной готической государственной Мерилендской тюрьме в Балтиморе. Каждый из них представлял собой интересный в своем роде случай: убийца полицейского, убийца ребенка, торговцы наркотиками, вымогатели, но мне требовалось выяснить modus operandi (МО Способ действия (лат.)) насильника-убийцы, и я спросил, нет ли такого в тюрьме, с кем я мог бы поговорить.

– Чарли Дэвис, – вспомнил один из заключенных, но остальные покачали головами: врят ли он станет откровенничать с федералом. Кто-то отправился поискать его на тюремном дворе. К удивлению присутствующих, через несколько минут Дэвис явился – скорее из любопытства или от скуки, чем по другим причинам. В нашей работе нас выручало то, что у заключенных было полно времени и, как правило, они не знали, чем заняться. Обычно, когда мы проводим опрос в тюрьме – и это с самого начала доказало свою правоту, – мы стараемся узнать заранее как можно больше о нашем подопечном. Мы просматриваем полицейские досье, фотографии с места преступления, протоколы вскрытия и судебного заседания – все, что может пролить свет на личность преступника и мотивы преступления. Таким образом, преступник лишается возможности играть себе на руку или просто потешаться над вами. Но в данном случае я никак не готовился и решил попробовать воспользоваться именно этим.

Дэвис оказался огромным неуклюжим детиной лет тридцати с небольшим, ростом в шесть футов и пять дюймов. Он был чисто выбрит и опрятно одет.

– Я в невыгодном положении, Чарли, – начал я.

– Даже не знаю, что ты натворил.

– Убил пять человек, – ответил заключенный.

Я попросил его описать места преступлений и рассказать, что он делал с жертвами. Оказалось, что неполный рабочий день Дэвис служил водителем на «скорой помощи». Он задушил женщину, положил ее у дороги, там, где обычно ездил, сделал анонимный звонок, сам на него ответил и подобрал тело. Когда он клал задушенную на носилки, никто не мог и подумать, что убийца рядом. Дэвиса воодушевляло собственное самообладание, а подготовка преступления щекотала нервы. Любые сведения, проливающие свет на способ совершения преступления, всегда оказывались крайне полезными для нас.

– Способ убийства – удушение – подсказал мне, что Дэвис – спонтанный убийца, а изначально у него на уме было изнасилование.

– Да ты настоящий фанат полицейских, – заявил я ему. – И сам не прочь стать копом, чтобы помыкать другими, а не быть на посылках, что явно ниже твоих способностей.

Дэвис рассмеялся и признался, что его отец был лейтенантом полиции.

Я попросил его описать МО. Он обычно следовал за симпатичной молодой женщиной и замечал, что она оставляла машину на стоянке, скажем, у ресторана. Через отца устраивал проверку номерного знака. А когда выяснял фамилию владелицы, звонил в ресторан и, позвав намеченную жертву к телефону, говорил, что она забыла выключить фары. Когда та выходила на стоянку, набрасывался, запихивал в свою или ее машину, надевал на нее наручники и уезжал. Дэвис подробно, почти смакуя, рассказывал о каждом из пяти убийств. Вспоминая о пятом, он признался, что изнасиловал жертву на переднем сиденье – деталь, о которой он упоминал впервые.

В этот момент я его перебил:

– А теперь, Чарли, я сам расскажу кое-что о тебе. У тебя были проблемы в отношениях с женщинами. Ты сильно нуждался в деньгах, когда убил в первый раз. Тебе было под тридцать. Ты знал, что твои способности выше той работы, которую ты выполнял. Так что жизнь была для тебя сплошным разочарованием.

Он сидел и кивал головой. Давай, мол, давай. Пока ничего гениального я не произнес и предположить все это не составляло никакого труда.

– Ты сильно пил, – продолжал я. – Занимал деньги. Поколачивал женщину, с которой жил (он не говорил мне, что с кем-нибудь жил, но я чувствовал, что моя догадка верна). А по вечерам, когда становилось совсем невмоготу, выходил на охоту. Со своей подружкой ты разделаться не решался, так что приходилось искать, на ком вымещать обиду.

Я заметил, как красноречиво изменилась его поза, и, опираясь на скудную информацию, продолжал:

– Но последнее убийство было куда менее жестоким. Жертва сильно отличалась от остальных. И после того как ты ее изнасиловал, ты позволил ей одеться. Накрыл голову. И в отличие от других случаев не радовался тому, что совершил.

Когда к тебе начинают прислушиваться, значит, в твоих словах что-то есть. Я вынес это из разговоров в тюрьмах и умел использовать при опросах заключенных. И теперь видел, что полностью завладел вниманием Дэвиса.

– Она сказала тебе нечто такое, от чего тебе не захотелось ее убивать, но ты все равно убил. Внезапно Дэвис стал красным как свекла и, казалось, впал в транс. Я мог свободно читать его мысли: он снова видел картину убийства. Немного поколебавшись, он признался, что женщина заговорила о муже – сказала, что тот очень болен, может быть, даже умирает, и она о нем сильно беспокоится. Не исключено, что с ее стороны это было уловкой, а может, и нет – этого я не знал. Но совершенно очевидно, что ее слова подействовали на Дэвиса.

– Я же не прятал лица. Она меня видела. Я был вынужден ее убить.

Несколько секунд я хранил молчание, потом заговорил снова:

– Ты ведь у нее что-то взял?

Дэвис опять кивнул и рассказал, что залез к женщине в кошелек и достал из него фотографию, на которой она была изображена с мужем и ребенком во время празднования Рождества.

До этого разговора я Дэвиса никогда не встречал, но теперь у меня в голове стало складываться о нем представление.

– Ты и на кладбище ходил, Чарли?

Дэвис вспыхнул, и это убедило меня, что он следил за газетами и знал, где похоронена жертва.

– Ты пошел, потому что после последнего убийства тебе сделалось тошно. Что-то принес с собой и положил на могилу.

Остальные заключенные замерли и слушали разинув рты.

– Ты что-то принес с собой на кладбище. Что это было, Чарли? Та фотография?

Он снова кивнул и уронил голову на грудь. Я не творил волшебства и «не извлекал из цилиндра кролика», как могли решить заключенные. Я только строил догадки, но они основывались на определенных знаниях, поисках и опыте, который накопился у меня и моих коллег и который мы постоянно продолжали пополнять. Например, мы выяснили, что старинный стереотип, согласно которому убийцу должно тянуть на могилу жертвы, очень часто подтверждается на практике, хотя преступник приходит туда совсем не по тем причинам, о которых мы думали раньше. Поведение отражает личность.

Наша работа необходима еще и по той причине, что природа тяжких преступлений постоянно меняется. Мы хорошо изучили преступления, связанные с распространением наркотиков, захлестнувшие, точно эпидемия чумы, большинство наших городов, преступления с применением огнестрельного оружия, ставшие повседневным явлением и позором нации. Но раньше участниками таких преступлений становились, как правило, люди так или иначе друг друга знавшие. Теперь картина выглядела иной. Еще в начале 60-х годов раскрываемость убийств в США составляла намного больше 90 %. Сегодня изменилось и это положение. Несмотря на впечатляющее развитие науки и технологии, на наступление компьютерной эры, а также на возросшее число полицейских, подготовленных и экипированных несравненно лучше, чем раньше, процент убийств растет, а процент раскрываемости падает. Больше и больше преступлений совершается против незнакомых людей «чужаками». Во многих случаях отсутствуют мотивы, с которыми можно было бы работать, или, по крайней мере, мотивы явные, «логические».

Традиционно убийства и другие тяжкие преступления были достаточно понятны правоохранительным органам. Они проистекали из чрезмерного проявления таких чувств, которые может испытывать каждый из нас: гнева, жадности, ревности, жажды наживы и мести. Считалось, что, если справиться с эмоциями, прекратится разгул преступлений. Кто-то, безусловно, погибал бы, но полиция обычно знала, кого искать и за что.

Но в последние годы проявился новый тип преступлений – серийный. Преступник чаще всего не останавливается до тех пор, пока его не поймают. И от убийства к убийству набирается опыта, совершенствуя свои методы и усложняя сценарий. Я специально употребил слово «проявился», потому что до какой-то степени он существовал и раньше – с 80-х годов прошлого века, когда в Лондоне орудовал Джек Потрошитель, первый серийный убийца в мире. И я специально сказал «преступник», поскольку по причинам, которые мы будем рассматривать далее, почти все серийные преступления совершаются мужчинами. Серийный убийца – явление, по всей видимости, гораздо более старое, чем мы привыкли думать. Возможно, доходящие до нас рассказы и легенды о ведьмах, оборотнях и вампирах – это всего лишь попытка выразить ужас, который жители небольших, изолированных городков Европы и прежней Америки испытывали перед извращениями, считающимися теперь чуть ли не чем-то само собой разумеющимся. Монстры могли быть только существами сверхъестественными и поэтому никоим образом не должны походить на нас.

Серийные убийцы и насильники гораздо сильнее обычных преступников сбивают с толку и будоражат умы, и их намного труднее поймать. Отчасти потому, что их действия мотивируются более сложным комплексом факторов. От этого их образ становится расплывчатым – они как бы не подвластны естественным чувствам, и невозможно ни сострадать им, ни винить и упрекать их.

Иногда единственный способ их поймать – научиться думать, как они. Пусть читатель не ждет, что в этой книге я собираюсь выдавать тщательно оберегаемые секреты методики расследования и предоставлять их в руки потенциальных убийц. Я хочу рассказать, как мы развивали поведенческий подход к созданию портрета преступника, анализу преступления и стратегии расследования. Даже если бы я пожелал, никаких секретов я бы выдать не смог: хотя бы потому, что лучшим агентам с опытом, чтобы попасть в мое подразделение, приходится проходить двухгодичную подготовку. И еще потому, что, сколько бы преступник ни прятался, воображая, что знает нашу методику, сколько бы ни пытался сбить с толку, этим самым он лишь дает в наши руки лишние поведенческие ключи.

Много десятилетий назад сэр Артур Конан Доил вложил в уста Шерлока Холмса фразу: «Исключительность неизбежно дает нам ключ. Чем бесцветнее и обыденнее преступление, тем труднее его раскрыть». Другими словами, чем многочисленнее поведенческие нюансы, тем детальнее психологический портрет убийцы и анализ преступления, который мы предоставляем местной полиции. А чем детальнее портрет, тем меньше подозреваемых, а значит – больше времени на поиски настоящего преступника. В связи с этим, сразу хочу сделать еще одно замечание: Исследовательское подразделение поддержки, которое является частью Национального центра анализа особо опасных преступлений ФБР в Квонтико, не ловит преступников. Повторю еще раз: мы не ловим преступников. Этим занимается местная полиция и, учитывая, какое колоссальное давление она испытывает, в большинстве случаев делает свою работу чертовски хорошо. Мы же стараемся ей помочь, направляя расследование в нужную сторону и предлагая активные меры, способные выявить преступника. А когда его ловят – я снова подчеркиваю: полицейские, а не мы, – вырабатываем основные подходы и приемы, которые на процессе позволяют прокурору в полной мере раскрыть истинную личность подсудимого.

Мы имеем такую возможность благодаря исследовательской работе и накопленному специальному опыту. Ведь если, например, какое-нибудь полицейское управление, скажем, на Среднем Западе впервые сталкивается с серийным убийством, то мы занимались сотнями, если не тысячами подобных преступлений.

Я всегда учу своих агентов: «Если хотите понять художника, смотрите на его картины». За годы работы мы видели множество таких «картин» и бесчисленное количество раз разговаривали с самыми маститыми «художниками». Мы методично разворачивали работу Научной психологической службы, которая в конце 70-х-начале 80-х годов превратилась в Исследовательское подразделение поддержки ФБР. И хотя большинство книг вроде романа Тома Харриса «Молчание ягнят» в погоне за драматическим эффектом приукрашивают и безмерно превозносят нашу работу, своих предшественников мы действительно находим скорее в литературе, чем в криминалистической фактографии. Так, первым создателем психологического портрета преступника можно считать героя написанного в 1841 году классического рассказа Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг» сыщика-любителя Ш. Огюста Дюпена. А сам рассказ – примером использования активного метода для выявления личности неизвестного преступника и оправдания посаженного в тюрьму невиновного.

Как и сотрудники моего подразделения, только на полтора столетия раньше, По осознал значение психологического портрета, когда одних судебных улик оказалось недостаточно для раскрытия особенно жестокого и, на первый взгляд, немотивированного преступления. «За отсутствием других возможностей, – писал По, – аналитик старается проникнуть в мысли противника, поставить себя на его место и нередко с одного взгляда замечает ту единственную (и порой до нелепости простую) комбинацию, которая может вовлечь его в просчет или толкнуть на ошибку».

Есть и еще небольшое сходство, которое все же стоит упомянуть: месье Дюпен предпочитал работать в одиночку, затворив в комнате окна и плотно задернув шторы от солнца и внешнего мира. А у меня и моих коллег просто нет другого выбора. Наши кабинеты находятся в здании Академии ФБР в Квонтико на несколько этажей под землей – в помещениях без окон, которые изначально предназначались для штаба чинов правоохранительных органов на случай общенациональной тревоги. Мы шутливо зовем их Национальным подвалом аналитиков по раскрытию особо опасных преступлений. В шестидесяти футах под поверхностью земли мы зарыты глубже любого мертвеца. Покров с метода разработки психологического портрета приоткрыл и английский писатель Уилки Коллинз в своих новаторских романах «Женщина в белом» и «Лунный камень». Но в полном объеме на фоне залитого газовым светом мрачного викторианского Лондона показал его миру сэр Артур Конан Доил в своем незабвенном творении о Шерлоке Холмсе. Каждому из нас хотелось бы, чтобы его сравнивали с этим литературным персонажем. И я был искренне горд, когда во время расследования убийства в Миссури сент-луисская газета «Глоуб-демократ» назвала меня в заголовке «современным Шерлоком Холмсом из ФБР».

Интересно отметить, что в то время, как Холмс расследовал запутанные, головоломные дела, в лондонском Ист-Энде, убивая проституток, орудовал Джек Потрошитель. Эти два совершенно противоположных характера, два человека, стоящие по разные стороны закона и по разные стороны пролегающей между реальностью и воображением границы, настолько завладели сознанием людей, что современные почитатели Конана Доила в байках о Шерлоке Холмсе заставляют великого сыщика расследовать нерешенное дело об убийствах в Уайтчепеле. В 1988 году меня попросили проанализировать совершенные Потрошителем убийства, и в этой книге я приведу свои выводы о самом знаменитом НЕСУБ – «неизвестном субъекте».

Только спустя более ста лет после «Убийства на улице Морг» Эдгара По и через полстолетия после Шерлока Холмса метод психологического портрета шагнул с литературных страниц в реальную жизнь. В середине 50-х годов Нью-Йорк сотрясался от грохота бомб Сумасшедшего Бомбиста, у которого за пятнадцать лет на совести, как известно, более тридцати взрывов. Он выбирал людные места: такие, как универмаг Грэнд Сентрал, вокзал в Пенсильвании, Рейдио-сити-мьюзик-холл. Еще ребенком в Бруклине я хорошо запомнил это дело. В 1957 году полиция додумалась привлечь психиатра из Гринич-виллидж доктора Джеймса А. Брассела, который тщательно проанализировал фотографии с мест взрывов и бахвальные письма Бомбиста в газеты. Его общий поведенческий тип позволил психиатру сделать множество детальных выводов, среди которых отмечалось, что преступник является параноиком, ненавидит отца, обожает мать и проживает в одном из городов штата Коннектикут. В заключение своего письменного портрета Брассел рекомендовал полиции «искать грузного человека среднего возраста, родившегося за рубежом, римско-католического вероисповедания, неженатого, проживающего с братом или сестрой. Во время ареста, с большой степенью вероятности, будет одет в двубортный, застегнутый на все пуговицы костюм».

Намеки в письмах позволяли судить, что Бомбист является обиженным бывшим или настоящим работником «Консолидейтед Эдисон» – городской электрической компании. Руководствуясь портретом, полиция проштудировала списки ее сотрудников и выявила некоего Джорджа Мететски, который работал в «Кон-Эд» в 40-х годах, до того, как начались взрывы. Когда полиция прибыла в город Уотербери в штате Коннектикут, чтобы произвести арест грузного человека среднего возраста, родившегося за рубежом, римско-католического вероисповедания, обнаружилось, что единственным расхождением с портретом было то, что он жил не с братом или сестрой, а с двумя незамужними сестрами. Полицейские попросили его одеться, чтобы препроводить на станцию, и через несколько минут он появился из спальни в двубортном, застегнутом на все пуговицы костюме. Объясняя, как ему удалось достигнуть безукоризненно точных результатов, доктор Брассел подчеркивал, что обычно психиатр сначала исследует больного, а затем старается с достаточной достоверностью предсказать, как тот будет реагировать на какую-то определенную ситуацию. Конструируя портрет преступника, Брассел обратил этот процесс вспять и по свидетельствам поступков представил личность.

Теперь, через сорок лет, бросая ретроспективный взгляд на дело Сумасшедшего Бомбиста, нам кажется, что раскрыть его не составляло труда. Но в то время работа доктора Брассела явилась настоящей вехой на пути становления бихевиаристического направления в расследовании преступлений, а сам психиатр, позднее сотрудничавший с управлением бостонской полиции по делу Бостонского Душителя, стал настоящим пионером в области психологической криминалистики.

Несмотря на то что по большей части нам доводилось слышать рассуждения о дедукции – от литературных героев Дюпена и Холмса до реального Брассела и многих из нас, – мы чаще имеем дело с индукцией, то есть по деталям преступления составляем обобщающую картину. Когда в 1977 году я приехал в Квонтико, инструкторы Научной психологической службы – такие, как один из ее пионеров Говард Тетен, – пытались применить идеи Брассела к реальным случаям, которые принесли в аудитории Национальной академии профессиональные полицейские. Но в то время все это выглядело анекдотичным и не подкреплялось реальными исследованиями. Так обстояли дела, когда я появился в ФБР.

Я уже говорил, насколько нам важно поставить себя на место неизвестного преступника и вжиться в образ его мыслей. Но исследования и опыт подсказали, что не менее важно – как бы ни было мучительно и больно – представить себя пострадавшим. Только твердо уяснив, каким образом реагировала на нападение жертва, можно представить себе поведение и реакцию агрессора. Чтобы изловить преступника, нужно взглянуть на преступление.

В начале 80-х годов из полицейского управления маленького городка сельской Джорджии ко мне попал волнующий случай. Симпатичная четырнадцатилетняя девочка, тамбурмажор школьного оркестра, была похищена с остановки школьного автобуса всего в сотне ярдов от собственного дома. Через несколько дней ее полураздетое тело было обнаружено в десяти милях на лесной «тропинке любовников». Девочка оказалась изнасилованной, а причиной смерти явился сильный удар тупым предметом по голове. Рядом лежал измазанный в запекшейся крови камень. Прежде чем приступить к анализу, мне необходимо было собрать как можно больше сведений о жертве. Я выяснил, что хотя девочка была смышленой и привлекательной, но выглядела как раз на свои четырнадцать лет, а не на двадцать один год, как это иногда бывает с подростками. Все, кто ее знал, утверждали, что она не слыла кокеткой и не отличалась неразборчивостью в отношениях, не пила, не употребляла наркотики, с окружающими поддерживала теплые дружественные отношения. Вскрытие показало, что в момент нападения она сохраняла девственность.

Все эти сведения были для меня жизненно важными, потому что давали представление, как могла повести себя жертва во время похищения и после него и как в определенной ситуации реагировал на ее поведение преступник. Из них я заключил, что убийство явилось не спланированным, а спонтанным действием, вызванным извращенными, болезненными фантазиями, что девочка не зазывала насильника с распростертыми объятиями. Это подвело меня ближе к личности преступника. Мой портрет заставил полицию заняться неким субъектом, подозреваемым в совершении год назад изнасилования в соседнем большом городе. Понимание личности подозреваемого, который, как я и думал, уже проходил испытание на детекторе лжи, помогло мне разработать для полиции стратегию допросов. Об этом интереснейшем случае я расскажу подробно позднее, а пока достаточно заметить, что в итоге преступник признался в совершении обоих изнасилований и убийств, был осужден и, когда я об этом писал, уже покоился на кладбище в Джорджии.

Когда в Национальной Академии мы учим агентов ФБР и сотрудников правоохранительных органов элементам составления психологического портрета и анализу картины преступления, мы стараемся заставить их взглянуть на преступление в целом. Мой коллега Рой Хейзелвуд, до того как в 1993 году вышел в отставку, в течение нескольких лет преподавал основы составления психологического портрета. Обычно он выделял в анализе три основных вопроса и фазы: что? почему? кто?

Что произошло? Под этим он понимал все, что с поведенческой точки зрения, могло быть интересно в преступлении.

Почему и каким образом это произошло? Почему, например, после убийства изуродован труп жертвы? Почему не украдены ценности? Почему не осталось следов насильственного проникновения в дом? Каковы причины каждого значимого поведенческого фактора в преступлении?

Все это подводит к третьему вопросу: Кто мог совершить такое преступление? Выяснить это и составляет нашу задачу.

Глава 2

Фамилия моей матери – Холмс

Девичья фамилия моей матери была Холмс. И родители почти решили, что она станет моим вторым именем вместо более обыденного Эдвард. Оглядываясь назад, кроме этого я не припоминаю ничего, что бы предсказывало мою будущую профессию охотника за умами, или криминологического психолога.

Я родился в Нью-Йорке в Бруклине по соседству с Куинс. Мой отец Джек был печатником в «Бруклин игл». Когда мне исполнилось восемь лет, обеспокоенный разгулом преступлений, он перевез нас в Хэмпстед на Лонг-Айленд, где стал президентом профсоюза типографских рабочих. Сестра Арлена была старше меня на четыре года и могла служить образцовым примером – хорошо училась, занималась спортом.

Я же особыми успехами не блистал – довольствовался средними оценками, но своей воспитанностью и общительностью, несмотря на неказистую внешность, снискал симпатию у учителей Лудлумской начальной школы. Больше всего я любил животных и держал то собак, то кошек, то хомяков, то змей. Мать терпела мое увлечение, потому что я говорил, что собираюсь стать ветеринаром. И поскольку эта профессия давала все основания для успешной карьеры, поддерживала мой выбор. В школе я прослыл хорошим рассказчиком – это было единственное дело, которое давалось мне легко. И мой талант, вероятно, подтолкнул меня к сыскному делу. Ведь детективы и аналитики должны обладать способностью сложить разрозненные, неравнозначные и, на первый взгляд, не связанные друг с другом факты в стройный сюжет, особенно если речь идет об убийстве, когда жертва уже не имеет возможности все рассказать сама.

Часто мой талант выручал, когда я хотел увильнуть от работы. Когда ученики достигают одиннадцатилетнего возраста, в американской школе проводится серия тестов, завершаемых так называемым экзаменом «одиннадцать плюс», от которого во многом зависит дальнейшая академическая судьба. Помню, когда мне было одиннадцать лет, нам задали прочитать какой-нибудь роман и пересказать на занятиях. Но я поленился взять в руки книгу. И когда очередь дошла до меня (сам еще не веря, что на это способен), придумал название несуществующего романа, выдумал автора и начал рассказывать историю о собравшихся вокруг костра путешественниках. Я сочинял на ходу, а сам думал: как долго это может продолжаться. Напустил на несчастных путников медведя. Тот уже неслышно подкрадывался сзади и готов был броситься на людей – но в этот миг я прыснул, иссяк, замолчал и вынужден был признаться учителю, что выдумал все сам. Заговорившая совесть свидетельствовала о том, что я не был законченным преступником. Я переживал, что прослыву вруном, что завалю экзамен, что придется стыдиться перед своими одноклассниками, представлял, как расстроится мать.

Но, к моему удивлению и даже изумлению, учителю и ребятам рассказ понравился. И когда я признался, что придумал все сам, они дружно закричали:

– Доканчивай! Говори, что было дальше!

Я закончил историю и вышел из класса с отличной оценкой. Своим детям я долго не рассказывал об этом случае: не хотел, чтобы они считали, что вправе из проступка извлекать выгоду. Но для себя вынес, что идеи можно продавать. И если заинтересовать ими других, люди пойдут тебе навстречу. Этот талант помогал мне множество раз, когда приходилось в чем-то убеждать вышестоящих чиновников и офицеров местной полиции. Но должен признать, что до известной степени таким талантом обладают и пользуются многие аферисты и преступники.

Кстати, мои вымышленные путешественники благополучно спаслись – совершенно непредсказуемый конец, если принять во внимание мою горячую любовь к животным. Между тем я готовился к профессии ветеринара и три лета провел на молочной ферме по Корнеллской программе для юношества, организованной ветеринарной университетской школой. Программа оказалась прекрасной возможностью для детей горожан выехать на природу, но за это удовольствие я работал по 70–80 часов в неделю всего за 15 долларов, в то время как оставшиеся дома одноклассники грелись на солнце на Джонс-Бич. До сих пор мне кажется, я не сильно расстроюсь, если мне в жизни больше не придется подоить ни одной коровы. Физический труд меня укрепил, и я обрел спортивную форму, а спорт был еще одним моим увлечением. В старших классах Хэмпстедской школы я был питчером бейсбольной команды и играл в полузащите в футбол. Вспоминая то время, я понимаю, что именно тогда во мне впервые пробудился интерес к психоанализу.

На питчерской горке до меня довольно быстро дошло, что сильно и точно посылать мяч – еще полдела. У меня была твердая рука и хороший крученый удар, но теми же качествами обладали многие мои одноклассники. Хитрость заключалась в том, чтобы вывести из равновесия отбивающего в «доме». Я достигал этого, напуская на себя уверенный вид, а его, наоборот, заставляя нервничать. Этот же принцип я замечательно использовал через много лет, разрабатывая методику допроса.

В старших классах мой рост уже составлял шесть футов и два дюйма (187.96 см. – Прим. корр.), и я старался использовать себе на пользу это обстоятельство. Азартные игроки, мы были посредственной командой в хорошей лиге, и я понимал, что именно питчеру следовало стать заводилой на поле и задать команде победный тон. Для школьника я обладал замечательным самообладанием, но решил, что бетсменам противника незачем об этом знать. Пусть считают меня безрассудным и непредсказуемым и не окапываются в «доме», опасаясь, что этот бешеный, который стоит в шестидесяти футах, может их напрочь снести, а то и того хуже.

Хэмпстед славился приличной футбольной командой, в которой при своих 188 фунтах веса я играл в линии полузащиты. И в этой игре я сразу понял значение психологического фактора. Мне удавалось справляться с игроками крупнее меня, если я орал, вопил и вообще вел себя как полоумный. Вскоре мою манеру переняли все защитники. Позже, когда я стал регулярно участвовать в судебных разбирательствах, где сумасшествием пользовались в качестве способа защиты, я уже из собственного опыта давно знал, что ненормальный на первый взгляд человек может прекрасно понимать, чего он добивается.

В 1962 году мы играли против Уантагской школы в чемпионате за звание лучшей школьной команды на Лонг-Айленде на приз Торпа (Торп, Джеймс Фрэнсис (1888–1953) – знаменитый американский атлет. – Прим. ред.). Каждый противник был тяжелее любого из нас фунтов на сорок, и все шансы были за то, что нас просто сметут, прежде чем мы доберемся до голевой линии. Тогда перед игрой мы разработали прием, который должен был запугать противника: выстроились в две линии и первый игрок одной налетел, буквально снеся игрока другой. Все это сопровождалось всяческим валянием дурака и душераздирающими криками боли. По лицам уантагских футболистов мы заметили, что добились того, чего хотели – судя по всему, они про себя прикидывали: если эти шуты вытворяют такое друг с дружкой, бог знает чего можно ждать от них противнику.

На самом деле все было тщательно отрепетировано. Мы долго отрабатывали падения, чтобы не ушибиться, но произвести впечатление, что крепко ударились о землю. А выйдя на поле, так накалили атмосферу безумия, что показалось, будто нас всего на одну игру выпустили из сумасшедшего дома, куда нам предстоит вернуться после финального свистка. Счет все время был равным, но когда пыль на поле осела, мы выиграли 14:13 и завоевали приз Торпа за 1962 год. Мой первый опыт охраны порядка и составления настоящего психологического портрета пришел ко мне в восемнадцать лет, когда я получил работу вышибалы в баре хэмпстедского клуба «Гэзлайт ист». Я оказался настолько хорош в этой роли, что позже меня пригласили на эту же должность в «Серф-клуб» на Лонг-Бич. И в том и в другом месте моей основной обязанностью было не впускать юнцов, не достигших возраста, с которого официально разрешалось употребление спиртного, – то есть всех, кто был моложе меня, – и не позволять или пресекать неизбежные в барах драки.

Я должен был стоять в дверях и требовать документ у всех, чей возраст вызывал сомнение, а потом переспрашивать его владельца, чтобы сравнить ответ с указанной датой. Так обычно поступали все вышибалы, и любой входящий в бар был к этому готов. Вряд ли человек, пользующийся фальшивым удостоверением, мог оказаться настолько безалаберным, чтобы не удосужиться выучить проставленный в нем день своего рождения. Спрашивая, следовало смотреть входящему прямо в глаза. На некоторых, особенно на девушек, у которых в юном возрасте чувствительная совесть, это производило желаемый эффект. Но те, кто непременно хотел пройти, могли взять себя в руки и сыграть. Я же, изучая стоящую у входа группу подростков, незаметно осматривал задние ряды: как они готовятся к моим вопросам? Нервничают или нет? Не напряжены ли?

Разнимать драки оказалось делом более серьезным, и в нем я полагался на свой спортивный опыт. Если дерущиеся читали в моих глазах непредсказуемость, а я вел себя явно как чокнутый, то даже здоровые парни думали дважды, прежде чем со мною связываться. Им казалось, я настолько рехнулся, что не пекусь о собственной шкуре и от этого становлюсь вдвойне опасным противником. Лет через двадцать, занимаясь изучением серийных убийств, я пришел к выводу, что серийный убийца намного менее опасен, чем политический. Первый выбирает жертву по силам и долго готовится, чтобы не оказаться пойманным. Второй одержим желанием любой ценой, даже ценой собственной жизни, выполнить «миссию».

Еще одно важное соображение следует принимать во внимание, если хочешь, чтобы люди поверили в твою «чокнутость» и стали опасаться, как бы ты не выкинул чего-нибудь непредсказуемого: надо вести себя таким образом постоянно, а не только тогда, когда думаешь, что на тебя смотрят. В федеральной тюрьме в Марионе, штат Иллинойс, я опрашивал печально известного грабителя и угонщика самолета Гарри Трэпнелла, и тот похвастался, что может ввести в заблуждение любого тюремного психиатра, симулируя какое угодно психическое заболевание. Хитрость заключалась в том, что он притворялся постоянно, даже когда был один в своей камере. Тогда на допросах ему не приходилось соображать, что делать, и это его не выдавало. Я же задолго до того, как получил совет столь квалифицированного «эксперта», уже обладал некоторым инстинктом преступника.

Если не удавалось предотвратить драку угрозами, применяя свои любительские способности к психоанализу, я старался не дать ей вспыхнуть и разрастись. Пристально наблюдая за людьми, я вскоре обнаружил, что по позе, по поведению человека могу предсказать, что у него на уме и что он может выкинуть в следующий миг. И в случае угрозы или сомнения, используя элемент неожиданности, всегда выталкивал потенциального драчуна из бара, прежде чем тот успевал сообразить, что с ним произошло. Я всегда утверждал, что большинство сексуальных маньяков и серийных насильников овладевают методами контроля над людьми и управления ими – теми же самыми, которым обучался я, но для иных целей.

После окончания средней школы я по-прежнему мечтал стать ветеринаром, но мои оценки оказались ниже тех, что требовались для поступления в Корнеллский университет. Максимум, на что я мог рассчитывать, был аналогичный курс в Монтане. И вот мальчик из Бруклина и с Лонг-Айленда отправляется в сердце страны Большого неба. Культурный шок, который мне пришлось там пережить, был огромен.

«Привет из Монтаны! – писал я в одном из первых писем домой. – Здесь мужчины – это мужчины, а овцы ужасно нервные». Монтана воплощала для меня все возможные стереотипы и клише западноамериканского приграничного образа жизни. И с этими мерками я, человек с Востока, предстал перед ее людьми. Я вступил в местное отделение общества «Сигма Фи-Эпсилон», которое состояло почти из одних местных ребят, и выделялся среди них, как оттопыренный из-за болячки большой палец. Нарочито носил черную шляпу, черный костюм и черные: ботинки, отпустил длинные бачки, как у героя «Вестсайдской истории». Такими в то время представляли нью-йоркцев.

И я пользовался этим на полную катушку. На всякие общественные сборища местные жители одевались по-западному и танцевали тустеп, а я в последние несколько лет с религиозным обожанием смотрел все подряд телепередачи с Чабби Чекером и знал самые немыслимые разновидности твиста. Сестра Арлена, которая на четыре года была старше меня, давно записала брата в свои постоянные партнеры по танцам, а я, в свою очередь, обучал все школьное общество. И теперь чувствовал себя миссионером, заехавшим в такую глушь, где никогда не слышали английского слова. Я и раньше не особенно славился успехами в занятиях, а теперь, из-за того что занимался чем угодно, только не учебой, стал получать оценки и вовсе ниже некуда. К тому времени я успел поработать вышибалой в барах Нью-Йорка, но в Монтане употребление спиртного разрешалось только с двадцати одного года, и это показалось мне настоящим унижением. Но, к сожалению, не остановило.

Мое первое столкновение с законом случилось, когда мы с приятелем по братству пригласили двух шикарных девиц, которых встретили возле дома для незамужних матерей. Они выглядели явно старше своего возраста. Мы остановились у бара, и я пошел покупать упаковку с шестью бутылками пива.

– Ну-ка, покажи ксиву! – потребовал бармен, и я показал фальшивую, но отлично сделанную карточку «Селектив сервис» (Специальное ведомство, созданное в 1940 г. с целью Призыва американцев на военную службу. Распущено администрацией Р. Никсона в начале 70-х гг. – Прим. Ред.). По своему опыту вышибалы я знал, каких ошибок и подвохов следовало опасаться при предъявлении фальшивых документов.

– Из Бруклина, да? – буркнул бармен, посмотрев на карточку. – Вы, бруклинцы, все там сукины дети.

Я что-то хмыкнул, все головы в баре повернулись в нашу сторону, и я понял, что у нас много свидетелей. На улице я повернул к стоянке и, попивая пивко, мы покатили дальше. Внезапно раздалась полицейская сирена.

– Вон из машины! – приказал остановивший нас коп.

Мы вылезли, и он принялся нас обыскивать. Даже тогда я понимал, что это незаконно, но рта не раскрывал и помалкивал. Когда полицейский наклонялся, передо мной маячили рукоятка револьвера и полицейская дубинка. И на мгновение в голове мелькнула шальная мысль: схватить дубинку, огреть копа по голове, забрать револьвер и удрать. К счастью, я не поддался соблазну. Но понимая, что очередь вот вот дойдет до меня, потихоньку вытащил карточку из бумажника и пихнул в трусы. Нас всех четверых отвезли в участок и развели по кабинетам. И я изрядно трясся от страха, полагая, что снова начнут обыскивать.

– Скажи-ка, сынок, – обратился ко мне другой полицейский, – у тебя в баре спрашивали документы? Если нет, придется туда подъехать. С тем барменом у нас уже были проблемы.

– Там, откуда я приехал, мы не привыкли стучать на людей. С детства не приучены! – Я играл Джорджа Рафта, а сам думал: «Конечно, он спрашивал документы, и я показал фальшивую карточку». Тем временем липовая ксива соскользнула вниз и колола причинное место. Я понятия не имел, собираются ли нас для обыска раздевать, но постоянно помнил, что здесь у них, на границе, бог знает что на уме. Я быстро оценил положение и прикинулся больным: мол, скрутило живот – хочу в туалет.

Меня отпустили одного, без провожатого, но я вдоволь насмотрелся всяких фильмов и, войдя в дверь и взглянув на зеркало, испугался, что полицейские наблюдают за мной с его обратной стороны. Поэтому прижался к боковой стене и, запустив пятерню в штаны, выудил карточку. Согнулся над раковиной: если смотрят, пусть думают, что меня рвет. Заскочил в кабинку и спустил карточку «Селектив сервис» в унитаз. Из туалета я выходил намного увереннее. Все дело кончилось штрафом в сорок долларов и испытательным сроком. Другое столкновение с бозменской полицией произошло, когда я учился на втором курсе, и было серьезнее первого.

С тремя приятелями мы собрались на родео: двумя, как и я, с Востока, третьим – местным, из Монтаны. Поехали на «студебекере» 62-го года выпуска и опять прихватили в машину пивка. За рулем был малый из Бостона, я – справа, на переднем сиденье, а между нами устроился местный. Снег сыпал, точно небо прорвало. Короче, мы проскочили запрещающий знак и – можете представить – тут же напоролись на копа. В Монтане они меня просто преследовали. Обычно жалуются: когда полицейский нужен, его не дозовешься. Где-нибудь, может, и так.

Но только не в Монтане в 1965 году.

И этот придурок, мой приятель по братству, – я даже не сразу поверил, – вздумал не останавливаться! И полетел дальше с преследующим копом на хвосте.

Каждый раз, как мы сворачивали за угол и на секунду-другую исчезали с глаз полицейского, я швырял банки с пивом из машины. «Студебекер» несся вперед, и мы уже были недалеко от дома. И тут – бум-бум-бум – мы угодили в дорожную ловушку: полицейский, должно быть, сообщил по рации, что преследует нарушителей. Придурок-водитель стал объезжать ловушку справа по чьему-то газону, а я все время кричал:

– Остановись! Выпусти меня из машины!

Но он упрямо жал на газ. Автомобиль заносило – снег валил все сильнее. Позади нас выли сирены. Впереди показался перекресток, приятель затормозил, нас развернуло на 360 градусов, дверцы распахнулись, и меня выкинуло наружу. Зацепило дверью и еще какое-то время волочило задом по дороге.

Кто-то крикнул:

– Смываемся!

И мы побежали – все в разные стороны. Я оказался в переулке и, заметив у тротуара грузовичок-пикап, залез внутрь. Черную шляпу я выбросил на бегу. На мне была двусторонняя куртка, и для маскировки я вывернул ее наизнанку. А сам трясся, боясь взглянуть в запотевшее стекло. И все время думал: «Меня заметят, черт возьми, меня сейчас заметят». И еще я боялся, что с минуты на минуту вернутся хозяева грузовичка. Здесь, на границе, должно быть, у всех под рукой оружие. Наконец, решившись, я расчистил на запотевшем стекле крохотный кружок и выглянул наружу. У брошенной нами машины суетились полицейские: сверкали мигалки, рвались с поводков служебные собаки – короче, происходило все, что положено. И вдруг все они двинулись по переулку – фонари осветили пикап. Я чуть не обмочил штаны. Но меня не нашли – представьте себе, прошли мимо!

Я проскользнул в школу – там уже знали о происшедшем. Оказалось, что и оба парня с Востока сумели удрать, а местный, из Монтаны, попался. Его вывернули наизнанку, и он назвал имена. Когда за нами пришли, я заявил, что не сидел за рулем, что сам испугался и умолял товарища остановиться. Водителя из Бостона упекли в тюрьму и засадили на хлеб и воду в камеру даже без кровати, с одним матрасом, а мне опять невероятно повезло: я схлопотал штраф в сорок долларов и новый испытательный срок.

Но полицейские сообщили в школу и известили родителей, которые изрядно струхнули. Моя успеваемость лучше не стала – я скатился на одни тройки, а декламацию просто провалил, потому что ни разу не появился в классе – считал, что устная речь – мой дар божий. И я ничего не делал, чтобы выбраться из этого болота. К концу второго курса стало ясно, что мое приключение на диком Западе подходит к концу.

Может показаться, что от того периода у меня остались одни дурные воспоминания: жизнь состояла из неудач и срывов. В то время я и сам так думал. Вернувшись из колледжа домой, я не знал, куда спрятаться от глаз огорченных родителей. Особенно расстраивалась мать – она понимала, что ветеринаром мне не бывать. А я всякий раз, когда не знал куда себя деть, вспоминал о своих мускулах. Летом 1965, года нанялся телохранителем, а когда приблизилась осень и я не вернулся в школу, устроился в клуб «Холиди инн». Вскоре после этого я познакомился с официанткой из коктейль-бара Сэнди – привлекательной молодой женщиной с маленьким сыном – и сразу почувствовал, что схожу по ней с ума. Работа привела меня в хорошую спортивную форму, и, кажется, я ей тоже понравился. Она же выглядела сногсшибательно в своем маленьком платье для коктейля. В то время я жил с родителями. Сэнди постоянно звонила, и это злило отца:

– Кто это трезвонит тебе денно и нощно? – ворчал он. – И там без умолку плачет ребенок.

Пока я жил у родителей, шансов для встреч было мало. Но Сэнди сказала, что тот, кто работает в гостинице, может по дешевке снять незабронированный номер. Так однажды мы оказались с ней в комнате вдвоем.

Рано утром внезапно зазвонил телефон.

– Нет, нет! Я не хочу с ним разговаривать! – закричала в трубку Сэнди.

– Кто это был? – спросил я, едва разлепив веки.

– Портье. Сказал, что пришел мой муж и поднимается в номер.

Сон слетел с меня в одну секунду.

– Твой муж? Ты мне не говорила, что до сих пор замужем!

– Но и не говорила, что разведена, – возразила Сэнди и принялась объяснять, что они давно расстались.

Хорошенькое дельце, думал я, а по коридору уже грохотали шаги этого ненормального.

Он забарабанил в дверь:

– Сэнди, открывай! Я знаю, что ты там, Сэнди!

В номере было выходящее в коридор окно, которое закрывали стеклянные жалюзи. И он попытался отковырнуть створку. Я оглянулся: куда бы выпрыгнуть, и понял, что, хотя комната находилась на втором этаже, в оконный переплет мне никак не пролезть.

– Он носит с собой оружие?

– Иногда нож, – ответила Сэнди.

– Дьявольщина! Только этого не хватало. Пора выбираться отсюда. Открывай дверь!

Я встал в боксерскую стойку. Муж ворвался в номер и бросился прямо ко мне. Но, разглядев мой темный силуэт на фоне окна и догадавшись, что я достаточно крепок, кажется, передумал драться, однако продолжал вопить:

– Вон отсюда, сукин сын!

Я решил, что с меня довольно. К тому же было еще слишком рано, и ответ мой прозвучал очень вежливо:

– Сэр, я как раз собирался уходить.

Мне снова повезло – и из этой переделки я выбрался с целой шкурой. Но не мог отделаться от ощущения, что все в моей жизни летит к черту. Тогда же, проезжая на красном МГА своего друга Билла Тернера, я разбил переднюю ось СААБа отца. Как-то утром в субботу мать принесла письмо из «Селектив сервис», в котором говорилось, что со мной хотели бы встретиться. Я отправился на Уайт-холл-стрит в Манхэттене, где с тремя сотнями других парней прошел медицинскую комиссию для военной службы. Меня заставляли делать глубокие приседания, и было отчетливо слышно, как хрустит у меня в колене. От футбола у меня, как у Джо Намета, воспалился мениск, но у того адвокат, похоже, был получше. Решение было принято, и мне сообщили, что Дядя Сэм во мне нуждается. Не решившись испытывать судьбу в армии, я быстро подписал контракт с ВВС. Хотя это и означало четыре года службы, в авиации было гораздо больше возможностей для профессионального образования. Такие возможности мне ни за что бы не представились ни в Нью-Йорке, ни в Монтане.

Была и еще одна причина, почему я подписал контракт с ВВС. Шел 1965 год. Война во Вьетнаме набирала силу. Политикой я особенно не интересовался, привыкнув считать себя сторонником демократов, вроде Джона Кеннеди, да и то скорее из-за отца, который был президентом профсоюза печатников на Лонг-Айленде. Но мне совсем не светило подставлять задницу под пули за дело, которое я не очень-то понимал. И я вспомнил, как один знакомый авиационный механик как-то говорил, что ВВС – единственный род войск, где в бой идут одни офицеры, а рядовые остаются обеспечивать их действия в тылу. И поскольку пилотом я становиться не собирался, это мне вполне подходило.

Для подготовки меня направили в Техас, в Амарилло. Звено (так называлась в авиации учебная группа) состояло из пятидесяти парней: поровну ребят, как и я, из Нью-Йорка и южан, из Луизианы. Инструкторы в хвост и в гриву гоняли северян, и большей частью, по-моему, справедливо. Сам я все больше и больше прибивался к луизианцам, которые мне казались приветливее и не такими зазнайками, как мои собратья нью-йоркцы.

Для многих молодых людей начальный курс военной подготовки, становился настоящим потрясением. А с моим опытом, полученным на тренировках, и всем, что я вынес из жизненных передряг, наказание инструктора казалось просто ерундовым. Я видел работу его мыслей и изменение настроений и к тому же был хорошо физически натренирован. Так что военная подготовка стала для меня подходящим делом. Вскоре я зарекомендовал себя хорошим стрелком из М-16, чему, видимо, способствовала моя карьера бейсбольного питчера. Хотя до ВВС я держал в руках огнестрельное оружие единственный раз, когда еще мальчишкой палил по фонарям из детского пневматического пистолета.

Во время начального курса я приобрел еще одну скандальную репутацию: накаченный упражнениями со штангой, с бритой головой, я заслужил прозвище Русский Медведь. В соседнем звене служил точно такой же парень, и кому-то в голову явилась светлая мысль, что для поднятия морального духа на базе было бы неплохо свести нас на боксерском ринге. Схватка стала грандиозным событием для всей базы. Мы ни в чем не уступали друг другу, и ни один не хотел сдаваться. Кончилось тем, что мы немилосердно измолотили друг друга, а мне к тому же противник в третий раз сломал нос (две первые подобные травмы я получил во время футбольных матчей в школе).

Но как бы то ни было, начальный курс я кончил третьим из пятидесяти человек в звене. И после целой кучи тестов мне сообщили, что я гожусь для школы радиоперехвата. Но в ней в то время не было мест, а я не хотел ждать, когда откроется новый поток. В результате меня определили писарем, хотя я совершенно не умел печатать на машинке. В сотне миль от нас, на окраине Кловиса, штат в Нью-Мексико, открылась вакансия в отделе кадров Артиллерийской военно-воздушной базы.

И я очутился там и целыми днями двумя пальцами долбил по клавиатуре, печатая формы ДД-214 – увольнительные документы служащих базы – и вкалывая на идиота-сержанта, а сам под нос ворчал: «Пора выбираться отсюда». Мне снова повезло: по соседству с отделом кадров располагалась Специальная служба. Многие сразу решат, что это было нечто вроде подразделения «зеленых беретов». Но наша Специальная служба была особая – атлетическая. И я тотчас же понял – это именно то место, где при моих задатках лучше всего защищать родину. Я шатался у двери и прислушивался, что говорилось внутри. И разобрал слова:

– Вся программа летит к черту! – жаловался один. офицер другому. – И только потому, что у нас нет подходящего человека.

«Вот оно!» – подумал я и постучал в дверь.

– Я Джон Дуглас. Разрешите рассказать о себе. Я говорил и наблюдал за их реакцией, пытаясь на ходу скорректировать себя и нарисовать портрет нужного им парня. И по тому, как они переглядывались, понимал, что попадал в точку.

– Да это же просто чудо! Он – именно то, что нам надо!

Меня перевели из отдела кадров, и с тех пор мне больше не приходилось носить военную форму. За то, что я руководил атлетическими программами, на новом месте мне доплачивали к жалованью рядового.

И я вошел в категорию военнослужащих, которым государство компенсировало 75 % стоимости образования, – чем немедленно воспользовался и стал заниматься по вечерам и выходным в школе Восточного университета Нью-Мексико, который отстоял от нашей базы на двадцать пять миль. Чтобы исправить заработанный в колледже низкий уровень оценок и остаться слушателем программы, необходимо было учиться на одни «отлично». Но я чувствовал, что впервые в жизни передо мной была ясная цель. Я настолько удачно представлял ВВС на соревнованиях по таким серьезным видам спорта, как теннис, европейский футбол и бадминтон, что в конце концов меня заставили отвечать на базе и за гольф. А я, между прочим, за всю свою жизнь не закатил в лунку ни единого мяча. Но зато прекрасно смотрелся, бегая на соревнованиях в свитерах с эмблемой Арнольда Пальмера (Американский мастер гольфа. – Прим. ред.). Как-то передо мной появился сам командир базы и спросил, какой плотности необходим для таких-то и таких-то соревнований мяч, а я и понятия не имел, о чем он толкует.

– Так как же ты можешь вести у нас гольф? – возмутился он, и меня моментально перебросили на женский кружок огранки, что звучало просто грандиозно, пока я не узнал, что это работа с камешками, и на женский кружок керамики. И вдобавок приставили к офицерскому клубному бассейну. И, пока пилоты летали над Вьетнамом и подставляли под огонь свои задницы, я предлагал полотенца и расставлял стулья их кокетливым флиртующим женам и учил их детей плавать. И мне за это платили и позволяли зарабатывать диплом колледжа – чем плохо? Другая обязанность напомнила мне должность вышибалы. Бассейн располагался по соседству с офицерским баром, где часто собирались молодые пилоты, проходившие подготовку при тактическом авиационном командовании. И не однажды мне приходилось разнимать обезумевших пьяниц и самому отбиваться от них.

На втором году контракта с ВВС и учебы в колледже я узнал о существовании ассоциации, которая занималась оказанием помощи детям-инвалидам, нуждавшимся в реабилитационной программе, и вызвался поработать с ними. Раз в неделю в сопровождении двух гражданских я брал группу из пятнадцати ребят, катался с ними на роликовых коньках, играл в мини-гольф, кегли или другие игры, развивавшие их природные способности и умения. Большинство малышей страдали серьезными недугами: слепотой, синдромом Дауна или расстройством двигательных функций. Работа оказалась не из легких – например, держа за руки двух ребятишек, катать и катать их по кругу на коньках и все время следить, чтобы никто из них не ушибся. Но я ее полюбил.

Каждую неделю я подруливал к школе, и высыпавшие встречать меня дети окружали машину. Я выходил, и начинались объятия. А после занятий они неохотно меня отпускали, а я неохотно от них уезжал. Я чувствовал, как много получаю от этих, встреч: любовь и общение, в то время мне недоступные. И я начал приезжать по вечерам и читать им вслух. Эти дети представляли собой такой контраст с другими, здоровыми, так называемыми нормальными, с которыми я работал на базе и которые привыкли находиться в центре внимания и получать от родителей все, что желали. Мои, «особые», дети были признательны за любую малость, которую я для них делал, и, несмотря на свои недуги, всегда проявляли, доброжелательность и готовность к приключению.

Все то время, которое я проводил с детьми, за мной, оказывается, исподтишка наблюдали. Это кое-что говорит о квалификации так и не обнаруженных мной наблюдателей! А они, сотрудники отделения психологии Восточного университета Нью-Мексико, оценили мою работу и предложили четырехгодичную стипендию по специальному профилю. Я, хотя и мечтал о прикладной психологии в промышленности, детей любил и решил, что это прекрасный вариант. С таким образованием я мог бы оставаться на базе и стать офицером. Поэтому я передал предложение университета в комиссию по связям личного состава с гражданскими учреждениями, но командование решило, что ВВС не нуждаются в специалисте такого узкого профиля. Мне это показалось странным, поскольку на территории базы проживали члены семей военнослужащих. Но решение было принято и спорить не имело смысла. Я перестал помышлять о специальном образовании, но на добровольных началах продолжал заниматься работой, которую так любил.

В 1969 году на Рождество я собрался домой. Чтобы сесть на вылетающий в Нью-Йорк самолет, предстояло проехать сотню миль до Амарилло, а мой «фольксваген»-жучок для такого путешествия находился не в лучшей форме. Поэтому мой друг по базе Роберт Ла Форд ссудил мне свою «Кар манн Чию». Я неохотно уезжал с рождественской вечеринки Специальной службы, но иначе не смог бы успеть к нужному рейсу в Амарилло.

В Ла-Гуардиа меня встретили родители, и, выходя из самолета, я сразу заметил, что они необычайно бледны, чуть ли не на грани обморока. Я не мог понять почему. Жизнь моя была в конце концов устроена, и я больше не давал поводов для разочарований.

Оказывается, родителям сообщили, что недалеко от базы на «фольксвагене», по описанию походившем на мой, разбился неизвестный военнослужащий, и пока я не вышел из самолета, они не представляли, жив я или умер.

Мне рассказали, что во время вечеринки Роберт Ла Форд, как многие другие, напился до бесчувствия. Какой-то офицер и сержант отнесли его в мою машину с торчащими в замке зажигания ключами и запихнули внутрь. Ла Форд очнулся и попытался уехать с базы. В тот день шел снег и подмораживало, и он наскочил на пикап с женщиной и детьми. К счастью, семья не пострадала, но в моей хлипкой машине Роберта кинуло на руль и выбросило из ветрового окна. Он скончался на месте.

Его смерть меня потрясла. Мы были очень близки, и меня преследовала мысль: не воспользуйся я его хорошей машиной, трагедии могло бы не произойти. Вернувшись на базу, я собрал его вещи, упаковал и отослал родным. Потом пошел посмотреть на свою искореженную машину и представил Роберта в момент аварии. Я был с ним вместе, когда он покупал рождественские подарки родителям. Они пришли по почте в тот же день, когда в дом постучали офицеры ВВС, чтобы сообщить старикам о смерти сына. Но я был не только раздавлен, но и чертовски зол. Подобно следователю, каким я и сделался позже, все спрашивал и спрашивал сослуживцев, пока круг подозреваемых не сузился до двух человек. Я нашел мерзавцев в их собственном кабинете, сгреб за грудки, поставил к стене и начал молотить. Меня пришлось оттаскивать – не подействовала даже угроза военного суда, я знал лишь одно: эти двое убили моего лучшего друга. Военный суд был бы хлопотным делом: ему пришлось бы рассматривать мое официальное обвинение, выдвинутое против двух военнослужащих. К тому времени война во Вьетнаме пошла на убыль и солдатам, у которых до демобилизации оставалось несколько месяцев, предлагали сократить срок. Кадровики так и решили, и, чтобы все спустить на тормозах, меня уволили досрочно.

Еще во время службы я кончил колледж и получил диплом магистра в области психологии трудовых отношений. И теперь жил в Кловисе на пособие демобилизованным – 7 долларов в неделю, занимая подвал без окон в трехэтажном особняке и сражаясь со свирепыми клопами, которые бросались на меня развернутым строем, стоило погасить свет. Поскольку у меня больше не было возможности пользоваться спортивным инвентарем базы, пришлось записаться в захудалый оздоровительный клуб, обстановка которого как нельзя более соответствовала интерьеру моей квартиры. Осенью 1970 года в этом клубе я встретил Фрэнка Хейнса, оказавшегося агентом ФБР. Он руководил отделением в Кловисе, которое состояло всего из одного человека. Мы подружились. Оказалось, что от ушедшего в отставку командира базы он слышал обо мне раньше, и теперь начал склонять к работе в Бюро.

До этого у меня никогда не возникало серьезной мысли о правоохранительных органах. Я считал, что, имея такой диплом, как у меня, вполне резонно рассчитывать на карьеру промышленного психолога: работа в большой компании – общение с кадрами, помощь служащим и снятие у них стресса – обещала вполне солидное и предсказуемое будущее. До этого я общался с ФБР один-единственный раз – еще в Монтане, когда украли мой чемодан, который я отправил домой. Местные агенты ФБР сняли с меня показания, решив, что я подстроил все дело сам, чтобы получить страховку. У них, естественно, ничего не вышло, и теперь я размышлял: если в ФБР такая работа, то нечего на нее и зариться.

Но Фрэнк был настойчив и убеждал, что из меня выйдет хороший специальный агент. Несколько раз приглашал к себе на обед, познакомил с женой и сыном, показал оружие и корешки чековой книжки, и я не мог не признать, что ничего подобного у меня не было и по сравнению с моим унылым существованием Фрэнк жил как король. Тогда я решил попробовать.

Фрэнк так и продолжал работать в Нью-Мексико, и через несколько лет наши дорожки вновь пересеклись, когда я приехал, чтобы свидетельствовать перед судом по делу, которое он расследовал: была жестоко убита женщина, а труп, чтобы не опознали, сожжен. Но осенью 1970 года я ни о чем таком не помышлял.

Фрэнк послал мои документы в региональное отделение в Альбукерке, и мне направили тесты согласно принятым в Бюро для оперативного состава параметрам. Оказалось, что, несмотря на хорошее физическое состояние и развитую мускулатуру, я при своих шести футах двух дюймах роста и весе в 220 фунтов превышал норму на 25 фунтов. А нарушение весового стандарта позволялось в ФБР одному лишь легендарному директору Эдгару Гуверу. Поэтому следующие две недели я поедал одно желе Нокса (наименование фирмы, производящей продукты питания. – Прим. ред.) и крутые яйца, стараясь сбросить лишние фунты, и три раза ходил в парикмахерскую, прежде чем добился пристойного вида для фотографии на документ.

Наконец в ноябре мне предложили испытательный срок с первоначальной зарплатой 10 869 долларов, и я выбрался из своего гнетущего жилища без окон. Интересно, что бы я в то время подумал, если бы мне сказали, что большую часть рабочего времени мне придется проводить в другом подвале без окон, разбирая тяжелые запутанные дела.

Глава 3

Пари на капли дождя

Много вложишь, кое-что сможешь взять. Эту истину постоянно вколачивали в головы новичков. В правоохранительных органах почти каждый стремился к карьере специального агента государственного Федерального бюро расследований Соединенных Штатов Америки, но только немногие избранные могли рассчитывать на такую возможность. Долгая и славная история Бюро восходит к 1924 году, когда никому не известный юрист Джон Эдгар Гувер принял коррумпированное, плохо финансируемое и неграмотно руководимое агентство. И тот же самый, но уже семидесятипятилетний Гувер твердой рукой решительно управлял почтенной организацией, когда я вступал в ряды ее сотрудников. Так что нам лучше было не подводить ФБР.

Телеграмма директора предписывала мне явиться к девяти утра 14 декабря 1970 года в комнату 625 Старого Почтамта на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне, где мне предстояло начать четырнадцатинедельный курс обучения, призванный превратить меня из рядового гражданина в агента ФБР. Перед этим я заехал домой на Лонг-Айленд, и отец проникся такой гордостью, что вывесил на фасаде американский флаг. То, чем я занимался раньше, не требовало хорошей гражданской одежды, теперь же он приобрел мне три темных «официальных» костюма – синий, черный и коричневый, белые рубашки и две пары остроносых ботинок – тоже черные и коричневые. А потом отец отвез меня в Вашингтон, чтобы в свой первый рабочий день я не опоздал на службу. На внедрение в ФБР в соответствии с уставом и принятым ритуалом Бюро ушло совсем немного времени. Руководивший церемонией введения в должность агент приказал разобрать наши золотые значки и, произнося клятву, не сводить с них глаз. Мы говорили хором и впивались взглядом в женщину с завязанными глазами и весами правосудия в руке, давая обещание поддерживать и защищать Конституцию США от внешних и внутренних врагов.

– Поднесите ближе к лицу! Смотрите внимательнее! – требовал специальный агент, и мы старательно скашивали глаза на наши значки.

Мой класс начального обучения агентов состоял из одних белых и только мужчин. В 1970 году в ФБР было мало темнокожих и ни одной женщины. Они появились после завершения долголетнего правления Гувера. Да и тогда, казалось, его тень из-за гроба еще долго влияла на работу Бюро. Возраст большинства курсантов колебался от двадцати девяти до тридцати пяти лет. Так что в свои двадцать пять я оказался чуть ли не самым молодым.

В наше сознание постоянно вдалбливали, что наш долг – повсюду выискивать советских шпионов, которые стремятся нас завербовать и выведать государственные секреты. Особенно предостерегали против женщин! Промывка мозгов оказалась настолько эффективной, что, когда меня пригласила пообедать работавшая в нашем здании симпатичная девушка, я начал опасаться, уж не ловушка ли это или провокация.

Академия ФБР на военно-морской базе в Квонтико еще не была достроена и полностью не вступила в строй. Там мы занимались огневой и физической подготовкой, а аудиторные занятия проходили в здании Старого Почтамта в Вашингтоне. Первое, чему учили курсанта, – что он должен вести огонь только на поражение. В этом правиле крылась жестокая философия и железная логика: раз выхватил оружие – значит, принял решение стрелять. Если оценил ситуацию как достаточно серьезную, чтобы открывать огонь, – значит, готов отнять чужую жизнь. В сумятице события редко представляется возможность обдумывать целесообразность выстрела и заниматься гимнастикой ума. Пытаться уложить объект на землю пулей или просто остановить оказывается слишком опасным. Значит, нельзя неоправданно рисковать собой или другой потенциальной жертвой.

Так же придирчиво нас обучали уголовному кодексу, анализу отпечатков пальцев, истории насильственных и интеллектуальных преступлений, технике ареста, обращению с оружием, рукопашному бою, рассказывали об истории Бюро и его месте в охране законопорядка в стране. Один из предметов я запомнил лучше других, хотя он появился в расписании довольно рано. Мы прозвали его «матерной подготовкой».

– Двери закрыты? – спрашивал преподаватель и раздавал каждому отпечатанные листки. – Прошу вас выучить эти слова.

Насколько я помню, там значились такие перлы англо-саксонского происхождения, как дерьмо, трахать, кунилингус, фелляция, вагина и членоголовый. Нам требовалось запечатлеть эти слова в памяти, чтобы знать, что делать, если они встретятся во время работы, например, при допросе подозреваемого. А делать следовало вот что: если такое слово попадало в отчет, следить, чтобы он ни в коем случае не поступал к обычной секретарше, а только – я не шучу! – к специальной «матершинной стенографистке». Ими, как правило, работали женщины постарше, бывалые и закаленные, способные, увидев грубое выражение, вынести шок. Не забывайте, агентами в то время служили одни мужчины, и в 1970 году, по крайней мере в ведомстве Гувера, национальная чувствительность была не та, что теперь. Нам устраивали контрольные работы по правописанию матершины, а потом собирали листы и, я подозреваю, сначала измельчали, а потом сжигали в железном мусорном ящике.

Но, несмотря на подобные глупости, мы были идеалистами – рвались бороться с преступлением и думали, что способны что-нибудь изменить. Примерно в середине курса меня вызвали в кабинет помощника директора Джо Каспера – одного из доверенных лейтенантов Гувера. В ФБР его нарекли Духом-Приятелем, но прозвище употребляли определенно-иронически, а не с симпатией. Каспер сказал, что я успеваю по большинству предметов, но стою ниже среднего уровня по «связям в бюро» – методам и порядку общения различных служб внутри организации.

– Я хочу быть первым, сэр! – отозвался я. Тех, кто проявлял такое рвение, ребята называли «факельщиками»: у «факельщиков», говорили они, из зада от усердия бьет голубое пламя. Рвение помогало вырваться вперед, но делало «факельщика» отмеченным человеком. Если он преуспевал, то получал все, но если срывался, падение было долгим и на глазах у всех. Каспер был хоть и суров, но вовсе не глуп и на своем веку перевидал довольно «факельщиков».

– Хотите быть первым? Отлично! – он бросил передо мной целый учебник терминов. – Выучите это на Рождественских каникулах.

О случившемся прослышал Чак Ландсфорд, один из двух академических классных наставников, и подошел расспросить, в чем дело.

– Что вы ему сказали?

Я ответил. Чак только закатил глаза. Мы оба знали, что я сам напросился на работу. В доме родителей, в то время как вся семья праздновала Рождество, я сидел, уткнувшись носом в учебник по связям. Каникулы показались мне не из лучших.

В результате своего «факельного» выступления в начале января я вернулся в Вашингтон весь взмыленный и должен был написать письменную контрольную по тому, что выучил. Помню, какое я испытал облегчение, когда другой наставник, Чарли Прайс, сообщил, что на 99 % я сделал все верно.

– На самом деле, – доверительно признался он, – там верно на все сто. Но мистер Гувер считает, что никто не совершенен.

Примерно в середине четырнадцатинедельного курса нас опросили, в каком регионе мы предпочли бы работать. Большинство фэбээровцев были разбросаны по пятидесяти девяти отделениям по всей стране. Я чувствовал, что за распределением кроется какая-то игра – некая шахматная партия между курсантами и руководством. И, как обычно, стал думать за противника. Сам я был из Нью-Йорка, но возвращаться в этот город особого желания не имел. И решил, что, по-видимому, наиболее привлекательными местами считаются Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Майами и, может быть, Сиэтл и Сан-Диего. Значит, если выбрать второстепенный город, больше шансов получить хорошее распределение. Я назвал Атланту. И получил Детройт.

После окончания курса нам выдали постоянные удостоверения, револьвер «смит и вессон» десятой модели с барабаном на шесть патронов и велели как можно быстрее сматываться из города. Начальство опасалось, что новоиспеченные агенты попадут в какую-нибудь передрягу в Вашингтоне, прямо под носом Гувера. И это никому в ФБР не принесет пользы.

Кроме документов и оружия мне выдали брошюру «Как выжить в Детройте». Город был одним из самых расово поляризованных в стране и все еще бурлил отголосками беспорядков 1967 года. Он мог похвастаться званием криминальной столицы Соединенных Штатов, и в отделении мы заключали мрачноватое пари – спорили, сколько убийств будет зарегистрировано до конца года. Как большинство молодых агентов, я принялся за дело с энергией и воодушевлением, но вскоре понял, что нам противостояло. За четыре года, проведенных на военно-воздушной базе, ближе всего к месту ведения боевых действий я оказался тогда, когда после бокса меня положили в госпиталь оперировать нос, и моя койка стояла рядом с койкой ветерана Вьетнама. Поэтому до приезда в Детройт я не ощущал себя в положении врага. Но ФБР недолюбливают многие, в том числе обитатели университетских городков и уличных кварталов, где развернута сеть осведомителей. В наших мрачных черных машинах мы – люди, отмеченные особой печатью. Во многих районах в нас швыряют камнями. Немецкие овчарки и доберманы нас тоже ненавидят. И есть места, куда нельзя выезжать без хорошего подкрепления и сильной огневой поддержки.

У местной полиции тоже имеется зуб на ФБР. Нас обвиняют в том, что мы «сдаем» газетчикам незавершенные дела и приписываем к своим отчетам раскрытые полицией преступления. Хотя, по иронии судьбы, в первый год моей службы, когда было нанято около тысячи новых агентов, львиную долю оперативной подготовки мы получили от взявших нас под крыло местных копов. И успех специальных агентов моего поколения «безусловно» зависел от профессионализма и великодушия полицейских. Ограбление банков было особенно распространенным преступлением. По пятницам, когда перед выходными они запасались наличностью, мы регистрировали три, а то и пять вооруженных нападений. До тех пор, пока в банках Детройта не появились пуленепробиваемые стекла, количество убийств и ранений кассиров носило устрашающий характер. Как-то камера слежения запечатлела смерть управляющего: разъяренный грабитель расстрелял его на глазах пришедших в ужас клиентов за то, что тот не сумел открыть синхронный замок сейфа. Люди сидели напротив, но ничем не могли помочь. Однако нападениям подвергались не только банковские служащие, имеющие дело с десятками тысяч долларов. В некоторых районах точно так же рисковали продавцы Макдоналдса.

Меня определили в Подразделение антикриминального реагирования, которое занималось уже совершенными преступлениями, например ограблениями банков или вымогательством. В его составе я работал во взводе Незаконного укрывательства от правосудия (НУП), и это стало для меня отличной практикой, потому что взвод был постоянно в действии. Вдобавок к заключаемому во всем отделении пари у себя мы спорили, кто за день больше других произведет арестов. Как торговцы автомобилями соревнуются друг с другом, кто больше продаст машин.

В те дни основным направлением работы было то, что мы называли 42-й категорией – военными дезертирами. Вьетнам разорвал страну надвое, и когда солдатам удавалось вырваться с фронта, они ни за что не хотели попасть туда опять. Со стороны 42-й категории по сравнению – с другими скрывающимися от закона лицами отмечалось больше всего нападений на офицеров полиции. Мне запомнился мой первый случай в составе НУП. Я выследил дезертира и пришел за ним в служебный гараж, где он работал. Назвал себя и думал, что парень поведет себя тихо. Но он вместо этого наставил на меня остро заточенный самодельный нож с замотанной черной лентой рукояткой. Я отпрянул назад и едва ускользнул от удара. Потом отшвырнул его к стеклянной двери, уложил на землю, уперся коленом в спину, приставил к голове револьвер. Хозяин гаража поднял неверояный шум: почему я увожу его лучшего работника. А я про себя думал: на кой черт я во все это ввязался. Неужели мечтал о такой карьере? Разве стоит рисковать собственной шкурой для того, чтобы осудили какого-то негодяя?

Охота за дезертирами нервировала и вызывала трения между армией и ФБР. Иногда мы получали ордер на арест, выслеживали парня, хватали его прямо на улице, а он отбивался культей или протезом и разъяренно вопил, что награжден за Вьетнам «Пурпурным сердцем» и «Серебряной звездой». Часто дезертиры сдавались сами или их без нашего участия находила армия, и тогда в качестве наказания их просто посылали обратно во Вьетнам. Многие затем отличались в боях. Но нам в любом случае ничего не сообщалось. И для нас они по-прежнему оставались в самоволке. Это чертовски осложняло наше положение. Еще хуже случалось, когда мы приходили по указанному адресу дезертира, а его заплаканные и справедливо разъяренные вдовы или родители отвечали, что он пал смертью храбрых. Получалось, что мы, охотились за погибшим в бою мертвецом, а военные не удосуживались дать нам об этом знать. В реальной жизни, независимо от нашей конкретной работы, то и дело возникали ситуации, о которых нам ничего не говорили во время подготовки, хотя бы – как обращаться с оружием в определенных ситуациях: например в мужском туалете? Класть с портупеей на пол? Вешать на дверцу кабинки? Со временем я научился держать револьвер на коленях, но это меня страшно нервировало. Каждый из нас сталкивался с подобными проблемами, но не каждый решался спросить совета у более опытных товарищей. И через месяц после прибытия в Детройт я серьезно поплатился за это.

На новом месте я купил себе машину – такой же «фольксваген»-жучок, как был у меня раньше. И, по иронии судьбы, излюбленную модель серийных убийц. Впоследствии Тэда Банди опознали именно по его машине. Короче, я остановился у универмага, собираясь купить костюм. Зная, что придется мерить пиджак, я начал прикидывать, где бы оставить револьвер, в конце концов положил его в перчаточника и отправился в магазин. Чтобы понять, что произошло дальше, стоит вспомнить особенность этой машины. Поскольку мотор у «жучка» располагается сзади, запаску обычно помещают в передний багажник. «Фольксваген» в то время был распространенным автомобилем и к тому же весьма доступным для проникновения, и поэтому запасное колесо частенько оказывалось предметом кражи. Это и понятно – запаска нужна каждому. И еще одна деталь: багажник открывается рукояткой из перчаточника.

Об остальном вы уже наверняка догадались. Я вышел из универмага и увидел, что в машине разбито стекло. И тут же понял, как произошло это «хитрое» преступление. Вор вломился в машину, полез в перчаточник, чтобы открыть багажник, но там увидел гораздо более ценную вещь. Предположить это было легко, потому что револьвер исчез, а запаска была цела.

«Дьвольщина! – сказал я себе. – Я работаю меньше месяца, а уже снабдил противника оружием!» – и еще я знал, что потеря револьвера или документа означает немедленный выговор. Пришлось идти к старшему по взводу Бобу Фицпатрику, огромному малому и истинному наставнику. Он одевался с иголочки и был чем-то вроде живой легенды в Бюро. Фицпатрик понимал, что моя задница висит на волоске, и представлял, каково у меня от этого на душе. О потере оружия следовало докладывать в канцелярию директора, и это было тем более паршиво, так как запись о выговоре становилась первой в моем служебном досье.

– Надо наплести им что-то положительное, – буркнул он. – Ты заботился о сохранении общественного спокойствия и боялся, что если в магазине внезапно увидят револьвер, то подумают, что их грабят.

Фицпатрик заверил меня, что, поскольку в ближайшие два года на повышение все равно рассчитывать не приходилось, выговор мне особенно не повредит, если отныне я ни разу не оступлюсь. Я старался вести себя соответствующим образом. Но история с кражей оружия меня еще долго тревожила. И «смит и вессон» десятой модели, который, уходя через двадцать пять лет в отставку, я сдал в оружейную в Квонтико, был моим вторым револьвером за всю историю службы. А тот первый, слава богу, не оказался замешанным ни в одном преступлении. Он просто-напросто исчез.

Я жил в меблированном доме на южной окраине Детройта с двумя другими холостыми агентами – Бобом Мак-Гонигелом и Джеком Кунстом. Мы были большими друзьями, и позже Боб стал на моей свадьбе шафером. Еще он слыл оригиналом: носил костюмы из рытого бархата и сиреневые рубашки даже в дни инспекций. Казалось, он один в ФБР не боялся Гувера. Потом Боб перешел на нелегальную работу, и ему вовсе не пришлось носить костюмов. Боб начинал в Бюро с клерка, выбрав к заветной цели «внутренний путь». С клерков начинали многие лучшие люди в ФБР и среди них те, кого я отобрал для Исследовательского подразделения поддержки. Но в определенных кругах бывших клерков недолюбливали, считая, что при производстве в агенты им оказывали особое предпочтение. Боб был величайшим гением из всех, кого я знал в технике подражания, которую мы использовали для захвата преступника, особенно если требовался элемент неожиданности.

Он мастерски изображал различные акценты. Если подозреваемый находился в толпе, Боб начинал говорить на манер итальянца, для «Черных пантер» (леворадикальная воинствующая партия, выступающая за вооруженную самооборону афро-американцев. – Прим. ред.) сходил за уличного хлыща. Мог притвориться исламистом, ирландским провинциалом, евреем-иммигрантом или протестантом из Гросс-Пойнта. Изображая тот или иной характер, он не только менял голос, становились другими его словарь и дикция. Боб настолько овладел этим искусством, что однажды позвонил Джо Дел Кампо – другому агенту, о котором речь пойдет в следующей главе, – и убедил его, что он черный активист и хотел бы стать информатором ФБР. В то время от нас требовали создавать и расширять сеть внутригородских источников.

Боб назначил Джо встречу, и тот решил, что напал на нечто стоящее. Но в назначенный час к нему никто не явился. Зато на следующий день в конторе Джо чуть не рехнулся, когда Боб поздравил его с успехом, голосом того самого черного активиста. Арестовывать дурных людей – вещь хорошая. Но вскоре я заинтересовался мыслительным процессом, стоящим в основе преступления. Когда бы я ни задерживал подозреваемого, всегда задавал ему вопросы: почему тот выбрал один, а не другой банк или что заставило его остановиться на данной жертве. Хорошо известно, что грабители предпочитают нападать на банки в пятницу во второй половине дня, когда там больше всего наличности. Но я не хотел удовлетвориться этим и пытался узнать, какие еще соображения легли в основу плана нападения.

Должно быть, я не вызывал у людей страха, и они, как когда-то в школе, легко передо мной открывались. Вскоре я пришел к убеждению, что для успеха преступнику необходимо стать хорошим психологом. Реконструировать тип предпочтительного банка. Некоторые любят банки у главных оживленных улиц или выходов на загородные шоссе, чтобы оказаться от преследователей за много миль, прежде чем организуют погоню. Другим нравятся маленькие, уединенные отделения – например, временные: в кузове фургонов. Многие посещают банки заранее, чтобы выяснить, сколько в них работает служащих и какое количество посетителей можно в определенное время ожидать в операционном зале. Иногда они путешествуют из одного отделения в другое, пока не находят банк, где нет ни одного кассира-мужчины и именно он становится объектом их нападения. Самыми лучшими считаются здания без окон на улицу: в таком случае прохожие не могут стать свидетелями ограбления, а клиенты не видят машины, на которой совершается бегство. Практичные грабители, войдя в зал, никогда не станут размахивать револьверами и кричать о нападении. Они тихо передадут записку с требованиями, а уходя из банка, чтобы не оставлять улик, не забудут ее забрать. Лучшая машина для отхода – ворованная, и припарковывают ее заранее, чтобы, подъезжая, не привлекала внимания. Преступник приходит пешком, а, совершив ограбление, уезжает на автомобиле. Тем, кому повезло в определенном отделении, могут продолжать за ним наблюдать и, если условия не меняются, через пару месяцев нанести новый удар.

Из всех общественных мест банки оборудованы лучше других, чтобы противостоять ограблению. Но во время расследований я не переставал удивляться, насколько часто служащие забывают зарядить камеру слежения пленкой, случайно выключают бесшумную тревогу, а потом не удосуживаются снова включить. Или так часто задевают кнопку, что полиция не спешит приезжать, думая, что это очередная небрежность. Это все равно что вывесить плакат: «Грабьте нас!» Когда рисуешь модель преступления – этот термин я еще не употреблял, – начинаешь понимать, что существуют определенные стереотипы. А раз видишь стереотипы, способен принять превентивные меры и поймать преступников. Например, если происходит серия чем-то сходных друг с другом банковских ограблений и, исходя из опыта опросов других преступников, следователь способен догадаться, что именно привлекло грабителей в каждом конкретном случае, то можно защитить уязвимые в этом отношении банки – все, кроме одного. Но он, естественно, будет находиться под постоянным наблюдением сотрудников ФБР или полицейских в штатском. Таким образом можно заставить грабителя выбрать банк, который уже выбрали вы. Когда начали применять подобную превентивную тактику, уровень раскрываемых банковских ограблений пошел вверх.

Но что бы мы ни делали в те дни, как и наши предшественники с 1924 года, все это происходило под грозным присмотром Джона Эдгара Гувера. В наш век чехарды назначений и угоды мнениям публики трудно представить, какой степенью власти он обладал. И не только в ФБР. Его влияние распространялось на политических лидеров, на прессу, на общество в целом. Если кто-то желал написать о ФБР книгу, подобно объемному бестселлеру 1950 года Дона Уайтхэда, или снять кинофильм вроде того, что по этой книге поставил Джеймс Стюарт, или телесериал наподобие «ФБР» Ефрема Цимбалиста-младшего, требовалось одобрение и благословение Гувера. Любой правительственный чиновник испытывал постоянный страх, опасаясь, что у директора на него что-то имеется, особенно если ему по-дружески намекали, что до ФБР дошел некий слух, который он всеми силами старался скрыть от широкой публики.

Загадочное обаяние личности Гувера нигде не действовало так сильно, как в самом Бюро и его отделениях. Общепризнанным было, что только благодаря Гуверу ФБР заслужило теперешний престиж и уважение. Почти единолично из заштатного агентства он создал могущественную организацию, неустанно боролся за увеличение бюджета и повышение зарплат. Его почитали и боялись. А если о нем не думали, это означало, что просто не хотели в этом признаваться. Дисциплина в ФБР была жесточайшая, и каждая инспекция сопровождалась морем крови. Но если проверяющие ничего не находили, директор мог заподозрить, что они сами работают спустя рукава, и поэтому после каждой проверки появлялись оправданные или не оправданные выговоры. Их количество отмерялось подобно квоте на выдачу проездных документов. Все это было настолько серьезно, что старшие специальные агенты (ССА) в отделениях выбирали жертвенных агнцев – сотрудников, кому в ближайшие два года не светило повышение и поэтому выговоры не сильно вредили. Однажды (сегодня, после ужасных взрывов в федеральном здании в Оклахома-Сити в 1995 году, эта история не кажется настолько смешной) после очередной проверки в ФБР позвонили и пригрозили бомбой. Звонок был отслежен, и обнаружилось, что говорили из телефона-автомата у городского федерального здания, где располагалось отделение Бюро.

Прибыли чины из руководства и забрали будку, чтобы сравнить оставленные в ней отпечатки с отпечатками пальцев всех 350 сотрудников отделения. В конце концов здравый смысл возобладал и расследование не состоялось. Но это один из примеров, какую напряженность порождала политика Гувера. Для всего существовала определенная манера поведения. И хотя мне не представилась возможность встретиться с мистером Гувером один на один, в моем кабинете висела (и висит до сих пор) фотография, подписанная им самим. Была даже специальная процедура получения таких фотографий молодыми агентами. ССА предлагал свой стол, чтобы накатать подхалимское письмо и в нем расписать, как ты горд, что поступил в ФБР, и как сильно восхищаешься мистером Гувером. Если письмо удавалось, агент получал фото с наилучшими пожеланиями и мог хвастаться своими личными связями с великим руководителем организации.

О происхождении многих таких процедур мы не имели понятия: являлись ли они прямым указанием Гувера или не в меру верноподданнической интерпретацией его пожеланий. Каждый в конторе должен был подавать начальству отчет о количестве переработанных часов и от каждого ждали, что он станет трудиться сверх установленной средней нормы. Уверен, вы уже поняли, в чем заключалась дилемма. Месяц за месяцем, как сумасшедшая пирамида, число этих часов продолжало расти. А люди высоких моральных качеств и с твердым характером, попадая в Бюро, были вынуждены учиться раздувать список. В конторе не курили и не пили кофе. И подобно коммивояжерам, агентам вообще не рекомендовали болтаться в помещении, даже чтобы воспользоваться телефоном. И чтобы приноровиться к этому, каждый вырабатывал собственные привычки. Я, например, просматривая дела, проводил много времени в научном зале местной библиотеки.

Одним из величайших приверженцев «евангелия от Эдгара» был ССА Нейл Уэлч, прозванный Виноградиной. Крупный малый, шести футов четырех дюймов ростом, в больших роговых очках, он отличался суровым, стоическим и отнюдь не приветливым и мягким характером. Его карьера считалась выдающейся – Уэлч работал в основных отделениях, и среди прочих: в Филадельфии и Нью-Йорке. Поговаривали, что он займет место Гувера, когда (если только это случится) настанет роковой день. Уэлч организовал группу, которая первой использовала против организованной преступности федеральный конспиративный статус Организации пострадавших от рэкетиров и коррупции (ОПРК). Но в соответствии с правилами он вернулся в Детройт.

Неизбежно и естественно Уэлч должен был схлестнуться с Бобом Мак-Гонигелом, и однажды в субботу это случилось. Он вызвал Боба вместе с инспектором взвода и, когда те явились, заявил, что кто-то использует служебный телефон в личных целях и звонит в Нью-Джерси, а это против установленных правил. То, что делал Уэлч, можно было охарактеризовать по-другому, но в ФБР все помешаны на бдительности. Уэлч умел быть жестким и начал беседу в хорошей манере допроса, которая размазывает подозреваемого по стенке:

– Итак, Мак-Гонигел, что там с этими телефонными звонками?

И Боб начал колоться, припоминая каждый разговор. Он опасался, что у ССА на него имеется что-нибудь более серьезное, и надеялся унять его ярость мелочевкой.

Уэлч поднялся во весь свой впечатляющий рост, навис над столом и погрозил пальцем:

– Вот что я вам скажу, мистер Мак-Гонигел: за вами два греха. Первое – то, что вы бывший клерк. А я ненавижу говнистых клерков. И второе. Если я хоть раз еще увижу вас в сиреневой рубашке, особенно во время инспекции, вылетите вверх тормашками. А если будете крутиться возле телефона, заброшу в шахту лифта. Убирайтесь из моего кабинета!

Боб вернулся домой побитым как собака и считал, что сгорел. И нам с Кунстом было его искренне жаль. Но на следующий день Фицпатрик рассказал мне, что, как только Мак-Гонигел вышел, они с Уэлчем повалились со смеху и ржали так, что чуть не развязались пупы. Годы спустя, когда я возглавлял Исследовательское подразделение научной поддержки, мне часто задавали вопрос: способен ли кто-нибудь из нас с нашими знаниями психологии преступника и умением анализировать картину преступления стать идеальным убийцей? И я всегда отвечал «нет». При всех наших знаниях нас бы выдало поведение после совершения преступления. Стычка между Уэлчем и Мак-Гонигелом прекрасно это доказывает: даже первоклассный агент ФБР не в состоянии выдержать напор допрашивающего.

Кстати, с того момента, как Боб в субботу спешно покинул кабинет нашего ССА, я видел его только в белых рубашках… до самого перевода Уэлча в Филадельфию. Очень часто Гуверу удавалось выжимать из Конгресса дополнительные ассигнования благодаря статистике, которую он кругом расшвыривал. Но чтобы директор имел возможность оперировать цифрами, мы должны были ими его постоянно снабжать.

Начался 1972 год, и дело завертелось. Уэлч пообещал боссу 150 арестов в игорном бизнесе. В то время эта категория и впрямь не в меру расплодилась, и ее требовалось укоротить. Мы усилили работу с информаторами, установили телефонное прослушивание, планировали все свои действия, как хорошую армейскую операцию с кульминацией в Большой футбольный день (день после регулярного футбольного чемпионата, в который состязаются команды, определяемые спонсорами соревнований. – Прим. ред.) – идеальный для ставок день. «Далласские ковбои», годом раньше уступившие «Балтиморским жеребцам», играли в Новом Орлеане с «Дельфинами Майами». Арест букмекеров следовало производить молниеносно и точно, потому что они пользовались горючей бумагой (вспыхивающей и сгорающей в один миг) или картофельной, растворяющейся в воде. Операция обещала быть хлопотной, потому что круглые сутки то начинался, то прекращался ливень. В тот дождливый день в нашу облаву попало больше двух сотен букмекеров. Я задержал одного типа, пристегнул наручниками на заднем сиденье и отвел в оружейную, где их всех брали на заметку. Он оказался симпатичным молодым человеком и держался дружески. Был красив и смахивал на Пола Ньюмена.

– Когда все кончится, надо будет как-нибудь вместе сходить на теннис, – сказал он мне.

Он был разговорчив, и я начал задавать ему те же вопросы, что и банковским грабителям:

– Почему ты этим занимаешься?

– Люблю. Вы можете, Джон, сегодня арестовать нас всех. Но это ничего не даст.

– Такому толковому парню легче зарабатывать деньги законным способом.

Он досадливо покачал головой, словно огорчаясь что я никак не могу понять. И показал на окно.

– Видите две дождевые капли? Спорю, что левая скатится вниз раньше, чем правая. Нам не требуется Большого футбольного дня. Две дождевые капли – это все, что нам нужно. Что бы вы ни делали, Джон вам нас не остановить. Таковы уж мы есть.

Его краткая исповедь стала для меня вспышкой молнии в темноте, внезапным прозрением. Сейчас это может показаться наивным, но тогда я внезапно с предельной ясностью понял все, о чем спрашивал у грабителей банков и других преступников.

Таковы уж мы есть.

Есть нечто присущее сознанию и психике преступника, что подталкивает его к определенным вещам. Впоследствии, изучая образ мыслей и мотивацию серийных убийц и анализируя картину преступления с помощью поведенческих ключей, я стал искать элемент или набор элементов, которые рисовали человека таким, каков он был. Постепенно для обозначения не меняющегося от случая к случаю постоянного элемента я пришел термину «автограф». И пользовался им, в отличие от modus operandi который мог быть текучим и переменчивым. Концепция «автографа» легла в основу всего, чем мы занимались в Исследовательском подразделении поддержки.

Все сотни наших арестов, произведенные в Большой футбольный день, были по техническим причинам оспорены судом. Во всеобщей спешке операции ордера на арест подписывал помощник главного прокурора – даже не сам прокурор. Но старший специальный агент выполнил обещание и предоставил Гуверу цифры, которые тот использовал на Капитолийском холме. А я, заключив пари на две дождевые капли, понял то основное, что впоследствии определило мою карьеру.

Глава 4

Между двумя мирами

Это было дело об ограблении фургона на дороге между штатами с грузом виски «J&b» стоимостью в сто тысяч долларов. Стояла весна 1971 года, и я шестой месяц работал в Детройте. Старший рабочий со склада конфиденциально проинформировал нас, где они собираются обменять на деньги украденное спиртное.

ФБР и детройтская полиция решили провести совместную операцию, но каждое ведомство самостоятельно планировало свои действия. Только высокое руководство совещалось друг с другом, но к нам на улицы ничего не просачивалось. Поэтому, когда настало время производить арест, никто толком не знал, что ему надлежит делать.

Ночь. Городская окраина. Железнодорожные пути. Я веду одну из машин ФБР, а инспектор взвода Боб Фицпатрик на сиденье рядом со мной. Информатор был его, а Боб Мак-Гонигел вел это дело.

В машине оживает радио:

– Хватайте их! Хватайте их!

Скрип тормозов. Мы окружаем фургон. Шофер распахивает дверцу и пускается наутек. Я выскакиваю из машины, выхватываю револьвер и бегу следом. Темнота. Все в растерянности: ни команд, ни связи. Никогда не забуду этого момента: передо мной вырастает полицейский в форме, белки его глаз сверкают, дуло револьвера смотрит прямо мне в грудь.

– Полиция! Ни с места! Бросай оружие!

Мы друг от друга меньше чем в восьми футах, и я понимаю: одно неверное движение – и от меня останутся лишь воспоминания.

Я готов бросить револьвер и поднять руки, но сзади раздается сумасшедший крик Фицпатрика:

– ФБР! Он агент ФБР!

Коп опускает оружие, и я снова бросаюсь за шофером. Адреналин будоражит кровь, и я стараюсь наверстать упущенное. Мы догоняем его одновременно с другим агентом, валим на землю и скручиваем руки, наверное, грубее, чем необходимо. Я взбудоражен, но вдруг при мысли, что мгновение назад мог быть убит, на пару секунд леденею. Так близко в глаза смерти я еще не заглядывал. С тех пор я много раз пытался поставить себя на место убийцы или насильника, представить, что думает тот или другой, совершая нападение, и, вспоминая свой пережитый страх, мог лучше понять случившееся с точки зрения жертвы.

В то время как молодежь из кожи вон лезла, чтобы произвести как можно больше арестов, прожженные старики считали, что нет никакого смысла суетиться и раскачивать лодку, что хоть ты тресни – результат один, а инициатива хороша лишь в торговле. Поскольку нам настойчиво рекомендовали держаться подальше от конторы – пялиться в витрины или просиживать в парке штаны, в определенных агентурных кругах стало особенно популярным чтение «Уолл-стрит джорнал». Я же, как «факельщик», засел за докладную записку, в которой обосновывал поощрительную систему оплаты, выделяющую наиболее продуктивных агентов. И подал ее помощнику старшего специального агента (ПССА) Тому Нейли. Том вызвал меня в кабинет, закрыл дверь, взял со стола докладную записку и доброжелательно улыбнулся:

– О чем вы тревожитесь, Джон? Получите вы Джи Эс-11,– он разорвал докладную пополам. – Потом Джи Эс-12, – докладная превратилась в четыре кусочка бумаги. – И Джи Эс-13 (классы государственных чиновников в США. – Прим. ред.), – докладная полетела в корзину для мусора. Том откровенно смеялся. – Так что, Дуглас, не надо раскачивать лодку.

Через пятнадцать лет, когда со смерти Джона Эдгара Гувера прошло уже много времени и кое-что стало меняться, в ФБР все-таки ввели систему поощрительной оплаты. И при этом обошлись без моей помощи. Как-то майским вечером – точнее, в первую субботу после 17 мая (а почему я это запомнил, вскоре будет понятно), мы с Бобом Мак-Гонигелом и Джеком Кунстом сидели в баре, куда в последнее время часто наведывались. Бар был расположен напротив конторы и назывался «Гараж Джима». Играл рок-оркестр. Все мы чуточку перебрали пива. И в это время появилась красивая девушка с подругой. Она напомнила мне молодую Софи Лорен: в модном голубом коротком платье и высоченных сапогах чуть не до самых ягодиц.

– Эй, голубенькая! – позвал я. – Иди-ка сюда! – и, к моему удивлению, она подошла.

Ее звали Пэм Модика, что вызвало бурю шуток и подковырок.

Оказывается, ей исполнился двадцать один год, и они с подругой решили отпраздновать официальное право употреблять спиртное. Девушка была в моем вкусе, а позже я выяснил, что и сам ей показался ничего, только нудноватым со своей короткой, согласно правительственным установлениям, стрижкой. Мы вывалились из «Джима» и всю ночь скакали из бара в бар.

За следующую пару недель мы узнали друг друга лучше. Пэм жила в центре Детройта и окончила Першингскую школу, практически «черную», ту самую, в которой учился баскетбольный гений Элвин Хэйз. А в то время, когда мы с ней познакомились, посещала Восточно-мичиганский университет в Ипсиланти.

Наши отношения развивались достаточно быстро, хотя и не без социальных потерь со стороны Пэм. Это случилось в 1971 году. Вьетнамская война все еще продолжалась, и недовольство ФБР в университетских городках принимало угрожающие масштабы. Многие подруги Пэм не желали с нами знаться, полагая, что я внедрен правительством и буду об их делах сообщать наверх. Было бы смешно считать, что эти детишки хоть что-нибудь значили, чтобы за ними шпионить, даже если ФБР в то время в самом деле занималось подобными вещами. Помню, как я вошел вместе с Пэм в класс по социологии и, сев позади, стал слушать профессора-ассистента (академическая должность в колледже – старше преподавателя, но младше «полного профессора». – Прим. ред.), молодую радикалку, заядлую энтузиастку и очень башковитую. Но я ловил ее взгляды и понимал, что мое присутствие ее сильно нервирует. Всякий человек из ФБР был врагом, даже если он – приятель ее студентки. Оглядываясь на тот случай, я понимал, как мог выводить людей из равновесия – я сам и моя должность. И мы в нашем подразделении пользовались этим в своих интересах. Например, во время рассмотрения дела о жестоком убийстве на Аляске моему черному коллеге Джаду Рэю удалось довести дававшего показания подсудимого-расиста до полного исступления лишь тем, что он по-приятельски уселся рядом с его подружкой.

Когда Пэм училась на младших курсах, в Восточном Мичигане орудовал серийный убийца, хотя в то время мы и не употребляли этого термина. Первый удар он нанес в июле 1967 года, когда из университетского городка исчезла девушка по имени Мэри Флесцар. Через месяц было найдено ее изуродованное тело. Она оказалась заколотой, ее руки и ноги отсечены. Через год около Анн-Арбора обнаружили тело студентки Джоан Шелл. Она была изнасилована и получила больше пятидесяти ударов ножом. Следующий труп был найден в Ипсиланти. Убийства, получившие название «мичиганских», не прекращались, и женщины в обоих университетах жили в полном ужасе. Найденные тела хранили следы невероятных надругательств. К тому времени, как в 1969 году почти случайно, собственным дядей, полицейским капралом Дэвидом Лейком был арестован студент Мичиганского университета Джон Норман Коллинз, жестокую смерть приняли шесть молодых женщин и тринадцатилетняя девочка. Коллинза осудили и приговорили к пожизненному заключению за три месяца до того, как я поступил в Бюро. И теперь я задумываюсь, смог ли бы он причинить столько зла, если бы тогда в ФБР обладали нашими современными знаниями?

Даже после ареста его тень еще долго витала над обоими университетскими городками, как через несколько лет в других колледжах – тень Тэда Банди. Ужасные преступления стали частью недавней жизни Пэм, а теперь и моей. И когда я начал изучать, а потом и преследовать серийных убийц, очень вероятно, что в моем подсознании жили несчастные миловидные жертвы Нормана Коллинза. Я был на пять лет старше Пэм. Но поскольку она училась в колледже, а я работал в правоохранительных органах, казалось, между нами пропасть в целое поколение. В нашем обществе она часто притихала и как будто робела, и, боюсь, мы часто этим пользовались. Как-то с Бобом Мак-Гонигелом мы пригласили Пэм в ресторан при гостинице. Мы оба были в черных костюмах и остроносых ботинках, а Пэм – в чем-то студенчески фривольном. Обратно вниз мы спускались на лифте. Он останавливался на каждом этаже и брал новых пассажиров.

На полпути Боб повернулся к Пэм:

– Прекрасно провели вечер. В следующий раз, как выберемся в город, непременно позвоним.

Пэм смотрела в пол и старалась не реагировать. И тут вступил я:

– В следующий раз я принесу взбитые сливки, а ты тащи вишню.

Все глаза устремились в нашу сторону, пассажиры нервно заерзали. Но тут Пэм расхохоталась. И на нас стали глядеть как на каких-то извращенцев. На осенний семестр Пэм собиралась ехать по обмену в Ковентри, в Англию. А в августе, когда она улетела, я понял, что это именно та девушка, которая нужна мне в жены. Мне и в голову не пришло спросить, испытывает ли она подобные чувства ко мне. Просто решил, что иначе и быть не может. Мы регулярно переписывались, и я много времени проводил в ее семье, в доме 622 на Ачамида-стрит, недалеко от Мичиганской ярмарки. Отец Пэм умер, когда она была еще маленькой девочкой. Но я с удовольствием пользовался гостеприимством ее матери, несколько раз в неделю получал приглашения на ужин и, мысленно рисуя ее портрет и портрет братьев и сестер Пэм, старался понять, какова же она сама. В этот период я встретил другую женщину, которую Пэм, хотя никогда и не видела, прозвала «красоткой с гольфа». С ней мы тоже познакомились в баре – и теперь, оглядываясь назад, я удивляюсь, как много времени проводил в питейных заведениях. Ей было слегка за двадцать, она была привлекательна и только что кончила колледж. Едва мы успели познакомиться, как она пригласила меня домой пообедать.

Она жила в Дирборне – штаб-квартире империи Форда, и ее отец в автомобильной промышленности занимал высокий чиновничий пост. Ее семья владела большим каменным домом с бассейном, подлинными произведениями искусства и изысканной мебелью. Отцу было под пятьдесят, и он олицетворял собой образ преуспевающего человека. А мать была любезной и элегантной женщиной. Мы сидели за столом, окруженные младшими братьями и сестрами моей новой подруги, и я изучал семью, стараясь прикинуть ее капитал, а они, в свою очередь, прощупывали меня. Все шло хорошо. Казалось, на них произвело впечатление, что я состоял агентом ФБР – разительный контраст с тем, как меня встретили знакомые Пэм. Но это было вполне естественно: ведь эти люди. занимали прочное положение в обществе. Должен признаться, что в их присутствии я заметно нервничал и вскоре понял отчего: меня уже практически женили. Отец расспрашивал о семье, об образовании, военной службе. И я рассказывал, как идет работа на военной базе, о спортивных занятиях. Он сообщил, что со своим компаньоном владеет недалеко от Детройта площадкой для гольфа. И все продолжал и продолжал в том же роде, так что моя оценка его состояния за секунду взлетела вверх.

– Джон, вы играете в гольф? – спросил он.

– Нет, па, – не моргнув глазом ответил я. – но хотел бы научиться.

Конечно же, мы расстались. В тот раз я остался ночевать на тахте в кабинете. Девица в припадке «лунатизма» забрела навестить меня. Может, меня пугала мысль, что придется жить в этом изысканном доме, может быть, с тех пор как я оказался в ФБР, съедал подспудный страх, что мной будут помыкать, но меня ужаснула ее агрессивность, которая была под стать агрессивности ее родни. Утром я ушел, поблагодарив за гостеприимство и потрясающий обед. Но сам знал, что упустил свой шанс на лучшую жизнь.

Пэм вернулась из Англии за пару дней до Рождества 1971 года. И я, решив поставить вопрос ребром, купил обручальное кольцо с бриллиантом. В то время, что бы ты ни хотел приобрести, в Бюро на все имелись связи. И фирма, которая продала мне кольцо, была благодарна ФБР за раскрытие кражи драгоценностей и предоставляла агентам значительные скидки.

По льготной цене мне удалось осилить камень в одну целую с четвертью карата. Но я решил, если положить его на дно фужера с шампанским, Пэм не только подумает, что я невероятно умный, но и примет за бриллиант в целых три карата. Я повел Пэм в итальянский ресторан, расположенный на Эйт-Майл-роуд, недалеко от ее дома, и решил, когда она выйдет в туалет, бросить кольцо ей в фужер. Но Пэм так и не поднялась из-за столика. Я пригласил ее туда же на следующий день, но с тем же результатом. Мне следовало бы преклоняться перед нею – ведь к тому времени я провел столько долгих часов, наблюдая за объектами, когда невозможность выйти из машины, чтобы справить нужду, становится просто профессиональным бедствием. А может быть, я получил знак свыше, что все еще не готов к браку.

Следующий день был кануном Рождества, и мы собрались в кругу ее семьи. Наступил момент – теперь или никогда. Мы пили ее любимое «эсте спуманте». Наконец Пэм вышла на кухню. А когда вернулась, устроилась у меня на коленях и мы чокнулись. Если бы я не успел ее остановить, она бы проглотила кольцо. Тем и кончилась моя затея с тремя каратами: Пэм просто-напросто не заметила кольца. А я подумал, не знак ли это опять. Но важно было то, что «сцену допроса» я успел подготовить: окружил Пэм родными, которые во мне души не чаяли, и, лишив всякого выбора, вынудил сказать «да». Свадьбу мы назначили на июнь. На втором году службы многих холостых агентов направляли в Чикаго или Нью-Йорк, полагая, что тамошние тяготы легче снести им, чем семейным ребятам. Я не высказывал особых пожеланий, и меня направили в Милуоки, что на первый взгляд показалось совсем недурным, хотя я там никогда не бывал и понятия не имел, где находится этот город. Я переехал туда в январе, обустроился, а Пэм собиралась присоединиться ко мне после свадьбы.

Жилье я нашел в многоквартирном доме на Джуно-авеню, поблизости от Норт-Джексон-стрит, где в федеральном здании располагалось местное отделение Бюро. Потом я понял, что совершил тактическую ошибку: что бы ни случилось, реакция была одна: «Вызовите Дугласа. Он живет отсюда всего в трех кварталах».

Еще до моего приезда женщины в конторе прознали, кто прибывает: один из двух холостых агентов отделения. И в первые недели соперничали за право печатать мои доклады – каждой хотелось находиться рядом. Но постепенно распространился слух, что я обручен, и ко мне, как к пустому флакончику из-под дезодоранта, сразу потеряли интерес. Атмосфера в отделении Милуоки походила на ту, что царила в Детройте, но была, пожалуй, похлеще. Моим первым старшим специальным агентом оказался Эд Хейз, которого в конторе прозвали Быстрым Эдом. С красным как свекла лицом (вскоре после отставки он умер от гипертонического криза), он был суетлив и ни секунды не сидел на месте, щелкал пальцами и на всех покрикивал:

– Вон из конторы! Выметайтесь вон!

– Куда мне деваться? – пытался возражать я. – Я только что прибыл. У меня ни машины, ни дел.

– Меня это не интересует! – рявкнул Эдди в ответ. – Вон из конторы!

И я ушел. В те дни, зайдя в библиотеку или прогуливаясь по прилегающей к отделению Висконсин-авеню, нетрудно было наткнуться на читающих или глазеющих на витрины агентов, которые не знали, чем бы заняться. Тогда у торговца, с которым Бюро поддерживало связи, я купил очередную машину – «форд торино». Следующим нашим старшим специальным агентом стал переведенный из Литл-Рока, штат Арканзас, Герб Хокси. Для него, как для всякого ССА, одной из главных забот и большой головной болью был набор рекрутов. И, прибыв к нам, Хокси сразу оказался на мушке: местные отделения Бюро как раз получили месячную квоту на агентов и внештатных сотрудников. Хокси вызвал меня в кабинет и заявил, что я буду отвечать за набор. Такая работа обычно поручалась холостому сотруднику, поскольку предполагала частые разъезды по штату.

– Но почему я? – на моем лице отразилось искреннее недоумение.

– Потому что предыдущего парня пришлось отсюда выкинуть в двадцать четыре часа, и ему еще повезло, что он вовсе не сгорел.

Наборщик ходил по местным школам и агитировал девушек поступать в ФБР на канцелярские должности. Тогда Гувер был еще жив, а при нем в Бюро не терпели женщин-агентов. Парень задавал вопросы из заранее заготовленного списка, среди которых был и такой: «Девственница ли вы?», если девушка отвечала «нет», он назначал ей свидание. Родители возмутились и начали жаловаться, и ССА вышиб его вон.

Я принялся гоняться за рекрутами по всему штату, и вскоре у меня их было вчетверо больше квоты. Оказалось, что я сделался лучшим наборщиком в стране, и это вылилось в серьезную проблему: меня не хотели переводить на другую работу. Когда я заявил Гербу что больше не желаю заниматься набором, не за тем, мол, я поступал в ФБР, чтобы возиться с кадровыми делами, он пригрозил, что посадит меня на гражданские права и тогда придется расследовать обвинения офицеров полиции в грубом обращении с подозреваемыми и случаи дискриминации меньшинств. В Бюро «гражданские права» не слишком жаловали, и я решил, что за хороший труд такая награда – не самая лучшая. И решился предложить сделку. Я дерзко заявил Хокси, что готов и дальше поставлять ему большое число рекрутов. Но в обмен он назначит меня своим первым помощником или заместителем, предоставит право пользоваться машиной Бюро и даст рекомендацию для Администрации содействия правоохранительным органам (АСПО), чтобы та выделила мне средства для завершения образования. К тому времени я уже понял, что, если не собираюсь кончить карьеру простым оперативником, мне требуется магистерская степень.

В отделении ко мне стали относиться с подозрением. Ведь каждый, кто хотел стать слишком образованным, должен быть не иначе как ярым либералом. А в Висконсинском университете в Милуоки, где по вечерам и выходным я начал посещать магистратский курс педагогической психологии, восприняли совсем наоборот. Профессора с подозрением косились на агента ФБР, а я, в свою очередь, не слишком терпел тактильную чушь, которая развелась в психологии («Джон, откройтесь своему соседу и расскажите, кто есть на самом деле Джон Дуглас»). Однажды мы собрались в «кружок». Кружки были очень популярны в те дни. Постепенно до меня дошло, что никто не желает со мной разговаривать. Я попытался вклиниться в разговор – никто не ответил. Тогда я не выдержал:

– Вы что, ребята?

Оказалось, что у меня из нагрудного кармана пиджака торчала ручка металлической расчески, а они решили, что это антенна; что я записываю занятие и передаю в штаб-квартиру. Граничащее с паранойей самомнение таких людей никогда не переставало меня поражать. В начале мая 1972 года в собственном доме в Вашингтоне мирно, во сне, скончался Джон Эдгар Гувер. Телетайпные сообщения полетели из штаб-квартиры во все региональные отделения. В Милуоки нас вызвали к ССА, и тот сообщил новость. Хотя Гуверу было к восьмидесяти и его окончательно скрючило, никто не представлял, что он может уйти из жизни. Но король умер, и мы гадали, откуда возьмется новый король. На должность действующего директора был назначен помощник генерального прокурора, сторонник Никсона, Л. Патрик Грей. Поначалу он пользовался популярностью, хотя бы потому, что наконец разрешил женщинам работать специальными агентами. Но лишь до того времени, пока методы его правления не вошли в противоречие с нуждами Бюро.

Через несколько недель после смерти Гувера я занимался набором рекрутов в Грин-Бей, когда туда мне позвонила Пэм. Она сказала, что священник желает встретиться с нами за несколько дней до бракосочетания. Я был уверен, что он надеется обратить меня в католицизм и заработать несколько лишних очков у своего церковного начальства. Но Пэм была верной католичкой и слушала все, что говорили ей пастыри. И я был уверен, что, если не сдамся добровольно, она с меня живого не слезет. Мы вместе приехали в церковь Святой Риты, но к священнику она пошла одна. Мне это напомнило полицейский участок в Монтане в мою бытность студентом колледжа. Тогда нас развели в разные кабинеты, чтобы по отдельности выслушать наши рассказы. Я не сомневался, что Пэм со священнослужителем строят план разговора. И когда меня наконец пригласили внутрь, не выдержал и ляпнул:

– Ну что надумали для протестантского мальчугана?

Священник, молодой, слегка за тридцать лет, доброжелательный человек, начал задавать мне общие вопросы вроде такого: «Что есть любовь?» Я мысленно рисовал его портрет, а сам прикидывал, каким должен быть правильный ответ. Такие беседы похожи на школьный тест способностей – никогда не знаешь, подготовлен ты или нет. «Мы добились контроля над рождаемостью. Каким образом теперь воспитывать детей?» – что-нибудь вроде этого. Я стал его спрашивать, как он ощущает себя в роли священника, когда приходится оставаться холостяком и нет возможности обзавестись семьей. Священник показался мне славным малым. Но Пэм говорила, что в церкви Святой Риты традиционно строгий приход. И я видел, что ему со мной неуютно, может быть, потому, что я не был католиком. Он явно хотел растопить ледок отчуждения, когда спросил:

– Где же вы познакомились?

Когда в моей жизни возникает стрессовая ситуация, я всегда стараюсь сбить напряжение шуткой. Мой черед настал, решил я. И не устоял. Придвинул стул поближе к священнику и начал:

– Вы, наверное, слышали, святой отец, что я агент ФБР. Но не знаю, говорила ли вам Пэм, кто она сама.

Я двигал стул к нему все ближе и ближе и неотрывно смотрел в глаза, как привык на допросах. А к Пэм не поворачивался, потому что совершенно не представлял, как она на все это реагирует.

– Мы познакомились в забегаловке под названием «Гараж Джима» – баре с эротическими танцами без лифчика. Пэм там работала танцовщицей и в этой роли была совсем недурна. Но что привлекло мое внимание – она работала с такими круглыми витыми нашлепками на каждой груди и заставляла их вращаться в противоположных направлениях. Честное слово, было на что посмотреть! Пэм хранила мертвое молчание, видимо, не зная, что сказать. А священник слушал со все возрастающим вниманием.

– Так вот, святой отец, они вращались в противоположных направлениях все быстрее и быстрее, и вдруг одна нашлепка полетела в публику. Все принялись ее ловить, а я прыгнул выше других, схватил и отнес Пэм. И вот сегодня мы здесь.

Священник сидел с широко раскрытым ртом, и я видел, что он верит каждому слову. Я оборвал свой рассказ и расхохотался, как когда-то во время доклада по несуществующей книге в школе.

– Вы хотите сказать, что все это неправда? – удивился священник. Пэм тоже прыснула. Мы тряслись от душившего нас смеха. Не знаю, испытал ли при этом священник облегчение или неловкость.

Моим шафером был Боб Мак-Гонигел. Утро в день бракосочетания выдалось дождливым и пасмурным, и мне вздумалось поразвлечься. Я заставил Боба позвонить Пэм и спросить, не объявлялся ли я. Она, конечно, ответила «нет». Боб предположил, что поскольку накануне вечером я не пришел домой, то, по-видимому, струхнул и решил отказаться от свадьбы. Но тут же расхохотался, и все вздохнули с облегчением. Теперь я сам не могу поверить, насколько уродливым было мое чувство юмора. Но тогда меня насторожило отсутствие бурной реакции со стороны невесты. Потом она объяснила, что была настолько замотана всяческими приготовлениями и так беспокоилась, чтобы от сырости не развились ее локоны, что исчезновение жениха показалось ей пустячным делом.

Мы обменялись клятвами, и священник провозгласил нас мужем и женой. И я удивился, когда он нашел для меня добрые слова:

– Я только третьего дня познакомился с Джоном Дугласом, и он заставил меня сильно задуматься о моих религиозных убеждениях.

Бог знает что такого я ему наговорил, но иногда Всевышний распоряжается по-своему. В следующий раз историю о витых нашлепках я рассказал в Сиэтле тому священнику, которого Пэм пригласила молиться обо мне. И он тоже в нее поверил.

Короткий медовый месяц мы провели в «Поконосе» – с ванной в виде сердца, с зеркальными потолками и прочей изысканной чепухой. Потом поехали на Лонг-Айленд, где родители устроили для нас вечеринку: немногие из моих родных смогли присутствовать на самом бракосочетании. После свадьбы Пэм перебралась в Милуоки. Она окончила колледж и стала учителем. У молодых учителей всегда масса проблем – их, как правило, направляют для подмен в самые трудные городские школы. Одна из таких школ для старшеклассников пользовалась особенно дурной славой: учителей там постоянно колотили, а в отношении молодых женщин-педагогов было совершено несколько попыток изнасилования. Наконец я выбрался из рекрутской кутерьмы и с головой окунулся в работу во взводе реагирования, который в основном занимался банковскими кражами. Несмотря на явную опасность, угрожавшую моей собственной жизни, я все больше беспокоился о Пэм. У меня для защиты был хотя бы револьвер. Как-то раз четверо учеников затолкали ее в пустой класс, накинулись, стали лапать. Пэм закричала, вырвалась, худшего удалось избежать, но я был вне себя. Захотелось прихватить с собой пару агентов, ввалиться в школу и надрать негодяям зады. Моим лучшим приятелем в то время стал специальный агент по имени Джо Дел Кампо, который сотрудничал со мной в делах о банковских ограблениях. Мы частенько околачивались у еврейской пончиковой на Оукленд-авеню поблизости от милуокского студенческого городка Висконсинского университета. Ее содержали супруги Гольдберг – Дэвид и Сара. Вскоре мы подружились, и старики стали относиться к нам как к сыновьям.

Иногда спозаранку мы весело вваливались к ним и при оружии помогали ставить тесто на очаг. Завтракали, уходили, чтобы поймать какого-нибудь скрывающегося от правосудия субъекта и выполнить указания по паре других дел, потом возвращались обедать. У нас у обоих были связи с Центром еврейской общины, и ближе к Рождеству и празднику Ханука мы приобрели Гольдбергам членство. Постепенно в пончиковой к нам стали присоединяться другие агенты, и мы прозвали это место просто «У Гольдбергов». Там мы устраивали вечеринки, которые посещали наш ССА и его помощник. Джо Дел Кампо был замечательным парнем, говорил на нескольких языках, превосходно владел оружием. Его отвага сыграла решающую роль в одной из самых трудных ситуаций, в которых мне довелось оказаться.

Зимой мы с Джо сидели в отделении и допрашивали типа, которого накрыли утром. И тут раздался звонок – милуокская полиция сообщала, что взяты заложники. Джо провел на дежурстве ночь, но мы, не мешкая ни секунды, бросили своего подопечного слегка поостыть и выехали на место происшествия. У старинного дома тюдоровской эпохи мы выяснили, что кашу заварил некто Джэкоб Кохен, который только что застрелил агента ФБР Ричарда Карра. Тот пытался ворваться к нему в квартиру, заблаговременно оцепленную еще необстрелянной спецгруппой Бюро, но получил пулю. Обезумевший преступник проскочил сквозь ряды заграждения и при этом схлопотал два заряда в ягодицы. Но по пути он схватил игравшего в снежки мальчугана и скрылся в доме. У него оказалось трое заложников – двое детей и взрослый. Хотя вскоре взрослого и одного ребенка Кохен отпустил и остался с мальчиком примерно двенадцати лет.

К тому времени наши пришли в полное бешенство. Лютый холод. Кохен совершенно потерял голову, а нашпигованный свинцом зад только подбавлял преступнику злости. Милуокская полиция и ФБР начали откровенно цапаться, потому что ситуация становилась все более угрожающей. Спецгруппа была в полном мандраже: ребята вышли на первое дело и упустили убийцу. Бюро жаждало крови, поскольку потеряло своего человека. А тут еще вмешалась чикагская полиция, которая заявила, что намерена прибыть для ареста подозреваемого, и если уж кому-то в него стрелять, то это ее право.

Наконец, появился старший специальный агент Герб Хокси и тут же добавил ко всеобщей сумятице две новые ошибки. Во-первых, воспользовался матюгальником, который превращал каждое его слово в напористый ультиматум, вместо того чтобы позвонить по телефону, дававшему большую гибкость и возможность вести переговоры один на один с преступником. И во-вторых, предложил себя вместо мальчика в заложники.

Затем он забрался на сиденье машины ФБР, ее окружила полиция, и автомобиль попятился на дорогу. В это время Дел Кампо попросил подсадить его на крышу. Только не забывайте, что перед нами был дом тюдоровской эпохи с крутыми скатами, которые на холоде совершенно обледенели, и сам Джо провел бессонную ночь. А его единственным оружием был «магнум 357» с длиной ствола два с половиной дюйма. Кохен вышел из дома. Обхватив голову мальчика рукой, он крепко прижал к себе его хрупкое тельце. Детектив Бисли из управления милуокской полиции отделился от группы копов и сделал шаг вперед.

– Джек, мы сделаем все, что ты хочешь! Только отпусти мальчика!

Дел Кампо полз вверх по скату крыши, и полицейские поняли, что он задумал. Преступник и заложник приблизились к машине. Везде был лед. Внезапно мальчик поскользнулся, и от неожиданности Кохен ослабил хватку. В это время Дел Кампо появился на коньке. Он понимал, что пуля из короткоствольного револьвера может уйти вверх, и поэтому прицелился в шею и спустил курок. Выстрел был на удивление точен – пуля ударила в самую середину шеи. Кохен рухнул на землю, но никто не мог понять, кого зацепило – его или мальчика. Тремя секундами позже пули изрешетили машину. Под перекрестный огонь попал детектив Бисли и получил ранение в ахиллово сухожилие. Мальчик на четвереньках полз перед самым капотом машины, и в это время она покатилась, потому что ССА Хокси задело осколком разлетевшегося стекла. К счастью, ребенок сильно не пострадал. Верное стилю ФБР, местное телевидение тем же вечером показало как старшего агента Герберта Хокси вывозят на каталке из отделения скорой помощи с окровавленным ухом. И пока каталку толкают прочь, он дает интервью для прессы:

– … ФБР… Бог… материнство… яблочный пирог… – и прочее и прочее.

Но это был еще не конец истории. Все точили зубы на Дел Кампо: полиция – за то, что он отнял у них выстрел, спецгруппа – потому что из-за него они оказались в дураках. Ребята отправились к помощнику ССА Эду Бесту и начали жаловаться, но тот встал на защиту агента, заявив, что Дел Кампо разрешил ситуацию, которая создалась по их милости. Когда Кохена с места события увозили на «скорой помощи», он еще был жив, несмотря на тридцать или сорок пулевых отверстий. Но, ко всеобщему облегчению, по прибытии в госпиталь скончался. Специальный агент Карр чудом выжил: пуля Кохена пробила ему воротник пальто, срикошетила от трахеи и застряла в легком. Карр сохранил это пальто и изо дня в день с гордостью его надевал.

Мы с Дел Кампо представляли грозную команду, если только нас не одолевали приступы хохота, от которых мы никак не могли избавиться. Однажды мы отправились в бар голубых, чтобы заполучить информаторов по делу о гомосексуалисте-убийце. Внутри было темно, и потребовалось время, чтобы привыкли глаза. Внезапно мы поняли, что все посетители как один уставились на нас и заспорили, которого они больше хотят. Но тут мы увидели над стойкой плакат: «Хорошо бы найти мужчину покрепче!» и, покатившись со смеху, как два последних придурка, провалили все дело.

Многого нам не требовалось. Мы смеялись, разговаривая со стариком в кресле-каталке из богадельни и с сорокалетним владельцем ателье мод, у которого наполовину съехал с головы парик. Нам вовсе было не важно, над чем смеяться. Оказалось бы только рядом смешное, и мы его находили. На первый взгляд это кажется проявлением черствости, но способность веселиться нам очень помогала. Если изо дня в день видишь трупы и кровавые сцены, особенно когда среди пострадавших есть дети, если разговариваешь с сотнями, а потом и тысячами жертв и их родственниками и понимаешь, какие невероятные вещи человеческое существо способно сотворить с себе подобными, лучше уж смеяться над всякими глупостями. Иначе можно сойти с ума.

В отличие от других ребят в ФБР я не сходил с ума по оружию, хотя во время службы на военно-воздушной базе числился хорошим стрелком. Я решил, что какое-то время было бы интересно послужить в спецгруппе, которая существовала при каждом региональном отделении Бюро. Работа в ней была непостоянная. Пятерых членов группы вызывали, когда возникала необходимость. Меня определили снайпером, то есть тем, кто отстоит от цели дальше всех и стреляет с большой дистанции. Другие члены группы имели серьезное армейское прошлое – «зеленые береты», рейнджеры, – а я обучал плавать детей пилотов. Командир группы Дэвид Коль впоследствии стал помощником заместителя директора в Квонтико, и именно он предложил мне возглавить Исследовательское подразделение поддержки. Помню один случай, хотя и не такой сумбурный, как эскапада с Джэкобом Кохеном: какой-то малый ограбил банк, во все лопатки удирал от полиции и наконец забаррикадировался на складе. В это время вызвали нас. Парень был совершенно не в себе, стащил с себя всю одежду, натянул снова. Потребовал привести жену, что тут же было исполнено. В последующие годы, проводя анализ подобного типа личности, мы поняли, что делать этого ни в коем случае нельзя. Нельзя поддаваться на такие требования, поскольку преступник в первую очередь желает видеть тех, кого считает первейшими виновниками всех своих неприятностей. Значит, мы подвергаем этих людей опасности убийства и самоубийства. К счастью, в тот раз жену не завели на склад, а предложили поговорить с мужем по телефону. Преступник положил трубку и в следующую секунду вышиб себе из револьвера мозги.

Мы несколько часов стояли наготове, и вот так внезапно все кончилось. Но напряжение быстро не спадает, и тогда раздаются мрачные шутки:

– Чего это он сам старался? Наш малыш Дуглас прекрасно бы его обслужил.

Я прожил в Милуоки немногим более пяти лет. Из квартиры на Джуно-авеню мы переехали в муниципальный дом – подальше от Бюро, на северную окраину города. Большую часть времени я занимался банковскими кражами и постепенно разработал серию рекомендаций по их раскрытию. Я заметил, что особого успеха добивался там, где выявлял «автограф» – характерную черту для нескольких дел – краеугольный принцип нашего последующего анализа серийных убийств.

Мой единственный прокол в Милуоки случился, когда Герба Хокси заменил Джерри Хоган. Работа в Бюро вознаграждала немногим. Но одной из радостей были машины. Хоган гордился своим новым бирюзовым «фордом». Как-то для следственных мероприятий мне потребовалась машина, но, как назло, ни одной под рукой не оказалось. Хоган был на собрании. И я попросил его заместителя дать мне машину начальника. Тот нехотя согласился. Джерри вызвал меня в кабинет и наорал за то, что я пользовался его машиной, измазал ее и, хуже всего, вернул со спущенной шиной. А я этого даже не заметил. Мы с Хоганом прекрасно ладили, и, пока он метал молнии, я не удержался и рассмеялся. Это было явной ошибкой. В тот же день к вечеру меня поймал инспектор моего взвода Рэй Бирн.

– Знаете, Джон, – начал он, – вообще-то вы Хогану нравитесь. Но он хочет преподать вам урок и назначает в индейскую резервацию.

В те дни происшествие в Вундед-Ни, всколыхнувшее сознание общественности и заставившее задуматься о правах коренных американцев, было у всех на устах, и мы ненавидели резервации, как ненавидели гетто в Детройте. Правительство относилось к индейцам ужасно. Когда я впервые приехал в резервацию Меномини в Грин-Бей, то не поверил, что люди способны жить в такой потрясающей бедности, запустении и грязи. И поскольку большая часть традиционной культуры индейцев канула в Лету, они мне показались какими-то оцепеневшими. В результате непереносимых условий и исторически сложившегося безразличного и даже враждебного отношения правительства повсеместно распространился алкоголизм, участились случаи избиения жен и детей, обычным делом стали драки, убийства. А из-за недоверия индейцев к властям агент ФБР не мог рассчитывать на сотрудничество и помощь свидетелей.

Не оказывало содействия и местное Бюро по дедам индейцев. Не удавалось привлечь даже родных жертвы, которые опасались, что их обвинят в сотрудничестве с врагом. Часто случалось, когда мы узнавали об убийстве и выезжали на место преступления, что тело лежало уже несколько дней и кишело червями. Я работал в резервации больше месяца и расследовал по крайней мере шесть случаев убийств. Мне было страшно жаль этих людей, и я постоянно чувствовал себя подавленным, хотя по вечерам имел возможность возвратиться домой. Никогда мне не приходилось видеть какую-нибудь другую группу населения, которая настолько пришла в упадок. Несмотря на тяготы, работа в резервации Меномини дала возможность впервые серьезно заняться анализом картины преступления и стала мрачным, но полезным опытом.

Без сомнения, светлым событием во время жизни в Милуоки стало рождение в ноябре 1975 года нашей первой дочери Эрики. В день Благодарения мы обедали в местном клубе с друзьями Сэмом и Эстер, и в этот момент у Пэм начались схватки. А на следующий день на свет появилась дочь.

Я упорно трудился над случаями банковских ограблений и завершал образование. Ребенок же означал еще меньше сна. Но стоит ли говорить, что основные тяготы ложились на Пэм. Хотя и я почувствовал большую ответственность за семью. Отцовство наполняло гордостью, и мне нравилось наблюдать, как подрастает Эрика. К счастью, мне еще не приходилось сталкиваться со случаями убийства детей или насилия над ними, иначе это чувство мне бы так легко не далось. Зато когда в 1980 году родилась наша вторая дочь Лорен, я уже с головой погрузился в такие дела.

Вероятно, отцовство заставляло упорнее работать над собой. Я понимал: то, что я делал в настоящее время, не годилось для хорошей карьеры. Джерри Хоган советовал провести на оперативной работе десять лет, а потом задумываться о чем-то другом. Тогда бы я набрался опыта для должности заместителя старшего агента, а впоследствии и старшего и, может быть, мог бы рассчитывать на перевод в штаб-квартиру. Но с ребенком – а я надеялся, что появится и второй, – служба оперативного агента и вечные переезды из отделения в отделение не казались особенно привлекательными.

Время шло, и перспективы стали определяться. Снайперская подготовка и тренировки в спецгруппе меня больше не интересовали. С моим образованием – к тому времени я уже имел степень магистра – меня манила другая область: попытки овладения ситуацией, пока дело не дошло до стрельбы. ССА предложил мне двухнедельный курс ведения переговоров при захвате заложников, который начали читать в Академии в Квонтико всего два года назад. Тогда под руководством таких легендарных агентов, как Говард Тетен и Пэт Муллани, я приобщился к науке, которая была уже известна под названием бихевиористики (науки о поведении человека. – Прим. ред.). И это перевернуло всю мою карьеру.

Глава 5

Бихевиористическая наука, или БН

Я не был в Квонтико почти пять лет – со времени учебы на курсе подготовки специальных агентов, и с тех пор там многое изменилось. Прежде всего, к весне 1975 года начала действовать Академия ФБР и, вычлененная из монолита военно-морской базы, стала представлять собой самостоятельное учреждение со всеми необходимыми службами. Она располагалась на слегка всхолмленной лесистой равнине Виргинии примерно в часе езды на юг от Вашингтона.

Но некоторые вещи остались неизменными. Наиболее престижными и важными подразделениями по-прежнему считались тактические, и среди них блистало Подразделение огневой подготовки. Его возглавлял Джордж Цейсс – специальный агент, который в свое время был направлен в Англию, чтобы доставить американскому правосудию Джеймса Эрла после убийства в 1968 году доктора Мартина Лютера Кинга. Это был огромный мужчина, который ради забавы мог голыми руками разорвать наручники. Как-то ребята принесли на стрельбище пару, спаяли цепь и предложили ему проделать этот фокус. Цейсс так сильно крутанул кулачищами, что сломал запястье и несколько недель был вынужден ходить в гипсе. Курс переговоров при захвате заложников организовывало Научное бихевиористическое подразделение (НБП) – группа из семи-девяти специальных агентов-инструкторов. Психология и другие «тонкие науки» при жизни Гувера были не в чести у него самого и его окружения и до самой смерти директора проникали в Академию только «с черного хода». В то время в ФБР, как и во всех правоохранительных органах, психологию и бихевиоризм в применении к криминологии считали бесполезной чепухой. И хотя сам я никогда так не думал, все же должен был признать, что многое из того, что было известно и чему учили в этой области, не имело никакого отношения к пониманию и поимке преступника. Именно это обстоятельство некоторым из нас предстояло исправить через пару лет. Когда я возглавил оперативное направление Научного бихевиористического подразделения, то переименовал его в Исследовательское подразделение поддержки. И если меня спрашивали почему – откровенно отвечал: хотел исключить БН из того, что мы делали.

Когда я слушал курс ведения переговоров в случае захвата заложников, в НБП под началом Джека Пфаффа работали две сильные и яркие личности – Говард Тетен и Патрик Муллани. Тетен был человеком примерно шести футов четырех дюймов ростом, с пронизывающими глазами за стеклами очков в металлической оправе. Хотя в прошлом и моряк, он представлял собой созерцательный тип личности, вел себя с подчеркнутым достоинством – настоящий образец профессора-интеллектуала. В Бюро Тетен поступил в 1962 году после службы в полицейском управлении Сан-Леандро неподалеку от Сан-Франциско. В 1969 году он начал преподавать совершенно новый предмет – прикладную криминологию, который впоследствии (подозреваю, после смерти Гувера) стал известен под названием прикладной криминальной психологии. В 1972 году Тетен ездил в Нью-Йорк консультироваться с доктором Джеймсом Брасселом, раскрывшим преступника в деле Сумасшедшего Бомбиста. И тот дал согласие обучать его методам составления психологического портрета. Новаторским в подходе Тетена было то, что на основе анализа картины преступления он стремился как можно больше узнать о поведении и мотивах преступника. В определенном смысле все, что мы сделали в области бихевиористической науки и научного криминалистического анализа, базировалось именно на этом.

Пэт Муллани всегда напоминал мне гнома. Примерно пяти футов десяти дюймов ростом, он катался, как пончик, славился живым умом и кипучей энергией. Муллани прибыл в Квонтико в 1972 году из регионального отделения в Нью-Йорке, уже имея степень в области психологии. К концу своего пребывания в Академии он отличился, успешно разрешив две ситуации со взятием заложников: когда в Вашингтоне мусульманская секта Ханафи захватила штаб-квартиру «Бней-Брит» (религиозная иудейская общественная организация. – Прим. ред.), а в Уорренсвиль Хейтс, штат Огайо, черный ветеран вьетнамской войны взял капитана полиции и его секретаря прямо в здании полицейского управления. Тетен и Муллани были представителями первой волны современной бихевиористской науки и являли собой незабываемую ярчайшую пару. Другие инструкторы НБП также принимали участие в чтении курса ведения переговоров в случае захвата заложников. В том числе Дик Олт и Роберт Ресслер, которые только незадолго до этого приехали в Квонтико. Если Тетен и Муллани представляли первую волну, то с Олта и Ресслера началась вторая, которая пыталась приблизить учебную дисциплину к практическим нуждам полицейских управлений по всей стране и за ее пределами. И хотя в то время наши отношения не выходили за рамки принятых между преподавателями и учениками, с Бобом Ресслером нам вскоре предстояло объединить усилия в изучении вопроса серийных убийств.

Курс слушало около пятидесяти человек. В некотором роде он был скорее развлекательным, чем информативным – двухнедельное приятное отвлечение от оперативной работы. Мы рассматривали три типа преступников: профессионалов, умственно больных и фанатиков. Изучали яркие примеры ситуаций, возникающих в связи со взятием заложников, например Стокгольмский синдром. В 1973 году неумелая банковская кража обернулась настоящей драмой для клиентов и служащих. В конце концов заложники вступили в сговор с захватчиками и помогали им скрыться от полиции. Мы смотрели только что вышедший фильм Сидни Ламета «Вечер знойного дня» с Аль Пачино в главной роли. Он рассказывал о человеке, ограбившем банк, чтобы достать денег для любовника-мужчины, который в противном случае грозил прервать отношения. В основу фильма были положены реальные события в Нью-Йорке. Именно этот случай и затянувшиеся переговоры с преступником побудили ФБР пригласить в Академию капитана Фрэнка Болза и детектива Харви Шлоссберга из управления нью-йоркской полиции, поскольку нью-йоркцы в делах с заложниками считались бесспорными лидерами. Мы изучали принципы переговоров. Некоторые из них – например, требование свести до минимума человеческие потери – казались очевидной истиной. Слушали записи реальных случаев. Но только через несколько лет, уже следующее поколение преподавателей начнет применять ролевые упражнения, максимально приближающие занятия к реальной ситуации. Случались и недоразумения: некоторые материалы явно были взяты из цикла криминальной психологии и к нашему курсу совершенно не подходили. Например, давали фотографии и досье детских насильников и убийц-сексуальных маньяков и спрашивали, как такие личности поведут себя в ситуации с заложниками. И в этот раз нас учили стрелять, поскольку огневая подготовка продолжала оставаться в Квонтико на почетном месте.

Но реальные знания о правилах переговоров с захватившими заложников людьми мы получали не в классе, а в трудном горниле оперативной работы. Я уже упоминал случай, который принес известность Пэту Муллани. Признанный параноидным шизофреником, Кори Мур захватил в Уорренсвилл-Хайте, штат Огайо, капитана полиции и его секретаря и, запершись в кабинете, выдвинул множество требований. Среди прочего, чтобы все белое население немедленно покинуло Землю.

Стратегия переговоров предполагает, что не следует, насколько это позволяют обстоятельства, уступать требованиям. Однако некоторые из них, как, например, это, являются вообще невыполнимыми. Случай привлек всеобщее внимание, и даже Президент США Джимми Картер счел нужным предложить свое содействие. Он надеялся, что его разговор с преступником поможет разрешить ситуацию. Президент действовал из лучших побуждений, как всегда, когда стремился погасить не менее сложные конфликты в различных частях планеты. Но это была неправильная стратегия, и я бы не хотел оказаться в подобной ситуации, как тогда Пэт Муллани. Мало того, что вмешательство первого человека в стране побуждает к подобному шагу других «отчаявшихся обездоленных», оно еще лишает вас пространства маневра. Всегда следует стремиться вести переговоры через посредников. Это дает выигрыш во времени и избавляет от необходимости давать обещания, которые вы не намерены выполнять. Но если вывести захватчика на прямой контакт с тем, кто принимает решения, всех остальных он пошлет подальше, и, если не получит своего, ситуация может быстро пойти кувырком. Чем дольше ведутся переговоры, тем лучше.

Когда в начале 80-х годов я сам начал преподавать подобный курс в Квонтико, мы раздавали видеокассету, записанную пару лет назад в Сент-Луисе. Но потом прекратили, потому что сент-луисская полиция оказалась недовольна. Пленка свидетельствовала, как молодой чернокожий врывается в бар. Ограбление проваливается, полиция окружает заведение, и, оказавшись в ловушке, преступник берет заложников.

Для ведения переговоров полиция создает группу, состоящую из белых и чернокожих офицеров. Но вместо того чтобы вести диалог на разумном уровне, они начинают подстраиваться под захватчика, говорят все сразу, перебивают друг друга, не слушают его ответов и не стараются осмыслить его намерения. Камера поворачивается – это прибыл начальник полиции, чего бы я никогда не позволил. Шеф официально отметает все требования, и тогда преступник направляет револьвер себе в голову и на виду у всех вышибает собственные мозги. Совсем иначе переговоры с Кори Муром вел Пэт Муллани. Было очевидно, что Мур ненормален и белые люди при всем желании не смогут покинуть Землю. Но, слушая захватчика, Муллани вычислял, что реально ему хотелось и что могло бы его удовлетворить. В конце концов он предложил организовать пресс-конференцию, на которой Мур изложит свои взгляды. И тот, согласившись, отпустил заложников.

Во время курса в Квонтико мое имя оказалось на слуху в Научном бихевиористическом подразделении, и Пэт Муллани, Дик Олт и Боб Ресслер рекомендовали меня Джеку Пфаффу. Перед моим отъездом он вызвал меня в свой кабинет в подвале. Пфафф был симпатичным, дружелюбным малым и заядлым курильщиком. Он сказал, что преподаватели мною довольны, и предложил вернуться в Квонтико в качестве куратора слушателей программы Национальной академии. Я был польщен и сразу же согласился. В Милуоки я продолжал работать во взводе реагирования и спецгруппе, но много времени проводил на курсах подготовки деловых руководителей и в банковских отделениях, где рассказывал, как вести себя при похищениях, угрозах, связанных с вымогательством, и при столкновении с вооруженными бандитами-одиночками, которые стали настоящим бичом провинциальных банков.

Поразительно, насколько наивными в вопросах собственной безопасности казались многие умудренные опытом бизнесмены: например, позволяли местным газетам и бюллетеням компании публиковать не только свои рабочие планы, но и планы на отдых. Таким образом они становились отличной мишенью для потенциальных похитителей и вымогателей. Я учил руководителей, их секретарш и подчиненных трезво оценивать просьбы о предоставлении информации и отличать ложные угрозы вымогателей от реальных. Иногда бизнесмену звонили и сообщали, что его жена и ребенок похищены, и предлагали положить в такое-то место определенную сумму денег. Но на самом деле его семья была в полной безопасности. Просто вымогатель знал, что по каким-то причинам в данный момент с ней нельзя связаться. А если к тому же он располагал парой достоверных фактов, то легко убеждал впавшего в панику бизнесмена согласиться со своими требованиями. Еще мы имели возможность, обучив руководителей простейшим хитростям, снизить эффективность банковских ограблений. Распространенный метод грабителей – приходить заранее и дожидаться на улице, пока не появится управляющий отделением, чтобы открыть помещение. Преступник пользуется его замешательством, хватает и втаскивает внутрь. А потом дожидается ничего не подозревающих служащих, которые идут на работу. В результате возникает ситуация с кучей заложников и массой неприятностей.

Я убедил персонал нескольких банковских отделений ввести простейшую систему паролей. После того как первый сотрудник появляется в помещении то обнаруживает, что все чисто, он выполняет какое-нибудь заранее условленное действие: отодвигает штору, переставляет горшок с цветами, включает определенный светильник – все что угодно, чтобы дать знать, что опасности нет. Тогда следующий сотрудник спокойно входит в банк. Но если сигнал отсутствует, то, не приближаясь к двери, он тут же звонит в полицию. Мы обучали кассиров – ключевую фигуру при любом банковском ограблении, – как вести себя в критической ситуации, чтобы не оказаться в числе погибших героев. Инструктировали, как обращаться с закамуфлированными под пачку купюр взрывпакетами, которые начинали уже широко применяться. Опираясь на беседы со многими в прошлом успешными банковскими грабителями, советовали, принимая извещающую об ограблении записку, уронить ее «со страху» по свою сторону решетки, а не возвращать преступнику, и тем самым сохранить ценную улику. Я понял, что преступники, как правило, избегали совершать нападения без предварительной разведки. Поэтому банковским служащим было важно запоминать заходящих в отделение незнакомых клиентов – особенно тех, кто обращался с пустячными просьбами: например, разменять банкноту на звонкую монету. Если им удавалось запомнить номерной знак автомобиля или случайно бросить взгляд на какой-нибудь документ потенциального преступника, раскрытие последующей кражи происходило значительно быстрее. Я стал сопровождать занимающихся расследованием убийств детективов и выезжать с медицинскими экспертами. Любой судебный патологоанатом и хороший полицейский подтвердит, что наиболее важной уликой в деле об особо опасном преступлении является тело жертвы, и я хотел знать об этом как можно больше. Уверен, что во многом такое стремление определялось моей юношеской тягой к ветеринарии – желанием изучать строение и функционирование живого организма. Но хотя мне нравилось работать бок о бок со специальным взводом по раскрытию убийств и общаться с медиками, по-настоящему меня интересовала психологическая сторона проблемы, чем живет преступник? Что заставляет его при определенных обстоятельствах совершать убийство?

Во время своего пребывания в Квонтико я познакомился с несколькими особенно странными случаями убийств – и одним совершенно необычным, происшедшим чуть ли не на моем заднем дворе: всего в 140 милях от Квонтико.

Это было еще в 50-х годах. Эдвард Гейн вел уединенную жизнь в фермерской общине в Плейнфилде, штат Висконсин, – местечке, насчитывавшем 642 жителя. Он начал преступную деятельность без шума ~ с осквернения могил. Особенно его привлекала кожа покойниц, которую он сдирал с трупов, дубил и получал наслаждение от того, что прикладывал к себе, натягивал на портняжный манекен и предметы мебели. Одно время он размышлял об операции по изменению пола, сама идея которой в середине 50-х годов казалась революционной. Но поняв, что такая операция невозможна, не нашел ничего лучше, как пытаться создать себе женское обличье из живых женщин. Некоторые полагали, что таким образом он пытался перевоплотиться в свою деспотичную мать. Если сюжет начинает казаться вам знакомым, вспомните роман Роберта Блоха «Психо» (по мотивам которого поставлен классический фильм А. Хичкока) и «Молчание ягнят» Томаса Харриса. Харрис подбирал материал для фабулы в наших аудиториях в Квонтико.

Гейн так и продолжал бы влачить в неизвестности свое омерзительное существование, если бы его болезненная фантазия не требовала плодить все больше и больше трупов. Начиная изучение серийных убийств, мы отмечали такую эскалацию практически во всех случаях. Гейна обвинили в убийстве двух женщин среднего возраста, хотя на самом деле жертв, вероятно, было больше. В январе 1958 года его официально признали невменяемым, и остаток жизни он провел в Центральном государственном госпитале в Уопане и мендотском Неврологическом центре, где считался образцовым заключенным. В 1984 году он мирно скончался в возрасте семидесяти семи лет в мендотском изоляторе для престарелых. Нечего говорить, что местному детективу или специальному агенту на оперативной работе в отделении с такими случаями приходится сталкиваться не часто. И по возвращении в Милуоки, я захотел узнать об этом деле как можно больше. Но в канцелярии генерального прокурора мне ответили, что отчеты опечатаны из-за извращенного характера происшедшего. Я сообщил, что являюсь специальным агентом ФБР и изучаю преступления, и это открыло мне доступ к документам. Никогда не забуду, как шел вместе со служащим архива, снимал с бесконечных полок коробки и ломал сургучные печати. Внутри обнаружились фотографии, которые моментально отпечатались в памяти: безголовые обнаженные женские тела подвешены вверх ногами на веревках и подтяжках, кожа рассечена от груди до лобка, гениталии вырезаны. На других – отдельно головы на столе, пустые, открытые глаза смотрят в никуда. Ужасный вид. И тогда я начал размышлять, что эти образы говорят о человеке, совершившем такие злодеяния, и как это знание может помочь его поймать. С тех пор я не переставал об этом думать. В конце сентября 1976 года я уехал из Милуоки, получив временное назначение в качестве куратора на 107-ю сессию Национальной Академии в Квонтико. Пэм осталась дома: вела хозяйство, заботилась о годовалой Эрике и продолжала преподавать. Это была моя первая длительная командировка, которая заставила задуматься, как мало мы в Бюро, военные и дипломаты, вспоминаем о тяготах жен.

Программа Национальной Академии ФБР в Квонтико представляет собой сконцентрированный одиннадцатинедельный курс для старших и опытных чинов правоохранительных органов США и других стран. Во многих случаях слушатели Академии занимаются совместно со специальными агентами ФБР, и различить их можно по цвету рубашек: голубому у фэбээровцев и красному у слушателей. К тому же последние, как правило, старше. Для зачисления требуется рекомендация непосредственного начальства и решение Академии. В Квонтико не только вооружали знанием современных методов охраны законопорядка. Академия служила неформальной базой для установления личных связей с офицерами местной полиции, которые снова и снова доказывали, что представляют собой неоценимый резерв. Главой Национальной Академии был Джим Коттер – поистине столп, подпирающий законопорядок, которого обожала вся полиция.

В качестве куратора я отвечал за одну группу слушателей – группу Б, состоявшую примерно из 50 человек. И хотя директор ФБР Патрик Грей, а потом Кларенс Килли стремились избавить Бюро от бытовавших при Гувере жестких ограничений, женщин в Академию по-прежнему не приглашали. В моей группе, кроме американцев, занимались канадцы, англичане, египтяне. Воспитатель жил со слушателями в одном общежитии и был для них всем: инструктором, общественным директором, врачом и наседкой. Таким образом, сотрудники Научного бихевиористического подразделения могли наблюдать, каковы ваши отношения с полицией, насколько вам нравится атмосфера в Квонтико и как вы переносите стресс.

А стрессовых ситуаций было предостаточно. Людей впервые за их сознательную жизнь оторвали от семей, поселили в общежитии, где запрещалось употреблять спиртное в комнатах и где они делили ванну с человеком, которого едва знали. Их вынуждали испытывать забытые со времен рекрутского курса физические нагрузки. В общем, слушатели получали хорошее образование, но платили за это дорогой ценой. На шестой неделе копы начинали беситься и стремились выскочить из клетки. Все это, конечно, действовало и на кураторов. И каждый относился к работе по-своему. Как всегда в жизни, я решил, что успешно добраться до конца курса группе поможет чувство юмора. Многие кураторы вели себя по-другому. Один, например, был настолько строг, что во время игр в помещении ел своих ребят поедом. На третьей неделе они настолько разозлились, что принесли ему чемодан – символическое предупреждение: «Убирайся отсюда!». У другого куратора – назову его Фрэдом – до Академии не было никаких проблем со спиртным, но в Квонтико они возникли.

Воспитатели должны были следить, не появились ли у слушателей признаки депрессии. Но Фрэд запирался в комнате, курил и пил до потери сознания. С закаленными на улицах копами надо было вести себя соответствующим образом. Любое проявление слабости – и тебе конец. Фрэд был славным малым, но слишком понимающим, слишком чувствительным, слишком доверчивым, чтобы вынести испытание группой. В Академии действовало железное правило: никаких женщин. Как-то ночью к Фрэду постучался слушатель и заявил: «Больше не могу!» Неприятнейшая ситуация для каждого куратора. У соседа по комнате каждую ночь была новая женщина, и ему никак не удавалось заснуть. Фрэд поднялся и пошел за своим подопечным. Не доходя до нужной двери, они увидели с полдюжины мужчин, которые, сжимая деньги в потных ладонях, дожидались своей очереди. Фрэд завопил, ворвался внутрь и стащил копа с длинноволосой блондинки, которая оказалась надувной куклой.

Через неделю другой коп пришел к нему ночью и сказал, что его сосед Гарри во время приступа депрессии выбросился из окна. Замечу, что окна в общежитии открывать строжайше запрещено. Фрэд кинулся в коридор, добежал до нужной двери и, высунувшись из распахнутого окна, увидел на траве окровавленного Гарри, он пулей слетел по лестнице вниз. Но когда появился на месте самоубийства, «труп» бодро вскочил на ноги и до смерти его напугал. «Кровью» оказался обычный кетчуп, бутылку которого слушатели прихватили из кафетерия. К концу курса у Фрэда начали выпадать волосы, он бросил бриться, у него онемела нога и он охромел, хотя невропатолог не обнаружил ничего клинически серьезного. Через год его по состоянию здоровья отчислили из регионального отделения Бюро. Мне было жаль парня. Но полицейские, хотя бы в одном отношении, похожи на преступников: им тоже все время приходится доказывать свою жесткость. Несмотря на свой общительный характер и юмор, я тоже не избежал подковырок. Но, к счастью, все они оказались обычными армейскими шуточками. Однажды у меня из комнаты вынесли мебель, потом перевязали простыней постель, натянули целлофан в унитазе. Просто надо было как-то снимать стресс. Но настал момент, когда допекли и меня, и я отчаянно захотел хоть ненадолго вырваться. И они, как примерные полицейские, безошибочно это почувствовали.

Приподняли мой зеленый МГБ ровно настолько, чтобы колеса на долю дюйма не касались асфальта, и поставили на колодки. Я влез в машину, запустил двигатель, включил скорость и стал отпускать сцепление. Но сколько ни газовал, автомобиль не трогался с места. Проклиная британскую технику, я вылез наружу, открыл капот, постучал по шинам. Потом нагнулся и посмотрел под машину. И в этот миг вся стоянка осветилась – сидящие в своих автомобилях ребята одновременно включили направленные на меня фары. Они сами утверждали, что я им нравлюсь, и поэтому, когда шутка удалась, поставили машину на землю.

Доставалось и иностранным слушателям. Они, как правило, приезжали с пустыми чемоданами и словно бешеные бегали за покупками. Особенно мне запомнился высокопоставленный египетский полковник. Он имел неосторожность спросить у копа из Детройта, что значит слово «трахать». И тот, не моргнув глазом, ответил, что это многосмысловое слово и употребляется в различных ситуациях, но почти всегда по делу. Одно из значений – «великолепный», «стильный». Египтянин подошел к прилавку с фотоаппаратами и пробасил:

– Дайте мне вон ту трахнутую камеру!

Шокированная продавщица подняла испуганные глаза:

– Извините?

– Я хочу ту трахнутую камеру!

Коллеги быстро подошли к египтянину и объяснили, что, поскольку слово имеет множество значений, его лучше не употреблять в присутствии женщин и детей. Японский офицер полиции спросил у другого копа, как принято вежливо приветствовать инструкторов. И с тех пор, когда бы он ни встретил меня в коридоре, всегда широко улыбался, почтительно кланялся и громко произносил:

– Мать вашу, мистер Дуглас.

Я не лез на рожон и улыбался в ответ:

– И вашу тоже!

Если японцы присылали в Академию слушателей, они настаивали, чтобы принимали двоих. Вскоре стало очевидно, что один из них начальник, а другой подчиненный, в обязанности которого вменялось чистить старшему ботинки, заправлять постель, убираться в комнате и вообще выполнять роль слуги. Несколько ребят отправились к Джиму Коттеру и нажаловались, что старший из японцев поднимает свой боевой дух, оттачивая на младшем приемы карате, и забивает чуть ли не до смерти. Коттер отвел начальника японца в сторону и объяснил, что в Академии все равны, и ясно дал понять, что такое поведение нетерпимо. Но это только подтвердило, какие между нами стояли культурные барьеры и насколько сложно было их преодолевать. Я присутствовал на лекциях в аудиториях Академии и таким образом получал представление, как ведется преподавание. В конце сессии в декабре мне одновременно предложили работу и в НБП и в учебных подразделениях. Их начальник даже был готов выделить средства для оплаты продолжения моего образования, но меня больше интересовала бихевиористическая наука.

В Милуоки я вернулся за неделю до Рождества и был настолько уверен, что получу должность в Академии, что мы с Пэм приобрели участок в пять акров к югу от Квонтико. А в январе Бюро объявило, что начинает инспекционную оценку личного состава и на этот период замораживает все переводы. Новая работа уплывала из-под рук. Я завяз со своим участком в Виргинии и был вынужден занимать у отца, чтобы не опоздать с очередными взносами. И снова не имел представления, как сложится моя дальнейшая судьба в ФБР.

Но через несколько недель, когда я выехал на расследование с другим агентом Генри Мак-Каслином, раздался звонок: из штаб-квартиры мне сообщали, что в июне меня переводят в Квонтико и определяют заниматься БН.

В тридцать два года я должен был занять место Пэта Муллани, которого откомандировывали в инспекционный состав штаб-квартиры. Дело немалое. И прикидывая, что от меня потребуется, я по-настоящему беспокоился только лишь тогда, когда вспоминал о людях, которых мне предстояло учить. Я знал по своему опыту, как полицейские могут обходиться с куратором – даже с тем, который им нравится. Что уж говорить об инструкторе, пытающемся учить их, профессионалов, их собственному делу. Право сплясать перед ними я, безусловно, имел. Только вот сумею ли подобрать нужный мотив? Если предстояло преподавать им бихевиористическую науку, стоило подумать, как эту самую БН поглубже запрятать. Ведь чтобы заставить шефа полиции на пятнадцать-двадцать лет старше меня слушать мои откровения, следовало предлагать добротный товар.

Глава 6

Представление с колес

Когда в июне 1977 года я приступил к службе в Научном бихевиористическом подразделении, туда были назначены девять других специальных агентов – главным образом на преподавательскую работу. Основным курсом, который предлагался как сотрудникам ФБР, так и слушателям Национальной Академии, была прикладная криминалистическая психология. Его начал читать Говард Тетен еще в 1972 году и сосредоточился на том, что являлось самым важным для любого следователя – мотиве преступления. Предпринималась попытка разъяснить слушателям, почему убийцы и насильники думают и действуют так, а не иначе. Но несмотря на свою доступность и практическую пользу, курс все же основывался на академической психологии. А примеры Тетен брал из личного опыта и позже из опыта других инструкторов. Но в то время авторитетами являлись и вели широкие методические исследования в своей области лишь академисты. И мы постепенно осознавали, что такой подход только сужает прикладной характер дисциплины в сфере законопорядка, и в особенности при раскрытии преступлений.

Кроме прикладной психологии в Академии читали: курс проблем современной полиции, который рассматривал кадровые вопросы и вопросы управления, деятельность полицейских союзов, отношения с общественностью и прочие подобные темы; курс социологии и психологии, отражавший программу для младших студентов колледжа; курс истории преступлений на сексуальной почве – к великому сожалению, скорее развлекательный, чем полезный и информативный. В зависимости от того, кто его читал, он становился то более, то менее серьезным. Один из инструкторов создавал настроение с помощью куклы старого развратника. Манекен был закутан в плащ, но когда ему нажимали на голову, пола отлетала в сторону и из-под нее выскакивал пенис. Другие сотнями показывали фотографии людей с тем, что сейчас принято называть парафилией, но что шире известно как извращение: трансвестизм, фетишизм, эксгибиционизм и прочее. И в аудитории часто возникал неуместный смех. Можно еще хихикнуть над фотографией, изображающей мужчину в женском платье или подглядывающего за женщиной. Но если слушатель смеется, разглядывая случаи садомазохизма или педофилии, значит, что-то не в порядке с ним или с преподавателем, а может быть, с тем и с другим. Прошло еще несколько долгих лет, прежде чем Рой Хейзелвуд и Кен Лэннинг начали преподавать эту тему на высоком профессиональном уровне. Теперь Хейзелвуд уже в отставке, хотя по-прежнему консультирует, а Лэннинг вскоре готовится покинуть свой пост. Но оба остаются ведущими экспертами в своей области. В гуверовские времена, когда все действовали по принципу «только факты, мэм», никому и в голову не могло прийти, каким эффективным средством раскрытия преступления может стать методика составления психологического портрета. Само словосочетание «бихевиористическая наука» было нонсенсом, а ее сторонников могли обвинить в защите ведовства и шизоидных галлюцинаций. Поэтому все, кто увлекался этой наукой, работали неофициально.

Когда Тетен и Муллани предложили методику разработки психологического портрета, все было рассказано устно и ничего не фиксировалось на бумаге. Первейшее правило гласило: «Не испытывай терпение Бюро и не оставляй документов, которые впоследствии могут ударить по тебе или твоему начальнику». Хотя Тетен и выступил с инициативой и на базе того, что он узнал в Нью-Йорке у доктора Брассела, полицейские чины получали индивидуальные консультации, не существовало никакой организованной программы и никому не приходило в голову, что это функция Научного бихевиористического подразделения. В лучшем случае выпускники Академии персонально обращались к Тетену и просили совета по конкретному делу. Одним из первых так поступил полицейский офицер из Калифорнии, который никак не мог распутать убийство женщины, погибшей от множественных ножевых ранений. Очевиден был только жестокий характер преступления, но ничего особенного больше не всплывало, и не было никакой возможности передать дело в суд. Когда полицейский изложил немногочисленные факты, Тетен посоветовал искать преступника по соседству с домом жертвы – живущего в одиночестве хилого, некрасивого юношу лет под двадцать, который убил женщину в приступе бешенства и теперь мучается чувством вины и трясется при мысли, что его арестуют. Тетен предложил, войдя в дом, посмотреть подозреваемому прямо в глаза и сказать: «Ты знаешь, почему я пришел». Он считал, что признания добиться будет несложно.

Через два дня полицейский позвонил и сообщил, что они стали систематически обходить все дома в районе, где проживала убитая. И когда на пороге появился совпадающий с портретом Тетена молодой человек, он произнес заранее отрепетированную фразу. И подозреваемый тут же пробормотал:

– Ладно, ладно, ваша взяла.

И хотя в те дни Тетен казался фокусником, вынимающим из цилиндра зайцев, его портрет преступника и описание ситуации основывались на логике. Со временем мы станем делать эту логику все более строгой и превратим то, с чем Пэт Муллани возился в свободное время, в грозное оружие борьбы с тяжкими преступлениями. Часто бывает, что прогресс в какой-нибудь области зависит от любопытства и интуиции. В качестве инструктора Научного бихевиористического подразделения я не очень представлял, что делать, и хотел получить информацию из первых рук.

Когда я попал в Квонтико, Муллани почти отошел от дел, а Тетен превратился во всеобщего гуру.

Поэтому заниматься моим «вживлением» в коллектив пришлось двум сотрудникам, которые были мне ближе и по возрасту и по положению – Дику Олту и Бобу Ресслеру. Дик был старше меня лет на шесть, а Боб – на восемь. Оба до ФБР служили в армейской полиции. Курс прикладной криминалистической психологии составлял сорок аудиторных часов за одиннадцать недель учебы. Поэтому наиболее эффективным способом «обкатки» нового сотрудника считались «школы на колесах» – выездные курсы, которые предлагали местным полицейским управлениям и академиям тот же материал, что и в Квонтико, только в гораздо более сжатой форме. Курсы были популярны, и на них существовала целая очередь заявок – особенно от начальников и старших офицеров полиции, которые сами некогда были слушателями Национальной Академии. Выезжая с инструкторами и наблюдая, как они читают двухнедельный курс, новый сотрудник быстро усваивал, что требуется от него самого. И я начал путешествовать с Бобом.

В «школах на колесах» сложился определенный порядок: преподаватель выезжал в воскресенье и с понедельника по пятницу вел занятия в каком-нибудь местном полицейском управлении или академии, потом ехал в другое место и повторял все заново. Спустя некоторое время появлялось ощущение, что ты Одинокий Рейнджер – скачешь из города в город, помогаешь людям и исчезаешь, когда дело сделано. Мне даже в память о нас захотелось оставлять им серебряную пулю.

С самого начала я чувствовал неловкость из-за того, что преподавание велось «со слухов». Большинство инструкторов – и прежде всего я сам – не принимали участия в раскрытии дел, о которых рассказывали. Это очень напоминало курс криминологии в колледже, где не нюхавший оперативной работы педагог говорил о том, о чем не имел ни малейшего представления. Все основывалось на «боевых воспоминаниях» офицеров, некогда занимавшихся делами. Но впоследствии эти воспоминания были настолько видоизменены и приукрашены, что уже не имели ровно никакого отношения к реальным событиям. И частенько инструкторам возражали. Ситуация складывалась еще хуже, если инструктор не соглашался со слушателем и продолжал настаивать, хотя перед ним явно сидел человек, видевший все своими глазами. Так недолго было потерять доверие и всей остальной аудитории.

Другой моей проблемой было то, что мне только-только исполнилось тридцать два года, а выглядел я еще моложе. Но преподавать приходилось опытным полицейским на десять-пятнадцать лет старше меня. Как сделать так, чтобы они признали мой авторитет? Ведь расследованием убийств я занимался только под крылом закаленных копов в Детройте и Милуоки, а теперь собирался толковать таким же людям об их работе. Нет, свой материал я должен знать назубок, а если о чем-то не имел представления, то должен был срочно выучить.

Я не повторял глупостей других. Перед началом занятия всегда спрашивал, не занимался ли кто-нибудь из слушателей делом, которое в этот день собирался привести в качестве примера. Например, если хотел обсуждать Чарльза Мэнсона, интересовался, нет ли в группе полицейских из управления Лос-Анджелеса. Если такой человек находился, просил его привести все подробности случая. Таким образом я избегал противоречий с реальными участниками событий, но даже если в свои тридцать два года ты выглядишь почти мальчишкой и без году неделя как вышел из простых оперативников, коль скоро преподаешь в Квонтико или от имени Квонтико, слушатели воспринимают тебя как часть Академии ФБР с ее громадным авторитетом и неисчерпаемыми возможностями. И поэтому постоянно подходят в перерывах, а если выехал со «школой на колесах», звонят в гостиницу и просят подсказок в делах.

– Слушайте, Джон, у меня похожий случай на тот, о котором вы рассказывали. Что вы думаете по этому поводу?

Никаких послаблений быть не могло. Чтобы делать то, что я делал, следовало иметь авторитет. И не только Бюро, но и личный. На жизненном пути наступает такой момент – у меня он, во всяком случае, настал, – когда понимаешь, что можешь услышать такое-то и не больше количество песен, выпить такое-то количество коктейлей и проболтаться в комнате, уставившись в телевизор, такое-то количество часов. Это пришло мне в голову в 1978 году в коктейль-баре гостиницы в Калифорнии. Мы с Бобом Ресслером преподавали в Сакраменто. А когда на следующий день ехали домой, я в разговоре заметил, что большинство типов, о которых мы только что рассказывали, парятся в тюрьме без права общения и останутся там до конца жизни. Хорошо бы с ними поговорить, спросить, почему они так поступили, взглянуть на все с их точки зрения. Хотелось попытаться. Не получится, так не получится.

За мной давно закрепилась репутация «факельщика», и мое предложение лишь подтвердило ее в глазах Боба. Но с моей безумной идеей он согласился. Кредо Боба всегда было: «Лучше просить прощения, чем разрешения». И к нашей затее оно казалось вполне применимым. Мы знали: стоило запросить штаб-квартиру, и мы безусловно получили бы отказ. Более того, за любым нашим начинанием стали бы пристально наблюдать. В любом бюрократическом аппарате за «факельщиками» принято строго присматривать. Калифорния никогда не страдала от недостатка мрачных и нашумевших преступлений, и для того, чтобы начать, здесь было подходящее место. В резидентуру ФБР в Сан-Рафаэле, что к северу от Сан-Франциско, был назначен специальный агент Джон Конвей. В Квонтико он занимался в классе у Боба, имел прекрасные связи с администрацией исправительных учреждений Калифорнии и согласился выступить связующим звеном. Мы знали, что нам необходим человек, которому мы доверяем и который доверял бы нам. Потому что, если бы наш проект рухнул на виду у всех, в обвинениях недостатка бы не было.

Первым мы решили посетить Эда Кемпера, приговоренного к нескольким пожизненным срокам и отбывавшего наказание в Калифорнийском государственном медицинском центре в Вакавилле – на полдороге между Сан-Франциско и Сакраменто. В Академии мы приводили в пример его дело, хотя самого ни разу не видели. Но вопрос оставался открытым; захочет ли он с нами встретиться и поговорить.

Факты по делу были аккуратно задокументированы. Эдмунд Эмиль Кемпер III родился 18 декабря 1948 года в Бурбэнке, штат Калифорния. С двумя младшими сестрами рос в неблагополучной семье, где мать Кларнелл и отец Эд постоянно дрались и в конце концов расстались. Сам Эдмунд был образчиком мальчика дурного поведения – в числе прочего было отмечено, что он расчленил двух домашних кошек и играл в погребальные обряды со старшей сестрой Сьюзан. Мать отправила его к бывшему мужу, а когда мальчик сбежал домой – к родителям мужа, которые жили на отдаленной ферме у подножия гор Сьерра-Невада в Калифорнии. Там он, оторванный от семьи и привычной обстановки школы, чувствовал себя одиноко и отчаянно скучал. Августовским днем 1963 года долговязый, неуклюжий четырнадцатилетний подросток застрелил из винтовки 22-го калибра свою бабушку Мод, а затем принялся наносить ей удары кухонным ножом. Эдмунд сам напросился остаться дома и помогать по хозяйству, а не поехал в поле с дедом, которого он любил больше. Понимая, что старик, когда вернется, «будет недоволен его дурным поведением», он застрелил и его, а тело оставил лежать во дворе. На вопрос полиции, зачем он это сделал, Эдмунд пожал плечами:

– Да просто интересно было застрелить бабку.

Явно немотивированное двойное убийство обеспечило ему диагноз «нервное расстройство пассивноагрессивного типа» и направление в Атаскадерский государственный госпиталь для невменяемых преступников. В 1969 году, учитывая возражения психиатров штата, Эдмунда в возрасте 21 года выпустили из лечебницы и поместили под опеку матери, которая только что оставила третьего мужа и работала секретаршей в недавно открывшемся Калифорнийском университете в Санта-Крузе. Теперь рост Эдмунда составлял шесть футов девять дюймов, и он весил примерно триста фунтов. Два года он занимался странным делом – колесил на машине по дорогам и подбирал ищущих попутку девушек, которых словно магнитом притягивало в окрестности Санта-Круза со всей Калифорнии. Эдмунд наверстывал то, что упустил в свою бытность подростком. Для дорожного патруля он не подошел, но получил работу в дорожном управлении штата.

7 мая 1972 года он подобрал двух соседок по общежитию Фресно-колледжа Мэри-Энн Песке и Аниту Лучессу, завез в уединенное место, заколол ножом и вернулся с телами в дом матери. Там он сделал несколько снимков «полароидом», расчленил тела, играл отдельными органами. Потом сложил, что осталось, в пластиковые мешки и похоронил в горах. А головы забросил в глубокий овраг у дороги. 14 сентября Кемпер подсадил в машину пятнадцатилетнюю школьницу Айко Ку, задушил, совершил развратное действие с ее трупом и повез домой расчленять. Когда на следующее утро он поехал на очередную консультацию к психиатру, регулярно оценивавшему его душевное состояние, голова Айко Ку лежала в багажнике машины. Осмотр прошел удачно, и психиатр заключил, что Кемпер больше не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих и его юношеское дело можно закрыть. Такой исход восхитил Эдмунда своей символичностью. Он наглядно демонстрировал, насколько Кемпер был выше презираемой им системы. В тот же день он выехал в горы и захоронил останки Ку у Каменистого ручья. В то время, когда орудовал Кемпер, Санта-Круз мог по праву называться столицей серийных убийств. Признанный параноидным шизофреником симпатичный блондин Герберт Муллин убивал и женщин и мужчин, потому что слышал голоса, которые требовали от него таким образом защитить окружающую среду. По тем же мотивам сжег дом и убил семью в шесть человек живший в уединении за городом механик Джон Линли Фрейзер. Таким образом он хотел предостеречь остальных не разрушать природу. «Либо умрет природа, либо остановится человек» – было написано на бумажке, подсунутой под щетку стеклоочистителя «роллс-ройса» погибшей семьи. Казалось, что ни день – свершалось новое злодеяние.

9 января 1973 года Кемпер посадил в машину Синди Шелл, студентку из Санта-Круза, потом, угрожая оружием, заставил лечь в багажник и там застрелил. Как уже вошло у него в привычку, тело отвез домой, уложил в кровать, совершил с трупом половой акт, а затем расчленил в ванной. Упаковав останки, он сбросил их со скалы в океан. А голову на сей раз захоронил во дворе – лицом вверх, как бы глядящей в окно материнской спальни. «Мама любила, когда ею любовались», – позже заметил он. К тому времени весь Санта-Круз был уже охвачен ужасом. Убийца Девушек вызывал дикий страх. Молодым женщинам не рекомендовали садиться в машины к незнакомцам, особенно за пределами относительно безопасной территории университетского городка. Но мать Кемпера работала в колледже, и он приклеил к ветровому стеклу своей машины университетский пропуск.

Меньше чем через месяц Кемпер подвозил Розалинду Торп и Алису Лью, застрелил обеих, свалил в багажник и, принеся домой, поступил с телами, как обычно. Потом расчлененные трупы сбросил в Эденский каньон у Сан-Франциско, где их через неделю и нашли. Потребность убивать возрастала так быстро, что это тревожило даже его самого. Сначала он решил перестрелять всех в квартале, но отказался от этой идеи и задумал нечто, с его точки зрения, более интересное. Потом Кемпер признавался, что всегда хотел это совершить. Под Пасху он пробрался в комнату матери, когда та спала. Несколько раз ударил молотком-гвоздодером, пока не убедился, что женщина мертва. Потом обезглавил труп и совершил с ним половой акт. Повинуясь последнему озарению, Кемпер отсек мертвой матери гортань и выбросил в раковину.

– Она меня так всегда собачила, ругалась и кричала, что я счел это правильным, заявил он позже полиции.

Но когда Кемпер включил кран, засорившаяся труба выбросила гортань наверх.

– Даже мертвая она на меня бросалась, – заметил преступник. – Я так и не сумел ее заткнуть!

Потом Кемпер позвонил подруге матери и пригласил на обед «с сюрпризом». А когда та пришла, набросился, задушил, отсек голову и положил в свою постель. А сам отправился спать в комнату матери.

Утром пасхального воскресенья Кемпер вывел машину и без всякой цели покатил на восток. И все время прислушивался к сообщениям по радио, ожидая, что уже стал национальной знаменитостью.

На окраине Пуэбло, штат Колорадо, разочарованный, что его грандиозный поступок так и остался без внимания, и совершенно не в себе после бессонной ночи, Кемпер остановился у придорожной телефонной будки и позвонил в полицейское управление Санта-Круза. Он долго доказывал, что говорит, правду и что именно он является Убийцей Девушек. А потом терпеливо ждал, пока за ним пришлют патрульную машину.

Кемпера признали виновным по шести пунктам обвинения в убийстве первой степени. И когда спросили самого, какой он заслуживал кары, преступник не задумываясь ответил:

– Пыток и смерти.

Хотя Джон Конвей обо всем предварительно договорился с тюремной администрацией, я счел за лучшее, даже рискуя натолкнуться на нежелание сотрудничать, встречаться с заключенными без предупреждения. В тюрьме ничего не скрыть, и если пройдет слушок, что какой-то заключенный состоит в связи с ФБР и беседует с агентами, его могут посчитать стукачом, а то и похуже. Но если агенты нагрянули неожиданно, тюремная братия, скорее всего, решит, что мы копаем какое-то дело и не имеем ни с кем из них сговора. Я даже удивился, когда узнал, что Эд Кемпер охотно согласился с нами побеседовать. О его преступлениях с ним явно не говорили давно, и его заинтересовало, чем вызван наш визит.

Проникновение в тюрьму строгого режима – даже для агента правоохранительных органов мероприятие волнующее. Первое что предстояло сделать, – сдать револьвер. Администрация не желала, чтобы оружие попадало в охраняемую зону. Затем следовало подписать документ, в котором я снимал ответственность с тюремного начальства на случай, если буду взят в заложники, и подтверждал, что не буду ждать, что за меня предложат выкуп. Ведь кому-то может показаться, что агент ФБР – заманчивая фигура для торга. Выполнив все необходимые формальности, мы с Бобом Ресслером и Джоном Конвеем оказались в комнате, единственной мебелью в которой были стулья и стол. Вошел Кемпер, и меня поразило, каким он оказался огромным парнем. Я и до этого знал, что он высок и из-за своего телосложения в школе и на своей улице находился в положении настоящего изгоя, но вблизи этот человек выглядел просто исполином. Каждого из нас он легко бы сломал пополам. У него были длинные темные волосы и густые усы. Майка под распахнутой рабочей рубашкой подчеркивала мощный торс.

Вскоре стало ясно, что парень он сообразительный. Тюремные тесты зарегистрировали его IQ на уровне 145, и временами в течение наших долгих бесед нам с Бобом начинало казаться, что Кемпер умнее нас. У него хватало времени подумать о жизни и своих преступлениях, и как только он понял, что мы досконально изучили его досье и тут же поймем, если он вздумает нас дурачить, сразу раскрылся и говорил о себе часами.

Его поведение не было ни нахальным, ни заносчивым, он не сокрушался о содеянном и не упрекал себя. Скорее, казался сдержанным, говорил вкрадчиво, как бы отстраненно и размышляя. Кемпер начинал рассказывать, и тогда его невозможно было перебить, даже чтобы задать вопрос. Я преподавал прикладную криминалистическую психологию, но далеко не всегда был уверен, что все, что я говорю, и есть истина. И теперь задавался вечным вопросом: рождаются преступником или становятся. И хотя ответить на него, быть может, не удастся никогда, беседы с Кемпером навевали интересные мысли.

Безусловно, родители Кемпера являли собой пример потрясающе неудачного брака. Эд рассказывал, что с малолетства он был так похож на отца, что мать его сразу возненавидела. Потом возникли проблемы необычайного роста. К десяти годам он для своего возраста казался настоящим гигантом, и Кларнелл забеспокоилась, как бы он не начал приставать к сестре Сьюзан. Мальчика заставляли спать в подвальной комнате без окон рядом с котельной. Кларнелл запирала за ним дверь, и они со Сьюзан поднимались в свои спальни на втором этаже. Это вселяло в Эда ужас и настраивало против обеих женщин. Именно в тот момент произошел окончательный разрыв матери с отцом. Из-за своего роста, Застенчивого характера и отсутствия в семье человека, которому хотелось бы подражать, Эд все время держался отстраненно и чувствовал себя чужаком. В подвале, где, еще не совершив ничего дурного, он поневоле чувствовал себя опасным заключенным и извращенцем, начали зреть его враждебные, агрессивные помыслы. Тогда он убил и расчленил двух домашних кошек – одну перочинным ножом, а другую мачете. Позже мы заключили, что детская жестокость по отношению к мелким животным – одна из составляющих «триады убийцы», которая также включает энурез, или недержание мочи по ночам, и стремление к поджогам.

Печальным и смешным было то, что в Санта-Крузе мать Эда пользовалась доброй славой и среди студентов, и у администрации. Ее считали отзывчивым, заботливым человеком, всегда обращались в случае проблемы или просто желая выговориться. А дома она относилась к своему робкому, застенчивому сыну, словно тот был настоящий монстр. Постоянно говорила, что Эду не только не жениться на девушке из колледжа, даже не назначить свидания – настолько они лучше его. Изо дня в день переживая от такого отношения, мальчик наконец решил оправдать ожидания матери. Хотя, надо признать, Кларнелл по-своему заботилась о сыне. Когда тот пожелал служить в калифорнийском дорожном патруле, сумела устроить так, чтобы его юношеское уголовное дело закрыли и «стигма» убийства бабушки и деда не сопровождала его во взрослой жизни.

Желание работать в полиции – очередное интересное откровение – тема, возникающая снова и снова в процессе анализа серийных убийств. Оказалось, что имеется три основных побуждающих к насилию и убийству фактора: стремление управлять, властвовать, помыкать. Поэтому неудивительно, что молодые ребята, считающие себя обиженными жизнью и, подобно Эду Кемперу, страдающие от физической или духовной травмы, мечтают служить офицерами полиции. Полицейский олицетворяет власть и пользуется всеобщим уважением. Он обладает правом ради всеобщего блага наказывать нехороших людей. В ходе исследований мы обнаружили, что, хотя отмечены случаи, когда офицеры полиции сбивались с истинного пути и совершали преступления, серийным убийцам чаще всего не удавалось поступить на службу в полицию и они выбирали сходные профессии: охранников, ночных сторожей. В своих портретах мы начали предполагать, что «неизвестный субъект» водит сходный с полицейским автомобиль, например «форд краун виктория» или «шевроле каприс». Иногда, как в деле об убийстве детей в Атланте, преступник покупал подержанную, списанную и лишенную эмблем полицейскую машину.

Наиболее общей чертой серийных убийц было то, что они становились «фанатами» полицейских. Кемпер рассказывал, что постоянно заходил в облюбованные копами бары и завязывал с ними разговоры. Там он, во-первых, чувствовал себя одним из них и испытывал что-то вроде суррогата щекочущего ощущения власти. А во-вторых, даже в разгар своих злодеяний. Убийца Девушек был в курсе расследования и знал каждый последующий шаг полицейских. Более того, когда в Колорадо он счел свою кровавую миссию законченной и позвонил полицейским в Сайта-Круз, то долго убеждал их, что это не пьяная шутка, потому что те не могли поверить, что их приятель Эд и преступник – одно и то же лицо. Подобные факты давали нам право предположить, что неизвестный с большой степенью вероятности попытается приобщиться к расследованию.

Несколько лет спустя, анализируя дело Артура Шокросса об убийстве проституток, мой коллега Грег Мак-Крейри верно угадал, что следует искать человека, который частенько болтается в излюбленных копами местах, водит со многими из них дружбу и энергично выкачивает информацию. Особенно меня заинтересовала методика Кемпера. Если ему удавалось на одной и той же географической территории совершать повторные убийства, значит, он делал все «правильно» и от преступления к преступлению совершенствовал технику. Не забывайте, такие люди считают охоту и убийство главным делом жизни, основной «работой» и постоянно о ней думают. Кемпер ее делал настолько хорошо, что, когда его остановили с двумя трупами в багажнике за разбитый задний габаритный фонарь, полицейский сообщил в рапорте, что нарушитель оказался необыкновенно вежливым и предупредительным человеком. Кемпера не страшила, а скорее возбуждала угроза обнаружения и ареста. Он бесстрастно говорил, что если бы полицейский заглянул в багажник, то я убил бы и его. В другой раз Кемпер удачно миновал охранника колледжа с двумя застреленными девушками в машине. Он укутал их по шеи в одеяла, одну посадил на переднее сиденье, другую на заднее, а охраннику спокойно и даже как-то смущенно заявил, что везет пьяных подружек к себе домой. Последнее, впрочем, было чистейшей правдой. Еще как-то он посадил в машину женщину с сыном, намереваясь убить. Но, бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметил, что провожавший их мужчина рассматривает номерной знак, и благоразумно решил довести пассажиров до места.

Поскольку Кемпер был парнем смышленым, прекрасно справлялся в тюрьме с психологическими тестами и познакомился с терминами, он умел проанализировать собственное поведение до мельчайших психиатрических деталей. Все, что касалось преступлений, было частью его вызова обществу, частью игры, – например, то, как он продумывал приглашение жертвы в машину, чтобы не вызвать у нее подозрения. Он рассказал, что, когда подсаживал на дороге симпатичную девушку, обязательно спрашивал, куда она едет, и задумчиво смотрел на часы, будто бы прикидывая, хватит ли у него времени. Жертва видела, что имеет дело с человеком, у которого есть более серьезные дела, чем подвозить пассажиров, расслаблялась и теряла бдительность. Помимо того, что информация Кемпера раскрывала картину modus operandi преступника, она наводила на другие интересные мысли: не всегда обычные высказывания, словесные реплики и язык жестов, то есть все, что дает возможность судить о людях и делать о них моментальные выводы, отражает их истинные намерения. Для Кемпера, например, не было ничего важнее, чем посадить девушку в машину, и он долго и тщательно продумывал, как осуществить свою цель – дольше и тщательнее, чем делала это случайно встреченная жертва. Управлять, властвовать, помыкать. Эти три слова являются паролем серийных убийц, все действия и помыслы которых направлены на то, чтобы наполнить смыслом их во всех других отношениях несостоявшиеся жизни.

Может быть, наиважнейшим фактором формирования серийного насильника или убийцы являются фантазии. Я употребляю это слово в самом широком его смысле. Фантазии Эда Кемпера стали развиваться рано и увязывали воедино секс и смерть. Играя, он заставлял сестру привязывать себя к стулу и воображал, будто находится в газовой камере. В сексуальных фантазиях Кемпера его общение с другими людьми всегда завершалось их смертью и расчленением. Из-за чувства собственной неполноценности его не привлекали нормальные отношения между мужчиной и женщиной. Эд полагал, что ни одна девушка не позволит ему собой обладать. И вознаграждая себя за это в фантазиях, представлял, что овладевает партнершей целиком – самой ее жизнью.

– Живые – они мне чужие, я им не близок, – признавался Кемпер суду. – А я всеми силами пытался установить с ними тесные взаимоотношения. И когда убивал, знал: они теперь ничьи и только мои.

У убийц на сексуальной почве несколько стадий перехода от фантазий к действительности. Часто этот процесс подогревается порнографией, нездоровыми опытами над животными и жестокостью по отношению к старшим. Последнее можно рассматривать как расплату за недоброе отношение. Из-за характера и необыкновенного роста сверстники избегали и третировали Кемпера. И он, прежде чем расчленить кошек, выкрал одну из кукол сестры и, репетируя то, что собирался проделать с живым существом, оторвал ей руки и голову.

На другом уровне доминирующие фантазии Кемпера помогали ему сносить гнет грубой и деспотичной матери, и в их свете становятся понятными все его убийства. Только не поймите меня неправильно: я вовсе не оправдываю то, что он совершил. Воспитание и опыт учат меня, что люди должны отвечать за свои поступки. Но, по моему мнению, Эд Кемпер не был рожден серийным убийцей – таким его сформировали обстоятельства. Могли бы возникнуть у него подобные фантазии, если бы обстановка в семье была стабильнее и он чувствовал заботу родителей? Не знаю. Но претворились бы его фантазии в действительность, если бы не ярость против деспотичного женского начала? Не думаю. Потому что формирование Кемпера-убийцы основывалось на стремлении отплатить той же монетой своей доброй старой маменьке. И когда он совершил этот последний акт, драма оказалась сыгранной. Мы обнаружили, что это еще одна характерная черта, которая от случая к случаю проявлялась снова и снова. Предмет непосредственного раздражения редко фокусировал на себе весь гнев убийцы. Кемпер рассказывал, что много раз проникал на цыпочках в комнату матери и представлял, как пробивает молотком ее череп. Но понадобилось шесть других убийств прежде чем он решился на последнее дело. Подобный эффект замещения в различных вариациях нам приходилось наблюдать не раз. Убийца, например, частенько прихватывал у жертвы «трофей»: кольцо колье или другое украшение. А потом дарил жене или подруге, несмотря на то что именно эта женщина и была источником его раздражения. Обычно объяснял, что купил или нашел подаренную вещь. И видя ее на близкой женщине, заново переживал испытанное в момент убийства возбуждение и переносил на партнершу ощущение власти, представляя, что мог бы сделать с ней то, что совершил с несчастной жертвой.

Впоследствии в компонентах убийства мы смогли вычленить элементы поведения до и после акта насилия. Кемпер увечил каждую жертву, и сначала мы решили, что это проявление сексуального садизма. Но акт надругательства всегда происходил postmortem, то есть после смерти, а не при жизни жертвы, и таким образом не мог служить средством наказания или проявлением желания причинить боль. Поговорив с Эдом, мы поняли, что расчленение носило скорее фетишистский, а не садистский характер и отражало те его фантазии, которые были связаны со стремлением обладать. Столь же важным представлялось его обращение с трупами. Первые жертвы он тщательно хоронил вдали от материнского дома. А последние, включая мать и ее подругу, оставил непогребенными. В сочетании с привычкой ездить по городу с частями тел в багажнике это, видимо, выражало насмешку над обществом, которое отвергло его и насмехалось над ним.

За прошедшие годы мы несколько раз говорили с Кемпером, и беседы с ним всегда оказывались содержательными и в своих деталях ужасно мучительными. Перед нами был человек, который хладнокровно убивал и кромсал юных студенток на самой заре их жизни. Но я бы покривил душой, если бы не признался, что Эд мне нравился. Он вел себя по-дружески, был открыт, отзывчив и обладал хорошим чувством юмора. И, если так можно выразиться в его обстоятельствах, мне нравилось находиться в его компании. Хотя я бы не хотел, чтобы он вышел на свободу и разгуливал снова по улицам – и в моменты озарения Эд не хотел этого и сам. В таком моем отношении к Кемперу – тогда и теперь – для всех, кто занимается серийными убийцами, заложена важная информация. Многие из убийц вполне обаятельны, откровенны, и словоохотливы. Каким образом этот человек был способен совершить такую ужасную вещь? Тут кроется какая-то ошибка, либо имеются смягчающие обстоятельства. Вот что вы склонны сказать себе самому, поговорив с такими людьми. Трудно осознать глубину содеянных ими преступлений, и поэтому так часто они вводят в заблуждение психиатров и судей. Но об этом мы поговорим позднее.

А пока вспомним: если хочешь понять художника, смотри на его картину. Именно это я всегда повторяю ученикам. Разве можно осознать или оценить Пикассо, не изучая его полотен? Успешные серийные убийцы планируют свои преступления так же тщательно, как живописец продумывает каждую деталь картины. И от случая к случаю совершенствуют «искусство». Часть моего восприятия людей, подобных Эду Кемперу, основывается на личном общении. Остальное складывается в результате изучения их «работы».

Теперь всякий раз, когда мы с Бобом Ресслером отправлялись со «школой на колесах», мы старались выкроить время для посещения какой-нибудь тюрьмы. Где бы я ни находился, я всегда прикидывал, какое место заключения расположено поблизости и кто из представляющих для нас интерес преступников там обитает.

Со временем мы усовершенствовали методику работы. Обычно в «школе на колесах» мы были загружены четыре с половиной дня в неделю. Какие-то беседы я старался проводить по вечерам и в выходные. Хотя по вечерам организовать встречу с заключенным непросто, потому что после ужина их пересчитывают и перекрывают доступ в камеры. Но постепенно осваиваешься и учишься приспосабливаться к тюремному режиму. Я обнаружил, что значок ФБР открывает доступ во многие места заключения, и стал наезжать туда без всякого предварительного предупреждения, что зачастую срабатывало еще лучше. И чем больше встречался с заключенными, тем увереннее чувствовал себя в материале, который преподавал опытным, закаленным копам. И наконец понял, что стою на реальной почве, а не просто пересказываю чьи-то боевые истории. Не всякая беседа позволяла глубоко заглянуть в преступление и понять психический мир совершившего его человека. Таких бесед было совсем не много. Даже умные люди, вроде Кемпера, зачастую принимались слово в слово повторять свои показания в суде или в очередной раз делать выгодные им заявления. Все приходилось тщательно анализировать и скрупулезно перепроверять. Но встречи с заключенными позволяли войти в образ мыслей преступника и попытаться отождествить с ним себя. В первые недели и месяцы нашей неофициальной исследовательской работы нам удалось встретиться с полудюжиной убийц и покушавшихся на убийство, в том числе с Джорджем Уолласом, Артуром Бреммером (Балтиморская тюрьма), Сарой Джейн Мур и Линетт Фромм по прозвищу Писклявая, которые покушались на жизнь президента Форда (Олдерсон, Западная Виргиния), и с «гуру» Линетт Фромм – Чарльзом Мэнсоном в Сан-Квентине.

Мэнсоном в правоохранительных органах интересовался каждый. Со времени зверского убийства Шарон Тейт и Лено Ла Бианка в Лос-Анджелесе прошло десять лет, но он по-прежнему оставался самым знаменитым и вызывающим ужас осуждения в мире. Дело Мэнсона постоянно разбиралось на занятиях в Квонтико, и, хотя факты казались очевидными, я не вполне понимал, что толкало его на преступления. Казалось сомнительным, пойдет ли Мэнсон на сотрудничество, но человек, настолько завладевший чужой волей, был достойным предметом для изучения. Мы с Бобом Ресслером встретились с Мэнсоном в небольшой комнате за пределами блока камер в Сан-Квентине. Укрепленные сеткой окна смотрели на три стороны – типичное помещение для встреч заключенных со своими адвокатами. Мое первое впечатление от Мэнсона оказалось прямо противоположным тому, что произвел на меня Эд Кемпер. У него был настороженный, диковатый взгляд, а в движениях сквозила явная нервозность. Мэнсон был намного ниже и субтильнее, чем я себе представлял, – ростом не больше пяти футов и двух или трех дюймов. Как такой слабый на вид человек мог возыметь столь колоссальное влияние на свою печально известную «семью»?

Ответ тут же нашелся сам собой. Мэнсон уселся на спинку стула во главе стола так, чтобы, разговаривая с нами, смотреть сверху вниз. Я вспомнил, что во время скрупулезной подготовки к беседе прочитал, как он водружался на огромный валун посреди песка и, таким образом придав своей наружности внушительность, обращался с проповедью к ученикам. С самого начала Мэнсон ясно дал понять, что, несмотря на отборный состав суда и небывалое освещение процесса в прессе, он не знает, почему оказался в тюрьме. В конце концов, он никого не убивал. Более того, считал себя в обществе козлом отпущения – невинным символом темной стороны Америки. Свастика, которую Мэнсон вырезал у себя на лбу, побледнела, но была еще видна. Он по-прежнему общался со своими последовательницами в других тюрьмах при посредстве третьей стороны. В одном Мэнсон, по крайней мере, походил на Эда Кемпера и на многих других, с кем нам довелось говорить: у него было ужасное детство и воспитание, если эти слова вообще можно здесь применить.

Чарльз Миллз Мэнсон родился в 1934 году в Цинциннати. Он был незаконнорожденным сыном шестнадцатилетней проститутки Кэтлин Мэддокс. И его имя было результатом гаданий матери, кого из любовников можно считать отцом ребенка. Кэтлин то попадала в тюрьму, то выходила из нее, а сына подбросила к набожной тетке и садисту дяде, который дразнил его «неженкой», в первый школьный день нарядил в девичье платье и издевательски подбивал «вести себя по-мужски». К десяти годам Чарльз стал уличным мальчишкой и провел несколько сроков в исправительных домах и школах. А в городке для мальчиков отца Флэнагана (приют для мальчиков-сирот в пригороде г. Омахи, основанный в 1917 г. католическим священником Э. Флэнаганом. – Прим. ред.) продержался четыре дня.

Жизнь подростка была отмечена кражами, подлогами, сводничеством, грабежами и заключениями в заведениях все более строгого режима. ФБР задержало его за перегон краденых автомобилей. Из последнего места заключения Мэнсон освободился условно в 1967 году как раз к «лету любви» и отправился в район Хейт-Ашбери в Сан-Франциско, куда на западное побережье слетались «цветочная гвардия», «ночные бабочки», наркоманы и рок-н-ролльщики. Он быстро стал вдохновенным «гуру» для хиппующих бездельников от двадцати лет и старше; играл на гитаре и проповедовал разочарованным юнцам туманные истины. И вскоре имел все, что хотел: от секса до наркотиков. Его бродячая «семья» порой насчитывала до пятидесяти девушек и парней. Чарли внушал им свои видения апокалипсиса и расовой войны, которые вознесут «семью», а его утвердят во главе всего. Любимым его текстом был «Хелтер Скелтер» («Крутильная горка») из «Белого альбома» Битлз.

Ночью 9 августа 1969 года четыре члена «семьи» Мэнсона во главе с Чарльзом Уотсоном, Техасцем, ворвались в уединенный дом режиссера Романа Полански и его жены, кинозвезды Шарон Тейт, по Сиело-драйв на Беверли-Хиллз. Самого Полански дома не было. А его жену и четырех ее гостей – Абигайл Фолджер, Джея Себринга, Войтека Фриковского и Стивена Парента – жестоко убили. Во время разнузданной оргии на стенах и телах жертв их кровью писали различные лозунги. К тому времени Шарон Тейт была на девятом месяце беременности. Через два дня явно по подстрекательству Мэнсона шесть членов «семьи» убили в районе Силвер-Лейк в Лос-Анджелесе предпринимателя Лено Ла Бианка и его жену Розмари. Сам Мэнсон при убийстве не присутствовал, но явился в дом, когда началось расчленение. Арест за проституцию и поджог дорожного оборудования участвовавшей в обоих убийствах Сьюзан Аткинс привел к «семье» и, пожалуй, самому знаменитому. Во время двух раздельных судебных разбирательств Мэнсона и нескольких его последователей приговорили к смертной казни за убийство Тейт, Ла Бианка и нескольких других людей, следы которых вели к «семье», включая околачивающегося среди них каскадера и прихлебателя Дональда Ши, Коротышку, которого расчленили, потому что заподозрили в стукачестве. Но поскольку смертная казнь в государстве была отменена, ее заменили пожизненным заключением. Чарли Мэнсон не был обычным серийным убийцей. В то время так и не пришли к соглашению, убил ли он кого-нибудь собственными руками. Но не вызывает сомнений черная подоплека всего, что он делал, как не вызывают сомнений ужасные поступки его последователей, которые совершались по его подстрекательству и от его имени. Мне хотелось знать, почему этому человеку пришло в голову стать дьявольским мессией. Пришлось часами выдерживать его трепотню и дешевое философствование, но когда на Мэнсона нажали и заставили прекратить нести чушь, картина начала проясняться.

Чарли не собирался становиться «черным гуру». Его целью были богатство и слава. Он мечтал сделаться ударником и выступать со знаменитой группой вроде «бич-бойз». Всю жизнь он привык полагаться лишь на собственные мозги и научился оценивать людей, быстро прикидывать, что они могут для него сделать. Мэнсон идеально подошел бы для моего подразделения: определял бы сильные и слабые психологические стороны преступника и вырабатывал стратегию его поимки.

Приехав после условного освобождения в Сан-Франциско, Чарли столкнулся с толпой сбитых с толку, разочарованных, наивных, идеалистически настроенных юнцов, которые благодаря его жизненному опыту и кажущейся мудрости смотрели на него разинув рты. Многие из них, особенно девчонки, имели проблемы с отцами, а он был достаточно искусен, чтобы все это выведывать. И сам сделался для них чем-то вроде отца – наполнил их пустые жизни сексом и наркотической эйфорией. Нельзя находиться с Чарли Мэнсоном в одной комнате и не проникнуться очарованием его глаз: глубоких, пронзительных, диковатых и гипнотических. Он прекрасно знал, что они могли творить и какой производить эффект. Чарли рассказывал нам, как в детстве из него выбивали всю душу. По своей хилости он не был способен физически противостоять противнику и компенсировал телесную слабость, закаляя характер. В проповедях Мэнсона был здравый смысл: он говорил, что загрязнение разрушает окружающую среду, что расовые предрассудки отвратительны и убийственны, что любовь права, а ненависть – нет. Но когда заблудшие души оказывались в его сетях, Чарли выстраивал тщательно продуманную систему ложных ценностей, которая позволяла ему управлять умами и телами юнцов. Чтобы окончательно, точно военнопленных, подчинить их себе, он лишал их сна, ограничивал в еде, использовал секс и наркотики. Все было только черным и белым, и один-единственный Чарли знал конечную истину. Он бренчал на гитаре и снова и снова повторял нехитрое заклинание: он один способен вылечить больное и прогнившее общество.

Принципы завоевания лидерства и управления группой людей, о которых рассказывал Мэнсон, нам неоднократно приходилось наблюдать в трагедиях сходного масштаба. Властью над личностью и пониманием ущербности ближнего пользовались, например, преподобный Джим Джонс, заставивший свою паству в Гайане совершить массовое самоубийство, и Дэвид Кореш в поселении секты Давида в Чейко, штат Техас. Между тремя этими совершенно несхожими людьми существовала поразительная связь. И проникновение в сознание Мэнсона дало нам возможность понять Дэвида Кореша и другие культовые фигуры.

В основе всего, как в случае с Мэнсоном, лежало не мессианское прозрение, а обычное подавление личности, когда бубнежка сумбурной проповеди помогала подчинить умы. Но Мэнсон понял, что контроль следовало осуществлять двадцать четыре часа в сутки, иначе рискуешь потерять паству. Понял это и Дэвид Кореш и загнал своих приверженцев в подобие уединенной сельской крепости, откуда они не могли выбраться на свободу. В противном случае он бы лишился своего влияния. Выслушав Мэнсона, я поверил, что он не планировал бойню и не намеревался убивать Шарон Тейт и ее друзей. Он просто потерял контроль над ситуацией и над своими последователями. Выбор места и жертв произошел явно случайно. Какая-то девчонка из «семьи» болталась у дома и решила, что в нем полно денег. Техасец Уотсон, симпатичный всеамериканский стипендиат, решил поднять свой авторитет и побороться с Чарли за влияние и власть. Накачавшись, как и остальные, ЛСД и предвкушая завтрашнее положение лидера, он возглавил дело, стал главным убийцей Тейт и побудил остальных на отвратительный поступок.

А когда эти ничтожества вернулись и заявили Чарли, что все, о чем он вещал в своих проповедях, уже началось, он не сумел отступить и сказать, что его приняли слишком серьезно. Тогда бы его власть и влияние рухнули. Он притворился, что сам планировал преступление, и направил их снова в дом Ла Бианка. Мы спросили Мэнсона, почему он сам не участвовал в убийствах. И он с таким видом, словно мы не понимали очевидных вещей, объяснил, что был выпущен условно и не желал рисковать свободой.

Из всего прочитанного до встречи с Чарли Мэнсоном и услышанного в беседе с ним я вывел, что в то время как он заставлял последователей делать то, что угодно ему, те сами вынудили его исполнять свою волю.

Каждые два года Мэнсон подает прошение об условном освобождении, и каждый раз комиссия его отвергает – слишком диким и нашумевшим было его преступление. Я тоже не хотел бы, чтобы он оказался на свободе. Но зная то, что я знаю о нем, рискую предположить, что он не представлял бы для общества такой угрозы, какую представляют другие убийцы. Наверное, он поселился бы в уединенном месте или, используя свою «славу», попытался бы заработать денег. Но на новое убийство вряд ли бы пошел. Гораздо большая угроза таится в тех заблудших и разочаровавшихся, которых Мэнсон притянет к себе и которые объявят его своим вождем и богом. К тому времени, когда мы с Ресслером проинтервьюировали десять или двенадцать осужденных, всем сколько-нибудь разумным наблюдателям стало очевидно, что мы на что-то наткнулись. Впервые удалось соотнести происходящее в мозгу преступника с уликами, которые он оставил на месте преступления. В 1979 году мы получили около пятидесяти заявок на психологические портреты, и инструкторы выполняли их без отрыва от основных обязанностей. На следующий год число заявок удвоилось, еще через год их опять стало вдвое больше. Меня практически освободили от преподавания, и я целиком посвятил себя оперативной работе. И хотя, насколько мне позволяло время, выступал в Академии и на курсах подготовки агентов, для меня это стало делом побочным. Я вел практически все случаи убийств и те дела об изнасилованиях, которые не успевал брать Рой Хейзелвуд.

То, что начиналось с несанкционированного занятия, выросло в небольшое учреждение. Я получил только что образованную должность управляющего программы подготовки психологического портрета преступника и начал работать с оперативным составом, определяя первоочередность поступающих из местных полицейских управлений заявок. Однажды мне пришлось на неделю лечь в госпиталь – футбольные и боксерские травмы сделали свое дело: в носу творилось бог знает что и дышать становилось все труднее. Пришлось выпрямлять перегородку. Я лежал в палате после операции и едва мог смотреть. Но тут явился один из агентов и свалил мне на кровать двадцать дел.

С каждым посещением тюрьмы мы узнавали все больше и больше. Но сведения, полученные в результате неофициального исследования, необходимо было должным образом организовать. Шаг вперед в этом направлении удалось сделать с помощью Роя Хейзелвуда, с которым я совместно писал статью об убийствах на сексуальной почве для бюллетеня ФБР. Хейзелвуд сотрудничал с профессором отделения психологической реабилитации школы реабилитации Пенсильванского университета и заместителем директора исследовательского отдела реабилитации Бостонского управления здравоохранения и медицинских учреждений доктором Энн Бургесс. Она была известным автором и ведущим специалистом в стране по изнасилованиям и их психологическим последствиям.

Рой привел ее в Научное бихевиористическое подразделение, познакомил с Бобом и со мной и рассказал, чем мы занимаемся. На нее это произвело впечатление, и Бургесс заявила, что мы можем внести свой вклад в понимание поведения преступника таким же образом, каким ДСС («диагностический и статистический справочник психических заболеваний») помогает систематизировать психические болезни. Мы согласились работать с Энн и добились от финансируемого правительством Национального института правосудия гранта в 400 тысяч долларов. Целью поставили всесторонние интервью с тридцатью пятью – сорока заключенными и анализ полученных данных. Энн разработала вопросник на пятидесяти семи страницах, Боб занимался грантом и осуществлял связь с НИП, а я с помощью агентов на местах наезжал в тюрьмы и встречался с подопечными. Нам предстояло изложить методологию каждого преступления, описать место, где оно было совершено, порядок расследования, задокументировать поведение изучаемого субъекта до и после события. Энн разжевывала данные, а мы выписывали результаты. Предполагалось, что проект потребует от трех до четырех лет.

А между тем научный анализ личности преступника занимал свое законное место.

Глава 7

Сердце тьмы

Логически возникает вопрос, почему осужденные головорезы соглашаются сотрудничать с агентами правоохранительных органов? Начиная проект, мы удивлялись этому сами. Но как бы то ни было, большинство из них шли на беседы с нами и делали это по многим причинам. Некоторые искренне чувствовали себя виноватыми и полагали, что сотрудничество в области психологических исследований в какой-то мере поможет загладить грех и понять самих себя. К этой категории, видимо, относился Эд Кемпер. Другие, как я уже отмечал, были полицейскими фанатами и им нравилось находиться в обществе копов или агентов ФБР. Некоторые считали, что помощь «властям» может принести пользу, хотя мы никогда ничего не обещали. Были такие, которые чувствовали себя заброшенными и одинокими, и наши визиты разгоняли их скуку. И такие, которые с радостью выплескивали на бумагу свои болезненные фантазии.

Мы выслушивали все, что они желали нам сказать, но особенно нас интересовали ответы на несколько ключевых вопросов, которые мы обозначили в напечатанной в сентябре 1980 года в Бюллетене ФБР статье, где определялись задачи и цели исследования:

1. Что толкает человека на сексуальное преступление и каковы первые тревожащие симптомы этой тяги?

2. Что способствует или препятствует проявлению агрессивности?

3. Какова должна быть реакция или образ действия жертвы, чтобы пресечь насилие?

4. В чем скрытый смысл агрессивности преступника? Прогнозы, контроль, способ лечения.

Для того чтобы наша программа приобрела какую-либо ценность, мы должны были тщательно отфильтровывать все нам рассказанное. Потому что разумный человек – а многие из наших подопечных были разумными ребятами – всегда ищет к собственной пользе слабые места в системе. По своей природе большинство серийных убийц – прекрасные притворщики. Если для их дела полезно, чтобы они оказались душевнобольными, значит, будут душевнобольными. Важно прослыть раскаивающимися и сокрушающимися – нет проблем: будут раскаивающимися и сокрушающимися. Но какая бы ни была выбрана линия поведения, все согласившиеся беседовать со мной люди походили друг на друга. Им не о чем было думать, и они думали о себе и своем злодеянии и могли рассказывать о преступлении в мельчайших деталях. В нашу задачу входило как можно больше узнать о них заранее, чтобы не сомневаться, что нам говорят правду. У преступников было достаточно времени для того, чтобы продумать альтернативный сценарий, благодаря которому можно выглядеть безвиннее и привлекательнее, нежели засвидетельствовано в отчетах.

Во время первых интервью, выслушав осужденного, мне хотелось повернуться к Бобу Ресслеру или другому коллеге, с которым я в тот раз работал, и воскликнуть:

– Уж не засадили ли его понапрасну? Что ни спроси, у него на все разумный ответ! Того ли парня взяли вообще?

Поэтому по возвращении в Квонтико мы перепроверяли данные и запрашивали в местных полицейских органах дела, чтобы убедиться, что не произошло ужасной судебной ошибки.

Выросший в Чикаго Боб Ресслер в свое время был потрясен и заинтригован убийством шестилетней Сюзанны Дегнан, которую выкрали прямо из Дома. Ее разрезанное на куски тело обнаружили в канализации Эванстона. Позже был задержан молодой человек по имени Уильям Хейренс, который признался в убийстве девочки и еще двух женщин в многоквартирном доме, когда, как заявил преступник, ситуация во время кражи со взломом вышла из-под его контроля. Расправившись с Франс Браун, он написал на стене ее губной помадой: «Ради Бога, поймайте меня прежде, чем я убью кого-нибудь еще. Я собой не управляю».

Хейренс винил в убийствах некоего Джорджа Мурмана (не исключено, что придуманная фамилия являлась сокращением слова «человек-убийца» – murman), который якобы жил у него внутри. Боб признавался, что дело Хейренса, вероятно, послужило для него первым побудительным мотивом для того, чтобы стать сотрудником правоохранительных органов. Когда проект разработки психологического портрета преступника получил финансирование, мы с Бобом отправились интервьюировать Хейренса в Стейтсвиллскую тюрьму, штат Иллинойс. Он находился в ней с момента осуждения в 1946 году и все это время являлся образцовым заключенным: первым в штате закончил колледж и решил продолжать образование.

К тому времени, когда мы с ним встретились, Хейренс отрицал всяческую связь с убийствами и утверждал, что его засудили по ложному обвинению. О чем бы мы его ни спрашивали, у него на все был один ответ: он располагал алиби и к месту преступления не подходил даже близко. Хейренс выглядел настолько убедительным, что я, зная, на какие трагические ошибки способно правосудие, вернувшись в Квонтико, тут же поднял все папки по его делу. Мало того что Хейренс признался в убийствах сам, существовали и другие неоспоримые доказательства, а на месте убийства Дегнан были найдены его отпечатки пальцев. Но он так долго просидел в камере, так долго размышлял о себе и отвечал на свои вопросы, что, если бы его проверили на детекторе лжи, вероятно, с успехом прошел бы испытание. Ричард Спек, отбывавший несколько пожизненных сроков за убийство восьми медсестер-студенток в городском общежитии в Южном Чикаго, дал нам ясно понять, что не хотел бы, чтобы его объединяли с другими убийцами, которых мы изучали.

– Я не хотел бы оказаться в том списке, – заявил он мне. – Эти серийные убийцы все ненормальные. Я не такой.

Спек не отрицал того, что совершил. Просто хотел, чтобы мы знали, что он не такой, как они. В одном ключевом вопросе Спек все же был прав – он действительно не являлся серийным убийцей, который совершает повторные нападения в зависимости от некоей эмоциональной цикличности, а между взрывами испытывает периоды покоя. Скорее, его следовало охарактеризовать как массового убийцу, который отнимает жизнь больше чем у одного человека за раз. Спек ворвался в дом с целью ограбления – ему требовались деньги, чтобы улизнуть из города. Дверь открыла двадцатитрехлетняя Корасон Амюрао. Угрожая револьвером и ножом, преступник заявил, что только свяжет ее и пять ее соседок по общежитию и заберет деньги. Всех девушек Спек согнал в столовую. В ближайший час со свиданий и из библиотеки вернулись еще три женщины. И тут, видя их в полной своей власти, Спек, видимо, изменил намерение: в приступе безумия насиловал, душил, бил ножом, кромсал на куски. Осталась в живых одна трясущаяся в углу Амюрао – Спек сбился со счета.

После того как преступник покинул дом, Амюрао выскочила на балкон и позвала на помощь. Полиции она рассказала, что у нападавшего на левой руке была татуировка с надписью: «Рожденный устроить ад». Когда через неделю Ричард Франклин Спек обратился в местную больницу после неудавшейся попытки сомоубийства, его опознали по этой татуировке.

Из-за особой жестокости совершенного преступления Спек подвергался различным обследованиям – от медицинских до психологических. Было объявлено, что он страдает генетическим дисбалансом, имея лишнюю мужскую хромосому (У), которая усиливает агрессивность и антиобщественный характер поведения. Мода на подобные исследования приходила и уходила. Более ста лет назад бихевиористы того времени пытались использовать френологию – учение о форме черепа – для определения характера и умственных способностей индивидуума. Потом считали что определенная картина электроэнцефалографии – четырнадцать плюс шесть зубцов – свидетельствует о нестабильности характера. Судьи еще прислушиваются к рассуждениям о хромосомах, но непреложным является факт, что многие и многие мужчины с генетическими отклонениями по типу ХХУ не проявляют особой агрессивности и не отличаются антиобщественным характером поведения. К тому же дополнительные тщательные исследования показали, что никаких генетических отклонений у Спека не было и даже отсутствовала лишняя хромосома У.

Спек умер в тюрьме уже после нашего визита. А тогда не захотел с нами разговаривать. Это был один из редких случаев, когда директор тюрьмы согласился нас пропустить, но решил, что неразумно заранее извещать заключенного о нашем визите. И приехав, мы с ним полностью согласились. Спек кричал и ругался в дворике для прогулок, куда его увели, чтобы иметь возможность показать нам камеру. Другие заключенные ему вовсю сочувствовали. Директор тюрьмы хотел, чтобы мы посмотрели, какими порнографическими картинками были оклеены стены, а Спек бешено возражал. Заключенные терпеть не могут вторжения на свою территорию, а камера для них – единственное оставшееся подобие частной жизни. Мы шли по трехъярусному блоку камер с выбитыми стеклами и летающими под потолком птицами, и директор советовал держаться ближе к середине прохода, чтобы заключенные не могли достать нас своими нечистотами.

Понимая, что осмотр ни к чему не приведет, я шепнул директору, что мы пройдем по коридору, не останавливаясь у камеры Спека. Позже, когда был разработан вопросник, мы вообще лишились возможности объявляться без предупреждения, а процесс изучения личности преступника стал намного сложнее.

В отличие от Кемпера и Хейренса, Спек не был образцовым заключенным. Однажды он построил и спрятал в ящике стола у дежурного по блоку камер миниатюрный самогонный аппарат. Аппарат давал как раз столько алкоголя, чтобы запах сводил с ума сбившуюся с ног в поисках спиртного охрану. В другой раз он нашел и выходил изувеченную ласточку, которая залетела в разбитое окно. Когда птица обрела способность стоять на лапках, Спек перевязал ей ножки и посадил себе на плечо. Заметивший это охранник напомнил ему, что в камере птиц и животных держать запрещается.

– Запрещается? – с вызовом переспросил Спек и, подойдя к отдушине вентилятора, швырнул ласточку во вращающиеся лопасти.

– Я думал, вы ее любили, – ужаснулся охранник.

– Любил, – отозвался Спек. – Но раз ею не могу владеть я, ею не будет владеть никто.

Боб Ресслер и я встретились со Спеком в комнате для свиданий в присутствии его воспитателя (нечто вроде куратора в школе). Как и Мэнсон, Спек занял стул во главе стола и уселся на перекладину спинки, чтобы возвышаться над собеседниками. Я объяснил заключенному, чего мы от него хотим, но он и не подумал вступить в разговор, только чертыхался и клял «трахнутое ФБР», пожелавшее устроить в его камере шмон.

Сидя в тюремной комнате для свиданий напротив гапов, подобных этому Спеку, я всегда представляю, как они могли выглядеть и что могли говорить в момент совершения преступления. Я готовлюсь к встречам, просматриваю от корки до корки дела, знаю, что каждый из них совершил и на что был способен, поэтому остается только соотнести мои знания с сидящим передо мной человеком. Любой полицейский допрос есть соблазн. Каждая из сторон пытается соблазнить другую сделать то что ей выгодно. И прежде, чем выбрать тот или иной подход, следует всесторонне оценить допрашиваемого. Яростью и моралью ничего не добиться («Ну ты и зверюга! Зачем ты отъел жертве руку?»). Надо решить, какую струну зацепить. С людьми вроде Кемпера можно держаться прямо и деловито, но постоянно давать понять, что факты тебе известны и одурачить тебя не удастся. С типами наподобие Ричарда Спека приходится выбирать более напористую манеру поведения. Мы сидели в комнате для свиданий, и Спек всеми силами старался показать, насколько он нас не замечает. Тогда я повернулся к его воспитателю – открытому, общительному человеку, привыкшему источать враждебность – качества, которые, кстати, требуются при переговорах в случае со взятием заложников. Я заговорил о Спеке так, словно его не было в комнате.

– Знаешь, что натворил этот молодчик? Пришил восемь крошек. А некоторые из них были очень ничего. Лишил нас таких славных задниц. Скажешь, справедливо?

Бобу было явно не по себе. Он не любил опускаться на уровень преступника и терпеть не мог, когда смеялись над мертвыми. Конечно, я был с ним согласен, но в сложившейся ситуации приходилось делать что необходимо.

Воспитатель ответил мне в том же духе, и мы перебрасывались фразами, как два подростка в школьном туалете, если бы речь не шла об убитых, что сразу превращало диалог из желторотого лепета в какой-то гротеск.

Спек некоторое время слушал, покачал головой и хмыкнул:

– Ну вы даете, хреновы дети, – вовсе свихнулись. Хорошо, что я держался от вас подальше.

Я воспользовался этим прорывом и повернулся к нему:

– Как же ты умудрился трахнуть за раз восемь баб? Что-нибудь особое съел за завтраком?

Спек вытаращился на нас, как на двух легковерных придурков.

– Я их всех не трахал. Раздули невесть что. Вмазал одной.

– Той, что на диване?

– Ну да.

Все это звучало и грубо, и отвратительно, но кое-что я начал понимать. Прежде всего, хоть Спек держался враждебно и агрессивно, свое мужское начало он оценивал не высоко. Он знал, что не сумел бы контролировать всех женщин одновременно. Но с одной решил совершить акт во что бы то ни стало. Фотографии с места преступления свидетельствовали, что он выбрал ту, что лежала лицом вниз на диване, – безликое тело, с которым не требовалось вступать в человеческий контакт. Еще мы знали, что он не умеет толково и организованно мыслить, иначе простенькая и, вероятно, успешная кража не переросла бы в массовое побоище. Спек признал, что убил девушек не в порыве сексуального затмения, а из опасения, что они его опознают. По мере того как студентки приходили домой, он загонял их по одной то в спальню, то в уборную и явно не знал, как совладать с ситуацией.

Интересно еще было то, что Спек заявил, будто рана, которая привела его в больницу и в конечном счете под арест, получена им не в результате попытки самоубийства, а в пьяной драке. Независимо от того, что он говорил, Спек хотел нам внушить, что он – «рожденный устроить ад» – мужественный человек, а не какой-нибудь слюнявый неудачник, которому остается одно – наложить на себя руки. Я слушал Спека и начинал прокручивать в мозгу всю эту информацию: она говорила мне не только о нем, а о подобном типе преступлений вообще. Другими словами, если в будущем пришлось бы столкнуться со схожим сценарием, я мог бы глубже проникнуть в тип вовлеченного в него участника. В этом, конечно, и была суть нашей программы.

Во время обработки данных я стремился избавиться от научного психологического жаргона и терминов, а выкладки сделать как можно яснее и короче, чтобы ими могли пользоваться сотрудники правоохранительных органов. Объявить местному детективу, что следует ловить параноидного шизофреника, быть может, интересно, с интеллектуальной точки зрения, но мало что даст для поимки искомого «неизвестного субъекта». Одним из ключевых различий типов преступников является то, умеет ли он организованно мыслить. Люди вроде Спека давали нам пример для иллюстрации дезорганизованного типа. Спек сообщил, что его жизнь с самого начала сложилась нескладно. Единственный раз мы задели его за живое, когда спросили о семье. К двадцати годам Спек мог похвастаться почти сорока арестами. Он женился на пятнадцатилетней девчонке, с которой зачал ребенка. Через пять лет, обиженный и злой, он оставил ее, но, по его собственным словам, ни разу не хотел убить. Он убил несколько других женщин, включая официантку из третьеразрядного бара, которая отвергла его заигрывания. А за пару месяцев до бойни со студентками-медсестрами ограбил и изнасиловал шестидесятипятилетнюю старуху. Такого рода преступление предполагало для нас неуверенного в себе, неопытного, неискушенного мальчишку. Спеку же в тот момент было двадцать шесть лет. У меня сложилось впечатление, что по мере взросления он все больше и больше терял в себе уверенность и по поведенческому уровню, даже для преступника, напоминал скорее подростка.

Перед тем как мы покинули тюрьму, начальник пожелал продемонстрировать нам кое-что еще. У них, как и в других местах заключения, проводился психологический эксперимент с целью выяснения, влияют ли мягкие пастельные тона на снижение агрессивности осужденных. За всем этим стояла солидная научная теория. Даже пробовали помещать чемпионов по поднятию тяжестей среди полицейских в комнаты, окрашенные в розовый и желтый цвет, и выяснили, что там они не способны взять свой прежний вес.

Начальник завел нас в камеру в конце блока.

– Предполагается, что розовый цвет снимает агрессивность у самых закоренелых преступников. И если поместить их сюда, они становятся тихими, как овечки. Взгляните внутрь, Дуглас, и скажите, что вы там видите?

– Вижу, что на стенах почти не осталось краски.

– Правильно, – отозвался начальник тюрьмы. – Это потому, что нашим субчикам розовая краска не по душе. Они ее сдирают со стены и едят.

Джерри Брудос был обувным фетишистом. Если бы ограничивалось только этим, проблемы бы никакой не возникло. Но по различным обстоятельствам, включая властный, деспотичный характер матери и собственные угрызения совести, дело от странностей перешло к трагедии.

Джером Генри Брудос родился в 1939 году в Южной Дакоте, а вырос в Калифорнии. Еще пятилетним мальчиком он нашел на местной свалке пару блестящих туфель на высоких каблуках и принес домой. Джерри начал примерять находку, но тут его заметила разъяренная мать и велела выбросить старье. Мальчик не послушался и спрятал туфли. Через некоторое время мать их нашла, сожгла, а сына наказала. В шестнадцать лет, теперь уже в Орегоне, Джером регулярно лазил по соседним домам, воровал женские туфли, а иногда и белье, прятал и примерял. На следующий год он заманил в машину девушку и хотел раздеть, чтобы увидеть голой. Ему присудили несколько месяцев принудительного лечения в Салемском государственном госпитале, где его признали неопасным. После школы Джерри на короткое время оказался в армии, но по психологическому несоответствию вынужден был уйти. Он по-прежнему посещал соседние дома и тащил оттуда обувь и нижнее белье, а если наталкивался на женщин, душил до бессознательного состояния. В это время он из чувства долга женился на молодой женщине, с которой не так давно потерял невинность. Потом поступил в профессиональный колледж и приобрел специальность техника-электронщика.

Шесть лет спустя, уже отец двоих детей, Джерри продолжал ночные рейды за сувенирами. Однажды в его дверь позвонила девятнадцатилетняя Линда Слоусон, которая продавала энциклопедии и перепутала адрес. Брудос решил воспользоваться представившейся возможностью, затащил ее в подвал, ударил палкой и задушил. Уже мертвую раздел и стал примерять на труп вещи из своей коллекции. Перед тем как избавиться от тела, утопив его в Уилламетт-Ривер, преступник отрезал у девушки ногу, обул в одну из туфель на высоком каблуке и поместил в холодильник. В течение нескольких последующих месяцев Брудос убивал еще трижды, отсекал груди и изготовлял по ним пластмассовые формы. Его вычислили по рассказам нескольких девушек, которым он пытался назначить свидание, приводя одну и ту же историю, и задержали на месте предполагаемой встречи. Джерри сознался в преступлениях и, поскольку основанная на признании невменяемости защита провалилась, был признан виновным. Боб Ресслер и я встретились с ним в его постоянном месте заключения – тюрьме штата Орегон в Сейлеме. Брудос оказался крепко сбитым, круглолицым парнем, вежливым и охотно идущим на сотрудничество. Но когда я спросил его о деталях преступления, Джерри ответил, что в результате гипогликемии на него нашло затмение и он не помнит того, что совершил.

– Знаете, Джон, на меня такое находило. Сахар в крови понижался – я мог выйти на крышу дома, а потом обо всем забывал.

Интересно, что, давая показания полиции, Брудос графически точно указал, где располагались тела и другие улики, и тем самым неумышленно выдал себя. Одно из тел он подвесил на крюк в гараже, нарядил в излюбленное белье и туфлю и, чтобы лучше наблюдать, поместил на пол зеркало. Делая фотографии, он случайно захватил в объектив и свое изображение.

Несмотря на ссылки на гипогликемические затмения, в Брудосе проявились многие черты организованного убийцы. К тому же эти черты были связаны с элементом возникших еще в раннем возрасте фантазий. Мальчиком лет десяти на ферме родителей Джерри представлял, как загоняет девчонок в туннель и заставляет делать все, что ему заблагорассудится. Как-то раз этот трюк удался ему на самом деле: Брудос запер сверстницу в сарае и, вынудив раздеться, сфотографировал голую. Аналогичная линия поведения зачастую наблюдается во взрослых насильниках, но Джерри в то время был еще слишком наивным и неискушенным, чтобы думать о чем-либо ином, кроме фотоснимков. Вскоре после случая в сарае он запер другую девочку в амбаре с зерном, переоделся, причесался по-иному и, вернувшись к воротам, притворился братом-близнецом Эдом. Выпустив насмерть перепуганную жертву, Джерри объяснил, что его брат тяжело болен и просил не рассказывать о случившемся – иначе несчастному грозит новый приступ.

В Джерри Брудосе наряду с хрестоматийным усилением активности ярко проявился процесс усложнения фантазий. Открытие этого в подопечном показалось нам намного важнее, чем все, что напрямую сказал он сам. Хотя по целям modus operandi Брудоса разительно отличался от Кемпера, обоих, как и многих других убийц, обуревало стремление к «совершенствованию» деталей от преступления к преступлению. Жертвы Кемпера были миловидными девушками, которые в сознании убийцы ассоциировались с матерью. Менее развитый и смышленый Брудос удовлетворялся случайно встреченными. Но оба были помешаны на деталях, которые стали предметом всех их помыслов.

Уже во взрослом возрасте Брудос заставлял раздеваться жену Дарси, наряжал в предметы своей фетишистской коллекции и совершал ритуальное фотографирование, хотя Дарси была женщиной простой, без фантазий, и побаивалась мужа. Джерри представлял, что конструирует специальные приспособления для пыток, но в жизни ограничивался обычным гаражом. В этом гараже стоял холодильник, и преступник запирал в нем полюбившиеся части тел. Когда же Дарси готовила еду, ей приходилось просить мужа принести необходимые продукты. Женщина часто жаловалась подругам на явное неудобство и говорила, насколько было бы проще выбрать все, что требовалось, в холодильнике самой. Но несмотря ни на что, она, видимо, не считала ситуацию слишком странной, чтобы заявить на мужа. А если и считала, то, вероятно, слишком боялась.

Брудос представлял собой классический пример преступника, который начал с невинных странностей и неуклонно «развивался» – от найденных туфель к платьям сестры и вещам посторонних женщин. Сначала он воровал с бельевых веревок, потом крался за женщинами на высоких каблуках, вламывался в пустые дома и, подобрав булыжник, готовился встретиться лицом к лицу с его обитательницами. Сперва просто примерял чужую одежду, но постепенно почувствовал желание ударить. Раньше только требовал, чтобы перед ним раздевались, и фотографировал испуганных девочек, но, когда одна из них попыталась дать ему отпор, пригрозил ей ножом. Он не пытался убить, пока случайная жертва не позвонила к нему в дверь. Но, войдя во вкус и насладившись жестокостью, убивал снова и снова и каждый раз со все большей изощренностью кромсал трупы. Я не собираюсь утверждать, что каждый мужчина, которого привлекают «шпильки» или у кого бзик по поводу черного кружевного лифчика или трусиков, обречен стать убийцей. Иначе большая часть из нас уже сидела бы за решеткой. Но мы убедились, что парафилия Джерри Брудоса обладала способностью к перерождению и носила ситуативный характер.

Приведу один лишь пример.

Некоторое время назад директор начальной школы неподалеку от моего дома сбрендил на детских ножках. Он щекотал ученикам ступни и пальцы и тем, кто выдерживал дольше, платил за храбрость. Родители обратили внимание, что их отпрыски тратят в магазинах деньги, которые им не давали. Когда администрация школьного округа выгнала директора, многие стали возражать. Тот слыл симпатичным малым, имел постоянные отношения с подружкой, нравился педагогам, ученикам и родителям. Учителя решили, что на него возвели напраслину. Но если он и проделывал эти штуки с ногами, чудачество показалось всем безобидным. Директор не совращал малолетних, не требовал, чтобы они раздевались. Словом, был не тем человеком, который способен ради собственных извращенных наклонностей обидеть ребенка.

Я не соглашался с этим суждением. Непосредственной опасности для общества директор не представлял. Я встретился с ним, и он показался мне дружески настроенным и симпатичным. Но предположим, что во время игры одна из девочек поведет себя не так, как он ожидает: расплачется, пригрозит пожаловаться. Запаниковав, такой человек сможет и убить просто потому, что не будет знать, как по-другому разрешить ситуацию. И поэтому, когда школьный окружной надзиратель обратился в мое подразделение за советом, я сказал, что он поступил совершенно правильно.

Примерно в то же время меня вызвали в Виргинский университет, где неизвестный сбивал студенток колледжа с ног на землю и в возникшей сумятице утаскивал их сабо. К счастью, никто из девушек сильно не пострадал, и полиция университетского городка была склонна рассматривать эти происшествия как неудачную шутку. Я встретился с администрацией, рассказал о Брудосе и других подобных случаях и остался доволен тем, что сумел нагнать на них страху. Их отношение к происшедшему существенно изменилось, и я был рад, что в университетском городке больше не случилось никаких инцидентов. Рассматривая прогрессию криминальных наклонностей Джерри Брудоса, я задавал себе вопрос: способно ли вмешательство на ранних стадиях остановить этот процесс.

Эда Кемпера сделало серийным убийцей эмоционально ущербное детство. Но я чувствовал, что случай Джерри Брудоса более запутанный. Его парафилия проявилась в самом раннем возрасте. Маленького мальчика привлекли блестящие туфли «на шпильках». Но это было нечто такое, чего никогда не носила его мать. Она бурно реагировала, отругала сына, и туфли тут же стали для ребенка запретным плодом. Вскоре после этого он совершает кражу у учительницы. Но та, обнаружив пропажу обуви, реагирует совсем не так, как он ожидает, не отчитывает, а хочет узнать, зачем он это сделал. Таким образом, его поступок вызывает противоречивое отношение у взрослых женщин, и, вероятно, изначально заложенная склонность начинает развиваться в Джерри в нечто более Дурное и пагубное.

Как бы все обернулось, если бы опасность заметили вовремя и эффективными способами попытались бы воздействовать на чувства Брудоса? К моменту первого убийства уже явно было поздно чем-либо помочь. Но на какой стадии возможно остановить процесс? Вся моя дальнейшая практика показала, что реабилитация серийного убийцы на сексуальной почве практически невозможна, если не захватить недуг в самый ранний период, пока фантазии не превратились в реальность. Когда моя сестра Арлена была еще подростком, мама, бывало, говорила, что может вполне судить о мальчишках, назначающих дочери свидание, по тому, что они рассказывают о своих матерях. Если сын любит и уважает мать, так, скорее всего, и сложатся в его жизни отношения с другими женщинами. Но если судит о ней как о шлюхе, суке, доходяге – жди, что точно так же поведет себя и с остальными. По опыту я знаю, что мать попала в самую десятку. Эд Кемпер опустошал Санта-Круз до тех пор, пока не решился поднять руку на женщину, которую больше всего ненавидел. Монте Риссел, подростком изнасиловавший и убивший пять женщин в Алегзандрии, штат Виргиния, заявил, что если бы во время расторжения неудавшегося брака родителей ему позволили уйти с отцом, а не оставаться с матерью, он, по всей видимости, стал бы юристом, а не отбывал пожизненное заключение в Ричмондской тюрьме, где мы с ним встретились.

С помощью Монте Ральфа Риссела мы впервые попытались соединить воедино разрозненные кусочки головоломки. Когда мать Монте развелась с мужем, мальчику исполнилось семь лет и он был младшим из троих детей. Мать сорвала их с места и перевезла в Калифорнию, где снова вышла замуж. Все свое время женщина проводила с новым супругом, и дети оставались почти без присмотра. Неприятности у Монте начались рано: в школе он писал на стенах непристойности, у него появились наркотики, потом, поссорившись, он выстрелил в двоюродного брата из пневматического ружья. Монте рассказывал, что отчим после этого разбил ружье в щепы, а его самого долго бил по спине стволом. Когда Монте исполнилось двенадцать лет, распался второй брак матери и семья перебралась обратно в Виргинию. Риссел сказал, что в разводе были повинны они с сестрой. С этого момента его преступная карьера стала набирать силу: управление машиной без прав, кражи, похищение автомобилей и, наконец, изнасилование.

Становление Риссела-убийцы очень поучительно. Еще в школе, отбывая условный срок и в качестве обязательной меры посещая консультации психиатра, он получил от подруги письмо. Она училась на класс старше и к тому времени поступила в колледж. В письме говорилось, что их отношения прекращаются. Монте тут же прыгнул в машину, подъехал к колледжу и засек девушку с новым приятелем. Но не выместил ярость на причинившем ему боль человеке, а вернулся обратно в Алегзандрию и, пристроившись на стоянке неподалеку от дома, заперся в машине с пивом и марихуаной.

Около двух или трех утра он все еще по-прежнему сидел за рулем, когда на стоянку подъехала машина с водителем-женщиной. Повинуясь внезапному порыву, Риссел решил вернуть себе все, что только что потерял. Он направил на женщину пистолет и заставил идти в укромное место рядом с домами. Рассказывая нам с Бобом Ресслером о своих тогдашних действиях, Монте был спокоен, точен и деловит. Перед встречей я поинтересовался его IQ, который оказался свыше 120 единиц. Не могу сказать, что мне часто приходилось сталкиваться с раскаянием и угрызениями совести. Редкие убийцы бередили собственную душу – замыкались в себе или совершали самоубийство. Больше сожалели, что попались и оказались в тюрьме. Но Монте Риссел не принижал тяжести своего преступления, и я чувствовал, что его рассказ правдив. А в описываемом поведении содержалось несколько ключевых моментов.

Во-первых, нечто должно подхлестнуть потенциального убийцу к действию – некий фактор, который мы назвали побудителем. Такую модель нам приходилось наблюдать не раз. Им может оказаться все что угодно – каждого из нас способны вывести из себя самые различные вещи. Но наиболее распространенными являются потеря работы и потеря жены или подружки (я употребляю слова «жены» и «подружки», поскольку такого рода убийцами, по причинам, о которых будет рассказано в следующих главах, чаще всего оказываются именно мужчины). Изучая людей вроде Монте Риссела, мы пришли к убеждению, что побудители являются неотъемлемым составным условием становления личности серийного убийцы. И в дальнейшем по картине преступления с достаточной степенью вероятности определяли побудительный мотив. В четвертой главе я упоминал о своем коллеге Джаде Рэе, который работал по делу о тройном убийстве на Аляске, где погибла женщина и две ее дочери. Хронология преступления и картина убийства позволили ему сделать вывод, что преступник потерял подругу и работу. Оказалось, что в действительности обе эти травмы имели место. Любовница изменила будущему преступнику с его начальником, а тот, чтобы убрать соперника подальше с глаз, выгнал его со службы. Так и Монте Риссел решился на преступление в ночь после того, как увидел бывшую подружку с новым приятелем. Это значимо само по себе. Но еще важнее, как и почему совершено это преступление. По воле случая жертва Риссела оказалась проституткой, а это означало по крайней мере две вещи: она не чувствовала того страха перед половым насилием со стороны неизвестного мужчины, какой бы испытала любая другая женщина, не принадлежавшая к ее профессии, и в ней, вероятно, жил здоровый инстинкт самосохранения, поэтому когда жертва поняла, что ее готовы изнасиловать под дулом пистолета, она задрала юбку и поинтересовалась, какую ей занять позу.

– Еще спросила, как мне больше нравится, – рассказывал Монте.

Но ее слова, вместо того чтобы успокоить и умаслить нападавшего, только сильнее разожгли его раздражение.

– Точно как та сука – все пыталась взять в свои руки!

Чтобы умилостивить нападавшего, проститутка изобразила два или три оргазма, но только испортила все еще больше. Монте укрепился во мнении, что все женщины шлюхи, раз одна из них способна наслаждаться совершаемым над ней насилием. Она представилась ему безликой, и от этого был всего лишь шаг к мысли об убийстве.

Но все же один раз он отпустил очередную жертву, когда та сказала, что тревожится о заболевшем раком отце. Раком был болен брат Риссела, и образ брата слился с личностью женщины. Она перестала выступать для него безликим телом, каким были та проститутка или лежащая ничком на диване молодая медсестра в случае с Ричардом Споком.

Именно поэтому так трудно дать обобщающий совет, каким образом вести себя в подобных ситуациях: подчиниться требованиям или попытаться ускользнуть от насилия. Или и то и другое лишь осложнит положение? Сопротивление так называемому «самоутверждающемуся насильнику» в отдельных случаях способно остановить приставания. Но сопротивление «пришедшему в возбуждение от ярости», если жертва недостаточно сильна и не быстра на ноги, чтобы убежать, может окончиться убийством. Не всегда лучшей стратегией оказывается попытка доставить больше удовольствия сексуально несостоятельному типу. Перечисленные примеры являются преступлениями ярости, злости и утверждения собственной силы, в которых секс лишь побочный фактор. Совершив насилие над женщиной с автомобильной стоянки, Риссел еще не решил, как поступить с жертвой. Но в этот миг она сделала то, что многие в ее положении сочли бы логичным: бросилась бежать. И, как выяснилось, допустила ошибку – преступнику показалось, что не он, а жертва контролирует ситуацию. В связи с этим случаем мы цитировали слова Риссела в статье, опубликованной в «Американском психиатрическом журнале»: «Женщина кинулась по склону оврага. И там я ее настиг, скрутил. Она оказалась крупнее меня. Я начал ее душить… Она поскользнулась, и мы вместе покатились вниз. Я ударил ее виском о камень и погрузил голову под воду».

В результате рассмотрения дела Риссела мы поняли, что одинаково важно анализировать поведение и убийцы, и его жертвы: является ли жертва человеком повышенного риска, как себя повела, что говорила, потакала ли насильнику или предпочла сопротивление. И каким образом произошла их встреча. Жертвами Риссела были случайно встреченные женщины – те, что по воле рока оказались поблизости от его дома. Убив однажды, преступник преодолел табу и, испытав от расправы наслаждение, понял, что может нападать снова, а потом безнаказанно удирать. Если бы нам пришлось принимать участие в раскрытии этого дела и готовить психологический портрет неизвестного субъекта, он изображал бы человека с определенным опытом – совершавшего насилия, но только не убийство. Так оно на самом деле и было. Но если говорить откровенно, мы бы ошиблись (во всяком случае, на первом этапе) в определении возраста. В момент первого убийства Рисселу только что исполнилось девятнадцать, а в нашем прогнозе, скорее всего, фигурировал бы мужчина от двадцати пяти до тридцати лет. Дело Риссела в очередной раз доказывает, что возраст – относительный фактор в нашей работе. В 1989 году сотрудника моего подразделения Грега Мак-Крейри вызвали в Рочестер, штат Нью-Йорк, по делу о загадочных убийствах проституток. Сотрудничая с капитаном Линде Джонсоном и лучшими полицейскими силами, Грег составил детальный портрет и разработал стратегию поимки убийцы, в результате чего был арестован и осужден Артур Шокросс. Позже мы проанализировали прогноз, и оказалось, что Грег угодил в самую точку: раса, характер, вид исполняемой работы, домашнее окружение, хобби, хорошее знание местности, связи с полицией – все, кроме возраста. Мак-Крейри предположил, что следует искать мужчину под тридцать с уже устоявшейся предрасположенностью к убийству. В действительности Шокроссу исполнилось сорок пять. Но оказалось, что, отбывая наказание за убийство двоих детей (такой же уязвимой добычи преступников, как старики и проститутки), он провел пятнадцать лет за решеткой и таким образом задержался в развитии. А через несколько месяцев после условного освобождения начал с того, чем занимался до тюрьмы.

Как и убивавший в период условного заключения Артур Шокросс, Монте Риссел тоже был освобожден условно. Он, подобно Эду Кемперу, обладал способностью убеждать психиатров, что его душевное равновесие восстанавливается, в то время как сам убивал людей. Получалось что-то вроде мрачного варианта старой шутки: сколько потребуется психиатров, чтобы поменять лампочку? Ответ: один, если лампочка захочет меняться. Психиатры и специалисты в области душевных заболеваний привыкли судить о состоянии пациента, основываясь на его собственных словах, и это предполагает, что пациент желает «выздоравливать». Оказалось удивительно простым делом обмануть множество психиатров, и лучшие из них согласятся, что единственным сравнительно надежным предостерегающим признаком надвигающегося преступления является история предыдущего. Я надеюсь, что в ходе работы по исследованию личности преступника мы сумели убедить медицинскую общественность не полагаться на слова пациента, если речь идет о поведении убийцы или насильника. По своей натуре эти люди притворщики и самовлюбленные абсолютные эгоцентристы. Поэтому они скажут в комиссии по условному освобождению или тюремному психиатру все что угодно, лишь бы побыстрее выйти из-за решетки или подольше оставаться на свободе.

Риссел описывал нам последующие убийства, и мы наблюдали устойчивую прогрессию его наклонностей. Вторая жертва вызвала его раздражение кучей вопросов:

– Хотела знать, почему я это сделал? Отчего на нее набросился – неужели у меня нет своей подружки? Может, у меня какие-то проблемы? И как я собираюсь с ней поступить?

Она управляла машиной под дулом пистолета и, как и первая жертва, попыталась бежать. В этот момент Риссел понял, что непременно должен ее убить, и стал ударять ножом в грудь. Третье убийство далось ему еще легче. Он приобрел опыт и не позволял жертве заговорить с собой, стараясь, чтобы она оставалась для него безликой.

– Я подумал, что убил уже двух… так могу убить и эту.

На этой стадии прогрессии Риссел отпустил женщину, которая пожаловалась, что беспокоится о заболевшем раком отце. Но с двумя последующими жертвами расправился вполне решительно: одну утопил, а другую, по собственному признанию, ударил ножом не менее пятидесяти раз. Риссел, как и все остальные, продемонстрировал, что фантазии возникают в голове преступника задолго до того, как он начинает насиловать или убивать. Мы спросили, откуда у него появились такие мысли, и он ответил, что из разных источников, в частности в процессе чтения о преступлениях Дэвида Берковица. Дэвид Берковиц был сначала известен как «Убийца с 44-м калибром», но после того, как, нагнав в Нью-Йорке страху, начал писать в полицию и в газеты, получил кличку Сын Сэма. По своей натуре он был скорее маньяком-убийцей, чем тем, кого мы называем типичным серийным убийцей. Ровно за год – с июля 1976 по июль 1977 – были умерщвлены шесть молодых мужчин и женщин и еще большее число ранено: во всех стреляли из крупнокалиберного револьвера, когда они останавливали свои машины, чтобы заняться любовью в укромных закоулках.

Подобно другим серийным убийцам, Берковиц вырос в приемной семье, о чем не подозревал и сам до того, как ушел в армию. Он хотел, чтобы его отправили во Вьетнам, но попал в Корею, где впервые имел сексуальную близость с женщиной-проституткой и заразился от нее гонореей. Уволившись со службы и вернувшись в Нью-Йорк, Берковиц принялся разыскивать свою биологическую мать и обнаружил, что она проживала с дочерью – его сестрой – на Лонг-Айленде. К его удивлению и смятению, женщины не захотели с ним знаться. Он был застенчив, беззащитен и зол – в нем начал зреть потенциальный убийца. В армии его научили стрелять, и теперь он отправился в Техас и приобрел «бульдог» 44-го калибра – мощный револьвер, с которым чувствовал себя больше и сильнее. Он выбирался на нью-йоркские свалки и упражнялся по мелким мишеням, пока не стал хорошим стрелком. И тогда, в дневное время обычный почтовый служащий, он начал выходить по ночам на охоту.

Мы встретились с Берковицем в Аттикской государственной тюрьме, где после вынесения приговора он отбывал двадцатипятилетние сроки за жизнь каждого из шести убитых, хотя позднее начал отрицать свои преступления. В 1979 году он подвергся чуть не кончившемуся трагедией нападению, когда сзади его полоснули по шее ножом. На рану пришлось наложить пятьдесят шесть швов, а убийца так и не был найден. Поэтому, не желая подставлять заключенного, мы явились, не сговариваясь с ним заранее. Но с помощью начальника тюрьмы заполнили почти все письменные вопросники, так что оказались хорошо подготовленными.

На встречу я прихватил кое-какие «наглядные пособия». Я уже упоминал, что мой отец работал печатником и руководил профсоюзом на Лонг-Айленде. Он снабдил меня газетами с огромными шапками, посвященными подвигам Сына Сэма. Я вытащил нью-йоркскую «Дейли Ньюс» и перебросил Берковицу через стол:

– Послушай, Дэвид, через сто лет никто не вспомнит Боба Ресслера и Джона Дугласа, но Сына Сэма не забудут. В Уичито, в Канзасе, как раз сейчас орудует какой-то малый. Он уже ухлопал шесть женщин и называет себя Душителем СИУ. СИУ означает – Связать, Измучить, Убить. Представляешь, он пишет письма и в них говорит о тебе. Да, да, о Дэвиде Берковице, Сыне Сэма. Он хочет походить на тебя, потому что ты его привлекаешь. Не удивлюсь, если он напишет тебе прямо в тюрьму.

Берковиц был не из тех, кого я назвал бы «харизматической личностью», и всю жизнь он добивался признания собственных заслуг. У него были светло-голубые глаза, и, пытливо всматриваясь в собеседника, он, казалось, старался понять, проявляют ли к нему неподдельный интерес или просто насмехаются. И теперь его глаза засияли.

– У тебя не было возможности выступить в суде, – продолжал я, – и люди знают о тебе одно: что ты настоящий мерзавец. Но наш опыт подтверждает, что должна быть и другая сторона, уязвимая, на которую повлияло твое прошлое. И мы хотим дать тебе возможность рассказать нам о ней.

Внешне Берковиц не выразил никаких чувств, но начал рассказ почти не колеблясь. Он признался, что в районе Бруклина и Куинс совершил более двухсот поджогов и каждый скрупулезно заносил в дневник. Это одна черта, сближавшая его с маньяком, убийцей-одиночкой, обуреваемым желанием изложить все на бумаге. Другая – то, что он не искал физического контакта с жертвой. Не был насильником или фетишистом, не крал сувениров. Сексуальное удовлетворение он получал от самой стрельбы. Поджоги мало отличались один от другого: загорались то мусорные урны, то брошенные дома. Как многие поджигатели, глядя на пламя, Берковиц занимался мастурбацией и не прекращал, даже когда прибывала пожарная команда. Поджигательство с двумя другими компонентами – ночным недержанием мочи и жестокостью по отношению к животным – составляет триаду, характеризующую потенциального убийцу.

Я часто сравнивал наши интервью с промыванием золота: большая часть материала оказывалась пустой породой. Но если обнаруживалась хоть одна крупица драгоценного металла, усилия были оправданы. Так, безусловно, произошло и в случае с Дэвидом Берковицем. Особенно интересным нам показалось то, что, промышляя в закоулках, Берковиц всегда подходил к машине со стороны пассажира, а не со стороны водителя – как правило, мужчины, и поэтому представлявшей большую опасность. Он становился в типичную позу полицейского и стрелял в машину, и это свидетельствовало, что его ярость и гнев направлены против женщин. А большое число пулевых отверстий, как и множественность ножевых ран, отражали степень накала чувств. Мужчины попадали под огонь только потому, что оказывались в неудачное время в неудачном месте. Вероятно, он ни разу не посмотрел жертве в глаза – все происходило на расстоянии – и всеми силами сохранял в себе образ безликой женщины, не соотнося его с реальным человеком.

Столь же ценным показалась нам другая золотая крупинка, пополнившая копилку знаний о серийных убийцах. Берковиц рассказывал, что выходил на охоту по ночам. Если случайная жертва не попадалась та, которой посчастливилось не оказаться в неудачном месте в неудачное время, – он возвращался туда, где ему однажды повезло. Так поступали многие убийцы: приходили на место преступления и, символически приобщившись к праху, заново оживляли фантазии.

По этой же причине другие серийные убийцы делали снимки и видеозаписи на месте преступления. Потом, когда покойников предавали земле, они будоражили себя изображениями, снова и снова подхлестывая фантазию. Берковицу не требовались украшения, нижнее белье, части тел и другие «сувениры». Достаточно было оказаться на месте преступления. Затем он возвращался домой и, разжигая фантазию, занимался онанизмом.

Впоследствии мы использовали эти знания с большим успехом. Полицейские всегда поговаривали, что убийцы приходят на место преступления, но не могли объяснить почему. Общение с типами вроде Берковица подтвердило справедливость таких разговоров, хотя и не для всякой ситуации. Мы предполагали возможные причины исключений и думали, что угрызения совести – одна из них. Но пример Берковица показал, что возможны и другие. Стало ясно: если преступник принадлежит к типу, способному посещать могилы, возможна разработка определенной стратегии его поимки. Прозвище Сын Сэма появилось у Берковица после того, как он написал невразумительное послание капитану полиции Джозефу Борелли, который в последующем получил повышение и стал шефом детективов полицейского управления города Нью-Йорка. Записку обнаружили в Бронксе у машины с застреленными в упор Александром Эсау и Валентиной Суриани. В ней говорилось:

«Я глубоко оскорблен, что ты называешь меня женоненавистником. Я не такой. Я – монстр. Я – Сын Сэма. Маленький ребеночек. Когда папа Сэм напивается, он становится злым. И бьет всю семью. Иногда он связывает меня на заднем дворе. Или запирает в гараже. Сэм любит пить кровь.

– Иди и убей! – приказывает папа Сэм.

За нашим домом есть кладбище. Там лежат в основном молодые девчонки – изнасилованные и забитые до смерти. Вся кровь высосана, остались одни лишь кости. Папа Сэм запирает меня в подвале. Я не могу выйти, но смотрю на мир из окна.

Я чувствую себя чужаком – существом с другой длиной волн, не как у остальных- запрограммированным на убийство. Меня не остановить, если не убить. Берегись, полиция: стреляйте первыми и цельтесь точнее, если не хотите умереть! Теперь папа Сэм стар. Ему требуется кровь, чтобы поддерживать молодость. У него было слишком много сердечных приступов.

– Ох-ох-ох, как больно, сыночек!

Я скучаю по моей прекрасной принцессе. Она в нашем дамском доме. Но скоро я ее увижу.

Я-монстр, Вельзевул, пухленький бегемотик.

Я люблю охоту. Рыскаю по улицам и высматриваю жертву – вкусное мясо. Женщины из Куинс красивее всех. Я – вода, которую они пьют. Я живу охотой. Это моя жизнь. Кровь для папы.

Мистер Борелли, сэр! Я не хочу больше убивать. Не хочу, но должен во имя тебя, отец.

Я хочу трахнуть весь мир: Я люблю людей. Я не принадлежу земле. Верни меня к скотам.

Люди из Куинс, я вас люблю и желаю всем счастливой Пасхи. Благослови вас Бог и в этой жизни, и в следующей. И до свидания. Доброй ночи.

ПОЛИЦИЯ, побойся моих слов:

Я вернусь!

Я вернусь!

И узнаете меня – бах-бах-бах – ах!

Ваш в убийстве Мистер Монстр».

Никому не известное ничтожество стало национальной знаменитостью. Более ста детективов объединились в оперативную группу «Омега». Дикие, бредовые послания продолжались. Письма стали поступать в редакции газет и журналистам, как, например, обозревателю Джимми Бреслину. Город был в ужасе. Берковиц рассказывал, что слышал, как люди на почте рассуждали о Сыне Сэма, и получил колоссальное удовольствие от того, что они не подозревали, что находятся с ним в одном помещении. Следующий удар он нанес в Бейсайде (также район Куинс), но оба, и мужчина и женщина – остались в живых. Через пять дней пара в Бруклине оказалась не столь счастливой. Стаей Московиц была убита на месте, а Роберт Виоланте выжил, однако в результате ранения ослеп.

Сына Сэма наконец поймали, потому что в ночь последнего убийства он припарковал свой «форд галакси» слишком близко к пожарному гидранту. Свидетель видел, как полицейский выписывал квитанцию на штраф, и она привела к Дэвиду Берковицу. Когда за ним пришли, он просто заметил:

– Ваша взяла.

После ареста Берковиц объяснил, что имя «Сэм» относилось к его соседу Сэму Кару, чей черный Лабрадор-ретривер был не иначе как трехтысячелетним демоном, и именно он приказывал Дэвиду убивать. Был момент, когда Берковиц стрелял в собаку из пистолета 22-го калибра, но та выжила. Широкая психиатрическая общественность тут же признала его параноидным шизофреником и принялась толковать его письма. «Прекрасная принцесса» из первого послания была явно одной из жертв, Донной Лаурией, чью душу Сэм обещал ему после ее смерти.

Но для меня важнее содержания казалось то, как менялся почерк преступника. Ровный и аккуратный в первом письме, он становился все хуже и сделался почти неразборчивым. Все чаще попадались ошибки, словно письма писали разные люди. Я показал их Берковицу, но он едва ли понял, что я имел в виду. Если бы я составлял его психологический портрет и знал, как деградирует почерк, я бы предположил, что он на пределе, вот-вот сорвется и допустит незначительную ошибку, вроде парковки автомобиля у пожарного гидранта, и, основываясь на его уязвимости, разработал бы ту или иную превентивную стратегию.

Берковиц раскрылся благодаря нашей кропотливой подготовительной «домашней работе». В самом начале беседы возникла тема трехтысячелетнего пса. Психиатры поверили в историю как в евангелие и объясняли ею мотивацию поступков убийцы. А я понимал, что она возникла после ареста. Для Берковица это был выход. Когда он принялся трепаться о собаке, я просто его прервал:

– Брось, Дэвид, кончай валять дурака. Собака здесь ни при чем.

Он рассмеялся и кивнул, давая понять, что я не ошибся. Мы прочитали несколько длинных психологических трактатов, посвященных его письмам. В одном Берковица сравнивали с Джерри – персонажем пьесы Эдуарда Олби «Случай в зоопарке». В другом предпринималась попытка вскрыть его психопатологию путем пословного анализа текстов. Но Дэвид обхитрил их авторов и посмеялся над ними. Простой факт заключался в том, что Берковица обижало отношение матери и других женщин, и в их обществе он чувствовал себя несостоятельным. Фантазии, в которых он обладал ими, в конце концов превратились в трагическую реальность. Для нас же особую ценность представляли детали.

Боб Ресслер толково распоряжался грантом, Энн Бургесс обобщала материалы бесед, и к 1983 году мы завершили детальное изучение тридцати шести преступников и собрали сведения о 118 их жертвах, по преимуществу женщинах. Это позволило систематизировать понимание и классификацию преступников. Впервые мы сумели связать происходящее в мозгу убийцы с оставленными на месте преступления уликами. Что в свою очередь способствовало повышению эффективности расследования и точности судебных решений. Появилась возможность найти ответ на старые как мир вопросы: что такое безумие и какого рода люди могли это совершить?

В 1988 году мы изложили наши выводы в книге «Преступления на сексуальной почве: типы и мотивы». Выпущенная издательством «Лексингтон букс», к настоящему времени она выдержала семь изданий. Но как бы много мы ни узнали, все же не могли не признать, что исследование поставило больше вопросов, чем дало ответов.

Путешествие в сознание преступника остается насущной задачей. Серийные убийцы по определению «удачливы». От раза к разу они набираются опыта. И мы должны сделать так, чтобы наши знания росли быстрее, чем их.

Глава 8

Искать убийцу с дефектом речи

Как-то в 1980 году я прочитал в местной газете статью: в собственном доме подверглась сексуальному нападению и была зверски избита пожилая женщина, неизвестный преступник принял ее за мертвую и не стал добивать, но рядом с потерпевшей лежали две ее заколотые ножом собаки. Полиция посчитала, что нападавший провел довольно много времени на месте преступления. Жители округи были возмущены.

Через пару месяцев, вернувшись из командировки, я спросил у Пэм, нет ли новостей по этому делу. Оказалось, что не выявлено даже серьезных подозреваемых. По тому, что я читал и слышал, случай был явно разрешимым. И хотя он не входил в компетенцию федеральных органов, как местному жителю мне захотелось узнать, не могу ли я чем-нибудь помочь. Я отправился в полицейское управление, представился, рассказал начальнику, чем занимаюсь, и спросил, не могу ли побеседовать с ведущими расследование детективами. Шеф с радостью принял мое предложение.

Ведущего детектива звали Дин Мартин. Он показал мне папки, включая те, что содержали фотографии с места преступления. На них было четко видно, что женщину буквально измолотили. Изучив дело, я ясно представил картину сознания убийцы и динамику преступления.

– Так вот, – обратился я к детективам, которые слушали вежливо, но явно скептично. – Ему лет шестнадцать-семнадцать. Он школьник. Всегда, когда сексуальному нападению подвергается пожилой человек следует искать неуверенного в себе юнца, практически без какого-либо опыта. Такой преступник опасается выбирать жертву помоложе, посильнее и попривлекательнее. У него неопрятный вид, растрепанные, неухоженные волосы. В ту ночь отец или мать выгнали его из дому, и он не знал, куда податься. В такой ситуации далеко бы он не отправился, скорее всего, стал бы искать убежище по соседству. У него нет ни подружки, ни приятеля, в чьем доме можно пересидеть, пока не стихнет буря. Несчастный, обиженный и злой, он бродил вокруг, пока не подошел к дверям будущей жертвы. Он знал, что пожилая женщина проживает одна – работал у нее или выполнял какие-то поручения, – и прекрасно понимал, что никакой угрозы она для него не представляет. Неизвестный вломился к ней: она протестовала, кричала или просто обмерла от страха. Как бы тогда ни повела себя жертва, это только подхлестнуло преступника, и он захотел доказать себе и всему миру, каков он мужчина. Он попытался совершить с женщиной половой акт, но ничего не вышло. И тогда буквально вышиб из нее душу, решив в какой-то момент, что следует довести дело до конца, чтобы она его не опознала. Он пришел без маски, потому что преступление было спонтанным, а не запланированным. Но хотя жертва осталась жива, она оказалась настолько травмированной, что не смогла описать полиции насильника. После нападения ему по-прежнему некуда было идти. Жертва его не пугала – преступник прекрасно знал, что ночных гостей женщина не принимает. Поэтому он остался в доме, принялся есть и пить, поскольку к этому времени проголодался.

Я прервал рассказ и предположил, что кто-то в округе должен походить на мои описания. Если его найти, это и окажется преступник.

Детективы переглянулись, и один из них улыбнулся:

– Вы медиум, Дуглас?

– Нет, если бы я был медиумом, мне бы работалось куда легче.

– Просто пару недель назад к нам заходил медиум Беверли Ньютон, и говорил почти то же самое.

Более того, мое описание соответствовало жившему по соседству с домом потерпевшей юнцу, которым полиция уже интересовалась. После нашего разговора с ним встретились опять. Но улик оказалось недостаточно, а признания от него добиться не удалось. Вскоре подозреваемый уехал из города. Начальник полиции и детективы интересовались, каким образом мне удалось восстановить сценарий трагедии, коль скоро я не был медиумом. Частично ответ заключался в том, что я видел достаточно преступлений против самых разных категорий людей и мог сопоставить детали. И достаточно беседовал с преступниками, чтобы в голове сложился стереотип того, какие люди способны совершить такого рода преступления. Но, конечно, связь не столь прямолинейна. Если бы все было так просто, мы могли бы учить составлять психологические портреты по пособию или предоставить полиции компьютерную программу, в которую достаточно было бы внести исходные данные. В реальной жизни мы широко используем в своей работе компьютеры, и они способны делать удивительные вещи. Но есть то, что они не умеют и никогда не научатся. Составление психологического портрета подобно ремеслу писателя. В компьютер можно заложить грамматические, синтаксические и стилистические правила, и тем не менее он не напишет книгу.

Приступая к делу, я прежде всего собираю улики, с которыми предстоит работать: отчеты, фотографии с места преступления и его описание, заявление жертвы или протокол вскрытия. Затем рассудочно и эмоционально пытаюсь проникнуть в сознание преступника. Стараюсь думать, как он. Как это происходит, не знаю. Во всяком случае, не больше, чем романист Том Харрис, который консультировался со мной долгие годы, но никогда не умел объяснить, каким образом оживают его герои. Допускаю, что в этом процессе присутствует элемент психический, но склонен больше считать, что он из области творческого мышления. Медиумы при определенных условиях могут оказать расследованию известную помощь. Я наблюдал их работу. Некоторые из них обладают способностью подсознательно сосредоточиваться на мельчайших деталях и делать логические выводы – процесс, которому я обучаю своих сотрудников. Но я утверждаю, что медиумы в расследовании являются последним средством. Даже если вы решили прибегнуть к их помощи, ни в коем случае не допускайте их общения с офицерами полиции и детективами, знающими обстоятельства дела. Хороший медиум выхватывает в поведении людей невербальные ключи и в состоянии поразить вас и заручиться доверием, выдавая давно вам известные факты за собственное прозрение, хотя чаще всего не способен проникнуть в то, что вам хотелось бы узнать. Во время происходивших в Атланте убийств детей, свою помощь полиции предлагали сотни объявившихся в городе медиумов. Позже выяснилось, что ни одно из описаний убийц и методов преступления даже отдаленно не соответствовало действительности.

Примерно в то же время, когда я встречался с местной полицией, меня пригласили для консультаций в полицейские управления, расположенные в районе бухты Сан-Франциско. Речь шла о серии убийств в лесном массиве, прорезанном излюбленными тропами туристов. Убийства совершал «неизвестный субъект», которого пресса тут же окрестила Убийцей с тропы.

Все началось в августе 1979 года, когда пропала сорокачетырехлетняя банковская служащая, спортсменка Эдда Кейн. Она решила в одиночку взойти на вершину горы Тамалпэс – живописный пик, с которого открывается вид на бухту Сан-Франциско и мост «Золотые ворота» и который прозвали «Спящей леди». К наступлению темноты Кейн не вернулась домой, и встревоженный муж позвонил в полицию. Ее тело было найдено на следующий день поисковой группой с собакой. Женщина оказалась абсолютно голой, за исключением носка на одной ноге. Она стояла на коленях, уткнувшись лицом в землю, словно просила пощады. Медицинский эксперт установил, что смерть наступила в результате пулевого ранения в затылок. Свидетельств полового насилия обнаружить не удалось. Убийца забрал три кредитные карточки и десять долларов наличных, но оставил обручальное кольцо и другие драгоценности.

В марте следующего года в парке горы Тамалпэс нашли тело двадцатитрехлетней Барбары Шварц. Судя по всему, она тоже стояла на коленях, когда ее несколько раз ударили ножом. В октябре двадцатишестилетняя Анна Олдерсон не вернулась после пробежки по окраине парка. Ее тело обнаружили на следующий день с пулевым отверстием в правом виске. В отличие от прежних жертв она была полностью одета и распростерта на камне лицом вверх. Из всех вещей у нее пропала только правая золотая сережка. Смотритель парка показал, что видел, как Анна Олдерсон любовалась восходом солнца, сидя на склоне, в то самое утро, которое стало последним в ее жизни. Два других свидетеля видели ее в полумиле от места, где раньше нашли тело Эдды Кейн.

Перспективным подозреваемым показался Марк Мак-Дерманд, чьи мать-инвалид и отец-шизофреник были застрелены в своей хижине на горе Тамалпэс. Одиннадцать дней Марк находился в бегах, но наконец сдался капитану Роберту Гаддини. Детективы сумели доказать его причастность к убийству собственной семьи. Но хотя Марк был вооружен до зубов, ни один из стволов не соответствовал 44-му или 38-му калибру оружия, замешанного в деле Убийцы с тропы. К тому же насилия продолжались. В ноябре двадцатипятилетняя Шауна Мей не явилась в условленное место в парке Пойнт Рейс в нескольких милях от Сан-Франциско, где у нее была назначена встреча с двумя другими подругами-туристками. Через два дня поисковики нашли ее в неглубокой могиле рядом с разложившимся трупом двадцатичетырехлетней Дианы О’Коннел из Нью-Йорка, которая пропала месяц назад. Обе женщины были убиты выстрелами в голову. В тот же день в парке обнаружили еще два тела, в которых опознали девятнадцатилетнего Ричарда Стоуэрса и его восемнадцатилетнюю невесту Синтию Морленд, разыскиваемых с середины октября. Эксперты сделали заключение, что их, как и Анну Олдерсон, застрелили в праздник Дня Колумба.

Самые первые убийства посеяли среди туристов страх и вынудили местные власти выставить таблички, предостерегающие, особенно женщин, заходить в лес в одиночку. Но обнаружение четырех тел в один день было уже слишком. Шериф округа Марин Альберт Ховенстейн собрал свидетельские показания лиц, видевших жертвы незадолго до смерти в компании с незнакомцами. Но в ключевых моментах, таких, как возраст и черты лица, описания расходились друг с другом. Это, кстати, обычное явление и при одиночном убийстве, когда показания не множатся от месяца в месяц. На месте убийства Барбары Шварц обнаружили пару нестандартных бифокальных очков, которые явно принадлежали убийце. Ховенстейн выяснил их параметры и разослал запросы всем окулистам в округе. Оправа была тюремного происхождения, и капитан Гаддини связался с департаментом юстиции штата Калифорния, чтобы выяснить, кто был осужден в прошлом за сексуальные преступления против женщин и недавно вышел из тюрем. Теперь к раскрытию дела подключились различные агентства, включая местное отделение ФБР в Сан-Франциско.

В это время в прессе стали публиковать рассуждения, что Убийцей с тропы может быть то же самое лицо, что и лос-анджелесский Зодиакальный убийца, который оставался «неизвестным субъектом», но с 1969 года не совершал преступлений. Не исключено, что он попал в тюрьму за другое преступление и теперь отпущен ничего не подозревающими чиновниками. Но Убийца с тропы, в отличие от Зодиака, не испытывал потребности насмехаться над полицией и вступать с ней в контакт. Чтобы проанализировать дело, шериф Ховенстейн пригласил психиатра из Напы доктора Р. Уильяма Мэтиса. Отметив ритуальный характер убийств, Мэтис предположил, что преступник сохраняет «сувениры», и посоветовал, если появится подозреваемый, не брать его сразу, а с неделю последить в надежде, что он приведет к месту хранения оружия или другим уликам. Его наружность психиатр охарактеризовал так: симпатичный мужчина с располагающими манерами.

Руководствуясь советами Мэтиса, Ховенстейн и Гаддини расставляли преступнику различные виды ловушек, в том числе посылали в парк переодетых в женское платье рейнджеров, но ничего не срабатывало. Давление общественности на правоохранительные органы росло. Ховенстейн объявил, что, по его данным, преступник обычно сидит в засаде, а потом, прежде чем убить, подвергает жертву психологическим издевательствам – вероятно, заставляет молить о пощаде. Когда постоянное Бюро в Сан-Рафаэле попросило о помощи Квонтико, прежде всего связались с Роем Хейзелвудом как главным экспертом по насилию и убийствам женщин. Рой – чувствительный, отзывчивый человек, и обстоятельства дела произвели на него сильное впечатление. Помню, мы шли из аудиторного корпуса в здание, где располагались наши кабинеты, и у меня складывалось впечатление, что он ощущает личную ответственность, словно недостаточными были совместные усилия ФБР и десятка местных агентств. Полагает, что именно он должен раскрыть дело и передать преступника правосудию.

В отличие от меня, у Роя оставалась полная преподавательская нагрузка. Я же занятий почти не вел и был единственным в Научном бихевиористическом подразделении сотрудником, который всецело занимался составлением психологических портретов. Поэтому Рой попросил меня выехать в Сан-Франциско и оказать полиции помощь на месте. Я уже упоминал, что когда ФБР внедряется в какое-нибудь дело, ему часто приходится испытывать сопротивление. Отчасти это осталось со времен Гувера, когда считалось, что Бюро, как правило, подключается и срывает лавры по уже хорошо разработанному случаю. Мое подразделение не ведет расследования, если не получает запроса от органа, в чьей юрисдикции находится дело – будь то местное управление полиции или само ФБР. Но в случае с Убийцей с тропы шериф округа Марин уже связывался раньше с Бюро, и я чувствовал, что шумиха в прессе заставит его обрадоваться любому, кто хотя бы временно примет огонь на себя. На месте я прочитал материалы дела и просмотрел фотографии с мест преступлений. Особенно меня заинтересовало наблюдение детектива сержанта Рича Ситона. Он отметил, что все убийства произошли в укромных уголках, лес с настолько густой листвой, что практически на видно неба. Ни в одно из этих мест нельзя проехать на машине – к каждому примерно с милю следует добираться пешком. Только Анна Олдерсон погибла в относительной близости от служебной дороги, которая представляла собой самый короткий путь к центру парка. Это доказывало, что убийца из местных и хорошо ориентируется на территории парка.

Я выступал в большой учебной комнате департамента шерифа округа Марин. Стулья были расставлены полукругом, как в лекционной медицинской аудитории. Из пятидесяти или шестидесяти присутствующих около десяти оказались агентами ФБР, остальные – офицерами полиции и детективами. Я повел взглядом по головам: там и сям седые шевелюры – чтобы помочь поймать убийцу, вызвали испытанных ветеранов.

Первым делом я оспорил уже существующий психологический портрет. Я не согласился, что мы имеем дело с симпатичным, обаятельным, опытным преступником. Множественные ножевые ранения и ураганный характер нападений со спины наводили на мысль, что мы имеем дело с социально ущербным (хотя, вероятнее всего, не антисоциальным) типом – замкнутым, неуверенным в себе, неспособным завязать с жертвой разговор, обмануть, заманить, заставить делать то, что ему угодно. По физическим данным он выбирал только тех туристок, с которыми мог справиться. А молниеносные атаки указывали на то, что преступник только таким способом рассчитывал подавить их волю, застать врасплох, пока женщины не начали сопротивляться. Убийца не был знаком со своими жертвами. Уединенные, скрытые от посторонних глаз места, где совершались преступления, предполагали, что у него было достаточно времени, чтобы дать волю фантазии. Но даже там он предпочитал молниеносное нападение. Преступник не совершал насилия, возможно, как-то манипулировал с телами после смерти жертв, не исключено, что занимался мастурбацией, но не вступал в прямой половой контакт. Жертвы были разного возраста и телосложения, не то что в деле Тэда Банди, когда убийца выбирал однотипных женщин: симпатичных студенток колледжа с длинными, темными, причесанными на прямой пробор волосами. Убийца с тропы не обладал особыми предпочтениями: словно паук в паутине, сидел в засаде и поджидал любую добычу. Я предположил, что у него было дурное прошлое, и согласился с капитаном Гаддин и, что неизвестный отбывал срок в тюрьме – скорее всего, по обвинению в изнасиловании или попытке изнасилования, но не в убийстве. Толчком к серии убийств послужил некий побудитель. Естественно, я счел убийцу белым, поскольку белыми были все его жертвы, по профессии механиком или рабочим завода. По тому, как успешно он совершал убийства и ускользал от полиции, я заключил, что его возраст – чуть больше тридцати, что он достаточно смышлен, и если ему когда-нибудь проверяли Ай-Кью, коэффициент оказывался выше нормы. В прошлом он страдал недержанием мочи по ночам, занимался поджогами, отличался жестоким обращением с животными – или, по крайней мере, характеризовался двумя компонентами из этих трех.

– И еще, – продолжал я, выдержав многозначительную паузу, – у преступника явный дефект речи.

Сперва по жестам и выражениям лиц было трудно судить, что у собравшихся на уме. Но вскоре они ясно дали понять, о чем думали, быть может, с самого начала встречи: из этого парня лажа так и прет.

– С чего вы это взяли? – насмешливо спросил один из копов. – Рука у него, что ли, заикалась, когда наносила раны? – он осклабился – так насмешил его изобретенный им самим новый способ убийства.

– Нет, – объяснил я, – вывод сделан на основе индуктивного и дедуктивного мышления, учитывающего все факторы по данному делу и все, с чем я сталкивался в прошлой работе.

Уединенные места, где преступник навряд ли встретил бы кого-нибудь еще, стремление не приближаться к жертве прилюдно и обманом уводить за собой, полагаясь на молниеносное нападение в самой глухомани – все это намекало на то, что он испытывал некое неудобство или чего-то стеснялся. А неизменное желание застать жертву врасплох и таким образом подавить ее волю было способом преодоления собственного изъяна.

Я допускал, что этот изъян мог быть и другим. С психологической или бихевиористической точки зрения, убийца отнюдь не отличался красотой, мог иметь, например, отвратительные прыщи, последствия полиомиелита или у него не хватало руки или ноги. Однако характер нападений исключал как последнее, так и другие увечья. К тому же свидетели в парке в дни преступлений запомнили бы человека с бросающимся в глаза физическим недостатком, и этот факт где-нибудь бы да всплыл в показаниях. С другой стороны, дефект речи способен заставить человека ощущать такую неловкость и настолько стесняться, чтобы принудить прервать общение с людьми, но сам по себе не бросается в глаза и не заметен, пока человек не откроет рот.

Инструктировать закаленных копов, когда ставка так велика, а в затылок дышат ражие журналисты, – от этого можно наложить в штаны. Ситуация, в которую я с удовольствием ставлю допрашиваемых, но которую всячески избегаю сам. Точно в десятку попасть невозможно, и душу гложет мысль, которую ясно сформулировал один из детективов:

– А что, если вы ошибаетесь, Дуглас?

– В чем-то я могу ошибаться, – признавая это, я постарался, чтобы мой голос прозвучал как можно доверительнее. – В возрасте или профессии. Или в Ай-Кью. Но я уверен в его расе и поле. Уверен, что он не принадлежит к белым воротничкам. Уверен, что его беспокоит какой-то изъян, может быть, и не дефект речи, но, скорее всего, он.

Я не мог сказать, насколько мое выступление подействовало на аудиторию и какая его часть пропала втуне, но потом в коридоре ко мне подошел один из копов:

– Не знаю, Дуглас, правы вы или нет, но, по крайней мере, расследование получило хоть какое-то» направление.

Такое всегда приятно услышать, но внутри продолжает жить сомнение, пока не увидишь, до чего в конце концов докопается следствие. Я вернулся в Квонтико, а шериф и полиция продолжали заниматься своей работой. 29 марта убийца снова нанес удар: стрелял в юную пару в национальном парке «Редвуд» неподалеку от Санта-Круза. Он объявил двадцатилетней второкурснице Калифорнийского университета Эллен Мари Хансен, что собирается ее изнасиловать, и когда та оказала сопротивление, открыл огонь из пистолета 38-го калибра – ее убил наповал, а Стивена Хаэртле серьезно ранил и принял за мертвого. Но Стивен оказался в состоянии хотя бы частично описать человека с кривыми желтыми зубами. Основываясь на его показаниях и показаниях других свидетелей, полиция связала преступника с красным автомобилем последней модели иностранного производства, предположительно, «фиатом», хотя описания опять отличались одно от другого. Хаэртле считал, что неизвестному лет пятьдесят-шестьдесят и он начинает лысеть. Баллисты установили тождественность оружия в этом и других случаях, где действовал Убийца с тропы.

1 мая исчезла учащаяся полиграфической профессиональной школы симпатичная двадцатилетняя блондинка Хитер Роксана Скэггс. Ее приятель, мать и соседки по комнате в один голос утверждали, что она собиралась куда-то с преподавателем промышленного дизайна Дэвидом Карпентером, который помогал ей покупать автомобиль у своего товарища. Карпентеру было пятьдесят лет – нетипичный возраст для преступлений подобного сорта. С этого момента факты стали выстраиваться в ряд и сеть начала затягиваться. Карпентер ездил на красном «фиате» с зазубренной выхлопной трубой. Последнюю деталь полиция «придерживала» и до поры до времени не выпускала. Дэвид Карпентер должен был попасться гораздо раньше, но он оказался на редкость везуч и к тому же действовал на территории юрисдикции нескольких полицейских округов, что всегда осложняет поимку преступника. За ним числилась судимость за совершение сексуального преступления. Но, по иронии судьбы, отследить его не удавалось, несмотря на то что Карпентер отбывал срок в Калифорнии и там же был условно освобожден, приговор выносил федеральный суд, и даже на свободе убийца числился в ведении федеральных органов. Так он проскользнул сквозь ячейки сети. Не менее парадоксальным было то, что Карпентер и его вторая жертва Барбара Шварц, у трупа которой он потерял очки, лечились у одного окулиста! Однако по каким-то причинам врач не видел послания шерифа.

Появились другие свидетели, в том числе женщина, которая объявила, что узнала в показанном по телевидению фотороботе механика с корабля, на котором двадцать лет назад она с детьми плавала в Японию. Мерзавец до смерти пугал ее постоянным навязчивым вниманием к ее юной дочери. Питер Берест, управляющий отделением банка «Глен Парк Континентал Сэйвингс энд Лоунс» вспомнил работавшую неполный день кассиром школьницу Анну Келли Меньивар, которая исчезла в прошлом декабре. Тогда этот факт не связали с Убийцей с тропы, хотя тело Анны тоже обнаружили в парке на горе Тамалпэс. Миловидная, доверчивая девушка особенно любезно обходилась с клиентом, страдавшим сильным заиканием, которого в 1960 году арестовали за нападение на молодую женщину в армейском поселении в Пресидио к северу от Сан-Франциско.

Полиция Сан-Хосе и ФБР установили за Карпентером наблюдение и вскоре произвели арест. Оказалось, что в детстве мальчика растили деспотичная, часто грешившая рукоприкладством мать и не менее суровый, по крайней мере в эмоциональном плане, отец. Дэвид отличался сообразительностью выше среднего уровня, но из-за сильного заикания его постоянно дразнили. В детстве по ночам он страдал хроническим недержанием мочи и проявлял жестокость к животным. А когда вырос, изливал обиду и ярость в неожиданных приступах гнева и ненасытных сексуальных приставаниях.

Первый раз Карпентер был арестован и осужден за нападение с молотком и ножом на женщину в Пресидио. Это произошло сразу после рождения ребенка в его уже почти распавшейся семье. Позже жертва рассказала, что, когда озверевший преступник кинулся на нее, его заикание совершенно прошло.

Со всех концов страны от выпускников Национальной Академии ФБР начали приходить запросы, и в 1978 году директор Уильям Уэбстер официально разрешил инструкторам Бихевиористической службы давать консультации по проблемам составления психологического портрета. К началу 80-х годов служба сделалась широко известной. Я занимался только текущими делами, а Рой Хейзелвуд и Боб Ресслер консультировали, насколько им позволяла преподавательская работа. И хотя мы были довольны результатами своей деятельности, наверху продолжали сомневаться, эффективно ли используются людские ресурсы. Поэтому в 1981 году силами подразделения Внутреннего исследования и развития (ВИР), которое в то время возглавлял Говард Тетен, была предпринята первая серьезная попытка изучения эффективности того, что в то время носило название Программы составления психологического портрета. Именно неофициальные консультации Тетена положили почти случайное начало этой программе, и теперь ему интересно было узнать, какие она дала результаты и стоит ли руководству продолжать направление.

Была разработана анкета, которую разослали пользующимся нашими услугами клиентам – руководителям правоохранительных органов, детективам, агентствам, – в том числе управлениям полиции штатов, округов и городов, шерифам, отделам ФБР на местах, дорожному патрулю и прочим. Хотя большинство вопросов имело отношение к убийствам, ВИР также собирал данные о наших консультациях различных случаев насилия, похищений, вымогательств, угроз, приставания к детям, взятия заложников, неожиданных смертей и самоубийств. Составление психологического портрета было в то время понятием расплывчатым и даже в самом Бюро трудно поддающимся оценке. Многие считали его черной магией и ведовством, другие – очковтирательством. Поэтому мы понимали: если анализ не продемонстрирует реального успеха, все неучебные направления могут быть закрыты.

И тем более обрадовались и вздохнули с облегчением, когда следователи со всей страны горячо поддержали нашу работу и рекомендовали продолжить программу. Последний параграф документа представлял собой обобщение их писем: «Программа имела больший успех, чем мы могли представлять. Научное бихевиористическое подразделение заслуживает похвалы за выдающийся труд».

Детективы сходились во мнении, что наша помощь оказывалась особенно практически ценной там, где требовалось сузить число подозреваемых и точнее сфокусировать направление расследования. Например, во время поисков преступника, совершившего в Бронксе в октябре 1979 года жестокое и потрясающе бессмысленное убийство Франсин Элвесон. Оно было по манере настолько похоже на некоторые убийства Дэвида Берковица, что полицейское управление города Нью-Йорка решило, что вдохновлял преступника не кто иной, как Сын Сэма. Мы используем этот случай на занятиях в Квонтико, потому что он наглядно демонстрирует технику составления психологического портрета и методику его использования полицией для активизации расследования топчущихся на месте, давно не решаемых дел. Двадцатишестилетняя Франсин Элвесон преподавала в местном центре для детей-инвалидов. Меньше пяти футов ростом и около девяноста фунтов весом, она к тому же страдала искривлением позвоночника и все свое внимание и жар души отдавала ученикам. Франсин была застенчива, не отличалась общительностью и жила с родителями в многоквартирном доме на Пелхэм-парквей.

Тем роковым утром она, как обычно, отправилась на работу в половине седьмого. А примерно в восемь двадцать, живший в том же доме пятнадцатилетний подросток подобрал на лестнице между третьим и четвертым этажами ее кошелек. Он спешил в школу, поэтому не успел с ним ничего сделать – только захватил с собой, а когда вернулся к обеду, отдал отцу. Тот незадолго до трех пошел к Элвесонам и передал кошелек матери Франсин, которая сразу же стала звонить в учебный центр, желая предупредить дочь, что кошелек не пропал. Но там ей сказали, что Франсин на работу не вышла. Миссис Элвесон забеспокоилась и с другой дочерью и соседом начала поиски в здании.

Ужасное зрелище поджидало их на последней площадке – там, где лестница уводила на крышу. Голое тело Франсин хранило следы нечеловеческих побоев. Позднее медицинский эксперт установил, что у нее оказались сломаны нос, челюсть и выбиты зубы. Девушка была распята и привязана к перилам собственным поясом и нейлоновыми чулками, хотя экспертиза отметила, что ее распяли уже после смерти. Так же после смерти отрезали соски и положили на груди. Натянутые на голову трусики закрывали лицо, а на бедрах и коленях виднелись следы укусов. Небольшая глубина порезов на теле свидетельствовала о том, что их произвели перочинным ножом. Зонтик и авторучку нашли во влагалище, а в волосах на лобке висела расческа. Сережки обнаружили на полу симметрично по разные стороны от головы. Смерть жертвы наступила в результате удушения ремешком-закладкой из ее записной книжки. На бедрах убийца накорябал: «Меня не остановить!», а на животе: «…вашу мать!» И та и другая надписи были сделаны одной авторучкой – той самой, которая потом оказалась во влагалище. Другой важной деталью было то, что убийца тут же рядом опорожнил кишечник, а экскременты накрыл предметами туалета Франсин.

Среди прочего миссис Элвесон сообщила полиции, что с шеи дочери пропала подвеска в виде одной из еврейских букв, которую Франсин носила на счастье. Когда она описала форму украшения, детективы поняли: тело жертвы распято таким образом, чтобы повторять его очертания. На жертве обнаружили следы спермы, но в 1979 году судебная медицина еще не умела выделять типы ДНК. Характерные, возникающие вследствие обороны травмы рук отсутствовали, так же как следы крови и кожи под ногтями – это означало, что девушка не сопротивлялась. Единственной значимой уликой оказался найденный во время вскрытия волос человека негроидного типа.

Изучив обстоятельства убийства и известные факты, детективы пришли к выводу, что преступник напал на жертву там, где был найден ее кошелек, оглушил и только потом отнес на верхнюю лестницу. Вскрытие показало, что Франсин не была изнасилована. Своей необыкновенной жестокостью этот случай привлек внимание общественности и широко освещался прессой. Была организована оперативная группа из двадцати шести детективов, которые опросили более двух тысяч потенциальных свидетелей и подозреваемых и проверили всех ранее замешанных в сексуальных нападениях в Нью-Йорке. Но через месяц расследование зашло в тупик.

Полагая, что ничего дурного не случится, если выслушать мнение посторонних, нью-йоркский детектив Том Фоли и лейтенант Джо Д’Амико связались с нами в Квонтико. Они привезли отчеты, фотографии места преступления и протоколы вскрытия. В рабочей столовой с ними встретились Рой Хейзелвуд, Дик Олт, Тони Райдер, занявший вскоре должность начальника Научного бихевиористического подразделения, и я.

Ознакомившись с материалами и обстоятельствами дела и попытавшись поставить себя на место преступника и жертвы, я приступил к составлению психологического портрета. Я предположил, что полиции следует искать невзрачного белого мужчину в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет – скорее около тридцати, неопрятной наружности, ведущего по преимуществу ночной образ жизни, проживающего в пределах полумили с родителями или родственницей старше себя, холостого, не имеющего друзей и отношений с женщинами, исключенного из школы или колледжа, не прошедшего военную подготовку, с низкой самооценкой, не имеющего автомобиля и водительских прав, лежавшего в медицинском учреждении по поводу нервного расстройства и принимающего прописанные лекарства, пытавшегося покончить жизнь самоубийством путем повешения или удушения, не злоупотребляющего ни спиртным, ни наркотиками, собравшего большую коллекцию порнографических картинок. Это его первое убийство и первое серьезное преступление, но, если не поймать, не последнее.

– За убийцей далеко ходить не надо, – сказал я следователям – С этим парнем вы уже говорили – с ним или его родными, раз он проживает по соседству с домом жертвы. Вероятно, он выразил желание сотрудничать, быть может, сам явился в полицию, чтобы каким-то образом принять участие в расследовании и следить, чтобы оно не приближалось к нему на опасное расстояние.

Для многих не знакомых с нашей методикой людей все это больше похоже на надувательство. Но если вы детально проанализируете наши рассуждения, то поймете, каким образом мы приходим к выводам и откуда берутся наши рекомендации. Прежде всего мы решили, что преступление было случайным, незапланированным. Родители Франсин сообщили, что иногда она пользовалась лифтом, а иногда спускалась по лестнице. И убийца никоим образом не мог предсказать, какой способ девушка выберет в то роковое утро. Если бы он поджидал ее на лестнице, то с большой степенью вероятности упустил бы вообще или напоролся на соседей. Все предметы, при помощи которых совершалось нападение, принадлежали жертве. Убийца ничего не принес с собой, кроме разве что миниатюрного перочинного ножа. Он не имел оружия и вещей для садистского издевательства над телом жертвы. Не подкарауливал ее и не шел с намерением совершить преступление.

Это, в свою очередь, привело нас к следующему заключению. Если «неизвестный субъект» появился в здании не с целью совершения преступления, значит, для этого у него были иные причины. И скоро он оказался там до семи утра – то есть в то время, когда Франсин выходила на работу, – значит, либо жил в том же самом доме, либо в нем работал, либо хорошо его знал. Сразу возникала мысль о почтальоне, телефонисте или водопроводчике, но я счел ее маловероятной, поскольку мы не располагали свидетельскими показаниями жильцов о том, что в их квартирах работали специалисты. К тому же, находясь на службе, преступник вряд ли сумел бы уделить столько времени жертве. Неизвестный напал на Франсин на лестнице и понес наверх, при этом не слишком беспокоясь, что его застукают. Никто из жильцов не отметил ничего необычного, следовательно, в доме он был своим. Девушка при его приближении не закричала и не начала отбиваться, значит, она его знала, по крайней мере на вид. И наконец, утром, выходя из дома и заходя в дом, никто не заметил ничего настораживающего.

Сексуальный характер убийства свидетельствовал о том, что мы имеем дело с человеком определенной возрастной категории – от двадцати пяти до тридцати пяти лет, скорее всего, где-то в середине этого диапазона. По этой причине я исключил пятнадцатилетнего подростка, нашедшего кошелек Франсин, и его сорокалетнего отца. Основываясь на своем опыте, я не мог вообразить, что люди такого возраста способны настолько жестоко обращаться с жертвой. Даже такой «рискованный» серийный убийца, как Монте Риссел, вел себя иначе. Столь уродливые сексуальные фантазии развивались годами. К тому же пятнадцатилетний мальчик был черным.

Несмотря на то что в ходе экспертизы на теле погибшей был найден волос человека негроидного типа, я был уверен, что убийца белый. Очень редко подобного рода преступления оказываются межрасовыми, а если такое случается, то они всегда сопровождаются особыми уликами. В данном случае ни одной из них обнаружить не удалось. И я редко сталкивался с фактами нанесения сходных увечий чернокожими. Бывший черный уборщик дома, который, увольняясь, так и не вернул ключи, казался серьезным подозреваемым, но не считал, что преступление совершил именно он, учитывая, во-первых, упомянутый поведенческий аспект и, во-вторых, тот факт, что жильцы непременно бы его заметили. Полиция интересовалась, как я объясняю наличие на теле жертвы волоса чернокожего. На этот вопрос я ответить не мог, и это выводило меня из равновесия, но я был по-прежнему уверен в своей правоте. Преступление относилось к категории «высокого риска», а жертва, наоборот, к лицам «малого риска». У Франсин не было приятелей, она не была ни проституткой, ни наркоманкой, ни разгуливающей по улице симпатичной девчушкой, не удалялась от дома, в котором пятьдесят процентов жителей были черными, сорок – белыми и десять – испаноязычными. Ни в самом здании, ни в округе не отмечалось подобного рода убийств. Любой сексуальный маньяк мог выбрать место намного безопаснее. И в сочетании с отсутствием подготовки это указывало на неорганизованного преступника.

Комбинация других вместе взятых факторов еще больше прояснила мне тип личности преступника. Убийца жестоко надругался над телом, занимался рядом с жертвой мастурбацией, но не вступил с ней в прямой половой контакт, заменой которого послужили зонтик и авторучка во влагалище. Стало очевидным, что разыскиваемый взрослый мужчина являлся ущербной, сексуально неопытной, неуверенной в себе личностью. Мастурбация предполагала, что он действовал, сообразуясь с неким ритуалом, который определился в его подхлестываемых жестоким обращением и садомазохистской порнографией фантазиях, и указывала на сексуально несостоятельный тип. Не забывайте, что преступник связал жертву в бессознательном состоянии или после ее смерти. И тот факт, что он выбрал хрупкую девушку и все же оглушил ее, прежде чем реализовать преступные фантазии, только укрепил меня во мнении. Соверши он все это с живым, находящимся в сознании человеком – и нам пришлось бы рассуждать о совершенно ином типе личности убийцы. Но, судя по фактам, его отношения с женщинами складывались непросто. Если он и назначал свидания (в чем я все же сомневаюсь), то девушкам намного моложе, то есть тем, на кого мог произвести впечатление и заставить слушать себя. Неизвестный разгуливал возле дома, в та время как люди вроде Франсин спешили на работу и это свидетельствовало о том, что у него не было постоянного занятия, в лучшем случае его использовали неполную смену и, скорее всего, по ночам, что не приносило больших доходов.

Из этого я заключил, что он жил не сам по себе. В отличие от способных на притворство убийц наш «неизвестный субъект» не смог бы скрывать извращенные причуды от сверстников. Значит, у него не было товарищей и он не делил ни с кем комнату. Похоже, вел ночной образ жизни и мало внимания обращал на свою внешность. И раз не снимал жилье совместно с друзьями, а в одиночку осилить не мог, то, скорее всего, обитал у родителей. Или, что вероятнее, у одного из родителей, у старшей сестры или тети. Средствами на покупку машины он не располагал, значит, к дому жертвы приехал на общественном транспорте или пришел пешком. Но я не мог себе представить, чтобы он в такую рань воспользовался автобусом, и это приводило к выводу, что неизвестный жил либо в самом здании, либо в пределах полумили от него.

Далее я обратил внимание на ритуальное расположение предметов – отсеченные соски, сережки, положение самого тела. Подобная упорядоченность на фоне остального безумного хаоса свидетельствовала о том, что у моего подопечного существуют проблемы психологического или психиатрического характера. Поэтому я предположил, что ему предписано, или по крайней мере ранее предписывалось, определенное лечение. Вместе с тем фактом, что преступление совершено ранним утром, это свидетельствовало, что алкоголь не являлся стимулирующим фактором. Кроме того, его употребление не могло не сказываться на психическом состоянии неизвестного, что не укрылось бы от окружающих людей. Вполне вероятно было предположить попытки самоубийства, особенно способом удушения – тем самым, которым он убил свою жертву. По тем же причинам я исключил военную службу и предположил, что неизвестный был выдворен из школы или колледжа и, таким образом, его амбиции остались нереализованными. Я был уверен, что это его первое убийство, но если преступника не остановить – не последнее, хотя полагал, что новый удар он нанесет не сразу. Этого убийства хватит ему на несколько недель или месяцев. Но если в дальнейшем подвернется подходящая жертва, он не удержится. Я понял это из сделанных им на трупе надписей. Ритуальное распятие жертвы подтвердило, что преступник от содеянного не испытывал угрызений совести. Если бы тело было накрыто, я бы мог подумать, что трусики на лице призваны придать позе убитой некоторое достоинство, поскольку неизвестный сожалел о случившемся. Но положение тела исключало такую версию. Поэтому оставалось предположить, что задрапированное тканью лицо означало реперсонификацию жертвы и скорее ее унижение, чем проявление сочувствия. Важно отметить и то, что преступник использовал предметы одежды жертвы, чтобы скрыть собственные экскременты. Если бы он оставил их на виду, его поведение можно было бы трактовать как еще одно проявление презрения к убитой или к женщинам в целом. Но поскольку убийца их закрыл, это означало, что он провел на лестнице много времени и ему некуда было пойти или он не справился с нервами, а может, и то и другое. Основываясь на прошлом опыте, я решил, что недержание на месте преступления могло свидетельствовать о лечении определенными лекарствами.

Получив психологический портрет, полиция вернулась к спискам подозреваемых и опрошенных лиц. Был сразу отброшен в прошлом сексуальный насильник, а ныне семейный человек с детьми. Предварительному сокращению подвергся список из двадцати двух фамилий, но из них один тип точно подходил под нашу разработку. Его звали Кармин Калабро. Белый тридцатилетний безработный актер, он часто наезжал пожить у своего вдового отца, квартира которого располагалось на том же четвертом этаже в доме, где проживали Элвесоны. По слухам, у него не складывались отношения с женщинами. Калабро исключили из школы, и он не служил в армии. При обыске в его комнате обнаружилась большая коллекция садомазохистской порнографии. Калабро вешался до и после убийства Франсин.

Но у него было алиби. Еще раньше, как и всех остальных жильцов, полиция опрашивала отца Кармина, и господин Калабро сообщил, что его сын находится на лечении в местной больнице по поводу нервной депрессии. Поэтому полиция вычеркнула его из числа подозреваемых.

Однако вооруженные психологическим портретом следователи тут же вернулись к его кандидатуре и обнаружили, насколько плохо в больнице были организованы меры безопасности. Выяснилось, что вечером накануне убийства Франсин Калабро ушел из палаты без всякого разрешения. Через тринадцать месяцев после преступления Кармин Калабро был арестован, и полиция взяла у него пробу прикуса. Три судебных дантиста подтвердили, что его прикус соответствовал следам на теле жертвы. Во время судебного разбирательства эта улика стала главной. Калабро отрицал вину, но был осужден на двадцать пять лет тюремного заключения. Кстати, волос человека негроидного типа никакого отношения к трагедии не имел. Оказалось, что в мешке, в котором Франсин перевозили в морг, до этого находилось тело чернокожего, и мешок после использования как следует не вычистили. Это в очередной раз убеждало, что улику, не соответствующую общей концепции следователя, следует тщательно проверять, прежде чем принимать за доказательство.

Этот случай сильно повысил наш авторитет, тем более потому, что заставил поверить в нас нью-йоркскую полицию – самую опытную и самую жесткую из всех. В апреле 1983 года в журнале «Современная психология» появилась статья о программе составления психологического портрета, в которой лейтенант Д’Амико писал: «ФБР определило преступника настолько точно, что мы удивлялись, почему нам не дали номер его телефона».

После выхода статьи в свет, хотя в ней не упоминались имена, мы получили письмо от Калабро из Клинтоне – высокого исправительного заведения в Нью-Йорке, где он отбывал срок. В сумбурном безграмотном послании он в основном расхваливал ФБР и управление полиции города Нью-Йорка, утверждал свою невиновность и ставил себя на одну доску с Дэвидом Берковицем, Джорджем Мететски и Сумасшедшим Бомбистом. «Я нисколько не отрицаю правильность портрета убийцы, – писал преступник, – и считаю, что по двум пунктам он совершенно верен». Калабро хотел знать, были ли мы проинформированы о волосе, который, как он считал, мог снять с него обвинение (выражение мое, а не его). И интересовался, в какой период мы подготовили портрет и были ли у нас все улики. Если да, он собирался на этом успокоиться, но если нет – хотел писать нам снова.

Мы решили, что письмо Калабро дает толчок для того, чтобы включить его в сферу нашего изучения. В июле 1983 года для беседы с ним выехали Билл Хэгмейер и первая в Научном бихевиористическом подразделении женщина-агент Розанна Руссо. Калабро вел себя нервно, как и с полицией, но был вежлив и шел на сотрудничество. Он подчеркивал свою невиновность, утверждая, что его засудили, основываясь лишь на анализе прикуса. И в результате выдернул себе все зубы и гордо показывал пустой рот – «чтобы не обвинили опять». Беседа была такой же сумбурной, как и письмо, но Хэгмейер и Руссо отметили, что Калабро заинтересовался их работой и не хотел, чтобы они уходили. Даже в тюрьме он оставался одиноким.

У меня нет сомнений, что Кармин Калабро страдал серьезным нервным расстройством. И ничего не предвещало улучшения его состояния. В то же время я глубоко убежден, что даже самые тяжелые психические больные понимают разницу между добром и злом. Извращенные фантазии – еще не преступление. Преступление начинается тогда, когда человек принимается действовать, сообразуясь со своими фантазиями, и причиняет вред другим.

Глава 9

Вхождение в образ

К началу 80-х годов у меня на руках ежегодно оказывалось около 150 дел и примерно столько же дней я проводил в дороге. Я начинал себя ощущать, как старающаяся обогнать конвейер на конфетной фабрике Люсилль Болл в знаменитом комедийном сериале «Я люблю Люси», – чем больше на меня наваливалось, тем яростнее я стремился вперед, чтобы не отстать. В погоне за добычей некогда было передохнуть.

По мере того как о нас узнавали, просьбы о помощи словно из рога изобилия сыпались со всех концов США и из зарубежных стран. Подобно офицеру на оперативном дежурстве, приходилось отбирать приоритетные случаи. Главным образом те, когда я чувствовал, что опасность грозит новым жертвам.

Если случай представлялся «холодным» и «неизвестный субъект» неактивным, я запрашивал полицию, почему они нас пригласили. Иногда это происходило под давлением родственников погибших. Мои чувства были всецело на их стороне, но я не имел возможности тратить драгоценное время на дело, которое вполне могли разрешить местные детективы. С активными случаями всегда задаешься вопросом, откуда приходит заявка. Если из крупных полицейских управлений – таких, как, скажем, нью-йоркское или лос-анджелесское, – у меня, особенно на ранних стадиях действия программы, всегда закрадывалось подозрение: с какой стати они вообще обратились в Квонтико. Иногда речь шла об извечной вражде юрисдикции местных органов с ФБР. Никак не могли договориться, например, кому принадлежат сделанные скрытой камерой пленки, кто будет вести допрос или заниматься серией банковских краж. Если же дело касалось политически горячих сюжетов, люди на местах могли хитрить, подставляя под огонь других. Все эти соображения следовало принимать во внимание, соглашаясь или не соглашаясь на сотрудничество, потому что именно от них зависело, можно ли раскрыть дело.

Сначала я предоставлял клиентам письменный анализ. Но по мере того, как количество дел росло, у меня не стало хватать на это времени. Изучая материалы, я делал заметки и, разговаривая со следователем – лично или по телефону, – просматривал записи и вспоминал случай. Как правило, копы делали собственные заметки. Но если в тех редких ситуациях, когда я оказывался с полицейским в одной комнате и видел, что он только слушает, но ничего не пишет, быстро выходил из себя и говорил, что это его дело, а не мое, и ему лучше как следует подмазать задницу и засучить рукава, как я. Подобно врачу, я набрался опыта и точно знал, сколько должен продолжаться «визит в кабинет». И когда просматривал дело, понимал, смогу ли помочь, поэтому сразу старался сосредоточиться на анализе картины преступления и жертве. Почему из всех возможных была выбрана именно эта жертва? Каким образом она была убита? Отталкиваясь от двух этих вопросов, подходишь к самому главному: кто преступник?

Вслед за Шерлоком Холмсом я быстро осознал: чем обыденнее преступление, тем меньше в нем поведенческих улик, с которыми можно работать. При раскрытии уличного грабежа толку от меня немного. Такие преступления слишком ординарны, и подозреваемых хоть пруд пруди. Точно так же одиночный выстрел или единственный удар ножом представляют гораздо более трудный сюжет, чем труп со множественными ранениями, убийство на улице сложнее убийства в доме: одна жертва из категории повышенного риска менее информативна, чем целая серия жертв.

Прежде всего я знакомился с медицинским заключением: каков характер ран, что послужило причиной смерти, была ли жертва изнасилована и если да, то каким образом. Качество экспертизы в различных полицейских округах оказывалось далеко не равнозначным. В некоторых, работу проводили судебные патологоанатомы и она оказывалась первоклассной. Например, доктор Джеймс Люк из Вашингтона всегда составлял точные и детальные протоколы, на которые мы всецело полагались. Уйдя в отставку, он стал ценнейшим консультантом в Квонтико. С другой стороны, в одном небольшом южном городке я столкнулся с ситуацией, когда коронером был директор похоронного бюро. Все его представление о посмертной экспертизе сводилось к тому, что он появлялся на месте преступления, пихал труп ногой и веско произносил:

– А парень-то точно загнулся.

Потом я переходил к связанным с телом находкам и читал предварительный полицейский рапорт. Что видел первый прибывший на место преступления полицейский офицер? С того момента картину могли изменить – либо он сам, либо кто-нибудь другой из следственной бригады. Мне важно было увидеть все как можно ближе к тому, как это видел преступник. И отметить мельчайшие изменения. Например, если на лице жертвы находилась подушка, кто ее туда положил? Была ли она там, когда прибыл полицейский? Может быть, ее положил родственник из уважения к жертве. Или существовало другое объяснение? Затем я разглядывал фотографии и старался связать все воедино. Фотоотпечатки были не всегда удовлетворительного качества, особенно раньше, когда в большинстве управлений производили только черно-белую съемку. Поэтому кроме фотографий я запрашивал схематические рисунки с обозначением сторон горизонта и всех замеченных следов. Если детективы хотели на что-то особо обратить мое внимание, я просил писать на обороте отпечатков, чтобы при первом взгляде чужое мнение не мешало восприятию. По той же причине, если у них, среди прочих, имелся главный подозреваемый, я не хотел знать его имени либо требовал прислать в запечатанном конверте, чтобы знание не влияло на объективность анализа. Важно также было узнать, пропало ли что-нибудь у жертвы или с места преступления. Если речь шла о деньгах, дорогих или известных украшениях, мотивы кражи не вызывали сомнений. Труднее обстояло дело с другими предметами.

Когда полицейский или детектив сообщал мне, что ничего не пропало, я обычно переспрашивал:

– А откуда вы знаете? Неужели хотите сказать, что заметите, если из шкафа вашей жены или подружки стянут бюстгальтер или трусики? Да вы просто наивняк.

Исчезнуть может самая мелочевка: заколка для волос или локон, а отследить это практически невозможно. Сообщение, будто бы ничего не пропало, я не принимал во внимание. И когда мы ловили преступника и шарили у него в закромах, то находили самые удивительные «сувениры». С самого начала было ясно, что многие люди как вне, так и внутри самого Бюро не понимают, кто мы такие. С особой очевидностью я почувствовал это в 1981 году во время двухнедельных курсов при управлении полиции города Нью-Йорка, где мы с Бобом Ресслером рассказывали о проблемах раскрытия убийств. В аудитории собралось около сотни детективов – не только из города, но и со всего региона.

Однажды перед занятием по составлению психологического портрета я устанавливал в аудитории видеомагнитофон «Panasonic» с пленкой шириной три четверти дюйма. Именно такие аппараты мы использовали на лекциях в те дни. И тут ко мне подошел бледный, с покрасневшими глазами, явно уработавшийся детектив.

– Вот эту штуку вы используете для составления портрета? – спросил он.

– Да, – не моргнув глазом, ответил я и похлопал громоздкий корпус. – Там внутри портретная машина.

– Неужели? – он скептически посмотрел на меня, как смотрят на подозреваемых опытные сыщики, но не двинулся с места.

– Дайте руку, – попросил я. – Покажу вам, как она работает.

Он неуверенно протянул руку. В аппаратах УСК с шириной пленки три четверти дюйма щель для кассеты довольно широкая. Я поместил его ладонь внутрь и повернул регуляторы. Боб Ресслер, который в той же аудитории готовил свои материалы и слышал наш разговор, поспешил мне на помощь: он решил, что детина полицейский вот-вот съездит мне по физиономии, но тот только спросил:

– И что у меня за портрет?

– Давайте дождемся занятий, – ответил я. – Сами все поймете.

К счастью, сыщик не обиделся и, уразумев, для чего в действительности используется видеомагнитофон, не стал после лекции поджидать меня у выхода. Но суть истории такова: я всегда мечтал, чтобы наша работа выполнялась бы так же просто. Однако ни ладонь, ни другую часть тела в щель для кассеты не засунуть. Лучшие программисты пытались создать компьютерную версию происходящего в наших головах логического процесса, но не добились успеха.

Дело в том, что составление психологического портрета и анализ преступления – не механическое введение и обработка данных. Чтобы добиться успеха в нашем деле, необходимо научиться оценивать широкий спектр факторов и улик. И к тому же вжиться в образ обоих: и преступника, и жертвы. Нужно обладать способностью воспроизвести преступление в своей голове. Как можно больше узнать о жертве, чтобы понять, каким образом она могла реагировать. Поставить себя на место нападающего, угрожавшего ей револьвером, ножом, камнем или кулаком. Ощутить ее страх. Испытать боль, когда тебя насилуют, бьют или режут. Или пытают, чтобы удовлетворить извращенные сексуальные потребности. Представить, что значит кричать и понимать, что тебя никто не услышит и что твой крик не остановит преступника. Прочувствовать и переварить все в себе. Поверьте, это нелегкая ноша, особенно когда жертва – ребенок.

Когда, готовясь к съемкам фильма «Молчание ягнят», режиссер и вся труппа приехали в Квонтико, я провел Скотта Гленна, игравшего роль Джека Кроуфорда, к себе в кабинет. Поговаривали, что образ этого героя был навеян моей личностью. Гленн оказался общительным человеком, преисполненным чувства всеобщей справедливости и изначальной доброты людей. Я показал ему фотографии с мест преступлений, с которыми мы работали каждый день, и дал прослушать сделанную преступниками магнитную запись, свидетельствующую, как двое недавно вышедших из тюрьмы уголовников до смерти замучили в Лос-Анджелесе двух несовершеннолетних девочек. Слушая пленку, Гленн расплакался.

– Я и не представлял, что в мире бывают такие изверги, – признался он мне. Добряк и любящий отец двух дочерей, после посещения моего кабинета Гленн заявил, что больше не будет выступать против смертной казни: Квонтико навсегда изменило его точку зрения.

Но как бы ни было тяжело, мне требовалось вживаться в образ преступника: думать, как он, строить с ним планы и испытывать наслаждение в тот единственный миг, когда реализуются его уродливые фантазии и он верховодит другим человеческим существом. Нужно было целиком влезть в его шкуру. Тех мужчин, которые в фургоне замучили и убили несовершеннолетних девчонок, звали Лоуренс Биттейкер и Рой Норрис. Они даже своему фургону придумали прозвище – Мак-Убийца. Будущие подельники познакомились в Калифорнийской мужской колонии в Сан-Луис-Обиспо, где оба отбывали срок. Биттейкера посадили за нападение с применением оружия, а Норриса за изнасилование. Разговорившись и выяснив, что у обоих общие желания – помыкать и издеваться над молодыми женщинами, заключенные решили, что будут побратимами. И когда их условно освободили, перебрались в Лос-Анджелес, обосновались в мотеле и стали подыскивать подходящую жертву – девушку лет тринадцати-девятнадцати. Они уже успешно осуществили свои планы в отношении пяти девушек, когда после изнасилования очередной жертве удалось ускользнуть и она сообщила о преступлении.

Норрис, менее решительный и самостоятельный из двоих, сам сдался полиции и, расколовшись в обмен на обещание ходатайствовать перед судом о смягчении приговора, назвал своего более агрессивного и садистски настроенного сообщника. Приведенный случай – не только душераздирающая трагедия, в результате которой, по собственному признанию Норриса, «ради забавы» унижены, физически измучены и лишены жизни едва вступившие во взрослый мир женщины. Он показателен с точки зрения динамики поведения двух одновременно участвующих в совершении преступления сообщников. Как правило, один из них подавляет другого, более пассивного и податливого партнера. В то же время один из двоих более организован, чем другой. Серийные убийцы – люди вообще неполноценные, а те, которые для осуществления своих гнусных планов нуждаются в сообщнике, неполноценны вдвойне.

К сожалению, подобные преступления, какими бы невероятно жестокими они ни казались (а Лоуренс Биттейкер – один из наиболее отталкивающих и отвратительных типов, с которыми мне только приходилось встречаться), не являются уникальными. Подобно Биттейкеру и Норрису, Джеймс Рассел Одом и Джеймс Клейтон Лоусон познакомились в тюрьме. Это произошло в середине 70-х годов, когда оба отбывали срок за изнасилования в Атаскадерском государственном исправительном медицинском заведении для душевнобольных. Познакомившись с их делами, я заключил, что Рассел Одом – психопат, а Клейтон Лоусон – скорее шизофреник. Еще в Атаскадеро Клейтон осторожно поделился планами и рассказал, что хотел бы предпринять, когда выйдет на волю. Он мечтал захватить женщину, отрезать ей груди, изъять яичники и поместить во влагалище острые ножи. В извращенных фантазиях его вдохновляли Чарльз Мэнсон и его последователи. Лоусон дал ясно понять, что нормальное половое сношение его не интересовало. «Об этом» он даже не думал. Зато оно сильно интересовало Одома. И выйдя на волю, Рассел повел свой серебристо-голубой «фольксваген»-жучок 1974 года через всю страну в Колумбию, штат Южная Каролина, где после условного освобождения Лоусон жил с родителями и работал слесарем-водопроводчиком. (Вообще я заметил, что «жучки» в то время были любимой маркой машин серийных убийц и агентов ФБР, не исключая меня самого). Одом считал, что с их различными, но близкими интересами они составят отличную пару и насладятся каждый в свое удовольствие. Через несколько дней после его приезда преступники выехали на принадлежавшем отцу Лоусона «форде-комета» на поиски жертвы. На трансамериканском шоссе № 1 они стали приглядываться к работавшей за прилавком придорожного магазинчика женщине, но вокруг было слишком много людей, и дружки, не решившись на захват, отправились смотреть порнографический кинофильм.

Здесь важно подчеркнуть: сообразив, что дело не выгорит – им могут оказать сопротивление или по крайней мере заметят, – Лоусон и Одом отступили и не стали лезть на рожон. Оба были душевнобольными, а Лоусон мог бы вполне быть признан невменяемым. И все же, когда обстоятельства не благоприятствовали успеху преступления, они отказывались от задуманного. Не так уж их, видимо, подмывало, чтобы вынудить действовать без оглядки. Поэтому хочу подчеркнуть еще раз: душевное расстройство само по себе не заставляет человека сорваться с цепи. Если только этот человек вовсе не оторвался от реальности и уже не понимает, что его действия способны причинить вред другим. Настоящих психов поймать легко. Серийных убийц – непросто.

Вечером на следующий день Одом и Лоусон отправились в кинотеатр, а после сеанса заскочили в тот же магазинчик и накупили всякой ерунды: арахиса, шоколадок, каких-то маринадов. На этот раз они были в помещении одни и достали оружие: Одом – револьвер 22-го калибра, а Лоусон – пистолет 32-го калибра. Позже один из покупателей заметил, что в магазине никого нет, и позвонил в полицию. Когда прибыла патрульная машина, обнаружилось, что касса не тронута, бумажник продавщицы цел и ничего из ценных вещей не пропало. Одом и Лоусон вывезли женщину в укромное место и приказали раздеться. Одом насиловал ее на заднем сиденье, а Лоусон стоял у дверцы водителя и поторапливал сообщника. Минут через пять Одом, испытав оргазм, натянул штаны и его место занял приятель.

Одом, по его собственным словам, ушел от машины, а Лоусон утверждал, что сообщник настаивал на том, чтобы «избавиться» от женщины, хотя сам Лоусон как будто добился ее согласия ничего не рассказывать, если ее отпустят. Как бы то ни было, через некоторое время Одом услышал крик: «О, моя шея!»– и, подбежав к «форду», увидел, что Лоусон перерезал продавщице горло и полосует тело купленным накануне в ее магазине ножом.

Когда на следующий день приятели поехали на «фольксвагене» Одома избавляться от завернутых в два узла предметов одежды жертвы, Лоусон признался, что пытался откусить ее половые органы, но почувствовал дурноту.

Изувеченное тело было брошено на месте убийства, и через несколько дней преступников арестовали. Трясущийся за свою жизнь Рассел Одом тут же признался в изнасиловании, но отрицал свое участие в убийстве.

Клей Лоусон в заявлении полиции утверждал, что не имел полового сношения с жертвой:

– Я не намеревался ее насиловать, – подчеркнул он, – только хотел убить. – Во время суда он постоянно жевал в зале заседания мел. Сообщников судили отдельно. Одома приговорили к пожизненному заключению плюс к сорока годам за изнасилование, незаконное хранение оружия и соучастие в преступлении до и после факта убийства. Лоусона признали виновным в убийстве первой степени и 18 мая 1976 года казнили на электрическом стуле.

Как и в случае Биттейкера и Норриса, это дело характеризуется смешанным поведенческим проявлением – а значит, и поведенческими уликами, – потому что в нем участвовало два лица. Расчленение тела – характерная особенность неорганизованной личности, а сперма во влагалище указывает на организованный тип преступника. Дело Лоусона и Одома мы приводили в пример на занятиях в Квонтико, и оно ожило в моей памяти, когда мне позвонил Джон Ридер, начальник полиции Логана, штат Пенсильвания. Это было на заре моей карьеры бихевиориста. Ридер когда-то учился в Национальной академии ФБР и теперь вместе с прокурором Джонстауна Оливером Маттасом через местное отделение Бюро просил помочь в раскрытии дела об изнасиловании, убийстве и расчленении Бетти Джейн Шейд. Представленные факты были таковы.

29 мая 1979 года молодая женщина двадцати одного года около 22 часов 15 минут вышла из дома, где работала няней. Через четыре дня отправившийся на прогулку человек споткнулся о ее сильно изуродованный, но сохранившийся труп, который был брошен на стихийной мусорной свалке на вершине горы Уопснок неподалеку от Алтуны. Отрезанные длинные светлые волосы свисали с соседнего дерева. Коронер, округа Р. Берки заявил журналистам, что это самая ужасная смерть, какую ему доводилось видеть. Бетти Шейд была изнасилована, ее челюсть раздроблена, под глазами синяки, на теле множество ножевых ран. Причиной смерти послужил сильный удар по голове. Когда жертва скончалась, ей отрезали груди и исполосовали ножом, от влагалища до заднего прохода проходил глубокий надрез.

Хотя по частично непереваренному содержимому желудка можно было установить, что Бетти Шейд убили вскоре после того, как она исчезла, хорошо сохранившееся тело не позволяло сделать вывод, что оно пролежало четверо суток на свалке. Его, как обычно наблюдается в подобных случаях, не потревожили ни дикие животные, ни насекомые. К тому же в местные органы поступали заявления о незаконном выбросе мусора, и полиция, посещая место свалки, обнаружила бы труп раньше.

Я изучил направленные Ридером материалы и во время долгого телефонного разговора продиктовал психологический портрет. В то же время я старался познакомить полицию с принципами его составления и рассказать, на что мы обращаем внимание в первую очередь. Я говорил, что следует искать белого мужчину от семнадцати до двадцати пяти лет, хотя и заметил, что если он жил где-нибудь у черта на куличках, то мог оказаться и старше, поскольку в этом случае его социальное развитие явно замедлено. Он худощав или жилист, одинок, в школе не блистал, вероятно, увлекается порнографией. Детство классическое: ненормальная распавшаяся семья, безотцовщина, властная, не в меру заботливая мать. Скорее всего, она привила ему мысль, что, кроме нее, все женщины дурные. Поэтому неизвестный субъект женщин боится и не может завязать с ними нормальных отношений. В этом объяснение, почему он сразу лишил сознания и сделал беспомощной жертву.

Жертву он знал прекрасно. Это явствовало из жесточайших повреждений лица. Убийца был в ярости и стремился как можно быстрее ее реперсонифицировать, изуродовав голову, грудь и гениталии. Отрезанные волосы тоже кое-что подсказали. Хотя на первый взгляд могло показаться, что они являются частью акта реперсонификации, изучая жертву, я выяснил, что Бетти Джейн Шейд слыла опрятной и педантичной девушкой и гордилась своими всегда ухоженными и причесанными волосами. Таким образом, отрезание волос явилось жестом унижения и оскорбления. И это также наводило на мысль о человеке, который хорошо знал жертву. Следов пыток и садистских издевательств, как в деле Биттейкера и Норриса, обнаружено не было. «Неизвестный субъект» не являлся человеком, который испытывает сексуальное наслаждение, причиняя другому боль.

Я советовал полиции не гоняться за людьми с открытым общительным характером уличных продавцов подержанных машин. Если этот тип работает вообще, то кем-нибудь вроде уборщика или механика. Только человек, постоянно имеющий дело с грязью и сажей, мог оставить мертвое тело на свалке. Время нападения, отрезанные груди, очевидное перемещение тела, повторное посещение свалки – все говорило за то, что неизвестный ведет в основном ночной образ жизни. Я предполагал, что он должен приходить на кладбище (может быть, даже на похороны) и заново прокручивать все в мозгу, пока не убедит себя, что у него с Бетти Джейн «нормальные» отношения. По этой причине даже после ареста подозреваемого от детектора лжи было бы мало толку. Жил он, вероятно, где-то на полдороге между домом Бетти и местом ее работы.

Полиция не располагала серьезными уликами, но представила двух подозреваемых. Один – сосед девушки, приятель и, по его собственному выражению, жених Чарльз Ф. Соулт по прозвищу Буч (в переводе с диалекта означает «мясник». – Прим. пер.). Но детективы больше склонялись к кандидатуре другого – того самого мужчины, который нашел тело Бетти и в чьей истории не сходились концы с концами. В прошлом железнодорожный машинист, он находился на пенсии по нетрудоспособности. Подозреваемый заявил, что вышел прогуляться на природе, но вместо этого оказался на свалке. Выгуливавший собаку старик заметил, как он там мочился. Для длительной ходьбы машинист был одет неподходящим образом и, хотя моросил дождь, оставался абсолютно сухим. Он жил в четырех кварталах от дома Бетти и несколько раз безуспешно пытался завязать с ней знакомство. В полиции человек сильно нервничал и объяснил, что вообще не хотел заявлять о теле из боязни, что его заподозрят, – типичная отговорка тех, кто делает первый ход, пытаясь внедриться в расследование и отвести от себя подозрение. Он любил пиво, слыл заядлым курильщиком и, безусловно, обладал достаточной силой, чтобы совершить убийство. За ним числились случаи антиобщественного поведения. Подозреваемый и его жена заявили, что в вечер убийства находились дома вдвоем и смотрели телевизор, что не давало серьезного алиби. – Я предупреждал полицию, что субъект вроде него, связавшись с прокурором, может в дальнейшем на сотрудничество не идти. Именно так и произошло – подозреваемый пригласил адвоката и отказался от детектора лжи.

Все это звучало многообещающе, но смущал факт, что подозреваемый был женат, имел двоих детей и жил с супругой. Стиль убийства был не тот. Женатый преступник по отношению к женщинам обычно проявлял себя яростным садистом и издевался над ними не после, а до их смерти. К тому же ему исполнилось тридцать лет, что казалось мне многовато.

Соулт выглядел более перспективным кандидатом. Он по всем параметрам соответствовал портрету. Вырос в неблагополучной семье (его родители расстались, когда он был еще маленьким). Властная мать постоянно вмешивалась в жизнь сына. В двадцать шесть лет он не приобрел сексуального опыта – по его собственному признанию полиции, вступал в половые отношения с женщинами старше себя всего два раза, и обе над ним посмеялись. Соулт сказал, что они с Бетти Джейн любили друг друга и собирались пожениться, хотя Бетти не прерывала связей с другими мужчинами. Я чувствовал, если бы девушка осталась жива, она рассказала бы совсем иную историю. На беседах в полиции Соулт постоянно плакал и говорил, что во время похорон чуть не прыгнул в гроб к своей возлюбленной. Мне сообщили из полиции, что Буч Соулт и его брат Майк работали мусорщиками.

– Боже, это же превосходно! – воскликнул я.

Они знали свалку, имели к ней доступ и обладали необходимыми средствами для транспортировки тела. Но чем больше заинтересовывал меня Буч в качестве подозреваемого, тем сильнее беспокоили две вещи. Во-первых, как я и ожидал, Буч оказался заморышем не крупнее Бетти, и я не мог понять, как он ухитрился перетащить ее тело. Во-вторых, во влагалище убитой обнаружили сперму, что означало обычное изнасилование. Меня бы не удивило семя на теле, на трусиках или других предметах одежды жертвы, но только не это. Подобно Дэвиду Берковицу, искомый «неизвестный субъект» был мастурбатором, а не насильником, и не получал сексуального удовлетворения путем обычного акта. Тут концы не сходились с концами.

Само убийство казалось по форме исполнения смешанным – организованно-неорганизованным – и напоминало случай с Франсин Элвесон в Нью-Йорке: то же молниеносное нападение, уродование лица и гениталий. Но если у Франсин отсекли соски, то Шейд полностью лишили грудей. Но в Нью-Йорке более крупный Кармин Калабро отнес хрупкую Франсин всего на два этажа выше и занимался мастурбацией рядом с ее телом. Памятуя об уроках дела Одома и Лоусона, я заключил, что имеется всего одно логическое решение.

Вероятно, Буч Соулт встретил Бетти Джейн, когда та шла с работы. Они поругались. Буч ударил девушку, и она лишилась сознания. Преступник перетащил тело в уединенное место, ударил еще и убил. Затем отрезал волосы, изуродовал тело и забрал груди в качестве сувенира. Но между первым нападением и убийством Бетти была изнасилована, и это не мог совершить сексуально неполноценный, всю жизнь подавляемый матерью Буч Соулт. Так же как не мог он в одиночку перенести на свалку тело. Логически напрашивался вывод о втором подозреваемом – Майке, брате Буча. У него было то же детство и та же работа. Некоторое время он провел в лечебнице для душевнобольных, в его деле значилась попытка нападения на человека, отмечались проблемы поведенческого характера, неспособность совладать с собственным гневом. Основное различие между ним и братом заключалось в том, что Майк был женат, хотя влияние властной матери сказалось и на нем. В день убийства Бетти Шейд жена Майка находилась в родильном отделении больницы. Ее беременность послужила Майку побудителем и лишила мужа возможности получать сексуальное удовлетворение. Вероятно, после нападения на жертву перепуганный Буч побежал к брату, и тот сначала изнасиловал бесчувственное тело, а потом помог ему избавиться от трупа.

Я посоветовал полиции отказаться от давления и угроз и применить мягкий подход, но, к сожалению, они уже несколько раз беседовали с Бучем и даже подвергали его испытанию на детекторе лжи. Как я и предсказывал, оно не выявило обмана – только неадекватную эмоциональную реакцию. Тогда я порекомендовал сосредоточиться на Майке и вбивать в его голову, что за ним лишь изнасилование и соучастие в сокрытии трупа, но если он откажется сотрудничать, то окажется в таком же дерьме, как и брат. Такая. тактика дала свои плоды. Оба брата и их сестра Кэти Везингер, которая называла себя лучшей подругой Бетти Шейд, были подвергнуты аресту. Как выяснилось, Кэти тоже принимала участие в сокрытии тела.

Что же на самом деле произошло? По-видимому, Буч пытался вступить в половые отношения с сексуально привлекательной и сексуально опытной Бетти Шейд, но потерпел фиаско. Чувство обиды было так велико, что он потерял голову. Ударив девушку, Буч перепугался и позвал брата. Но ярость только возросла, когда он понял, что Майк может совершить половой акт, а он нет. Эта ярость так и не утихла, и через четыре дня Соулт «довершил дело», изуродовав труп.

Одну грудь жертвы нашли, а вторая, по свидетельству Майка, хранилась у брата и так и не была обнаружена.

Чарльз Соулт был признан виновным в убийстве первой степени, а Майк после просьбы о помиловании направлен в заведение для душевнобольных. Шеф полиции Ридер публично заявил, что мы оказывали им содействие в поимке преступников и достижении их признания. А нам повезло в том, что местный партнер был знаком с нашими методами и понимал, в чем заключается процесс сотрудничества между полицией и Квонтико.

В результате этого сотрудничества удалось поймать убийцу и его сообщника до того, как они решились на новое преступление. Шеф Ридер и его люди вернулись к своим непосредственным обязанностям – поддержанию правопорядка в Логане, штат Пенсильвания. А я – к своим ста пятидесяти текущим делам, надеясь, что случай с Бучем-Чарльзом Соултом поможет мне хотя бы в одном из них легче войти в образ преступника и жертвы.

Глава 10

У каждого своя ахиллесова пята

Как-то вечером много лет назад, сразу после окончания моего неудачного обучения в колледже в Монтане, мы ужинали с родителями в пиццерии «Золотой поток», что в Юниондейле на Лонг-Айленде. Я только собрался проглотить кусок ароматной сырной смеси, как мать внезапно спросила:

– Джон, у тебя были женщины?

Я чуть не поперхнулся и с трудом протолкнул пиццу в горло. В середине 60-х годов матери не задавали таких вопросов своим девятнадцати – двадцатилетним сыновьям. Покосившись на отца, я заметил, что он сидел с каменным лицом. Вопрос матери застал врасплох и его.

– Ну, так как же? – не отступала она. Моя мать недаром носила фамилию Холмс,

– Гм… да… мама, были.

Ее лицо скривилось от отвращения.

– Кто она такая?

– Да так… вообще-то их было несколько… – аппетит, с которым я пришел в пиццерию, начисто пропал.

Я не сказал, что одна из них – лет пятнадцати – жила в доме для незамужних матерей в Бозмене. Хорошо еще не ляпнул, что я их всех расчленил, а трупы попрятал по их собственным подвалам.

– И которую ты намереваешься взять в жены? – продолжала допрос мать.

Я снова повернулся к отцу. Выручай, па!

– Видишь ли, Долорес, сейчас на это смотрят не так серьезно.

– На это смотрят всегда серьезно, – отрезала мать и снова обратилась ко мне. – А что если твоя будущая невеста спросит, были ли у тебя женщины до нее?

Я застыл, не дожевав куска пиццы:

– Скажу ей правду.

– Ни в коем случае! – воскликнул отец.

– Что ты имеешь в виду, Джек? – вскинулась мать. Ну-ка, папа, выкручивайся!

Допрос окончился неловкой для всех патовой ситуацией. Но из того вечера я так ничего и не вынес. Кое о чем из прошлого рассказал Пэм сам, о другом она догадалась, но, вопреки опасениям матери, согласилась выйти за меня замуж. Много позже, уже на службе в ФБР в качестве психолога и специалиста по тяжким преступлениям, вспоминая допрос матери, я внезапно осознал, что и теперь, обладая колоссальным аналитическим опытом, я повел бы себя во время той инквизиции не лучшим образом. Потому что она поймала меня на уязвимом месте – правде.

Приведу другой пример. С тех пор как я стал официальным специалистом по подготовке психологического портрета, мне поручили самостоятельно отбирать и готовить учеников, и поэтому с моей группой у меня складывались тесные отношения. Некоторые из них сами стали звездами. Но если бы меня попросили определить лучшего из последователей, я бы назвал Грега Купера. Послушав на семинаре Кена Лэннинга и Билла Хэгмейера, Грег оставил престижную должность начальника полиции в Юте и поступил в ФБР. Он отличился в региональном отделении в Сиэтле, но по-прежнему мечтал о Бихевиористическом подразделении в Квонтико. Из Сиэтла он запросил мой анализ дела об убийце с Грин-Ривер, а когда я приехал на телепередачу с участием зрителей «Жизнь в погоне», вызвался поработать моим шофером и гидом. Я стал начальником Исследовательского подразделения поддержки, а Грега перевели в резидентуру ФБР в округ Ориндж, и оттуда я его вызвал в Квонтико.

Попав в подразделение, Грег поначалу делил подвальный кабинет без окон с Джаной Монро, которая прежде была офицером полиции и детективом по расследованию убийств в Калифорнии. Кроме всяких других замечательных качеств, Джана была потрясающе красивой блондинкой. И любой другой мужчина обрадовался бы такому назначению. Но Грег оказался истинным мормоном, прямодушным человеком и добрым семьянином. У него было пятеро очаровательных детишек и сногсшибательная жена Ронда, для которых переезд из солнечной Калифорнии в сонную, жаркую, дождливую Виргинию сам по себе являлся жертвой. Каждый раз, когда жена спрашивала о соседе по кабинету, Грег всячески увиливал и менял тему разговора.

Месяцев через шесть после того, как Грег поступил в наше подразделение, Ронда появилась на рождественской вечеринке. Меня в то время в городе не было, но живая от природы Джана на празднике, конечно, присутствовала и, сообразно ситуации, надела тонкое, короткое, облегающее ярко-красное платье с глубоким вырезом.

Когда я вернулся, мой заместитель Джим Райт, взявший на себя руководство Программой составления психологического портрета, доложил, что после вечеринки между Грегом и Рондой произошла настоящая баталия. Женщине неприятно было узнать, что ее муж все дни напролет делит помещение с красивой, очаровательной и напористой агентом-женщиной, которая чувствует себя одинаково свободно и на полигоне и на танцевальной площадке. Пришлось попросить секретаря оторвать Грега от дел и передать, что я хочу его немедленно видеть. Он выглядел озабоченным. Грег всего шесть месяцев работал в нашем подразделении. Он давно о нем мечтал и хотел проявить себя с наилучшей стороны. Я оторвал взгляд от письменного стола.

– Грег, прикройте дверь и садитесь, – мой тон не предвещал ничего хорошего, и он стал еще настороженнее. – Я только что разговаривал по телефону с Рондой, – продолжал я. – Насколько я понимаю, у вас с ней проблемы?

– Вы разговаривали с Рондой? – Грег не глядел на меня, а уставился на телефон прямой связи с директором.

– Видите ли, Грег, – я постарался, чтобы мой голос прозвучал наставнически-успокаивающе, – я бы и хотел вас прикрыть, но поскольку вы с Джаной повели себя в открытую, я ничего не могу сделать. Ронда, по-видимому, знает, что происходит у вас с Джаной…

– У нас с Джаной ничего не происходит! – пролепетал он.

– Я понимаю, что наша работа постоянно приводит к стрессам, но у вас потрясающе красивая жена и очаровательные дети. Не кидайтесь этим.

– Джон, это вовсе не то, о чем вы думаете, – продолжал оправдываться Грег, – и не то, что подозревает она. Верьте мне, – он все время смотрел на телефон, словно старался сосредоточиться и испепелить его взглядом. На лбу у него выступил пот, на шее вздулась сонная артерия. Он быстро доходил до кондиции.

И тут я бросил валять дурака:

– Ну, что, несчастный, вы еще смеете претендовать на роль допрашивающего? – в то время Грег готовил главу о ведении допроса для учебника классификации преступлений. – В чем вы виноваты?

– Клянусь, Джон, ни в чем!

– И тем не менее я вас сумел расколоть. Вас – абсолютно невиновного. Вас – бывшего начальника полиции, столько раз самого ведущего допрос. Обвел вокруг пальца, как младенца. Что вы на это скажете?

По лысеющей голове Грега покатился пот облегчения. Тогда он ничего не сказал, но про себя все, что надо, отметил. Мне удалось провернуть с ним эту штуку, поскольку когда-то ее успешно проделали со мной и при случае проделали бы опять. Мы все уязвимы. Неважно, сколько человек знает, какой у него опыт и сколько он провел успешных допросов. Неважно, что он владеет их методикой. Можно поймать каждого, если знать его уязвимое место. Я понял это после одного из своих первых случаев и впоследствии постоянно пользовался – и не только для наглядной демонстрации ученикам. Тогда я впервые «инсценировал» допрос.

Специальный агент Роберт Лиери из Рома, штат Джорджия, описал по телефону детали ужасного случая и просил заняться им в первую очередь. За неделю до этого в Адэрсвилле, что в тридцати минутах езды от Рома, пропала Мэри Фрэнсис Стоунер, живая, симпатичная двенадцатилетняя девочка. Школьный автобус оставил ее у дорожки, ведущей к расположенному примерно в ста ярдах в глубине дому, и с тех пор ее больше никто не видел. Позже ее тело нашли в десяти милях в лесистых «аллеях любви». Юноша и девушка заметили яркую желтую курточку, натянутую на голову жертвы, и, ничего не трогая (важная деталь), сообщили в полицию. Причиной смерти послужил удар тупым предметом по голове. Вскрытие установило, что череп был проломлен большим камнем, а на фотографиях с места преступления прямо рядом с головой жертвы виднелся залитый кровью булыжник. К тому же на шее виднелись следы пальцев, по которым установили, что душивший стоял сзади.

Прежде чем начать изучать материалы, я хотел как можно больше узнать о жертве. О Мэри Фрэнсис говорили только хорошее. Она была общительным, дружелюбным, очаровательным ребенком. Мягкая, невинная девочка была тамбурмажором в школьном оркестре и часто на занятия приходила в форме. Очень смышленая, она выглядела на свои двенадцать лет и не старалась казаться восемнадцатилетней. Не отличалась неразборчивостью в знакомствах, никогда не употребляла ни наркотиков, ни спиртного. Вскрытие показало, что до изнасилования она оставалась девственницей. В целом Мэри Фрэнсис представляла собой то, что мы называем, жертвой категории малого риска из окружения малого риска.

Выслушав факты, поговорив с Лиери, изучив дела и фотографии с места преступления, я набросал следующую записку:

Портрет:

Пол – м.

Раса – б.

Возраст – от двадцати пяти до тридцати

Семейное положение – женат: проблемы в семье или разведен.

Военная служба – уволен за провинность или по медицинским показаниям.

Род занятия – синий воротничок: электрик, сантехник.

IQ – средний, выше среднего.

Образование – в лучшем случае школа; исключен.

Криминальное прошлое – поджог, изнасилование.

Характер – самоуверенный, нахальный, проходил детектор лжи.

Цвет автомобиля – черный или синий.

Допрашивать – напористо, в лоб.

Изнасилование было случайным, а не спланированным действием. Неаккуратный, растрепанный вид одежды Мэри Фрэнсис свидетельствовал о том, что ей приказали раздеться, а после изнасилования разрешили наскоро надеть все снова. На фотографии было заметно, что один шнурок не завязан, а в отчете сказано, что на трусиках обнаружена кровь. Поскольку на теле не было мусора, я сделал вывод, что девочку изнасиловали в машине, а не в лесу, там, где нашли тело. Внимательно вглядевшись в достаточно обычные фотографии с места преступления, я начал понимать, как все происходило. Смог представить преступление в целом.

Благодаря общительной, доверчивой натуре, к Мэри Фрэнсис оказалось легко приблизиться в такой относительно безопасной зоне, как остановка школьного автобуса. Неизвестный субъект, вероятно, подозвал ее к своей машине, схватил и затащил внутрь или, угрожая пистолетом или ножом, заставил сесть саму. Удаленность места, где было найдено тело, указывало на то, что он хорошо знал округу и понимал, что там его не потревожат.

Характер похищения говорил о том, что преступление не было запланированным. Насильник принял решение спонтанно – проезжая мимо, как в случае с Одомом и Лоусоном: не подвернись жертва – и убийство могло бы не совершиться. Неизвестный заметил привлекательную веселую девочку и, подхлестываемый фантазиями, принял ее невинную общительность за неразборчивость и желание развлечься сексуальными забавами.

Но ничего не могло быть дальше от истины. Когда преступник набросился на нее, Мэри Фрэнсис закричала, стала звать на помощь, принялась умолять о пощаде. Фантазии фантазиями – он пестовал их годами, но реальность оказалась куда менее привлекательной. Преступник понял, что ситуация вышла из-под контроля и он оказался в дерьме. И тут решил, что единственный путь – убить. Но девочка отчаянно сражалась за жизнь и справиться с ней оказалось не так просто, как он предполагал. Поэтому, чтобы облегчить себе задачу и сделать жертву послушнее, насильник велел ей одеться и пообещал отпустить: сказал, что позволит уйти или привяжет к дереву.

Но как только Мэри повернулась к нему спиной, схватил ее за горло и принялся душить. Вероятно, она потеряла сознание, но удушение требует большой силы рук. Убийца не мог справиться с ней раньше и теперь не довел дело до конца. Он затащил девочку под дерево, подобрал с земли первый попавшийся большой булыжник и убил, ударив три или четыре раза по голове.

Не думаю, что жертва и насильник были знакомы, но по крайней мере несколько раз встречались в городе: девочка узнала мужчину, а у того хватило впечатлений, чтобы сформировались связанные с ней сексуальные фантазии. Может быть, он видел, как Мэри ходила в школу в форме оркестрантки. Поскольку убийца покрыл голову жертвы курточкой, я понял, что он в отчаянии от собственного преступления. Но я так же знал, что время работает против полиции: чем дольше организованные преступники подобного медитирующего типа размышляют над содеянным, чем больше находят себе оправданий, тем труднее впоследствии добиться от них признания. Даже испытания на детекторе лжи дают в лучшем случае неубедительные результаты. И как только неизвестный субъект почувствует, что погоня не наступает на пятки и отъезд не вызовет подозрений, он тут же переедет в другой конец страны, где обнаружить его будет непросто и где другая девочка, вполне вероятно, окажется в опасности.

У меня не вызывало сомнений, что «неизвестный субъект» – местный житель и полиция почти наверняка с ним уже беседовала. Он шел на сотрудничество, но был дерзок и ни за что бы не раскололся, если бы его обвинили. Настолько сложное преступление вряд ли могло оказаться первым, хотя предыдущее, скорее всего, не было убийством. Его черной или синей машине несколько лет, потому что новую он осилить не может, но она в рабочем состоянии и хорошо ухожена. Все в ней на месте. По опыту я знал, что организованные, обстоятельные люди больше любят автомобили темных цветов.

Выслушав все это по телефону, один из полицейских офицеров заметил: – Вы точно описали одного подозреваемого типа.

Считалось, что он замешан в совершении другого преступления, и совершенно совпадал с портретом. Его звали Дарелл Джен Девьер. Белый мужчина двадцати четыфех лет, был дважды женат и дважды развелся, но в настоящее время жил с первой бывшей женой. Он зарабатывал на жизнь, подстригая деревья в Роме, где его подозревали в изнасиловании тринадцатилетней девочки, но так и не осудили. После первого развода Дарелл вступил в армию, но через несколько месяцев был за самоволку уволен. Водил черный «форд-пинто», который содержал в хорошем состоянии. Юнцом привлекался за хранение «коктейля Молотова». После восьмого класса отчислен из школы, но тест Ай-Кью показал коэффициент 100–110.

У него выясняли, не заметил ли он чего-нибудь подозрительного, поскольку за две недели до похищения Мэри подстригал деревья для электрокомпании на той же улице. Полиция сообщила, что в тот самый день его планировали проверить на детекторе лжи.

– Неудачная мысль, – ответил я. – Тест ничего не даст. Только усилит способность подозреваемого сопротивляться допрашивающим.

В то время у нас было мало практики допроса, но из бесед в тюрьмах и изучения дел серийных убийц я многое вынес и знал, о чем говорил. На следующий день мне перезвонили. Как я и ожидал, результаты проверки на полиграфе оказались неопределенными.

Теперь преступник знал, что может обмануть машину. И чтобы его расколоть, следовало организовать допрос в полицейском участке ночью. Сначала он не насторожится, и это сделает его уязвимым. К тому же поймет, насколько серьезны намерения полиции. Не будет рассчитывать на передышку – скажем, на завтрак или обед, и не испугается, что в случае признания его отдадут на растерзание журналистам. Я настаивал, чтобы допрос проводила совместная команда полиции Атланты и местного отделения ФБР, дабы подозреваемый осознал, что ему противостоит вся мощь правительства Соединенных Штатов. На стол я советовал навалить папки с его именем на обложках, даже если внутри будут одни лишь чистые листы.

И самое главное: на низкий столик без каких-либо комментариев положить окровавленный булыжник, чтобы подозреваемый видел его под углом в сорок пять градусов. И внимательно наблюдать за всеми невербальными знаками – малейшим изменением в поведении, дыхании, потливости, биении сонной артерии. Если подозреваемый и есть убийца, он не сможет не отреагировать на камень, даже если о нем не будет сказано ни слова.

Требовалось привнести в допрос то, что я называл фактором страха, когда подозреваемый был готов обмочить штаны. Честно говоря, дело Мэри Стоунер я превратил в лабораторию проверки своих теорий. Многие, позже отшлифованные методы, брали начало именно в нем. Он не признается, предупредил я полицию. В Джорджии смертная казнь не отменена. Даже если его посадят в тюрьму, в первый же банный день он крупно рискует задом – заключенные не любят растлителей малолетних и бросятся на него все как один. Притушите свет, советовал я. Пусть освещение будет таинственным. Во время допроса в комнате должны находиться не более двух человек – желательно, один из ФБР, другой из полицейского управления Адэрсвилла. Притворитесь, что понимаете его, знаете, что происходит в его мозгу, ощущаете, какой на него давит стресс. Как ни противно, свалите вину на жертву. Предположите, что это она соблазнила его. Кинулась, побудила к половому сношению, а потом принялась шантажировать. Дайте ему приемлемый сценарий, возможность объяснить свои действия.

По опыту других дел я знал, что при ударе тупым предметом или ножом убийце редко удавалось не испачкаться кровью жертвы. И грех было это не использовать. Я порекомендовал, как только Девьер начнет юлить, сказать, что самое серьезное в его деле то, что на нем обнаружена кровь Мэри Стоунер. Да, да, Джен, – на руках, на одежде. Вопрос не в том, ты ли это сделал. Мы знаем, что ты. Но мы хотим знать почему? И нам кажется, что мы понимаем. Тебе остается только подтвердить, правы мы или нет.

Так все и произошло. Девьера завели в комнату, и в следующую секунду он заметил камень. Лоб покрылся испариной, дыхание участилось. Жесты стали иными, чем на прошлом допросе: робкими, неуверенными. Следователи свалили вину на девочку и, когда Девьер клюнул, привели аргумент с кровью. Подозреваемый растерялся. Часто с уверенностью можно сказать, что следователь попал в точку, если арестованный умолкает и начинает внимательно прислушиваться к его словам. Невинный обычно взрывается. Но даже если преступник кричит и устраивает истерику, чтобы сбить вас с толку, разницу вы все равно почувствуете.

Девьер признался, что совершил изнасилование, и согласился со следователем, что девочка ему угрожала. Боб Лиери заметил, что убийство было непроизвольным – в противном случае Джен использовал бы что-нибудь получше, чем камень. В конце концов Девьер признался в убийстве и в прошлогоднем изнасиловании в Роме, был признан виновным и приговорен к смертной казни. Он умер в Джорджии на электрическом стуле 18 мая 1995 года, проведя в тюрьме после убийства и ареста шестнадцать лет – на четыре года больше, чем прожила на свете Мэри Фрэнсис.

Ключ к разработанной мною системе допроса заключается в творческом подходе – использовании воображения следователя. Я задавал себе вопрос: «Что бы я чувствовал, если бы совершил это сам?» каждый из нас в чем-то уязвим. И всякий уязвим по-своему. При моей неряшливой системе учета я, например, каждый раз покрывался потом, когда меня вызывал начальник и требовал показать расходные счета. Слабым местом может быть все что угодно.

У каждого своя ахиллесова пята.

Уроки дела Девьера оказались шире безумного мира сексуальных убийств. Они плодотворны в том числе и тогда, когда речь идет о растратах, коррупции, воровстве, укрывательстве краденого или операции проникновения в коррумпированный орган. Все что угодно – принцип один и тот же. Я всегда советую метить в самое слабое звено цепи: высветить нужного человека, дать ему понять, сколько против него всего имеется, заручиться поддержкой и с его помощью выявить остальных.

В любом деле о тайном сговоре ключевой вопрос – подбить одного из многих, выступить государственным свидетелем так, чтобы его показания обрушили целиком весь карточный домик. Выбор нужного человека имеет первостепенное значение, потому что стоит схватиться за того, которого не удастся расшевелить – и он сорвется с крючка, а с ним ускользнут и все остальные.

Допустим, ведется расследование о коррупции в большом городе и под подозрением находятся человек восемь-десять из одной организации. Главная приманка – ее первое или второе лицо. Но психологический портрет показывает, что, несмотря на коррумпированность, он – цельная личность: не пьяница, не бабник, напротив, хороший семьянин, обладает приличным здоровьем, не отягощен финансовыми проблемами, то есть не имеет никаких уязвимых сторон. Если ФБР возьмется за него, много шансов за то, что он будет все отрицать и пошлет вас к черту.

Подобраться к нему, как в случае любого организованного преступления, можно через рыбку помельче. Мы просматриваем досье и замечаем, что один кандидат подходит для наших целей больше других. Он не из руководящего эшелона, обычный чиновник, но ведет все дела. Работает лет двадцать, поэтому все свои средства вложил сюда. Его здоровье ослабло, возникли финансовые неурядицы. И то и другое создало уязвимость.

Далее следует подобрать подходящего человека для ведения допроса. Обычно я предпочитаю кого-нибудь постарше и более властного, чем подозреваемый. Модно одетого, с внушительной наружностью, способного на расслабляющий подопечного шутливый дружеский тон, но, когда требуют обстоятельства, становящегося абсолютно серьезным и напористым. Если через несколько недель подозреваемый уходит в отпуск или предстоит его день рождения или юбилей, я советую воспользоваться этим и перенести допрос. В управлении полиции ему дают понять, что, если он не согласится на сотрудничество, вполне возможно, что предстоящий отпуск будет последним, который он проведет с семьей. И это становится дополнительным рычагом для достижения цели. «Инсценировка», как в деле убийцы Стоунер, обеспечивает эффект с любого типа преступниками. При широко ведущемся расследовании я советую сосредоточивать все материалы в одном месте, даже если это не обязательно требуется для самого дела.

Например, если оперативной группе отведена комната для заседаний, соберите в ней всех агентов и весь персонал, сложите все папки, и подозреваемый тут же почувствует серьезность ваших намерений. Еще лучше «украсить» стены сильно увеличенными отпечатками со сделанных скрытой камерой негативов я другими свидетельствами того, насколько широко и официально ведется расследование. Последний мазок – парочка видеомагнитофонов, прокручивающих пленки о вашем подопечном, – и дело в шляпе.

Моя излюбленная деталь – настенные диаграммы, которые показывают, какие сроки в случае вынесения приговора получит каждый из подозреваемых. Ничего особенно глубокого в этом нет, но мой метод обеспечивает постоянный нажим на допрашиваемых и не позволяет им забыть о маячащем впереди позорном столбе. Таким образом обеспечивается максимальное наращивание фактора страха. Лучшее время для проведения допроса – поздняя ночь или раннее утро. В эти часы люди расслаблены и более уязвимы. К тому же, коль скоро следственная группа работает по ночам, подозреваемый тут же понимает, что дело серьезное и ему придается большое значение. Еще одно преимущество ночных допросов – вашего подопечного никто не видит. Ведь сделка не состоится, если он поймет, что его «засекли».

Залогом успеха любой сделки является правда и обращение к рассудку и здравому смыслу подозреваемого. А «инсценировка» призвана приковать его внимание к ключевым элементам. Если бы мне предстояло вести допрос воображаемого коррумпированного чиновника, я позвонил бы ему поздно вечером и сказал бы что-нибудь вроде этого:

– Сэр, очень важно, чтобы вы сумели поговорить со мной сегодня же ночью. Как раз в этот момент агенты ФБР находятся у ваших дверей, – я не забываю подчеркнуть, что мой подопечный не арестован, но настоятельно рекомендую ему ехать с нашими людьми. Обвинение еще не выдвинуто, поэтому запугивать его не следует.

В конторе я его специально немного мариную. Если видишь, что соперник в футбольном матче готовится нанести решающий удар, полезно воспользоваться тайм-аутом, чтобы сбить у нападающего пыл. Каждый знает, какое впечатление перед важной встречей производит закрытая дверь кабинета. И вот он переступает порог моей комнаты. Я стараюсь казаться дружелюбным, отзывчивым, понятливым – мол, мужчина с мужчиной всегда договорится. Называю его по имени.

– Хочу, чтобы вы ясно поняли, что вы не арестованы. – И повторяю опять: – В любой момент, как только пожелаете, вы можете уйти. И мои люди отвезут вас домой. Но, полагаю, вам лучше выслушать, что я желаю вам сказать. Быть может, наша встреча окажется в вашей жизни самой важной. Еще я хочу, чтобы вы знали: нам известна ваша история болезни и поэтому рядом дежурит медицинская сестра. – Это сущая правда. Мы и выбрали его потому, что этот человек уязвим.

И вот начинается обхаживание. Я подчеркиваю, что ФБР понимает, что подопечный – мелкая сошка, что ему недоплачивают за то, что он делает, и что нам нужен совсем другой человек. – Сами видите, по этому делу мы беседуем с очень многими. Корабль тонет – в этом нет никакого сомнения. Можете пойти с ним на дно, а можете выплыть, ухватившись за спасательный круг. Мы знаем, что вас использовали, вами манипулировали к выгоде других, гораздо более могущественных людей. И от имени государственного прокурора предлагаем вам сделку.

Тут я произвожу отсекающий залп:

– Предлагаю вам это единственный раз. По вашему делу со мной работают двадцать агентов. Мы можем арестовать любого. Как вы думаете, неужели ни один не расколется? И тогда вы с остальными пойдете на дно. Хотите тонуть со своими боссами – ваше право. Сегодня последняя ночь, когда мы беседуем просто так. Будете сотрудничать?

Если он соглашается – и это действительно идет ему на пользу, – мы сводим его с прокурором. Но прежде я прошу его в качестве жеста доброй воли сесть за телефон и устроить мне встречу с другими игроками. Нельзя, чтобы он передумал и пошел на попятную. И как только ломается первый, остальные сдаются один за другим.

Эффективность подобного метода, даже если о нем известно заранее, заключается в том, что он выгоден и следователю, и подозреваемому. Он основывается на чистой правде и подстраивается под судьбу, конкретную ситуацию и эмоциональный настрой подопечного. Даже я в качестве гипотетического подозреваемого, прекрасно зная, что инсценировка призвана произвести впечатление, пошел бы на сделку, потому что она представляла бы собой наилучший выход. Стратегия допроса здесь та же, что я разработал для дела Стоунер. И я продолжаю размышлять, что на месте преступника ощутил бы сам.

Потому что у каждого своя ахиллесова пята. Гарри Трэпнелл был вооруженным грабителем и угонщиком самолета. Я беседовал с ним в Марионской федеральной тюрьме, штат Иллинойс, и он, как почти что любой преступник, с которым я имел дело, показался мне смышленым и проницательным. Он был очень самоуверен и похвастался, что мог бы симулировать любое психическое заболевание, так что тюремный врач ему тут же бы поверил. И еще считал: окажись он на свободе – и ему будет удаваться обходить закон.

– Вам меня не поймать! – утверждал он.

– Ладно, Гарри, – согласился я, – предположим, ты выбрался на волю. Ты достаточно сообразителен, чтобы порвать все связи с семьей. Сам знаешь, иначе шпики тут же сядут тебе на хвост. Но я слышал, что твой отец был боевым офицером в чинах и имел много наград. Ты его уважал и любил, хотел стать таким же, как он. И все твои неурядицы с законом начались, когда он умер.

По выражению его лица я понял, что задел нужную струну.

– Твой отец похоронен на Арлингтонском национальном кладбище. Предположим, я пошлю агентов к могиле на Рождество, на день его рождения и на годовщину смерти. И что тогда?

Трэпнелл помимо своей воли скривился в усмешке.

– Ваша взяла! – признал он.

И снова наитие снизошло на меня, потому что я пытался поставить себя на место преступника, представить, как бы сам себя чувствовал в его шкуре. А опыт подсказывал, что подход можно найти к любому человеку.

Нечто аналогичное можно было бы проделать и со мной – вычислить дату, которая для меня является эмоциональным побудителем.

У моей сестры Арлены была миловидная светловолосая дочь по имени Ким, которая родилась в тот же день, что и я – 18 июня. Поэтому я чувствовал к ней особую привязанность. В шестнадцать лет Ким уснула и не проснулась, и мы так и не выяснили причину ее смерти. Случилось так, что, примиряя нас со светлой грустью воспоминании, моя старшая дочь Эрика – теперь уже студентка колледжа – выросла очень похожей на Ким. Уверен, что, глядя на нее, Арлена постоянно думает об умершей дочери и представляет, какой бы Ким стала теперь. То же происходит и с моей матерью.

Если бы я охотился на себя самого, то для нападения выбрал бы дату незадолго до дня рождения. В этот период я эмоционально взбудоражен – предвкушаю праздник в кругу семьи и вспоминаю родившуюся со мной в один день Ким, которая была так похожа на Эрику. А если на глаза попадаются фотографии одновременно обеих девочек, раскисаю еще сильнее.

И совершенно неважно, что я прекрасно представляю глобальную стратегию охоты, поскольку сам приложил руку к ее созданию. Если побудитель имеет под собой тревожащие душу человека реальные основания, много шансов за то, что он успешно сработает. В моем случае одно. В вашем – нечто иное.

Но у каждого что-то свое.

Потому что у каждого есть своя ахиллесова пята.

Глава 11

Один из наших

Джадсон Рэй был одной из живых легенд Квонтико. А мог бы ею и не стать. В феврале 1982 года, когда в качестве специального агента отделения ФБР в Атланте он работал по делу АТКЮ, его пыталась убить собственная жена.

Мы узнали друг о друге, хотя лично и не встречались, в начале 1978 года в связи с делом «Сил зла». Серийный убийца, прозванный Чулочным Душителем, нападал на пожилых женщин в Колумбусе, штат Джорджия, – врывался в их дома и душил их собственными нейлоновыми чулками. Все жертвы оказались белыми, хотя медицинская экспертиза располагала уликами, говорящими о том, что преступник черный.

Затем шефу полиции от имени группы из семи человек, именующих себя «Силами зла», пришло напечатанное на бланке Вооруженных сил США встревожившее всех письмо. В нем говорилось, что Чулочный Душитель – негр, и выражалась угроза и отместку за все, что он сделал, убить черную женщину, если к 1 июня («июню, первому», как говорилось в письме) преступник не будет пойман. Авторы утверждали, что уже похитили Гейл Джексон, и грозили к «июню, первому», если их условие не будет выполнено, удвоить количество жертв. В письме намекалось, что бланк был похищен, а сама группа создалась в Чикаго.

Такое развитие событий всем показалось кошмаром. Жестокий убийца, терроризирующий Колумбус, был ужасен сам по себе. Но организованная месть могла разорвать общество пополам. За первым последовали новые письма. Авторы повысили ставку и в дополнение к прежнему условию потребовали выкуп в 10 000 долларов. В поисках хотя бы одного из семи белых мстителей полиция сбивалась с ног, но похвастаться особыми результатами не могла. Гейл Джексон была проституткой. Ее прекрасно знали в обслуживающих Форт-Беннинг барах. И она в самом деле пропала. Джад Рэй служил командиром смены в полицейском управлении Колумбуса. Ветеран вьетнамской войны, он всего добивался сам и теперь прекрасно понимал, что общественность не удастся успокоить, пока не будет ликвидирована двойная угроза со стороны Чулочного Душителя и «Сил зла». Несмотря на затраченные усилия, расследование вперед не продвигалось, и полицейское чутье подсказывало Джаду, что следовало искать не там и не тех. Он всегда старался быть в курсе дел и слышал, что в Квонтико действует программа психологического прогнозирования и составления портрета преступника. Поэтому Джад предложил связаться с Научным бихевиористическим подразделением и проверить, не сможет ли ФБР оказать помощь в раскрытии дел.

Запрос поступил к нам 31 мая через Бюро расследований Джорджии. Несмотря на утверждения первого письма, мы были уверены, что связь преступников с армией и Фортом-Беннингом не случайна. Поэтому в качестве старшего за анализ взялся бывший армейский полицейский Боб Ресслер. Через три дня отчет был готов. Мы не нашли, никаких свидетельств тому, что самозваная организация «Силы зла» состоит из семи человек. Более, того, не верили, что в нее входят белые. Скорее, речь шла о негре-одиночке, который стремился отвлечь от себя внимание и скрыть факт, что Гейл Джексон уже убита. Написание чисел («июня, первого») и употребление для обозначения мер длины метров, а не ярдов, говорило о том, что «неизвестный субъект» военный. Безграмотный текст подсказывал, что он не из офицеров, которые, как правило, обладают хорошим образованием. Опираясь на личный опыт, Боб заключил, что автор письма, скорее всего, артиллерист или армейский полицейский в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Вероятно, он уже убил двух женщин – отсюда угроза «удвоить количество жертв», очевидно тоже проституток. И мы не исключали возможности, что он и есть Чулочный Душитель.

Портрет распространили в Форте-Беннинге и его округе: в барах и ночных клубах, которые, как было известно, посещала жертва. Полиция Колумбуса быстро вычислила имя прикомандированного к артиллерийскому подразделению форта двадцатишестилетнего чернокожего специалиста четвертого класса Уильяма X. Ханса. Он признался в убийстве Гейл Джексон, Ирен Тиркилд и еще одной женщины, рядовой первого класса Карен Хикмэн, убитой прошлой осенью. Он также подтвердил, что придумал «Силы зла», чтобы сбить полицию со следа. Но настоящего Чулочного Душителя опознали по фотографии, которую удалось сделать на месте преступления случайному свидетелю. Преступником был двадцатисемилетний чернокожий Карлтон Гейри, родившийся и выросший в Колумбусе. Устроив несколько засад в ресторанах, его удалось задержать, но убийца бежал и скрывался вплоть до мая 1984 года. И Ханса и Гейри приговорили за убийства к высшей мере наказания.

Когда волнения в Колумбусе улеглись, Джад Рэй взял отпуск. Он решил организовать при университете Джорджии курс для рекрутов правоохранительных органов из национальных меньшинств и женщин. Осуществив проект, Джад подумывал вернуться к полицейской работе. Но люди с армейским стажем и опытом следователя в то время требовались ФБР. К тому же Рэй был черным, а Бюро отчаянно стремилось представить себя в качестве организации равных для всех возможностей. Он получил предложение и ответил согласием. Впервые мы мельком встретились, когда Джад Рэй оказался на курсах подготовки молодых агентов в Квонтико, завершив которые, получил назначение в Атланту, где ему очень пригодились знания людей и региона.

В следующий раз мы встретились с Джадом, когда в конце 1981 года я приехал в Атланту по делу АТКГО. Как и все в отделении, он активно участвовал в расследовании и координировал действия агентов, занимающихся пятью случаями убийств детей. Но существовала и другая причина его нервозности. Его уже шаткий в течение некоторого времени брак окончательно распадался. Жена запила, постоянно его оскорбляла, вела себя сумасбродно.

– Не хочу больше знать эту женщину, – говорил Джад. Наконец воскресным вечером он предъявил ей ультиматум: либо она меняет свой образ жизни, либо он уходит и забирает с собой двух дочерей – восьми и полутора лет.

К своему великому удивлению, он стал замечать перемены к лучшему. Жена начала внимательнее относиться и к нему, и к девочкам.

– Даже характер будто сделался другим, – вспоминал он. – Она бросила буянить. Старалась обо мне заботиться. Впервые за тринадцать лет брака поднималась по утрам и готовила завтрак. Стала такой, какой я хотел ее видеть. Мне следовало бы понять, что все это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой… Потом на лекциях полицейским я буду приводить в пример этот случай. Если супруга внезапно меняется – к лучшему или к худшему – к ее поведению необходимо отнестись с большим подозрением.

На самом деле жена Джада уже решила его убить и хотела выиграть время, чтобы завершить необходимые приготовления. Пройди все успешно, и она избежала бы унижений развода, оставила бы у себя дочерей и получила бы по страховке за мужа четверть миллиона долларов. Куда как лучше остаться безутешной вдовой погибшего сотрудника ФБР, чем брошенной одинокой женщиной.

Уже несколько дней втайне от Джада его привычки и перемещения изучали двое мужчин. По утрам они дожидались его у дома и следовали за ним в Атланту. Они ждали подходящего случая, чтобы безнаказанно нанести удар и успеть скрыться. Но вскоре убийцы поняли, что это не так-то просто. Джад не зря был опытным полицейским. А первое, что вбивали в голову копу: рука должна быть всегда свободной, чтобы в нужный момент успеть выхватить оружие. Куда бы ни следовали за ним убийцы правая рука Джада была постоянно готова к бою.

Они сообщили об этом миссис Рэй. Убийцы планировали совершить нападение на автомобильной стоянке у дома, но теперь отдавали себе отчет: прежде чем они успеют добить заказанное лицо, Джад свалит по крайней, мере одного из них. С его правой рукой следовало что-то сделать.

Но супруга Рэя решила, что подобным пустякам ее не остановить. Она стала предлагать по утрам в дорогу мужу походную чашку кофе.

– Тринадцать лет ни мне, ни дочерям не готовила завтрак, а теперь пыталась навязать проклятый кофе.

Джад изо всех сил сопротивлялся. У него в голове не укладывалось, как он будет управлять машиной левой рукой, а правой держать кофе. Автомобильные держатели для чашек были еще мало известны. Хотя будь таковой установлен в его машине, и все могло обернуться по-другому.

Убийцы снова явились к миссис Рэй.

– Раз нельзя его взять на стоянке, – предложил – один из них, – попробуем справиться дома.

Операцию наметили на начало февраля. Миссис Рэй увела на вечер детей из дому, и Джад остался в квартире один. Убийцы вошли в здание, поднялись по лестнице и позвонили в дверь. Но их ошибка заключалась в том, что они перепутали номер квартиры. Им открыл белый, и убийцы спросили, где живет их чернокожий приятель. Ничего не подозревавший жилец указал на квартиру напротив.

Но налетчиков видели, и если бы они решились напасть в тот же вечер, сосед непременно бы вспомнил, что двое чернокожих спрашивали его о Джаде Рэе, и сообщил бы об этом в полицию. Поэтому они решили отложить дело и тихо ушли. Возвращаясь в квартиру, миссис Рэй предполагала, что ее поручение выполнено. Боязливо озираясь, она прокралась в спальню, мысленно готовясь набрать телефон службы спасения 911 и прокричать в трубку, что с ее мужем приключилась ужасная беда.

Джад лежал в постели. Она осторожно обошла кровать, но тут он привстал и спросил:

– Чем, черт побери, ты занимаешься?

Поняв, что муж жив, миссис Рэй в панике кинулась в ванную. Но и в последующие дни ее примерное поведение не изменилось, и Джад решил, что жена в самом деле исправилась. Оглядываясь теперь назад, он прекрасно понимал, насколько был в то время наивен. Но после стольких несчастливых лет ему очень хотелось, чтобы жизнь в самом деле наладилась.

Через две недели – 21 февраля 1981 года Джад занимался делом об убийстве Патрика Бальтазара. Тогда в расследовании под кодовым названием АТКЮ произошел настоящий прорыв: на теле погибшего двенадцатилетнего мальчика обнаружили те же волосы и волокна, что и на предыдущем трупе.

Вечером жена Джада приготовила ему ужин по-итальянски. Он только не догадывался, что в соусе, которым были обильно сдобрены макароны, содержалось изрядное количество фенобарбитала. Они еще раньше договорились, что миссис Рэй поведет детей к тете. Джад находился дома один, когда ему показалось, что он слышит перед дверями квартиры какой-то шорох. Свет в коридоре померк – кто-то выкрутил лампочку в спальне старшей дочери. Затем он услышал приглушенные голоса. Это у одного из убийц сдали нервы, и они принялись обсуждать, что делать дальше. Джад так и не понял, как посторонним удалось проникнуть в квартиру, но в тот момент это не имело значения. Незнакомцы уже находились внутри.

– Кто там? – окликнул их Рэй.

Вместо ответа тишину разорвал револьверный выстрел, но пуля пролетела мимо. Джад стремительно скатился на пол, но вторая пуля угодила в левую руку. В комнате по-прежнему было темно, и он попытался укрыться за огромной кроватью.

– Кто там? – снова выкрикнул Джад. – Что вам надо?

Третья пуля попала в кровать. Джад инстинктивно прокручивал в мозгу шансы на спасение. Какое у них оружие? Если «смит и вессон», у убийц еще три патрона. Если «кольт» – значит, только два.

– Эй, парень! – заорал он. – Какого черта?

Почему вы меня хотите убить? Забирайте все, что вам нужно. Я вас не видел. Только не убивайте!

Ответа опять не последовало. Теперь Джад их видел – два силуэта на фоне залитого лунным светом окна.

Видимо, придется умирать, про себя решил он. Не удастся выкарабкаться. Но ты ведь знаешь, что будет потом: утром явятся детективы и станут говорить: «Этот несчастный даже не пытался сопротивляться. Просто позволил себя пристрелить». Ну нет!

Пусть, увидев место преступления, они поймут, что он дрался до последней возможности!

Прежде всего следовало добраться до лежащего на полу с противоположной стороны кровати револьвера. Но огромную постель не так-то просто обогнуть, когда на тебя нацелено оружие.

И тут он услышал:

– Ни с места, козел!

В темноте Джад попятился назад, дюйм за дюймом приближаясь к углу кровати и лежащему на полу револьверу.

Ближе, ближе, но так мучительно медленно. Требовался решительный бросок. Джад ухватился за ножку кровати, прыгнул в сторону, но приземлился неудачно – на правую руку, которую собственным весом прижал к полу. А раненая левая была слишком слаба, чтобы схватить оружие. Один из убийц вскочил на кровать и выстрелил в упор. Джаду показалось, что его лягнул разъяренный мул. Внутри что-то оборвалось. Тогда он не понял, в чем дело, – это пуля пробила спину, пронзила легкое, третье межреберное пространство, вышла из груди и ранила подогнутую правую руку.

Стрелявший спрыгнул с кровати, наклонился над распростертым телом, пощупал пульс и объявил:

– Готов, козел! – после чего убийцы покинули комнату и прикрыли за собой дверь.

Джад был в шоке. Он лежал на полу и не мог продохнуть. Он не понимал, где находится и что с ним случилось.

Потом решил, что вновь оказался во Вьетнаме. Он ощущал запах пороховых газов, видел вспышки выстрелов, но почему-то не удавалось вдохнуть. Закралось сомнение: а может, это не Вьетнам? Не бредит ли он? Но если бредит, отчего так больно в груди?

Джад попытался встать, доплелся до телевизора, щелкнул выключателем. Телевизор подскажет, бред у него или нет? Вечернюю программу новостей вел Джонни Карсон. Джад протянул руку и, чтобы убедиться, что телевизор в самом деле перед ним, потрогал экран, испачкав стекло кровью.

Ему захотелось воды. Он добрел до ванной, открыл кран и подставил ладонь. И тут увидел на руке рану и струящуюся по груди кровь. Тогда Джад понял, что произошло, вернулся в спальню, лег у изголовья кровати и приготовился умирать.

Но он слишком долго был полицейским и не мог себе позволить вот так умереть. Что подумают о нем детективы, когда завтра поймут, что он не боролся за жизнь? Он снова встал, подошел к телефону и набрал 0. Ответила оператор станции. Джад хлебнул воздуху и сообщил, что он агент ФБР и был только что ранен. Оператор немедленно соединила его с управлением полиции округа Де-Калб.

Трубку подняла молодая женщина – офицер полиции. Джад, как мог, повторил, что он агент ФБР и только что ранен. Но слова получились едва различимыми. От фенобарбитала и потери крови он почти не мог говорить.

– Что такое? Почему вы утверждаете, что вы агент ФБР? – возмутилась девушка, и Джад услышал, как она говорит сержанту, что какой-то пьяница притворяется по телефону, что он фэбээровец. Что ей посоветует сержант? Конечно, положить трубку.

Но тут вмешалась оператор и стала убеждать их, что случай в самом деле серьезный и звонившему требуется немедленная помощь. И не отстала до тех пор, пока полицейские не согласились.

– Оператор спасла мне жизнь, – позднее сказал мне Джад.

Он потерял сознание и очнулся только тогда, когда бригада скорой помощи наложила ему на лицо кислородную маску.

– К электрошоку не готовить, – услышал он слова старшего. – Раненый его не перенесет.

Но его удалось довезти до Главного госпиталя округа Де-Калб, где дежурил торакальный хирург, Джад лежал на столе в реанимационном отделении, а врачи отчаянно боролись за его жизнь. Столкновение со смертью обострило сознание Джада, и он сказал себе: «Это не месть того, кого я посадил за решетку. Такому типу ни за что бы ко мне не подобраться. Это дело человека, кому я безоговорочно доверял».

Когда из хирургического отделения его перевели в палату интенсивной терапии, в госпиталь приехал старший специальный агент отделения в Атланте Джон Гловер. Месяцами неимоверным гнетом на него давило дело АТКID, а тут еще это. Как погибшие дети и Джад, Гловер был тоже чернокожим и, пожалуй, самым высокопоставленным представителем своей расы в Бюро. И испытывал к Джаду огромное сострадание.

– Разыщите мою жену, – прошептал раненый. – Заставьте ее обо всем рассказать.

Гловер подумал, что его подчиненный бредит, но врачи уверили, что Джад был в полном сознании и твердой памяти. Он провел в госпитале двадцать один день, и все это время его охраняли, потому что не представляли, кто его убийцы и не явятся ли они снова, чтобы прикончить Джада. Между тем дело никак не продвигалось. Жена находилась в шоке, была насмерть перепугана и благодарила Бога, что муж ее выжил.

Если бы в тот вечер она была дома!

Бригада агентов старалась найти какие-нибудь концы. Джад долгое время служил полицейским и мог нажить себе кучу врагов. Одно было ясно – он поправляется, и вопрос теперь один – не столь тревожный, как прежде, – кто в него стрелял?

Силы полностью вернулись к Джаду только через пару месяцев. Тогда он взялся за накопившуюся со дня нападения кипу счетов. И возопил, увидев сумму в 300 долларов, проставленную телефонной компанией «Сазерн белл». Но постепенно в его мозгу начала складываться цельная картина. На следующее утро он сказал в Бюро, что счет из Телефонной компании может послужить ключом ко всему делу. В качестве жертвы Джада не могли допустить к расследованию, но коллеги внимательно прислушивались к тому, что он говорил.

В счете много раз повторялся номер абонента в Колумбусе. Обратившись в телефонную компанию, агенты выяснили его имя и адрес. Джад и понятия не имел, кто этот парень. С несколькими другими агентами он забрался в машину и отправился за сотни миль от дома. Целью их поездки оказался дом священника, который, как сразу решил Джад, больше походил на торговца спиртным. Фэбээровцы как следует нажали на него, но священник полностью отрицал свое участие в покушении на убийство. Однако агенты не собирались так просто сдаваться. Пострадавший – один из наших, объяснили они. И мы во что бы то ни стало возьмем стрелявшего или стрелявших в него.

Постепенно история начала проясняться. Священник был известен в Колумбусе как человек, который умеет «улаживать дела». В октябре к нему обратилась миссис Рэй и попросила выполнить для нее кое-какую работу. По свидетельству самого священника, он наотрез отказался. Тогда миссис Рэй объявила, что подыщет других людей, но хотела бы воспользоваться его телефоном, а за переговоры деньги обещала вернуть. Она позвонила в Атланту давнишнему соседу, который был во Вьетнаме примерно в то же время, что и Джад, и хорошо разбирался в оружии.

– Это непременно надо сделать! – бросила она в трубку.

– А с телефоном миссис Рэй меня надула, – пожаловался в заключение священник.

Агенты покатили обратно в Атланту, где встретились с бывшим соседом Джада. На него тоже надавили, и он признался, что миссис Рэй хотела заключить с ним контракт на убийство, но он и понятия не имел, что женщина желала избавиться от собственного мужа. В конце концов он ответил, что не знает никого, кто бы мог выполнить такую работу, и посоветовал обратиться к двоюродному брату. Тот в свою очередь познакомил с еще одним парнем, который и нанял двоих убийц.

Всем им – миссис Рэй, бывшему соседу, его двоюродному брату, человеку, заключившему контракт на убийство, и наемным убийцам – было предъявлено обвинение в сговоре с целью убийства. Бывшего соседа в конце концов оправдали, а пятерых остальных приговорили к десяти годам заключения – максимальный срок, который мог дать им судья.

В связи с делом АТКID время от времени я продолжал видеться с Джадом. Постепенно он начал выделять меня среди других. С одной стороны, я не был человеком из его отделения, с другой – прекрасно понимал, с каким напряжением связана его работа и через что ему пришлось недавно пройти. И поэтому он хотел передо мной выговориться. Он признался, что дурная слава о его домашних делах невероятно смущает и ранит его душу. Зная, что пережил Джад, в Бюро хотели ему помочь и намеревались перевести в другой город, подальше от Атланты. Подразумевалось, что там ему будет легче прийти в себя. Но потолковав с самим Джадом и вникнув в его чувства, я понял, что это не так. Наоборот, какое-то время ему следовало оставаться в Атланте.

Я решил поговорить по этому поводу с Джоном Гловером.

– Если Рэя перевести, – заключил я, – он лишится поддержки, которую находит на работе в отделении. Пусть побудет с годик здесь, снова обустроит дочерей поблизости от тети, которая воспитала его самого. А уж если куда-нибудь переезжать, то лучше в Колумбус, где он работал копом и знает людей.

В итоге Рэя какое-то время продержали в зоне Атланты-Колумбуса, пока он не начал постепенно приходить в себя, а потом перевели в нью-йоркское отделение, где основным направлением работы была контрразведка. Он также выступал координатором психологического прогнозирования и постоянно находился на связи с моим подразделением.

А когда у нас появились вакантные места, мы взяли его к себе вместе с Розанной Руссо, также из нью-йоркского отделения, и Джимом Райтом из Вашингтона, который больше года занимался делом Джона Хинкли. Позже Розанна перешла на контрразведовательную работу в Вашингтон, а Джад и Джим стали мировыми знаменитостями и моими близкими друзьями. После того как меня назначили руководителем подразделения, Джим Райт принял программу подготовки психологического портрета. Джад признался, что был поражен тем, что выбрали именно его. Но в Нью-Йорке он проявил себя прекрасным координатором и с его опытом службы в правоохранительных органах начал работать с полной отдачей с самого начала. Он обладал аналитическим умом и быстро всему учился. В качестве офицера полиции он наблюдал за всем «из окопов» и в дальнейшей своей деятельности сохранил этот взгляд. В аудитории Джад не стеснялся приводить в пример свой собственный случай и говорить о его последствиях. Даже приносил и проигрывал магнитофонную пленку с записью своего телефонного звонка. Но слушать ее снова и снова было выше его сил, поэтому он всегда ждал в коридоре, когда пленка докрутится до конца.

Я говорил ему:

– Джад, это просто здорово! – и объяснял: множество деталей на месте преступления – отпечатки пальцев или кровь на экране телевизора – поначалу обманчивы или лишены смысла. Теперь мы начинаем понимать, как на первый взгляд иррациональные элементы способны обретать конкретное значение. – Если бы тебе самому пришлось раскручивать это дело, твой материал оказал бы неоценимую помощь. И он это делал. Его материал из всех, что мы приводили на занятиях, был самым интересным и информативным. Для Джада преподавание стало своего рода катарсисом.

– Я ощущаю личное прозрение, – признавался он. – Готовясь к занятию, словно иду по тропе, на которую еще ни разу не решался ступить. А когда говорю с людьми, открываю еще что-то новое. Заказное убийство или попытка убийства супруга случаются в нашей стране чаще, чем мы можем себе представить. И потрясенные родственники не в состоянии об этом говорить.

Посещение занятий Джада – один из самых ярких эпизодов в моей академической практике. И в этом со мной солидарны многие коллеги. Особенно захватывающий момент, когда Джад подходит к кульминации рассказа и включает магнитофонную пленку.

К тому времени, когда он стал сотрудником нашего подразделения, я уже много занимался поведением преступника после совершения преступления и отчетливо понял: как бы тот ни старался, многие его поступки в этот период не подвластны рассудочному контролю. Опыт Джада заставил его заинтересоваться поведением преступника перед совершением преступления. И раньше мы учитывали роль ускоряющих побудителей, которые толкают человека к роковой черте. Джад существенно раздвинул горизонты исследования, показав, как важно сосредоточиться на особенностях его поведения и межличностных отношениях. Коренное или даже незначительное, но существенное изменение в поведении партнера может означать, что он (или она) уже планируют изменение своего статус-кво. И если муж или жена неожиданно становятся мягче, дружественнее, терпимее, возможно, такое изменение они уже считают неизбежным и неминуемым.

Случаи заказных убийств супругов расследовать очень трудно. Оставшийся в живых представляет собой надежную эмоциональную крепость. Единственный шанс распутать дело – заставить кого-нибудь заговорить. А для этого необходимо понимать ситуацию и видеть ее в динамике. Так же, как любое нарочитое изменение на месте преступления способно повести по ложному следу, поведение одного из супругов до момента убийства – своеобразная форма скрывающей истину инсценировки. Случай Джада более, чем что-либо другое, доказывает, насколько может быть обманчивым поведение на месте преступления. Если бы он умер, мы пришли бы к ложному заключению.

Всякого зеленого полицейского первым делом учат ничего не трогать на месте преступления. Ветеран и специальный агент Джад в полубессознательном состоянии умудрился запутать все, что мог, там, где хотели убить его самого. Отпечатки пальцев и следы передвижений мы бы объяснили попыткой кражи: решили бы, что преступники водили Джада по комнате и требовали показать, где находятся ценные вещи. А заметив кровь на экране, заключили бы, что он лежал на кровати и смотрел передачу, когда его застали врасплох и выстрелили в упор. Самым важным соображением, по словам Джада, было то, что, умри он от ран – и жена вышла бы сухой из воды. Преступление было хорошо спланировано, и ее поведение в достаточной мере подготовило всех в округе. Никто бы не усомнился в том, что перед ним безутешная, оплакивающая мужа вдова.

Я уже упоминал, что мы с Джадом крепко сдружились. Он стал мне почти как брат, которого у меня не было. Я часто шутил, что он на полную катушку крутил мне пленку, чтобы заручиться симпатией. К счастью, этого и не требовалось. Заслуги Джада говорили сами за себя. Теперь он – руководитель Международного учебного подразделения, где его знания и опыт помогают воспитывать молодых агентов и полицейских – мужчин и женщин. Но где бы он ни был, он остается одним из немногих – причем, лучших – сотрудников правоохранительных органов, которые после покушения на их жизнь выжили благодаря характеру и силе воли. А потом сами отдали преступников правосудию.

Глава 12

Самая опасная игра

В 1924 году Ричард Коннел написал рассказ «Самая опасная игра». В нем говорится о том, как охотник на крупного зверя генерал Заров, которому надоело гоняться за животными, присмотрел себе иную, куда более притягательную и хитрую добычу – людей. Рассказ до сих пор пользуется успехом. Недавно моя дочь Лорен читала его в школе. Судя по всему, история Коннела примерно до 1980 года оставалась в области фантазии. Но потом ситуацию изменил обходительный пекарь из Анкориджа (Аляска) по имени Роберт Хансен.

Мы не разрабатывали его психологический портрет обычным образом и не планировали стратегию расследования. В сентябре 1983 года, когда в мое подразделение поступило обращение, в полиции Аляски Хансен уже фигурировал в качестве подозреваемого. Но там хотели убедиться в степени его виновности: мог ли столь неподходящий человек – респектабельный семьянин, столп местного общества – совершить ужасные вещи, в которых его обвиняли.

А произошло вот что.

13 июня прошлого года в полицейское управление Анкориджа вбежала запыхавшаяся девушка. На одном из ее запястий блестели наручники. Она рассказала невероятную историю. Девушка оказалась семнадцатилетней проституткой, к которой на улице подошел рыжий, рябой коротышка и предложил 200 долларов за сеанс минета в его машине. Но когда она стала исполнять его желание, коротышка неожиданно защелкнул на ее запястье наручники, достал пистолет и, угрожая расправой, отвез в свой дом в фешенебельном районе Малдун. Кроме них двоих в доме никого не было. Мужчина сказал, что не причинит ей вреда, если она окажется послушной и будет в точности делать все, что он скажет. Но вслед за этим сорвал с нее одежду, дико изнасиловал и причинил нестерпимую боль, искусав соски и засунув во влагалище молоток. Наручники были по-прежнему у девушки на запястье. Не давая возможности убежать, коротышка пристегнул ее в подвале к трубе и лег спать. А проснувшись через несколько часов, объявил, что она настолько ему понравилась, что он хочет пригласить ее в свой личный самолет. Они полетят в его хижину в лесу, там займутся любовью, а потом он привезет ее обратно и отпустит. Но девушка понимала, что шансы на спасение совсем невелики. Рыжий коротышка напал на нее, изнасиловал и никоим образом не позаботился, чтобы скрыть свою внешность. Стоит ей оказаться в его лесной хижине, и положение станет намного серьезнее. В аэропорту, пока похититель заправлял самолет, девушке удалось ускользнуть. Она бежала что было духу, высматривая, кого бы позвать на помощь, и тут наткнулась на полицейского.

По ее описанию вычислили, что похититель был похож на Роберта Хансена. Лет сорока пяти, Хансен вырос в Айове, а последние семнадцать лет проживал в Анкоридже, где владел приносящей хороший доход пекарней и считался видным членом городской общины. Он был женат, имел сына и дочь. Полиция отвезла проститутку к дому Хансена в Малдуне, и девушка подтвердила, что именно там ее подвергали пыткам. Потом они направились в аэропорт, и она опознала принадлежащий Хансену самолет «Пайпер супер куб».

Полицейские встретились с предполагаемым похитителем и познакомили его с обвинениями девушки. Хансен бурно возмутился, заявил, что никогда ее не встречал, что он солидный человек и из него просто намереваются вытрясти деньги.

– Вам не кажется смешной сама идея? – обратился он к полицейским. – Разве возможно изнасиловать проститутку?

Дело осложняло то, что у Хансена было алиби: его жена с детьми уехали на лето в Европу, и он ужинал дома с двумя деловыми партнерами. Хансен назвал их имена, и они подтвердили его рассказ. Кроме заявления проститутки, у полиции не оказалось никаких улик, поэтому Хансена не арестовали и не предъявили ему никакого обвинения. Но хотя доказательств не было, полицейские Анкориджа и всего штата Аляска почуяли дымок и не сомневались, что пожар где-то рядом. В 1980 году строительная бригада откопала на Эклутнской дороге плохо сохранившиеся женские останки. Тело было зарыто неглубоко, сильно поедено медведями, но хранило следы множественных ножевых ран, которые и послужили причиной смерти. Покойницу опознать не удалось, и она навсегда осталась известной только как Эклутнская Анни. Убийца был также не найден. Позже в том же году в гравиевом карьере обнаружили тело Джоанны Мессины. А в сентябре 1982 года в неглубокой могиле у реки Кник – труп двадцатитрехлетней Шерри Морроу. Стриптизерша-танцовщица, Шерри исчезла в ноябре предыдущего года. Экспертиза показала, что она была убита тремя выстрелами, сделанными, судя по найденным на месте преступления гильзам, из мощного охотничьего ружья «ругер-мини» 14 калибра-223. Таким оружием на Аляске владел чуть не каждый охотник, и отследить его оказалось невероятно трудно. Но бросалась в глаза одна характерная деталь – на платье жертвы не было отверстий от пуль. Это означало, что ее застрелили голой.

Почти ровно через год в неглубокой могиле у той же реки Кник нашли еще одно тело. На этот раз жертвой оказалась Паола Голдинг – безработная секретарша, которая, отчаявшись получить место, чтобы заработать на жизнь, соглашалась танцевать в стриптиз-барах. Как и Шерри Морроу, ее тоже убили из «ругера-мини-14». Паола исчезла в апреле, а потом произошла история с семнадцатилетней проституткой, которой удалось бежать. Когда случай с Голдинг увеличил список нераскрытых преступлений, в Бюро криминальных расследований при управлении полиции Аляски решили, что за Хансеном лучше последить.

Хотя подозреваемый появился до того, как я узнал о самом деле, я не хотел, чтобы уже проделанная следственная работа повлияла на мое суждение. И попросил при первом телефонном разговоре не описывать предполагаемого убийцу, а рассказать об обстоятельствах преступлений.

– А об этом типе я вам сам расскажу.

Мне сообщили подробности нераскрытых убийств и детали рассказа юной проститутки, и я подготовил психологический портрет. Он оказался очень близок к реальному подозреваемому – вплоть до такой детали, как заикание. Мне рассказали о Хансене: его работе, семье, положении в обществе, о его репутации выдающегося охотника на крупного зверя. Мог ли он совершить подобные преступления?

– Безусловно, – ответил я. Беда была в том, что полиция располагала большим количеством информации, но вся она поступила из вторых рук и не могла послужить уликой. Теперь, чтобы засадить Хансена за решетку – чего в управлении все дружно желали, – следовало добиваться его собственного признания. Поэтому попросили подключиться к делу меня.

В известном смысле поставленная задача была обратна всему тому, что мы обычно делали: предстояло определить, соответствовали ли характер и поведение «известного субъекта» обстоятельствам совершенных преступлений.

Я взял с собой Джима Хорна, которого недавно перевели в мое подразделение из регионального отделения в Колорадо. В давние времена мы с Джимом вместе проходили курс молодых агентов и, получив четыре ставки, я пригласил его в Квонтико. Теперь вместе с Джимом Ризом Джим Хорн является ведущим экспертом по критическим ситуациям – основному направлению в нашей работе, но в 1983 году это было одним из его первых дел в области психологического прогнозирования. Путешествие в Анкоридж никогда не доставляло мне удовольствия. Попадаешь на место с красными глазами и побелевшими после полета над самой водой костяшками пальцев. Нас отвезли в отель, но по дороге мы заехали в несколько баров, где раньше танцевали жертвы. На улице было слишком холодно, и проститутки заманивали клиентов внутри. Бары работали практически двадцать четыре часа в сутки – закрывались разве что на час, чтобы дать возможность убраться и вышвырнуть на улицу пьяниц. В связи с большим притоком и миграцией людей, которые хлынули сюда на строительство нефтепровода, Аляска заняла одно из первых мест в стране по количеству самоубийц, алкоголиков и венерических больных и стала современным вариантом прежнего Дикого Запада.

Общая атмосфера показалась мне невероятно странной – словно ее подогревала неутихающая рознь между местными жителями и выходцами из-за сорок шестой параллели. Повсюду бросались в глаза могучие мужики с огромными татуировками, которые словно только что спрыгнули с рекламы сигарет «Мальборо». Из-за больших расстояний почти у каждого был самолет, так что в этом отношении Хансен не представлял исключения.

Для нас было важным то, что впервые в практике подразделения психологический анализ подкреплял существующую следственную версию. Мы начали анализировать все, что сумели узнать о самих преступлениях и о Роберте Хансене. Что касалось жертв, все они были либо проститутками, либо танцовщицами-стриптизершами и принадлежали к племени легкой добычи, которое сновало туда и сюда вдоль всего западного побережья. Проститутки не сидели в одном каком-нибудь пункте и не сообщали в полицию о своем местонахождении, поэтому, если не обнаружено тело, очень трудно узнать, не приключилось ли с кем-то из них беды. Возникала та же самая проблема, что в деле Убийцы с Грин-Ривер в штате Вашингтон. Значит, выбор жертв был не случаен. Убийца целил только в тех, кого не стали бы искать.

О Роберте Хансене мы знали не все. Но то, что нам было известно, вполне укладывалось в нашу модель. Он был низкого роста, тщедушен, с рябым лицом и сильно заикался. Я предположил, что в бытность подростком он страдал серьезным кожным заболеванием, а заикание возникло от того, что его сторонились или дразнили сверстники, особенно девочки. Вероятно, его самооценка была достаточно низкой. Возможно, поэтому он и переехал на Аляску – начать новую жизнь на новом месте. А издевательство над проститутками, говоря языком психологии, – распространенный метод мести женщинам вообще.

О многом говорил и тот факт, что Хансен был известен как опытный охотник. В местных кругах он прославился тем, что на охоте в Кускокуимских горах свалил из лука горного барана. Не хочу утверждать, что всякий охотник обладает комплексом неполноценности, но мой опыт подсказывает, что люди, испытывающие это чувство, часто утверждают себя на охоте, забавляясь или огнестрельным оружием, или ножами. Сильное заикание напомнило мне о Дэвиде Карпентере – Убийце с тропы из Сан-Франциско. И я готов был поспорить, что в момент наивысшего возбуждения, когда Хансен тешил себя властью над беззащитной жертвой, мучающий его дефект речи тоже пропадал. Сведя все воедино, мы, хотя и не имели опыта в разработке подобных сценариев, стали представлять, что происходило в реальности. Проституток и танцовщиц-стриптизерш находили далеко в лесу с огнестрельными ранами, которые, судя по всему, были нанесены из охотничьего ружья. По крайней мере одну из женщин застрелили голой. А семнадцатилетняя проститутка сообщила, что ей удалось бежать после того, как Роберт Хансен объявил, что они вместе летят в его хижину в лесу. Сам он в это время жил в доме один, поскольку семью отправил на все лето в Европу.

Я был глубоко убежден в том, что, подобно генералу Зарову из «Самой опасной игры», Роберту Хансену надоело охотиться на оленей, медведей и горных баранов и он выбрал себе добычу поинтереснее. Заров признавался, что находил удовольствие в погоне за матросами, которые терпели кораблекрушение на специально необозначенных камнях в ведущем к его острову проливе: «Я охотился на никчемную мразь – моряков с разбившихся кораблей, – которые все скопом дешевле одной породистой лошади или гончей».

Похоже, Хансен подобным образом относился к проституткам – женщинам, по его разумению, намного ничтожнее его самого. Чтобы подцепить проститутку, ему не требовалось блистать даром красноречия. Хансен нанимал одну из них на улице, делал своей пленницей, вез куда-нибудь в глушь, приказывал раздеться, отпускал и преследовал с ружьем или ножом. Такой «modus operandi» сложился не сразу. Во-первых он просто убивал и вывозил на самолете тела. Это были преступления ярости. Хансен заставлял свои жертвы просить о пощаде. Но натура охотника брала свое: в какой-то момент он решил, что способен соединить два развлечения – брать женщин в лес живыми и сочетать спортивную охоту с сексуальным удовлетворением. Именно тогда в полную меру проявлялась его власть над жертвами. Постепенно тяга к убийству превратилась в навязчивую идею, и Хансен испытывал потребность охотиться снова и снова. Теперь требовался ордер на обыск. От нас с Джимом ждали письменных показаний, которые бы объяснили суду, что такое психологическое прогнозирование и чего следует ожидать от предстоящего обыска. В отличие от обычного преступника, для которого оружие служило разовым орудием убийства, Хансен должен был дорожить своим ружьем. Поэтому я предположил, что оно спрятано где-то в доме, хотя и не на самом виду: за ложной панелью стены, в потайном лазе или на чердаке.

Еще я предположил, что Хансен был «коллекционером», но не в обычном смысле слова. Многие сексуальные убийцы прихватывают у жертв сувениры, а потом отдают близким женщинам. Для них такие сувениры – символ собственной власти и воспоминание о моменте наивысшего возбуждения, который они пережили во время убийства. У Хансена не было возможности увешивать стены головами женщин, как он поступал с добытыми зверями. И поскольку тела жертв не имели следов нанесенных руками человека повреждений, судя по всему, он ограничивался тем, что забирал драгоценности, а потом придумывал какую-нибудь историю и дарил жене или дочери. Хансен не хранил предметов нижнего белья или чего-либо иного, что явно бросалось бы в глаза, но мог оставлять миниатюрные фотографии или другую мелочь из кошельков убитых. Кроме того, по опыту я знал, что иногда такие типы ведут журнал своих подвигов.

В следующую очередь предстояло разбить алиби Хансена. Это было не так уж сложно, поскольку несколько его деловых партнеров утверждали, что находились ним вместе в вечер похищения, пока им это ничем не грозило. Стоило поднять ставку, и все могло перемениться. Полиция Анкориджа ходатайствовал перед прокурором о назначении большого жюри (присяжные заседатели. – Прим. ред.) для рассмотрения дела о похищении и изнасиловании молодой проститутки, которая опознала Хансена. К бизнесменам обратились опять и предложили еще раз изложить их версии. Но на этот раз свидетелей предупредили, что, если обнаружится ложь, у них будут крупные неприятности. Как мы и предполагали, этого оказалось достаточно, чтобы прорвать плотину молчания. Оба мужчины признались, что в вечер похищения проститутки не виделись с Хансеном, но он попросил их помочь выйти из того, что охарактеризовал щекотливой ситуацией.

Хансена арестовали по обвинению в похищении и насилии. Немедленно был выдан ордер на обыск: его доме, проведя который, полиция обнаружил, охотничье ружье «ругер-мини 14». А баллистические испытания и сравнение с найденными на месте преступлений гильзами подтвердили, что именно и него были сделаны роковые выстрелы. Как мы ожидали, для хранения охотничьих трофеев Хансен оборудовал специальную комнату, где смотрел телевизор. На стенах красовались головы животных, моржовые клыки, резцы кабана, оленьи рога, на полках – чучела птиц, на полу – шкуры. Вскрыв на чердаке половые доски, обнаружили еще оружие и дешевые украшения убитых женщин, которые Хансен не отдал ни жене, ни дочери. И среди прочего – часы «Таймекс» и удостоверение личности одной из жертв. Журнала его подвигов не было, но нашлось нечто в том же роде: авиационная карта с обозначением мест, где Хансен оставлял тела. Чтобы его прижать, этого доставало с лихвой. Но без ордера на обыск у нас бы такой возможности не было. А получить ордер можно было, только доказав, к полному удовлетворению судьи, что для его проведения со стороны подозреваемого имеются достаточные поведенческие предпосылки.

В дальнейшем мы не раз готовили аффидевит (письменное показание под присягой. – Прим. ред.) для получения ордера на обыск, который впоследствии приводил к аресту подозреваемого и, пожалуй, наиболее успешно – в деле Стивена Пеннелла, Убийцы 1-40. Его казнили в 1992 году за пытки и убийства женщин в специально оборудованном автофургоне. В то время как в феврале 1984 года на Аляске допрашивали Роберта Хансена, я выздоравливал дома после удара в Сиэтле. Рой Хэйзелвуд в дополнение к своей работе героически принял на себя мои дела и натаскивал полицию по методике ведения допроса. Сначала Хансен все отрицал. Подчеркивал, что он счастливый семьянин и процветающий бизнесмен. Объяснял, что его гильзы появились в лесу оттого, что он там практиковался в стрельбе, а нахождение поблизости мертвых тел – только чистая случайность. Но столкнувшись с горой улик, побоялся упорствовать, чтобы разъяренный обвинитель не потребовал смертной казни, и признался в убийствах.

Стараясь объяснить свои действия и как-то себя оправдать, он сказал, что требовал от проституток одного орального секса – чего не мог попросить у своей честной, добропорядочной супруги. Тех, которые его удовлетворяли, он отпускал. Но если проститутка не слушалась и пыталась сама им руководить, он ее жестоко наказывал.

В этом отношении поведение Хансена отражало то, что мы вынесли из тюремных бесед с Монте Рисселом. И тот и другой чувствовали свою неполноценность и имели трудное прошлое. Больший гнев Риссела вызывали как раз те женщины, которые пытались прикинуться дружелюбными и изобразить страсть. Они не понимали, что для людей такого типа самое главное – власть над ближним и полное владение ситуацией.

Хансен утверждал, что более тридцати проституток охотно сели с ним в самолет и он привез их обратно живыми. В это было трудно поверить. Хотя бы потому, что женщины, которых он брал, принадлежали к разряду тех, что старались поскорее трахнуться с клиентом и бежать к следующему. К тому же те, кто хоть какое-то время проработал в своем деле, прекрасно оценивали людей и не полетели бы невесть куда с первым попавшимся хмырем. В худшем случае они делали – ошибку и позволяли заманить себя в дом. И там понимали, что сопротивляться поздно.

Подобно походившему на него литературному герою генералу Зарову, Хансен утверждал, что преследовал и убивал людей определенной категории. Ему никогда бы не пришло в голову охотиться на «приличную» женщину. Зато проституток и стриптизерш он считал подходящей добычей. «Поймите, я ненавижу не всех женщин. Боже упаси… Но проститутки – существа намного ниже меня… С ними все, как в игре: они посылают мяч, а я отбиваю». Хансен подтвердил все, что мы предполагали о его прошлом. Он вырос в Покахонтасе, штат Айова, где его отец, как и он, был пекарем. Мальчиком Роберт воровал в магазинах и продолжал этим заниматься, чтобы пощекотать нервы, после того, как у него появились собственные деньги и он мог покупать все, что хотел. Неприятности с девочками начались в старших классах. Роберта обижало, что сверстницы из-за его угрей и заикания отказывались с ним водиться. «Я выглядел и говорил, как урод. Стоило мне посмотреть на какую-нибудь девочку, и она тут же отворачивалась». После ничем не отмеченной службы в армии он женился в двадцать два года. Потом последовали серия обвинений в поджогах и грабежах, разрыв с женой, развод и повторный брак. После того как вторая жена закончила колледж, он перебрался с ней на Аляску, где хотел начать новую жизнь. Но в течение еще нескольких лет продолжались его конфликты с законом – в числе прочего ему неоднократно предъявляли обвинения в нападении на женщин, которые, судя по всему, отвергли его ухаживания. Интересно подметить, что, подобно многим похожим на него типам, в то время он водил «фольксваген»-жучок.

27 февраля 1984 года Хансен был признан виновным в четырех убийствах, одном изнасиловании, одном похищении человека, кражах вещей своих жертв и незаконном хранении оружия. Его приговорили к 499 (в США тюремные сроки суммируются. – Прим. ред.)годам тюрьмы. Один из вопросов, который возникал в связи с делом Хансена и на который нам предстояло ответить, прежде чем полиция приняла решение, как поступать дальше: мог ли один и тот же человек убить всех найденных мертвыми в Анкоридже проституток и стриптизерш? Часто ответ на него является главным в криминальном расследовании. В то время как на Аляске обнаружили первую жертву Роберта Хансена, полицейское управление Буффало, штат Нью-Йорк, попросило меня оценить цепь жестоких и, видимо, совершенных на расовой почве убийств.

22 сентября 1980 года на стоянке у супермаркета был застрелен четырнадцатилетний Гленн Данн. Свидетели заметили убийцу – молодого белого мужчину. На следующий день у ресторана-бистро в предместье Чиктовага был убит тридцатидвухлетний Гарольд Грин. Той же ночью по соседству у собственного дома погиб Эммануэль Томас тридцати одного года. А на следующий день в Ниагара-фоле – Джозеф Мак-Кой. Судя по всему, лишь два фактора связывали цепочку бессмысленных убийств: все жертвы были черными мужчинами, и каждый умер в результате ранения из оружия 22-го калибра, благодаря чему пресса тут же окрестила преступника Убийцей с оружием 22-го калибра.

Расовые трения сильно ощущались в Буффало. Многие в черных районах жаловались на то, что полиция их не защищает. В какой-то степени ситуация повторяла царивший в Атланте ужас и, как водится в подобных случаях, не изменилась быстро к лучшему. Наоборот, стала еще хуже. 8 октября на окраине Амхерста в багажнике своей машины был обнаружен мертвым Парлер Эдварде, черный таксист семидесяти одного года. У него оказалось вырезанным сердце. На следующий день на берегу реки Ниагара заметили лежащим другого черного таксиста – сорокалетнего Эрнста Джоунса. Ему тоже вскрыли грудь и изъяли сердце. Залитая кровью машина стояла милях в двух в пределах городской черты. На следующий день, в пятницу, в больничную палату к тридцатисемилетнему Коллину Коулу вошел белый мужчина, отдаленно напоминающий по описанию Убийцу с оружием 22-го калибра.

– Ненавижу нигеров, – объявил он и принялся душить больного. Только подоспевшая медицинская сестра заставила преступника скрыться и спасла пациента от смерти.

Общество пришло в возмущение. Власти ждали широкомасштабной ответной реакции со стороны групп негритянских активистов. По просьбе старшего специального агента в Буффало Ричарда Бретзинга в тот же уик-энд я приехал в город. Красивый, крупный мужчина, Бретзинг был прекрасным семьянином и видным членом так называемой мормонской мафии в ФБР. Не забуду висевший в его кабинете плакат, который гласил: «Если мужчина терпит крах в собственном доме, он терпит крах в жизни». Как обычно, прежде всего я начал знакомиться с жертвами. По мнению полиции, шестерых убитых, кроме их расы, ничего между собой не связывало. Но я бы добавил, что все они оказались в неудачное время в неудачном месте. Не вызывало сомнений, что оружием 22-го калибра пользовалось одно и то же лицо: нацеленный на действие одиночка-убийца. Единственным психиатрическим аспектом преступлений была патологическая ненависть к черным. Все остальное казалось размытым и неясным.

Я легко мог представить, что он являлся членом групп или организаций с позитивными целями и ценностями, и убедил себя, что своим поведением вносит вклад в их дело. По этим соображениям я мог предположить, что он служил в армии, но был уволен по психологическим мотивам или не приспособился к военному образу жизни. Неизвестный являлся рациональной, организованной личностью, и система его ложных ценностей и предрассудков носила «логический» характер.

Последние два преступления – ужасные нападения на таксистов – также носили расовую подоплеку, но мне казалось, что в этих случаях мы имеем дело с другим убийцей. Издевательство над телами – дело неорганизованной личности с патологическими изменениями, помутнением рассудка и, вероятно, клиническим диагнозом «параноидная шизофрения». Картина преступления характеризовалась яростью, несдержанностью, желанием убить во что бы то ни стало. Представив, что четыре первых преступления с применением огнестрельного оружия и два последних с расчленениями совершены одним и тем же человеком, следует предположить, что меньше чем за две недели – от убийства Джозефа Мак-Коя до убийства Парлера Эдвардса – произошло полное распадение личности. Это не соответствует эпизоду в больнице, если там вообще был Убийца с оружием 22-го калибра. К тому же инстинкт и опыт подсказывали мне, что болезненные фантазии вырывающего сердца зрели не один год. Ограбление не являлось мотивом ни в одном из случаев, но если первые четыре расправы совершались мгновенно и убийца тут же уносил ноги, то во время двух последних он провел на месте преступления достаточно времени. Таким образом, если что-то и связывало все шесть убийств, так это то, что психически неуравновешенный вырывающий сердца неизвестный воспринял первые убийства на расовой почве как своего рода побудитель к действию.

22 декабря в течение всего тринадцати часов в центре Манхэттена были зарезаны четверо черных и один испанец. Еще двое негров с трудом избежали смерти. 29 и 30 декабря, видимо, тот же Потрошитель из центра нанес удар в другом месте, заколов Роджера Адамса, тридцати одного года, в Буффало и двадцатишестилетнего Уэндела Барнса в Рочестере. В течение последующих трех дней три новые жертвы чудом остались в живых после таких нападений. Я не мог заверить полицию, что Убийца с оружием 22-го калибра и Потрошитель из центра – одно и то же лицо. Но был убежден, что эти преступления совершены людьми одного типа. Все они носили расистский характер и исполнялись с молниеносной быстротой.

Дело Убийцы с оружием 22-го калибра решилось в следующие несколько месяцев. В январе был арестован Джозеф Кристофер, двадцатипятилетний рядовой из Форта-Беннинг, штат Джорджия (того самого, где Уильям Ханс пытался разыграть расистскую карту и прикрыть совершенные им убийства мифическими «Силами зла»). Его обвиняли в том, что он зарезал своего сослуживца. При обыске в старом доме неподалеку от Буффало обнаружили большое количество патронов 22-го калибра и обрез. Кристофер попал в армию только в ноябре прошлого года и во время убийств в Буффало и Манхэттене находился в отпуске. В тюремной камере форта он сообщил дежурному офицеру капитану Алдрику Джонсону, что в Буффало «устроил все он». Ему предъявили обвинение в убийствах с применением огнестрельного оружия и нескольких убийствах, совершенных холодным оружием. Он был признан виновным и после некоторых сомнений по поводу его умственных способностей приговорен к шестидесяти годам заключения. Обследовавший Кристофера в военном госпитале психиатр капитан Мэтью Левин был поражен, насколько его пациент походил на психологический портрет Убийцы с оружием 22-го калибра.

Кристофер не отрицал и не признавал, что убил двух таксистов, и обвинения в их смерти ему не предъявляли. Эти преступления выходили за рамки общей схемы и по mоdus ореrаndi и по автографу. Два этих понятия имеют ключевое значение для любого криминалистического расследования, и, стараясь объяснить разницу между ними присяжным и судьям, я провел многие часы на свидетельском месте в судах по всей стране.

Моdus ореrаndi (МО) – усвоенное поведение: то, как действует преступник, чтобы совершить преступление. Моdus ореrаndi проявляется в динамике и может меняться. Автограф в отличие от МО – это то, как поступает преступник, чтобы реализовать себя самого. Автограф статичен и от случая к случаю не меняется. Приведу пример: юнец совершает преступление не так, как взрослый. Но если его первый опыт проходит успешно, с каждым разом он действует все изощреннее. Вот почему мы говорим о динамике МО. С другой стороны, если убийца постоянно издевается над жертвами, причиняет им боль, заставляет умолять и просить о пощаде, мы имеем дело с автографом. Чем-то таким, что отражает личность преступника. В чем он испытывает потребность. Во многих штатах обвинители связывают друг с другом отдельные случаи, основываясь на одном лишь МО, что, на наш взгляд, является устаревшим способом. Именно поэтому в деле Кристофера защите легко удалось доказать, что Моdus ореrаndi убийцы с оружием 22-го калибра в Буффало и Потрошителя из центра в Манхэттене совершенно различны. И в этом утверждении был свой резон. Но в тех и других случаях просматривался один и тот же автограф: предрасположенность к убийству незнакомых чернокожих, подогреваемая расистской ненавистью.

С другой стороны, стрельба и экзентерация (извлечение внутренностей. – Прим. ред.) – явно разные автографы. Тип, изымающий сердца жертв, хоть и руководствовался в своих действиях сходным мотивом, обладал выраженным ритуализированным, навязчиво-побудительным автографом. Любой преступник испытывает тягу к преступлению, но у каждого свои мотивы. Различие между МО и автографом подчас бывает невероятно тонким. Возьмите, к примеру, дело грабителя банков из Техаса, который заставлял пленников становится в сексуальные позы и делал их фотографии. В этом его автограф. Его действия не способствовали ограблению и не являлись обязательными. Напротив, задерживали на месте преступления и увеличивали риск поимки. Но он испытывал в них потребность.

Другой банковский грабитель в Гранд-Рапидс, штат Мичиган, тоже заставлял людей раздеваться, но делал это по иной причине: обнаженные свидетели были настолько смущены и заняты собой, что не имели возможности как следует разглядеть преступника и впоследствии его описать. Такой метод вел к успеху ограбления и являлся его МО.

В 1989 году анализ автографа сыграл существенную роль в суде над Стивеном Пеннеллом в Делавэре. Во время расследования мы также готовили обоснование для выдачи ордера на обыск. А Стив Мардигьян из моего подразделения работал в постоянном контакте со смешанной оперативной группой полиции округа Нью-Касл и штата Делавэр и своим психологическим портретом сузил круг подозреваемых и предложил эффективную превентивную тактику для поимки убийцы.

Вдоль шоссе 40 и 13 стали находить задушенных проституток с раскроенными черепами. Их тела хранили явные следы насилия и пыток. Стив составил портрет с поразительной точностью. Он предположил, что убийца – белый, около тридцати лет, сотрудник строительной фирмы. Ездит на старом фургоне и высматривает жертвы. Изображает «настоящего» мужчину. Женат или имеет постоянные отношения с подружкой, но любит издеваться над женщинами. Всегда берет с собой какое-нибудь оружие, но потом уничтожает улики. Прекрасно знает округу и пользуется этим, когда оставляет тела. Во время преступлений эмоционально уравновешен, будет убивать снова и снова, пока его не поймают. Стивен Б. Пеннел оказался белым мужчиной тридцати одного года. Он работал электриком, водил подержанный фургон, высматривая жертвы, много ездил, изображал из себя «крутого» мужчину, был женат, но наслаждался властью над женщинами, имел в машине «пыточный» набор и старался уничтожать улики, когда понял, что полиция идет по его следам. Он прекрасно знал округу и пользовался этим, оставляя тела жертв. Во время убийств вел себя уравновешенно и совершал преступления снова и снова, пока его не поймали.

Для осуществления ареста преступника Мардигьян предложил предпринять превентивные меры – использовать в качестве наживки женщину-офицера полиции в роли проститутки. Два месяца Рени С. Лано бродила по дорогам, присматриваясь к совпадающим с психологическим портретом водителям фургонов. Особое внимание она обращала на обивку машины, поскольку на одной из жертв были найдены голубые ковровые волокна. Лано имела строгие указания ни под каким видом не садиться в машину: даже при том, что на ней имелся микрофон, это было смертельно опасным. Следовало только попытаться выяснить как можно больше деталей. Когда наконец остановился похожий на описание водитель, Лано завела с ним разговор и через открытое окно долго торговалась о цене. А заметив голубую обивку, внутренне пришла в восторг и, будто машинально, принялась царапать ногтем спинку сиденья. Лаборатория ФБР подтвердила идентичность волокон с теми, что были найдены на трупе. Меня пригласили на суд свидетельствовать о роли автографа в деле Пеннела. Защита пыталась доказать малую вероятность того, что все убийства совершил один человек, поскольку различались многие детали «modus operandi». Я же старался разъяснить, что МО не имел существенного значения, поскольку во всех убийствах общей чертой выступала тяга доставить жертве физические, сексуальные и моральные мучения. Иногда преступник использовал клещи, чтобы стискивать груди и отрывать соски. Другим связывал запястья и щиколотки, резал ноги ножом, хлестал по ягодицам кнутом и бил молотком. И хотя методы пыток – если угодно, МО – были различными, общим оставался автограф: стремление извлечь наслаждение, причиняя мучения жертве и слушая ее испуганные крики. Убийство само по себе не играло роли. Преступник извлекал из него то, что доставляло ему удовольствие. Если бы даже Стивен Пеннел был жив и читал эти строки, он не сумел бы изменить своего поведения. Может быть, придумал бы новый, более изощренный способ пыток, но вовсе отказаться от них не смог бы.

К счастью для всех, в штате Делавэр хорошо поставлено судопроизводство и существует пристойный способ приведения в исполнение смертного приговора. 14 марта 1992 года Стивен Пеннел умер после введения летальной дозы яда. Одним из ключевых моментов использования принципа автографа в анализе дела стало состоявшееся в 1991 году судебное разбирательство над Джорджем Расселом, которого обвиняли в том, что годом раньше он в Сиэтле искалечил, а потом задушил трех белых женщин – Мэри Энн Полрейх, Андреа Левин и Карол Мари Бит. Стив Эттер из моего подразделения готовил психологический портрет, а я приехал выступить в суде. Обвинение понимало, что по одному случаю признания виновности добиться не удасться. У полиции имелись веские доказательства по делу об убийстве Полрейх. Задача состояла в том, чтобы связать все три случая воедино. Рассел был не из тех, на кого бы сразу подумали, что он способен на такие гнусные преступления. Хотя за ним тянулся хвост мелких краж, сам он был симпатичным чернокожим за тридцать, с приятными манерами и речью, широким кругом друзей и знакомых. Даже полицейские из Мерсер-Айленд, которым приходилось часто заниматься Расселом в прошлом, не могли поверить, что он в состоянии убить. В 1990 году убийства на сексуальной почве людей другой расы еще не были так широко распространены, но по мере того как общество становилось терпимее и безнравственнее, цвет кожи переставал играть решающую роль. Особенно это касалось более хладнокровных и искушенных типов вроде Рассела. Он регулярно назначал свидания то черным, то белым женщинам и имел друзей среди представителей той и другой расы.

Стратегически важный момент в процессе наступил тогда, когда общественный защитник Мириам Шварц ходатайствовала перед верховным судьей округа Кинг о разделении дел и рассмотрении их на отдельных судебных процессах, исходя из того, что все убийства не могли быть совершены одним и тем же лицом. Обвинители Ребекка Ро и Джеф Бэрд попросили меня показать, каким образом связаны все три преступления.

Я упомянул молниеносную манеру нападения. Поскольку три убийства разделяло не более семи недель, вряд ли стоило предполагать изменение modus operandi, если только преступник не столкнулся с непредвиденными трудностями, которые ему предстояло преодолевать. Но гораздо существеннее оказался его автограф. Все три женщины были найдены раздетыми в вызывающих, унизительных позах, причем сексуальный оттенок усиливался от случая к случаю. Первую обнаружили со сцепленными пальцами и скрещенными в лодыжках ногами у сточного коллектора канализации. Вторая лежала на кровати с подушкой на голове, раскинув в стороны ноги в красных туфлях на высоких каблуках. Во влагалище торчало ружье. Последняя оказалась распятой на собственной кровати. В рот был запихнут искусственный мужской член, под мышку левой руки – вторая книга «Сексуальных утех».

Молниеносное нападение требовалось для того, чтобы убить всех трех женщин. Приведение их в непристойные позы вовсе не было обязательным. Я объяснил разницу между приведением трупа в определенную позу и инсценировкой. Об инсценировке можно говорить, когда преступник пытается сбить с толку расследование, заставив полицию поверить в то, чего не происходило на самом деле, например, замаскировать изнасилование под банальную кражу. В этом проявляется аспект его modus operandi. С другой стороны, придание телу определенной позы является автографом.

– Мы не часто сталкиваемся с приданием трупу определенной позы, – свидетельствовал я на слушании, – когда жертва выступает в роли реквизита для передачи определенного сообщения… Это преступления ярости, преступления превосходства. Возбуждение вызывает сама охота, убийство и придание трупу позы, которая символизирует воплощение навязчивой идеи.

Я был абсолютно уверен, когда говорил о высокой вероятности того, что все убийства совершил один и тот же человек. Со мной согласился Боб Кеппел, старший следователь прокуратуры по криминальным делам и ветеран оперативных сил района Грин-Ривер. Он подчеркнул, что из более тысячи дел об убийствах, над которыми ему приходилось работать, лишь примерно в десяти случаях наблюдалось придание трупам определенных поз, да и то без таких элементов, как в деле Джорджа Рассела. На этом этапе мы не утверждали, что преступником был именно Рассел. Мы лишь констатировали: кто бы это ни сделал, все три убийства совершил один человек. Зашита решила привлечь эксперта и ждала, что он разобьет мои суждения об автографе, доказав, таким образом, что преступники – разные лица. По иронии судьбы им оказался Боб Ресслер, мой давнишний коллега по ФБР и по разработке концепции психологического портрета серийного убийцы. Боб вышел в отставку, но продолжал давать консультации.

Мне казалось, что для людей с опытом, как у Боба и у меня, случай Рассела был и трудным и интересным, и я очень удивился, когда узнал, что он собирается выступить на стороне защиты и поддержать разделение дела. Проще говоря, я считал, что он абсолютно не прав. Но поскольку, как уже неоднократно подчеркивал, наша наука далека от точной, уважал его право на собственное мнение. Нам нередко приходилось выступать за разные стороны и, пожалуй, драматичнее всего – по вопросу, был ли невменяем Джеффри Дахмер. Боб представлял защиту, а я отстаивал точку зрения обвинителя Парка Дица, который считал, что преступник здоров.

Но еще больше я удивился тогда, когда Боб, сославшись на другие обязательства, вообще не появился на процессе, а вместо себя прислал другого отставника – бывшего агента Русса Ворпагеля. Русс был человеком смышленым, прекрасным шахматистом, умеющим сражаться сразу на десяти досках, но психологический портрет не являлся его основной специальностью. И факты были против него. Отвечая на вопросы Ребекки Ро, ему пришлось попотеть. А в конце слушания судья Аткен объявил, что, основываясь на моей теории автографа, можно считать доказанной вероятность участия одного лица во всех трех преступлениях и поэтому нет оснований для разделения дела.

На самом процессе, доказывая несостоятельность выдвинутой защитой теории нескольких убийц, я снова свидетельствовал об автографе. Мириам Шварц предположила, что Карол Бит убил ее приятель, у которого для этого было больше поводов и возможностей. Еще раньше мы много изучали роль супругов и любовников в убийствах на сексуальной почве, и я был глубоко убежден, что в данном случае мы имеем дело с «чужаком».

В конце концов, посовещавшись четыре дня, присяжные в составе шести женщин и шести мужчин признали Джорджа Уотерфилда Рассела виновным в одном убийстве первой степени и двух усугубленных убийствах первой степени. Его приговорили к пожизненному заключению без права условного освобождения и поместили в тюрьму строгого режима в Уолла-Уолла. Это оказался мой первый приезд в Сиэтл со времени болезни и комы. Я был рад снова оказаться в этом городе и помочь успешно решить дело, особенно после сильного разочарования, постигшего меня на Грин-Ривер. Я зашел в Шведский госпиталь и с удовольствием обнаружил, что там сохранили табличку, которую я, выписываясь, подарил в знак благодарности. Потом заехал в отель «Хилтон»: мне хотелось проверить, вспомню ли я ту комнату. Но я ничего не вспомнил. Видимо, в тот раз мозг был настолько потрясен, что оказался неспособен к рациональному мышлению. К тому же в прошедшие годы я так много ездил, что все гостиничные номера стали казаться на одно лицо. С тех пор мы настолько развили концепцию автографа, что постоянно свидетельствуем на судах по делам серийных убийц – и не только я, но поддерживающие меня коллеги, главным образом Ларри Анкром и Грег Купер.

В 1993 году Грег Купер сыграл решающую роль в признании виновным в двойном убийстве Грегори Мосли, который на территории двух округов с разной юрисдикцией в Северной Каролине изнасиловал, избил и заколол двух женщин. Как и в деле Рассела, каждому округу в отдельности было трудно добиться вынесения обвинительного вердикта. Следовало связать преступления воедино, и, изучив фотографии с мест преступлений, Грег решил, что это ему удастся.

Ключевым аспектом в анализе автографа он счел способность к многократному убийству. Обе жертвы были одинокими, слегка ущербными женщинами двадцати с небольшим лет. Обе посещали ночной клуб кантри-вестерн, откуда в двухмесячный период их похитили одну за другой. Обеих жестоко избили. Можно было бы сказать, забили до смерти, если бы не следы удушения руками и шпагатом. Кроме того, одна из жертв получила двенадцать ножевых ран, и экспертиза обнаружила следы проникновения во влагалище и анус. В одном из случаев анализ ДНК в сперме указал на Мосли. Изнасилования и пытки совершались в уединенных районах, а тела прятались в удаленных, безлюдных местах.

На первом слушании Грег отмечал, что поведенческие улики свидетельствуют, что в преступлении замешана личность с комплексом неполноценности и сексуально-садистским синдромом. На комплекс неполноценности указывал выбор жертв. А принадлежность убийцы к садистам явствовала из того, что он делал с жертвами. В отличие от страдающих комплексом неполноценности неорганизованных типов в рассматриваемом случае преступник уродовал тела не после, а до смерти женщин. Он в полной мере желал насладиться властью над ними. Быть творцом их боли. И, причинив страдание, получать удовольствие, наблюдая, какую оно вызывает реакцию. Свидетельство Грега помогло обвинению привлечь материалы по второму убийству и добиться для Мосли смертного приговора. Через восемь месяцев, – на втором слушании, он проделал то же самое и опять содействовал вынесению обвинительного вердикта и смертного приговора.

Когда впервые в битком набитом зале заседаний Грег описывал характер подсудимого, Мосли не сводил с него взгляда. И в глазах билась недоуменная мысль: «Откуда ты все это знаешь?».

Напряжение росло. Допусти Грег ошибку, и второго бы процесса не состоялось, а первый неизвестно бы чем кончился. Когда на втором слушании Мосли увидел Грега, он повернулся к конвою:

– Этот сукин сын снова хочет меня прищучить!

Обычно для обвинения по делу об убийстве требуются серьезные судебные улики, показания свидетелей, признание подсудимого или убедительные косвенные доказательства. Наша работа – психологическое прогнозирование на основе анализа места преступления и изучение автографа – предоставила полиции и обвинению новое оружие. Само по себе оно недостаточно для вынесения обвинительного вердикта. Но, наряду с другими элементами, способно увязать вместе несколько, казалось бы, разрозненных случаев и решить дело.

Серийные убийцы забавляются самой опасной игрой. И чем лучше мы поймем ее правила, тем вернее возьмем над ними верх.

Глава 13

Кто убил символ американки?

Этот вопрос четыре года не давал покоя жителям маленького городка Вуд-Ривер в штате Иллинойс. И вместе с ними – инспектору Альва Бушу из полиции штата и Дону Веберу, государственному прокурору округа Мэдисон.

20 июня 1978 года, во вторник, Карла Браун и ее жених Марк Фэр устроили для друзей, которые помогли им перебраться в новый дом – № 979 по Эктон-авеню в Вуд-Ривере, – вечеринку с изрядным количеством пива и музыки. Дом стоял на улице с трехрядным движением и представлял собой одноэтажное белое, обшитое деревом здание с тонкими круглыми колоннами у парадного входа – типичное первое жилище молодой семьи. Чтобы переехать, его две недели пришлось приводить в божеский вид. Дом давал восхитительную возможность начать семейную жизнь. Двадцатитрехлетняя Карла и двадцатисемилетний Марк были знакомы пять лет, но только теперь Марк отбросил колебания и сделал предложение. Карла получила диплом в местном колледже, Марк работал учеником электрика, и их будущее представлялось блестящим.

Несмотря на то что Марк Фэр год за годом откладывал решение главного вопроса, он понимал, насколько ему повезло с невестой. Карла Лу Браун представляла собой воплощение американского идеала женской красоты: ростом меньше пяти футов, с потрясающей фигурой, светлыми вьющимися волосами и улыбкой королевы красоты. В старших классах Роксанской школы, где ее помнили живой, энергичной заводилой. Карла была кумиром всех мальчиков и вызывала зависть у девчонок. Но близкие друзья знали, что, несмотря на внешнюю общительность и кажущуюся легкомысленность, она была самоуглубленной, отзывчивой натурой. Они знали, как она была предана Марку – юноше спортивного типа, ростом более чем на фут выше ее. Вместе они представляли собой прекрасную пару.

Вечером после вечеринки молодые вернулись в квартиру на Ист-Элтон, чтобы упаковать последние вещи. Они рассчитывали переехать на следующий день и предвкушали, как проведут ночь в новом доме. В среду Марк ушел на работу, а Карла отправилась на Эктон-авеню завершить последние приготовления. Примерно в шестнадцать тридцать Марк кончил службу и забежал к приятелю. Тому Фигенбауму, который жил в том же квартале, что и его родители. Марк попросил помочь перевезти с их двора необыкновенно большую с двойным скатом собачью будку. На Эктон-авеню они приехали примерно в половине шестого. Том подавал грузовик задом во двор, а Марк побежал искать Карлу. Но девушки нигде не было. Марк решил, что она пошла за покупками, но тут заметил, что задняя дверь не заперта. Это его раздосадовало: впредь Карле придется быть повнимательнее.

Он показал приятелю дом: жилые комнаты, кухню, потом решил спуститься в подвал. Внизу творилось нечто странное – несколько маленьких столиков валялись опрокинутыми, кругом царил беспорядок, хотя накануне они с Карлой здесь убирались. На диване и на полу было что-то разлито.

– Что тут творится? – недоуменно воскликнул Марк и повернулся к лестнице, намереваясь разыскать Карлу, но тут увидел ее сквозь открытую дверь комнаты для стирки. Она стояла на коленях в одном свитере, ниже пояса голая, погрузив голову в наполненную водой десятигаллонную бочку. Руки за спиной были стянуты электрическим проводом. Бочка оказалась одной из тех, в которых они перевозили одежду, а этот свитер Карла носила только зимой.

– Боже, Карла! – закричал Марк и кинулся к ней. Вдвоем с Томом они вынули ее голову из бочки. Лицо девушки распухло и посинело. На лбу виднелся порез, другой пробегал по скуле. Ее глаза смотрели вперед, но не вызывало сомнений, что Карла умерла.

Подавленный горем Марк попросил Тома что-нибудь найти, чтобы прикрыть тело. И когда тот вернулся с красным одеялом, они позвонили в полицию.

Прибывшего через несколько минут офицера управления полиции Вуд-Ривера Дэвида Джорджа приятели встретили у входа и провели в подвал. Пока полицейский осматривал место преступления, Марк едва себя сдерживал и беспрестанно повторял:

– О, Боже мой, Карла!

Подобный ужас не мог случиться в Вуд-Ривере – тихом городке в пятнадцати минутах езды от Сент-Луиса. Вскоре на месте преступления перебывали все высшие полицейские чины, включая тридцатидевятилетнего начальника полиции Ральфа Скиннера. На голове Карлы виднелись следы сильного удара тупым предметом, предположительно, обнаруженной в комнате подставкой под телевизор. Шея была обмотана чулками, и вскрытие показало, что девушка умерла еще до того, как ее голову погрузили в бочку с водой. Проблемы у следователей начались уже с осмотра места преступления. Опытный инспектор полиции штата Иллинойс Альва Буш никак не мог соединить фотоаппарат со вспышкой. На счастье, принявший в полицейском участке вызов Тома Фигенбаума Билл Редферн захватил камеру и сделал снимки, но в его аппарате оказалась черно-белая пленка. Другой проблемой оказалось большое число друзей, которые помогали молодым переезжать. В результате на месте преступления нашли множество свежих отпечатков пальцев, часть которых, вероятно, принадлежала преступнику, но выделить среди других нужные было крайне трудно, если возможно вообще.

Некоторые детали, видимо, являлись для следствия ключевыми, хотя на первый взгляд не имели никакого смысла. И наиболее яркая – прикрепленный к балке подвала стеклянный контейнер от кофеварки. Как раз перед тем, как обнаружить его там, полицейский обратил внимание на его отсутствие в кофеварке. Никто, включая самого Марка, не мог объяснить, как он там оказался не имел ли какое-то отношение к убийству. Альва Буш сумел обнаружить на стекле несколько скрытых отпечатков пальцев, но все они были смазанными или неполными и не годились для идентификации. В последующие дни полиция буквально прочесала округу и говорила с каждым, кто мог хоть что-нибудь видеть. Живший по соседству Пол Мэйн показал, что в день убийства большую часть времени после обеда провел с приятелем Джоном Прэнтом на открытой передней веранде. Однако Прэнт вспомнил, что забегал к Мэйну ненадолго – после поисков работы на расположенном поблизости нефтеперегонном заводе и спешил по делам в другие места. Накануне вечером Мэйн, Прэнт и третий знакомый видели, как Карла и Марк с друзьями переезжали в дом, и все трое признались, что рассчитывали на приглашение на вечеринку, поскольку Мэйн был ближайшим соседом, а один из троицы когда-то знал Карлу по школе. Но их так и не позвали. Знакомый Карлы только окликнул ее через подъездную дорожку.

Жившая напротив пожилая женщина Энда Вэнсил припомнила, что в день убийства видела у дома № 979 красную машину с белой крышей. Один из участников вечеринки Боб Льюис рассказал, что заметил, как Карла разговаривала на подъездной дорожке с грубоватым на вид длинноволосым парнем, который от соседнего дома помахал ей рукой и окликнул по имени. Судя по всему, он и был приятелем Пола Мэйна.

– У тебя хорошая память. С тех пор прошла тысяча лет, – отвечала Карла.

Льюис предостерег Марка Фэра, чтобы они поаккуратнее вели себя с соседями, пока не познакомятся поближе, но тот не обратил на этот эпизод особого внимания, только заметил, что длинноволосый вообще не местный – просто пришел к Полу Мэйну, а Карла его знает со школы. Еще одна женщина везла внука к зубному врачу и проезжала по улице. И она и ребенок заметили, что на подъездной дорожке разговаривали юноша и девушка, но даже под гипнозом женщина не смогла описать его внешность.

Полицейские разговаривали со многими подругами Карлы, стараясь выяснить, не затаил ли кто-нибудь на девушку зуб и не пренебрегла ли она каким-нибудь парнем, но все в один голос отвечали, что Карла слыла всеобщей любимицей и, насколько им было известно, врагов не имела. Все же одна девушка, бывшая соседка Карлы по комнате, кое-что сообщила. Отец Карлы умер, когда та была еще ребенком. И мать, Джо Эллен, вышла замуж за Джо Шеппарда, с которым позднее развелась. По словам подруги. Карла не ладила с отчимом. Случалось, что Шеппард даже ее бил и бранился с ее друзьями. Естественно, он сразу попал в число подозреваемых. Но на следующий вечер после убийства Шеппард сам явился в полицию и забросал следователей вопросами. Мне уже приходилось упоминать, что преступники нередко стремятся внедриться в расследование, но не существовало прямых улик, которые бы связывали бывшего отчима Карлы с убийством.

Другим человеком, который попал под пристальное внимание полиции, был сам Марк Фэр. Он вместе с Томом Фигенбаумом нашел в подвале убитую, мог в любое время попасть в дом и был к жертве ближе всех. В связи с делом Джорджа Рассела я говорил, что, расследуя убийство, нельзя сбрасывать со счета ни супругов, ни любовников. Но в предполагаемое время преступления Марк выполнял электромонтажные работы по указанию компании-подрядчика, многие его видели и с ним разговаривали. К тому же никому не пришло в голову усомниться в глубине его горя – ни полиции, ни друзьям Карлы, ни ее родным.

В ходе расследования полиция проверила на детекторе лжи многих, кто незадолго до убийства имел возможность общаться с Карлой. Марк, Том и Джо Шеппард безусловно выдержали тест. В действительности ни один из испытуемых не провалился хотя наихудшие результаты продемонстрировал Пол Мэйн – человек невысокого интеллекта, который всю вторую половину дня, то есть в момент убийства, находился по соседству. Хотя он утверждал, что все это время на веранде с ним сидел Джон Прэнт, который, по его словам, мог поручиться, что хозяин дома никуда не отлучался, сам Прэнт – также прошедший тест на полиграфе – заявил, что спешил на поиски работы и поэтому не знал, где оставался Мэйн. Но хотя результаты испытания Мэйна на детекторе лжи оказались не совсем удовлетворительными и он оставался в числе подозреваемых, напрямую, как и других, его с преступлением ничего не связывало.

Убийство Карлы Браун глубоко потрясло Вуд-Ривер и долгое время оставалось незаживающей раной. И местная полиция, и полиция штата опросила, кого могла, использовала каждую зацепку, но, ко всеобщему разочарованию, к разгадке так и не приблизилась. Проходили месяцы. Минул год. Потом два. Особенно болезненно потерю воспринимала сестра Карлы Донна Джадсон, которая с мужем Терри чуть ли не ежедневно участвовала во всех мероприятиях. В отличие от нее мать Карлы и другая сестра, Конни Дикстра, не выдерживали постоянного общения с властями.

Нелегко далось это время и Дону Веберу – главному прокурору штата, отвечавшему за округ Мэдисон, в который входил городок Вуд-Ривер. Во время убийства он занимал должность помощника прокурора. Жесткий обвинитель и отзывчивый человек, Дон Вебер всеми силами хотел показать общественности, что такое ужасное насилие, какое было совершено над Карлой, в его районе не потерпят. Мысль о наказании убийцы не давала ему покоя. Баллотируясь на выборах 1980 года на пост прокурора штата, он фактически возродил дело. Другим таким человеком был следователь Альва Буш, который, хоть дело и тянулось без всякого продвижения, не давал ему вовсе, угаснуть. В карьере каждого копа есть пара таких случаев, и именно Буш дал расследованию решительный толчок. В июне 1980-го, через целых два года после смерти Карлы, Буш давал свидетельские показания в Албукерке, штат Нью-Мексико. Речь шла об убийстве, и он докладывал результаты осмотра украденной в Иллинойсе машины. Пока шли приготовления к процессу, Буш заглянул в управление шерифа, где выступал эксперт по компьютерному анализу фотографий доктор Гомер Кемпбелл из Университета Аризоны.

– Знаете, док, – подошел к нему Буш, – у меня есть для вас дело. Кемпбелл согласился изучить фотографии с места преступления и те, что были сделаны во время вскрытия. Он намеревался попытаться выяснить, каким предметом совершено убийство. Буш выслал ему копии отпечатков.

То, что фотографии оказались черно-белыми, усложняло работу, но современное оборудование позволяло проводить сложнейший анализ. Компьютер буквально выворачивал отпечаток наизнанку, благодаря чему удалось сделать определенные выводы. Глубокие раны были нанесены молотком с гвоздодером, а порезы на лбу и скуле оставили колесики телевизионной подставки. Но следующие слова эксперта буквально ошеломили Буша и придали расследованию абсолютно новое направление.

– А как обстоят дела с укусами на шее? – спросил Кемпбелл. – Подозреваемый есть?

– С какими укусами? – только и выдавил в телефон полицейский.

Эксперт сообщил, что, хотя посланные ему отпечатки оказались не высшего качества, на шее жертвы ясно видны следы укусов. Так что, если имеется подозреваемый, можно провести достаточно квалифицированное сравнение – тем более что один из укусов не перекрывают ни раны, ни ссадины. В отличие от всего, чем следствие располагало раньше, укусы были надежной уликой, практически такой же, как отпечатки пальцев. Сравнение прикуса Тэда Банди с отметинами на ягодицах трупа в женском общежитии Университета штата Флорида помогло добиться обвинительного вердикта печально известному серийному убийце. Кемпбелл выступал на процессе свидетелем обвинения. (24 января 1989 года после продолжительных бесед с Биллом Хэгмейером из нашего подразделения, Банди был казнен на электрическом стуле. Никто так и не узнал, сколько девичьих жизней ему удалось отнять.) Получив сведения об укусах на шее жертвы, полиция Иллинойса предприняла в расследовании новые шаги. Удалось добыть образец прикуса жившего по соседству Пола Мэйна. Но сравнив его со сделанными на месте преступления и во время вскрытия фотографиями, Кемпбелл не подтвердил его идентичности с отметинами на шее Карлы. Попытались связаться с приятелем Мэйна Джоном Прэнтом, но выяснилось, что он исчез из города.

Для решения задачи использовались и другие пути, вплоть до приглашения знаменитого иллинойского медиума, который, не потрудившись разобраться в деталях дела, сразу заявил:

– Я слышу, как капает вода.

Полиция связала его слова с бочкой, в которую преступник погрузил голову убитой Карлы. Кроме этого медиум сказал, что убийца проживает у железной дороги (как и большинство населения в штате Иллинойс). И больше толку от него не оказалось. Даже имея сведения об укусах, следствие продвинуть далеко не удалось. В июле 1981 года Дон Вебер с четырьмя коллегами, составлявшими его новый штат, приехали на семинар в Нью-Йорк, где обсуждались вопросы научного подхода к обследованию места преступления. Кемпбелл посоветовал показать фотографии по делу Браун выступавшему на семинаре судебному стоматологу доктору Лоуэллу Левину из Нью-Йоркского университета. Изучив отпечатки, он согласился, что некоторые из повреждений, безусловно, нанесены зубами, но затруднился с их помощью провести какую-либо идентификацию. Эксперт предложил эксгумировать тело, заметив, что «гроб – своеобразный холодильник для сохранения улик». Я лично Левина не знал, но его репутация говорила сама за себя. Он, например, проводил анализ в известном деле Франсин Элвесон в Нью-Йорке. (И проделал чертовски полезную работу после того, как Билл Хэгмейер и Розанна Руссо беседовали с Кармином Калабро и тот, чтобы избежать новых обвинений, вырвал себе все зубы. Доктор Левин был назначен руководителем подразделения судебной медицины штата Нью-Йорк).

В марте 1982 года Вебер и двое других следователей штата присутствовали на семинаре для сотрудников Отдела по расследованию убийств Сент-Луиса. Я тоже выступал перед многочисленными собравшимися и говорил о психологическом прогнозировании и особенностях осмотра места преступления. Сам я нашей встречи не помню, но в захватывающем разборе дела под названием «Молчаливый свидетель» Вебер описал, как после лекции подошел ко мне и спросил, не может ли все, о чем я говорил, оказаться полезным в расследовании. Я, видимо, ответил, чтобы мне позвонили в Квонтико, и заверил, что окажу всемерное содействие.

По возвращении Вебер выяснил, что Рик Уайт из полиции Вуд-Ривера тоже присутствовал на семинаре и решил, что сотрудничество с нашим подразделением может оказаться полезным. Уайт связался со мной, и мы организовали ему поездку в Квонтико, чтобы у себя проанализировать фотографии с места преступления и дать заключение. Вебер был слишком занят подготовкой к очередному процессу, но вместо себя направил помощника главного прокурора штата Кейта Дженсона, а также Альва Буша и одного из полицейских чинов Сент-Луиса. Они вчетвером преодолели более восьмисот миль на полицейской патрульной машине. И хотя тогдашний начальник полиции Вуд-Ривера отдыхал во Флориде, он тоже присоединился к нам в Вашингтоне. Мы встретились в комнате для заседаний. Четверо следователей не знали, что я предпочитаю самостоятельно делать выводы, прежде чем на них повлияют чьи-то соображения, и большую часть дорог провели, формулируя мысли по поводу убийства. Но мы преодолели и это. В отличие от многих ситуаций, когда нас привлекали по политическим соображениям или требовалось прикрыть чьи-то задницы, на этот раз люди оказались в Квонтико просто потому, что не хотели сдаваться. Они надеялись, что я смогу помочь и направлю их усилия в нужную сторону. Особенно мне понравился Альва Буш, у которого были те же проблемы с начальством, что и у меня.

Как и я, своими откровенными высказываниями он настроил против себя массу людей. И чтобы ему разрешили ехать, Веберу пришлось нажать на все рычаги.

Я попросил фотографии с места убийства, какое-то время в них вглядывался, чтобы сориентироваться, задал несколько наводящих вопросов и начал:

– Вы готовы? Тогда включайте магнитофон. Прежде всего я сказал, что, исходя из опыта, если тело оставлено в воде внутри дома – в ванне, в душевом поддоне или ином контейнере – то не потому, что преступник старался смыть улики, как в деле в Атланте. В данном случае речь шла об «инсценировке»: убийца стремился выдать одно за другое. Я настаивал, что следователи уже успели поговорить с преступником, который жил рядом или в пределах непосредственной досягаемости. Подобные убийства совершают соседи или домашние – для такого дела никто издалека не поедет. На преступнике наверняка остается кровь, и ему надо поскорее отмыться и избавиться от испачканной одежды. Наш тип чувствовал себя в безопасности – понимал, что ему никто не помешает: то ли потому, что хорошо знал Карлу, то ли долго за ней наблюдал и выучил привычки молодых. Когда с ним говорили, он охотно шел навстречу, потому что считал, что таким образом легче контролировать ситуацию.

Он явился в дом без мысли убить. Она пришла ему потом. Если бы он планировал убийство заранее, то захватил бы с собой орудие и что-то вроде «пыточного набора». Но вместо этого вскрытие показало, что удушение производилось руками, а на черепе остались следы от удара тупым предметом. Значит, нападение произошло в порыве ярости, когда девушка отвергла неизвестного. Подчинение, унижение, властвование – эти три слова характеризуют насильника. Видимо, преступник предложил свою помощь по дому, и поскольку Карла его каким-то образом знала и была человеком общительным, то открыла дверь. Он же намеревался ею овладеть. Девушка сопротивлялась, и, совершив насилие, неизвестный, как и убийца Мэри Фрэнсис Стоунер, решил избавиться от жертвы. Но в критический момент запаниковал и передумал, па полу и на диване осталась вода. Задушив Карлу, убийца стал пытаться ее оживить и брызгал в лицо. Но из этого ничего не получилось. Тогда он понял, что надо что-то делать с ее мокрой кожей, перетащил тело и сунул голову в бочку, чтобы выглядело так, будто с ней совершали странный, необычный ритуал. Другими словами, хотел скрыть, что случилось на самом деле. Но голова в воде имеет и побочное значение. Карла его отвергла, и преступник захотел ее унизить. Как в большинстве других случаев, чем больше неизвестный совершает действий, даже с тем, чтобы сбить полицию со следа, тем больше оставляет ключей и поведенческих улик.

Возраст нашего неизвестного, продолжал я, от двадцати пяти до тридцати лет. До этого он ни разу не убивал. Убогая «инсценировка» доказывала, что такими вещами ему не приходилось заниматься. Но у него вспыльчивый, агрессивный характер, поэтому он, вероятно, совершал менее тяжкие преступления. Если был женат, то недавно развелся или находился в ссоре. Как многие подобные ему, типичный неудачник, о себе очень невысокого мнения. Может казаться самоуверенным, но глубоко внутри мучается комплексом неполноценности.

Его уровень развития – средний. Ай-Кью не выше, чем у школьника. То, как неизвестный связал руки жертве, доказывает, что он учился на продавца или во время каникул работал в торговле. Когда началось расследование, он сменил жилье или работу, а может быть, и то и другое. Но после того как все обошлось и он понял, что остался вне подозрений, скорее всего, уехал из города. Употребляет наркотики или спиртное, страстный курильщик – все для того, чтобы снять напряжение. Спиртное как раз могло сыграть определенную роль в убийстве – необычайно дерзком поступке для подобного рода личностей. До прихода в дом Карлы неизвестный, видимо, выпил, что в значительной степени снизило его сдерживающий порог. Но был не пьян, иначе после убийства не предпринял бы столько действий на месте преступления.

У него проблемы со сном и, скорее всего, не складываются половые отношения с женщинами, образ жизни все более и более становится ночным. Если неизвестный имеет постоянную работу, то в период активного расследования пропустил много дней. После убийства поменял внешность: если носил бороду и длинные волосы, побрился и коротко остригся. Если был гладко выбрит, наоборот, отпустил длинные волосы. Но от этого не стал аккуратным – так и остался неряшливым и нечесаным.

Любая попытка привести себя в порядок представляется ему физически непомерной и выводит из себя. Автомобиль – как у многих убийц – «фольксваген-жучок, не новый, плохо ухоженный, оранжевого или красного цвета.

Преступник внимательно следит, что сообщает пресса о расследовании, и делает выводы. Если начальник полиции официально объявляет, что следствие зашло в тупик, это его успокаивает. Он может легко пройти тест на детекторе лжи, как, впрочем, многие другие убийцы. Теперь требовалось поставить перед собой цель как следует его встряхнуть. Могло существовать множество самых разных побудителей. Ежегодно в июне он, скорее всего, приходил в нервное состояние. То же самое, вероятно, случалось в каждый день рождения Карлы. Не исключено, что убийца посещал ее могилу на кладбище Кэлвери-Хилл. Присылал цветы или сам приходил просить о прощении.

– Вам нужно, – говорил я, – объявить, что найден новый, многообещающий след, который реанимирует дело. Неустанно твердите об этом повсюду, чтобы ни на секунду не ослабевало давление фактора устрашения. Упомяните, что за дело взялся специалист по психологическим портретам из ФБР и его информация совпадает с выявленными вами новыми уликами.

В этот момент мне сообщили, что доктор Левин предложил эксгумировать тело убитой, и спросили, каково на этот счет мое мнение. Грандиозная идея, одобрил я. Надо только поднять вокруг этого дела побольше шумихи. Пусть Вебер выступит заранее по телевидению и объявит, что, если тело хорошо сохранилось и вы найдете те улики, какие ожидаете, полиция вплотную приблизится к разгадке. Отчасти, преступнику давали понять, что Карлу специально заставляют «восстать» из могилы, чтобы она сама указала перстом на убийцу.

Извлечение тела из земли могло стать для преступника сильнейшим побудителем. Я советовал Веберу Публично заявить, что он готов потратить еще хоть двадцать лет, но добиться успеха. «Неизвестный субъект» наверняка обратит на это внимание и забеспокоится. Будет задавать окружающим множество вопросов. Не исключено, что позвонит прямо в полицию. Не забудьте организовать видео или фотосъемку на кладбище – он может появиться у могилы. Ему не будет давать покоя вопрос: в каком состоянии тело? И когда вы объявите, что вполне удовлетворены тем, что нашли, это ближе подтолкнет его к срыву. В этот период неизвестный еще больше замкнется в себе, прекратит общение с последними друзьями, какие у него оставались. Прислушивайтесь к тому, что говорят в барах, – не изменилось ли недавно поведение у кого-нибудь из завсегдатаев. Он мог обратиться к церкви и попытаться найти утешение в религии. А когда вы навалите на него весь этот стресс, в газете должна появиться статья, может быть, даже моя – так будет драматичнее. Мы объясним, что прекрасно понимаем, через что пришлось пройти неизвестному, знаем, что он не собирался убивать, и представляем, какой груз давил ему все эти годы на плечи.

Стратегия допроса, продолжал я, должна быть сходной с той, что применялась в деле Стоунер. После того как вы узнаете имя преступника, не берите его сразу – пусть недельку еще помается, а потом попытайтесь расколоть и добиться признания до ареста. Чем больше фактов окажется у вас на руках, чем чаще сможете утверждать: «Мы знаем, что вы протащили ее оттуда дотуда» или «Нам известно все о воде» – тем вернее попадете в цель. Неплохо положить рядом связанный с убийством предмет (как камень в деле все той же Стоунер). Мои суждения, кажется, произвели на пятерых гостей впечатление. Они спросили, каким образом, выслушав их отчет о деталях преступления и взглянув на фотографии, я сумел прийти к таким выводам. Я сам не уверен в ответе. Энн Бургесс называет меня личностью с превалирующим зрительным восприятием и замечает, что я предпочитаю работать с тем, на что могу посмотреть. И еще – и это, наверное, правда, – что, давая рекомендации, я чаще говорю: «Я вижу», чем: «Я думаю». Отчасти это происходит потому, что далеко не всегда я могу оказаться на месте события и должен воспроизводить картину преступления в голове. Даже через несколько лет, если мне напоминают ее детали, я в точности воспроизвожу все, что, занимаясь делом, говорил об ИНСУБе. Следователи из Иллинойса заключили, что, принимая во внимание мои выводы, у них остается два серьезных подозреваемых: Пол Мэйн и его приятель Джон Прэнт. Оба в день убийства находились рядом, и было известно, что по крайней мере один из них – Джон Прэнт – пил пиво. Их рассказы не всегда стыковались друг с другом, что могло свидетельствовать о низком уровне развития этих людей, о том, что они в день убийства находились под влиянием алкоголя или лгали. Прэнт лучше, чем Мэйн, справился с тестом на полиграфе. Оба соответствовали психологическому портрету, но Прэнт в некоторых отношениях точнее. Он охотнее шел навстречу полиции, а когда напряжение расследования спало, как я и предсказывал, уехал из города, но потом вернулся. Намеченная мной кампания могла сработать против того и другого. Поскольку я чувствовал, что кем бы ни был преступник, он периодически мучился угрызениями совести, подбавить пикантности могла звонящая среди ночи тому и другому женщина с голосом Карлы, которая бы вопрошала: «За что? За что? За что?». Ее возникновение совпадало бы с появлением в газетах статей о том, как трагично оборвалась в расцвете лет жизнь девушки, являющейся образцом американской красоты. Признаюсь, всегда любил театральные эффекты.

После того как кампания продлится неделю или дней десять, полиции следовало приглядеться, не поведет ли себя один из двоих предсказанным мною образом. В этом случае следовало использовать информаторов – друзей, знакомых, коллег – которые попытаются вытянуть из него признание. Эксгумация тела происходила 1 июня 1982 года именно так, как я хотел: с Лоуэллом Левиным на сцене, массой репортеров, оптимистическими и торжественными заявлениями Вебера. Я давно понял, что в маленьком городе с журналистами сотрудничать гораздо проще, чем в большом, где они тут же начинают подозревать, что ими пытаются управлять и указывать, что печатать. Я же в подобном сотрудничестве вижу совместное усилие разрешить задачу, которое не ущемляет независимости ни одной из сторон. Я никогда не требую, чтобы корреспондент газеты или телерепортер лгал или воспроизводил заведомо ложный или незаконченный сюжет. Просто выдаю именно ту информацию, с которой в ожидании определенной реакции хочу познакомить НЕСУБа. Я готов сотрудничать с журналистами, а для тех, кто сотрудничает со мной, иду на эксклюзив, когда появляется возможность рассказывать всю подноготную дела.

К счастью, тело Карлы сохранилось очень хорошо. Новое вскрытие проводила помощник главного судебного медицинского эксперта Сент-Луиса доктор Мэри Кейс. В отличие от прошлого, в ее заключении утверждалось, что смерть наступила в результате утопления. Обнаружилась также трещина в черепе. Но самой важной находкой, как и ожидалось, стали следы укусов.

Организованная публичная шумиха продолжалась вовсю. Два детектива – Том О’Коннор из полиции штата и Уэйн Уатсон из отдела финансовых махинаций и подлогов – встретились с Мэйном якобы по поводу незаконно полученной им социальной помощи. Во время беседы они навели его на разговор об убийстве Карлы Браун. Мэйн не отрицал, но и не признавал своего участия в деле, однако проявил значительную осведомленность – и не только тех деталей, о которых писали в прессе. Уатсон упомянул, что в его списке среди прочих адресов Мэйна значился дом на Эктон-авеню, где он прожил совсем недолго и съехал оттуда. Мэйн ответил, что поступил так, потому что ему надоели вечные приставания полицейских по поводу убитой в соседнем доме девушки.

– Той самой, которую застрелили, задушили и утопили в бочке? – переспросил Уатсон.

– Нет, нет, ее не застрелили! – энергично перебил его Мэйн.

Примерно в то же время, когда производилась эксгумация, в полицию Вуд-Ривера явился некто Мартин Хигдон, который утверждал, что ходил вместе с Карлой в школу и что нынешняя кампания напомнила ему об одном деле. Его коллега по работе упоминала, что вскоре после убийства она разговаривала на вечеринке с человеком, который заявлял, что был в день трагедии в доме Карлы. Коннор и Рик Уайт побеседовали со свидетельницей, и Викки Уайт – так звали женщину – вспомнила, что была с мужем Марком на вечеринке у Спенсера и Роксаны Бонд, где встретила бывшего однокурсника по колледжу, который сказал, что в день убийства был в доме у Карлы Браун. Он описал, в каком положении нашли жертву, упомянул об укусах в плечо. А потом добавил, что теперь ему придется уезжать из города, поскольку он оказался главным подозреваемым. В то время Викки Уайт сочла это пустой болтовней.

Человека этого звали Джон Прэнт. Откуда он мог узнать об укусах так скоро после убийства, когда полиция получила о них первые сведения лишь спустя два года? Этот вопрос непрестанно задавали друг другу О’Коннор и Уайт. Затем они встретились с хозяином вечеринки Спенсером Бондом, который припомнил, что ему о подобных деталях рассказывал Мэйн. Оставалось выяснить, говорил ли о них Мэйну Прэнт или все происходило как раз наоборот. И хотя Прэнт лучше выдержал тест на детекторе лжи, Вебер и полиция считали, что Мэйн недостаточно дерзок, чтобы самому совершить преступление, и недостаточно умен, чтобы подставить Прэнта.

Бонд сообщил что недавно встретил Прэнта за рулем красного микроавтобуса «фольксваген». Я правильно угадал цвет и марку машины, но ошибся в модели, что было само по себе знаменательным: в последнее время мы наблюдали сдвиг предпочтений в сторону автомобилей-фургонов. Такие машины были у Биттейкера, Норриса, Стивена Пеннелла. В отличие от других моделей, в фургоне можно творить все что угодно и со стороны оставаться незамеченным. Фактически преступник приобретает готовое место убийства.

Меня нисколько не удивило, что после убийства Прэнт решил отпустить бороду. Во время встречи с ним Бонд согласился спрятать на себе микрофон. И хотя Прэнт не признался в убийстве, разговор двух знакомых лишний раз подтвердил, насколько он соответствовал нашему портрету. В колледже Прэнт изучал сварку. Уехал из города после убийства. Развелся с женой, но с другими женщинами отношений наладить не мог. Живо интересовался ходом расследования. 3 июня, в четверг, в канцелярии Вебера Прэнту вручили предписание суда, согласно которому он был обязан на следующий день явиться для снятия отпечатка прикуса. Начальник полиции Дон Грин объяснил, что они пытаются свести концы с концами, и если прикус Прэнта окажется не тем, его вычеркнут из списка подозреваемых.

Как я и ожидал, на следующий день Прэнт позвонил Веберу и поинтересовался, как идет расследование. У Вебера хватило здравого смысла подозвать к параллельному телефону помощника Кейта Дженсена, чтобы в дальнейшем его самого не отстранили от дела в качестве потенциального свидетеля. Прэнт противоречил тому, что говорил раньше о своем пребывании в доме Мэйна, но, как я и предвидел, охотно шел на сотрудничество.

Полиция получила дополнительную информацию из второго разговора между Бондом и Прэнтом и еще больше – из записанного на пленку разговора Бонда с Мэйном. Бонд рассказал, что Прэнт дошел уже до нескольких пачек сигарет в день, а Мэйн в ответ предположил, что Карла сама взбесила Прэнта, отвергнув его сексуальные домогательства. После чего состоялась новая встреча полиции с Мэйном, и тот признался, что считал Прэнта замешанным в убийстве, хотя и отказался от своего мнения после откровенного разговора с дружком.

В следующий четверг Вебер, Рашинг и Грин прибыли на Лонг-Айленд для встречи с доктором Левиным. Они вручили ему фотографии нового вскрытия и три отпечатка прикусов: Мэйна, еще одного давнего подозреваемого и Прэнта. Первых двух Левин тут же отверг. Что же касалось Прэнта, он не брался категорически утверждать, что только его зубы могли оставить следы укусов на теле Карлы, но они им превосходно соответствовали. Мэйна арестовали по обвинению в умышленном введении в заблуждение следствия.

Прэнту предъявили обвинение в убийстве и разбойном нападении с целью насилия. В июне 1983 года суд признал его виновным и приговорил к семидесяти пяти годам тюремного заключения. Для этого потребовалось четыре года, но в конце концов совместные усилия преданных своему делу людей привели к тому, что преступник предстал перед правосудием. Мне было особенно приятно узнать, что помощник главного прокурора штата Иллинойс Кейт Дженсен направил директору ФБР Уильяму Уэбстеру письмо. «Городская общественность наконец успокоилась, – говорилось в нем, – а родные жертвы испытали удовлетворение от того, что свершилось возмездие. Но этого могло не произойти, если бы не Джон Дуглас. Хотя он на редкость занятой человек, его усилия заслуживают должной оценки. Позвольте выразить Вам искреннюю благодарность и пожелать, чтобы подобных Джонов Дугласов – знающих, работоспособных и отзывчивых – было как можно больше».

Ничего не скажешь – приятные слова. Только в прошлом январе я изложил свою точку зрения заместителю директора Академии Джиму Мак-Кензи, объяснив, как мне не хватает «других Джонов Дугласов», и тот выбил для меня небольшой штат работников, хотя все прекрасно понимали, что людей отнимают у других программ. Так я приобрел сначала Билла Хэгмейера, Джима Хорна, Блейна Мак-Илвейна и Рона Уолкера, а потом Джима Райта и Джада Рэя. И все они потом показали себя с лучшей стороны.

Несмотря на слаженные усилия сотрудников, расследования некоторых дел отнимали годы, а другие раскрывались в считанные дни или недели. Когда в своей квартире на первом этаже была изнасилована и убита стенографистка одного из юго-западных отделений ФБР, Рой Хэйзелвуд и Джим Райт получили из канцелярии директора недвусмысленный приказ: выехать на место и быстро разобраться в деле. К тому времени мы разбили округ на зоны, и та, где произошло преступление, досталась Джиму.

Смысл приказа был абсолютно ясен: никому не позволено безнаказанно убивать сотрудников ФБР – и мы должны были приложить максимальные усилия к раскрытию этого дела.

В два часа на следующий день вертолет спасательной службы ФБР доставил двух агентов и их наспех собранные чемоданы на военно-воздушную базу Эндрюс, где они поднялись на борт принадлежащего Бюро реактивного самолета. И сразу после приземления проследовали на место преступления, которое местная полиция специально оставила нетронутым. Веттер была белой двадцатидвухлетней девушкой. Она выросла на ферме и, хотя в Бюро работала больше двух лет, в город перебралась только месяцев восемь назад. Неискушенная в опасностях городской жизни, она поселилась в рабочем районе, где проживали преимущественно негры и испанцы. Управляющая домами заботилась о безопасности жильцов и дала указание установить вместо обычных желтых ламп белые фонари у входа в квартиры, где поселились одинокие женщины, чтобы охрана и обслуживающий персонал обращали на них особое внимание. Код широко не разглашали, но, каким бы благим ни было намерение управляющей, вскоре он стал достоянием любого пришлого бродяги.

Звонок в полицию раздался в 11 часов вечера. Кто-то из жильцов заметил, что в квартире Веттер разбито стекло, и позвонил охраннику здания. Девушку нашли голой, жестоко избитой, всю в крови, со множеством ножевых ранений. Медицинская экспертиза показала, что она была изнасилована. Преступник вломился в квартиру через окно на фасаде, при этом опрокинув горшок с цветком. Телефонный шнур оказался выдернутым из розетки. Огромные пугающие кровавые пятна алели на ковре в гостиной и на полу в кухне, где, судя по всему, происходила основная борьба. То пятно, что расплылось возле тела, жутко напоминало распростершего в полете крылья ангела в человеческий рост. Кровавые следы указывали путь, по которому жертву тащили в гостиную. Раны свидетельствовали о том, что девушка прибежала на кухню за ножом, но преступник вырвал его и обратил против нее самой. Бригада «скорой помощи» обнаружила окровавленную одежду Веттер на полу кухни, рядом с застекленными шкафчиками. Шорты и трусики были вывернуты наизнанку, что свидетельствовало о том, что преступник стаскивал их с лежащей жертвы. Когда прибыла полиция, свет не горел, и следователи решили, что преступник сам его погасил, чтобы труп нашли как можно позднее после его ухода.

Коллеги, родные и соседи сообщили, что убитая была девушкой застенчивой, строгих правил и набожной. Она выросла в религиозной семье и к вере относилась серьезно. Кокеткой ее никто не назвал бы. Веттер мало общалась с людьми, даже с сослуживцами, и те характеризовали ее как добросовестную, трудолюбивую сотрудницу, но «со сдвигом». Последнее, вероятно, относилось к ее бесхитростности и необычному воспитанию. Ни у кого не возникло мысли, что она могла как-то не так себя повести или водиться с кем попало. В квартире Веттер не нашли ни наркотиков, ни спиртного, ни сигарет, ни противозачаточных средств. Родители были убеждены в чистоте дочери и в том, что она до последнего защищала бы девственность. Осмотрев место происшествия, Рой и Джим заключили то же самое. Хотя квартира оказалась буквально залитой кровью, одно пятно – на пороге ванной – привлекло их особое внимание. Внутри в унитазе агенты обнаружили несмытую мочу, но ни клочка бумаги. Это давало возможность понять, что случилось между убийцей и жертвой. Девушка была в ванной и оттуда услышала, как кто-то ломится в квартиру. Не теряя времени на то, чтобы спустить воду, она вышла, намереваясь выяснить, что происходит. Но на самом пороге ванной получила сильный удар в лицо – преступник хотел мгновенно лишить ее сознания. Под диваном в гостиной Рой и Джим обнаружили орудие убийства – кухонный нож.

Этот нож сообщил им о многом: «неизвестный субъект» ворвался в квартиру Веттер не для того, чтобы ее убивать. А факт, что ничего из ценностей не было похищено, подтверждал предположение, что убийство совершено не с целью ограбления. Все говорило за то, что преступник хотел изнасиловать девушку. Приди он с намерением убить, а не просто «позабавиться», незачем было бы вытаскивать из розетки телефонный шнур. Легкий доступ в жилье, бесхитростность девушки, молниеносный характер нападения – все указывало на грубого, малоразвитого, неискушенного в общении человека, который не рассчитывал на свои способности воздействовать на других словами. Он понимал, что не добьется успеха, если с самого начала полностью не подчинит себе жертву.

Но он не мог представить, как яростно будет обороняться эта тихая, застенчивая женщина. Однако наши сотрудники поняли: все в ее воспитании предполагало, что она пойдет на любые меры, чтобы защитить свою честь. Чем упорнее сопротивлялась девушка, тем больше выходил из себя и злился преступник. Как и в деле Карлы Браун, насилие обернулось убийством. Но тогда я чувствовал, что ярость нападавшего имела второстепенное значение – Прэнт хотел «уладить» то, что натворил. На этот раз злость и стремление «уладить» проявились с равнозначной силой, хотя злость выплеснулась не в моментальной вспышке, а носила длительный характер. Кровавые следы свидетельствовали о том, что после первого нападения преступник отволок тело в гостиную, где изнасиловал и убил девушку. Рой и Джим принялись за составление психологического портрета в первый же вечер после прибытия. Они предположили, что искать следовало мужчину от двадцати до двадцати семи лет. Обычно убийства на сексуальной почве совершаются представителями той же расы, что и жертва. Однако данное дело началосъ с изнасилования, и поэтому агенты применили к нему «правила» изнасилования. Веттер проживала в районе преимущественно с негритянским и испанским населением, где насилие над белыми женщинами, как правило, совершалось именно этими людьми. Поэтому существовала высокая вероятность того, что и в данном случае орудовал черный. Они полагали, что «неизвестный субъект» не женат, но живет с кем-то, от кого находится в финансовой зависимости или из кого тянет деньги. Вступает в отношения с неопытными женщинами моложе себя или с теми, на кого легче повлиять. Не станет иметь дела с тем, кто сильнее его или кто его пугает. Хотя его интеллектуальный уровень невысок (в школе он был на низком счету и, вероятно, имел проблемы с поведением), прошел воспитание улицей и может постоять за себя в драке. Окружающим хочет показаться крутым, носит лучшую одежду, какую способен осилить. Вероятно, спортсмен и стремится поддерживать себя в хорошей форме. Проживает в дешевом доме в пределах пешей прогулки от места преступления. Выполняет черновую работу, часто конфликтует с начальством. Из-за вспыльчивого характера не мог быть военным, а если когда-то и служил, то был быстро уволен. Агенты полагали, что убийств за ним не числилось, но он мог участвовать в грабежах и драках. А ведущий по насилию над женщинами специалист Рой Хэйзелвуд считал, что он совершал изнасилования или проявлял иные формы сексуальной агрессии. Психологический прогноз поведения «неизвестного субъекта» после преступления во многом повторял портрет убийцы Карлы Браун, включая прогулы на работе, запои, потерю веса и изменение наружности. Самое важное, что агенты предчувствовали: он может разболтать об убийстве или признаться родственнику или близкому знакомому. Таким образом, была сформулирована превентивная тактика. Поскольку предполагалось, что НЕСУБ станет следить за публикациями об убийстве в местной печати, Рой и Джим решили дать интервью и обнародовать его психологический портрет, скрыв всего одну важную деталь – расовый фактор, чтобы их возможная ошибка не повлияла на расследование и не увела его в сторону.

Но они всеми силами постарались довести до широкой публики мысль, что, кому бы ни проговорился преступник о своей роли в убийстве, человек этот находится в смертельной опасности, поскольку владеет изобличающей его информацией. Если кто-нибудь, призывали агенты, оказался в подобной ситуации, пока не поздно, сообщите об этом властям. Через две с половиной недели в полицию позвонил сообщник неизвестного по прошлому вооруженному ограблению. Преступник был арестован и идентифицирован по обнаруженному на месте убийства отпечатку ладони. Позднее, анализируя психологический портрет, мы пришли к выводу, что Рой и Джим попали прямо в десятку. Обитавшему в четырех кварталах от дома Веттер черному преступнику исполнилось двадцать два года. Он не был женат и в финансовом отношении зависел от жившей с ним вместе сестры. В момент убийства проходил испытательный срок за изнасилование. Его судили, признали виновным и приговорили к смертной казни, которую только недавно привели в исполнение. Я говорю своим коллегам, что мы, точно Одинокий Рейнджер, попадаем в город, помогаем свершиться правосудию и сразу уезжаем обратно. «Кто эти люди в масках. Они оставили серебряную пулю. Кто они? Это люди из Квонтико».

Рой и Джим уехали из города незаметно. Сюда они летели на принадлежащем Бюро скоростном реактивном лайнере, а возвращались среди счастливых отпускников и ревущих детей скромным туристическим классом в выполняющем коммерческий рейс самолете. Но мы знали, что им удалось совершить. Знали и другие – все, кто в свое время получил их «серебряные пули».

Глава 14

Раним тех, кого любим

Грег Мак-Крейри пролистывал папки с делами в своем кабинете без окон в Квонтико, когда раздался телефонный звонок из расположенного на его территории полицейского управления. Случай был из тех душераздирающих, что, к сожалению, встречаются слишком часто.

Молодая одинокая мать, собираясь отправиться за покупками, вышла с двухлетним сыном из своей квартиры в многоквартирном доме. Но не успела она сесть в машину, как почувствовала, что у нее схватило желудок. Район был безопасный, тихий, где все друг друга знали. Кроме того, женщина строго-настрого наказала сыну не выходить из дома на улицу и спокойно играть, пока она не придет.

Полагаю, вы уже догадались, чем кончилось дело? Женщина провозилась в туалете не меньше сорока пяти минут, а когда вышла в холл, сына там не было. Пока еще не тревожась, она выглянула на улицу, полагая, что, несмотря на холодную, пронизывающую погоду, мальчик решил прогуляться. И тут увидела, что сына нигде нет, а на стоянке валяется одна его вязаная варежка. Женщина запаниковала.

Бросилась в квартиру, тут же набрала 911 и сбивчиво сообщила оператору, что ее ребенка похитили. Полиция приехала очень быстро и прочесала округу в поисках следов. К этому времени женщина впала в настоящую истерику. На историю сразу накинулись средства массовой информации. Женщина выступала перед микрофонами и умоляла похитителя вернуть ей сына. Откровенно сочувствуя несчастной матери, полиция все же решила прикрыть собственные тылы и незаметно устроила ей тест на полиграфе, который женщина успешно выдержала. В управлении знали, что в делах о похищении детей решающим фактором является время, поэтому сразу же позвонили Грегу.

Он выслушал рассказ и запись телефонного разговора женщины с оператором службы 911. Во всем этом было нечто такое, что ему не понравилось. Но тут последовало новое развитие событий. Доведенная до предела женщина получила по почте маленький пакет без обратного адреса – ни записки, ни сообщения, одна недостающая варежка, пара той, что была найдена на стоянке. Мать стала совершенно невменяемой.

Но теперь Грег знал все. Мальчик был мертв, и убила его собственная мать. Откуда у него такие сведения? – настаивала на ответе полиция. Разве мало извращенцев, которые таскают детей? Может быть, это именно тот случай?

И Грег объяснил. Прежде всего – сценарий события. Никто больше матерей не тревожится, что их ребенка утащит извращенец. Разве можно представить, что одна из них на такой долгий срок оставила сына без присмотра? А если предполагала задержаться в туалете, почему не взяла с собой или не поступила как-нибудь иначе? Возможно, все так и было, как она сказала. Но давайте сложим другие факторы.

Оператору службы 911 она ясно заявила, что кто-то «похитил» ее ребенка. По опыту Грег знал, что в подобных ситуациях родители психологически всеми силами избегают упоминать это слово. Разнервничавшись, чуть ли не в истерике, мать могла сказать, что ее сын пропал, убежал, что его нигде нет или что-нибудь в этом роде. Но раз у нее вырвалось именно слово «похитил», значит, она знала наперед, как будут развиваться события.

Слезная мольба перед микрофонами не изобличает сама по себе, хотя все мы находимся под впечатлением того, как в Южной Калифорнии молила о возвращении двух сыновей Сьюзан Смит. Обычно так поступают честные родители. Но бывает, что публичные выступления призваны лишь маскировать черные замыслы.

Грег окончательно убедился в своих сомнениях, когда по почте вернулась вязаная варежка. Детей в основном крадут по трем причинам: их похищают ради наживы и выкупа; извращенцы – чтобы получить сексуальное удовлетворение; чувствительные, одинокие люди с неустойчивой психикой – потому что не могут иметь ребенка, но страстно его хотят. Похититель ради наживы связывается с родителями по телефону или в письменном виде и выдвигает требования. Двум другим категориям вообще незачем вступать в контакт с родными ребенка. И никому из трех категорий нет никакого смысла отправлять образцы одежды, чтобы дать знать, что ребенок украден. Его семья знает об этом и без того. Свидетельство совершенного преступления должно сопровождаться определенным требованием, иначе оно бессмысленно.

Молодая мать инсценировала похищение по тому сценарию, как сама его представляла. К несчастью для нее, она понятия не имела об истинной динамике подобных преступлений, и потому ее спектакль провалился.

У нее явно имелись какие-то причины совершить то, что она совершила, и поэтому сумела убедить себя, что не делает ничего дурного. Эта уверенность позволила ей пройти тест на детекторе лжи, но Грега результаты не убедили. Он пригласил из ФБР опытного специалиста по полиграфу и повторил тест, имея в виду, что испытуемая одновременно является подозреваемой. На этот раз результаты оказались прямо противоположными. После нескольких вопросов в лоб женщина призналась в убийстве и показала, где спрятано тело.

Мотив оказался тривиальным – именно таким, каким и предполагал Грег. Обремененная ребенком молодая мать скучала по развлечениям, которым предавались ее сверстницы. Потом она встретила человека, который готов был создать с ней семью, но дал ясно понять что ее ребенку в их жизни места нет.

Знаменательно, что если бы молодая женщина не заявила о потере ребенка, а полиция сама обнаружила его тело, Грег все равно пришел бы к тем же самым выводам. Мальчика нашли закопанным в лесу – в зимнем костюмчике, завернутым в одеяло и упакованным в плотный пластиковый пакет. Похититель с целью выкупа или насильник не стал бы заботиться, чтобы теплее и «уютнее» устроить тельце и защитить от непогоды. Тогда как во многих местах захоронений жертв преступлений ощущались презрение и злоба, здесь все было проникнуто любовью и чувством вины.

Человеческая история хранит множество примеров того, как люди причиняют боль тем, кого любят или, по крайней мере, должны любить. В своем первом телевизионном интервью в качестве руководителя Научного бихевиористического подразделения Алан Бургесс сказал: «Поколения и поколения людей знали, что такое насилие. Оно восходит к библейским дням, когда Каин застрелил Авеля». К счастью, журналисты не уцепились за его ошибку и не стали упрекать в том, что он перепутал первое в мире орудие убийства.

Одно из самых нашумевших дел в истории Англии XIX века было связано с семейным убийством. В 1860 году инспектор Скотленд-Ярда Джонатан Уичер отправился в городок Фрум в графстве Сомерсетшир, где за две недели до его приезда нашли убитым трехлетнего Фрэнсиса Кента – младшего сына управляющего местной фабрикой. Полиция винила в преступлении цыган, но Уичер пришел к выводу, что истинным убийцей является шестнадцатилетняя сестра жертвы Констанция. Но к его мнению так и не прислушались – общество возмутилось самой идеей, что девочка могла расправиться со своим беззащитным братом. И с нее сняли все обвинения.

Буря негодования заставила Уичера подать в отставку и уйти из Скотленд-Ярда, но четыре года спустя на свой страх и риск он пытался доказать, что был прав. В конце концов пошатнувшееся здоровье прекратило его борьбу за правду – всего за год до того, как Констанция Кент призналась в совершенном убийстве[1]. Ее судили снова и приговорили к пожизненному заключению. Тремя годами позже Уилки Коллинз положил этот случай в основу своего романа «Лунный камень», ставшего основой детективного жанра.

Ключом к убийству любящих, любимых или членов семьи является инсценировка. Раз преступник находится рядом с жертвой, ему надо позаботиться о том, чтобы отвести от себя подозрение. Одним из первых примеров этого для меня стало дело Линды Хани Довер из Картерсвила, штат Джорджия, сразу после Рождества 1980 года.

Хотя Линда и ее муж Ларри разошлись, они оставались в достаточно дружеских отношениях. Двадцатисемилетняя Линда ростом пять футов два дюйма и весом 120 фунтов регулярно приезжала убираться в его дом. Именно этим она и занималась в пятницу 26 декабря. А Ларри с их маленьким сыном отправился на прогулку в парк.

Когда после обеда они вернулись обратно, Линды нигде не было. Но вместо того чтобы найти дом аккуратно прибранным, Ларри увидел в спальне настоящий кавардак. Одеяла и подушки были сброшены с кровати, створки шкафа полуоткрыты, одежда раскидана, на ковре напоминавшие кровь подозрительные пятна. Ларри моментально позвонил в полицию, которая тут же приехала и обшарила дом изнутри и снаружи.

Линда лежала в лазе под домом, завернутая во взятый из спальни плед так, что наружу торчала одна голова. Когда труп распаковали, обнаружилось, что рубашка и лифчик задраны выше грудей, джинсы сдернуты к коленям, а трусики приспущены ниже лобка. На голове следы от ударов тупым предметом, на теле множественные ножевые раны, которые, по мнению полицейских, были нанесены после того, как задрали рубашку и бюстгальтер. Видимо, оружием послужил нож из кухонного стола (который так и не нашли). Осмотр места преступления показал, что Линда подверглась нападению в спальне, откуда ее тело переместили на улицу и засунули в лаз под домом. Судя по каплям крови на ягодицах, преступник орудовал в одиночку и тащил тело волоком. Ничего в прошлом Линды не говорило о том, что она принадлежала к категории людей повышенного риска. Расставшись с Ларри, не завела нового мужчины. Негативным возбудителем преступления могли быть праздничные дни и причины, приведшие к распаду брака.

Основываясь на фотографиях с места преступления и на информации, которую предоставила мне картерсвиллская полиция, я предположил, что «неизвестный субъект» может принадлежать к одному из двух типов. Возможно, это молодой, неопытный, страдающий от одиночества и комплекса неполноценности человек, который живет по соседству и который совершил преступление под влиянием порыва, потому что случайно оказался рядом. Полицейские подтвердили, что неподалеку действительно жил головорез, которого боялись многие соседи. Но преступление содержало слишком много элементов инсценировки, и поэтому я больше склонялся ко второму типу: человеку, прекрасно знавшему Линду и стремящемуся отвести от себя подозрение. То, что он спрятал тело в доме, свидетельствовало о так называемом убийстве «на личной почве». Что так же подтверждали раны на лице и шее.

Я сказал, что НЕСУБ достаточно развит, но имеет только среднее образование, занят на производстве, где требуется значительная физическая сила. Легко срывается, известен как забияка. Подвержен колебаниям настроения, не способен переносить поражения, в последнее время чем-то расстроен, в момент убийства испытывал финансовые затруднения.

Инсценировка несла в себе внутреннюю логику и смысл. Кто бы ни напал на Линду, он не пожелав оставлять ее тело на виду, чтобы на него не наткнулся родственник, например ее сын. И поэтому потратил время на то, чтобы завернуть труп в плед и спрятать его под домом. Он хотел, чтобы все выглядело так, будто совершено преступление на сексуальной почве – отсюда задранный лифчик и обнаженные гениталии. Но медицинская экспертиза не выявила следов насилия. Преступник считал, что должен был поступить именно таким образом, но вместе с тем ощущал неловкость от того, что полицейские увидят груди и гениталии женщины, и поэтому завернул труп в плед.

Я предположил, что преступник охотно пойдет на сотрудничество с полицией, но как только его попросят представить алиби, поведет себя враждебно и заносчиво. После убийства станет больше пить, пристрастится к наркотикам или обратится к религии. Изменит внешность, возможно, поменяет работу и уедет из города. Я советовал полиции обращать внимание на людей, у которых в последнее время кардинально изменилось поведение.

– Сейчас этот человек совершенно не похож на того, каким был прежде, – говорил я.

Тогда я не знал, что, запрашивая психологический портрет преступника, карстерсвиллская полиция уже предъявила обвинение в убийстве Ларри Брюсу Доверу и только хотела убедиться, что она на правильном пути. Это неприятно меня поразило. Во-первых, потому что на руках у меня оказалось явно больше активных дел, чем я был способен переварить. Но что гораздо важнее. Бюро могло оказаться в неловком положении. К счастью для всех, портрет получился превосходно точным. Потому что, как я объяснил директору и старшему специальному агенту из Атланты, в противном случае опытный адвокат мог вынудить меня выступить на стороне защиты, признав, что мой «компетентный» прогноз опровергает участие в преступлении его подзащитного. С тех пор я всегда спрашивал полицию, есть ли у них подозреваемый, хотя и не хотел знать его имени. Но правосудие, по крайней мере в этом деле, восторжествовало. 3 сентября 1981 года Ларри Брюса Довера признали виновным в убийстве Линды Хан и До вер и приговорили к пожизненному заключению.

Вариацию на тему домашних инсценировок мы наблюдаем в деле 1986 года Элизабет Джейн Волзиффер, известной больше как Бетти. В субботу 30 августа, что-то около семи утра, в полицию Уилкс-Барре, штат Пенсильвания, поступил вызов из дома № 75 по Бич-стрит, где проживала семья известного дантиста. Прибывшие через пять минут на место происшествия офицеры Дейл Минник и Энтони Джордж обнаружили тридцатипятилетнего врача Глена Волзиффера лежащим на полу. Его пытались задушить и нанесли удар по голове. Рядом находился брат Глена Нейл, который объяснил, что живет напротив и, как только ему позвонил Глен, бросился сразу сюда. Глен был заторможен и плохо осознавал происходящее. Он сказал, что, кроме телефона брата, не смог вспомнить ни одного номера. А Нейл, появившись в доме, первым делом вызвал полицию.

Мужчины объяснили, что тридцатидвухлетняя жена Глена Бетти и их пятилетняя дочь Даниэлла находятся наверху. Но как только Нейл порывался их проведать, Глену становилось плохо или он начинал стонать, поэтому они ничего не знали о судьбе женщин, но опасались, что преступник по-прежнему в доме.

Минник и Джордж обыскали дом и не нашли никакого преступника, но зато в хозяйской спальне рядом с кроватью обнаружили мертвую Бетти. Она лежала ногами к изголовью. По синякам на шее, пене на губах, распухшему, синюшному лицу было очевидно, что ее задушили. На простынях виднелись капли крови, но лицо жертвы словно бы вытерли. На Бетти оказалась одна задранная до пояса ночная рубашка.

Даниэлла мирно спала в соседней комнате, а когда проснулась, сказала полицейским, что ничего не слышала – ни стука дверей, ни шума борьбы. Минник и Джордж спустились вниз и, не описывая того, что видели в спальне, попросили Глена объяснить, что с ним случилось. Врач сообщил, что, когда стало светать, он проснулся от звука, словно кто-то ломился в дом. Взяв с прикроватного столика револьвер, но решив не будить жену, он вышел посмотреть, в чем дело.

Уже на пороге он заметил на верхней площадке лестницы огромного мужчину. Тот его, кажется, не разглядел. Поэтому Волзиффер последовал за ним вниз, но вскоре потерял из виду и принялся обыскивать весь первый этаж.

Тут кто-то напал на него сзади, накинул на шею шнур или провод, но Глен, выронив револьвер, успел подсунуть пальцы под удавку и не дал ей затянуться на горле. В следующий миг он двинул преступника в пах, и тот ослабил хватку. Но обернуться Глен не успел. Удар по голове лишил его сознания. А когда он пришел в себя, то позвонил брату. Видимые повреждения доктора Волзиффера не показались серьезными ни полицейским, ни вызванной бригаде парамедиков: шишка на затылке, красные полосы сзади на шее, небольшие ссадины на левом боку и груди. Но, не желая рисковать, они отвезли его в приемный покой. Врач также не признал его состояние чрезмерно угрожающим, но все же госпитализировал его, основываясь на словах потерпевшего.

С самого начала полиция с недоверием отнеслась к рассказу Волзиффера. Казалось нелогичным, чтобы утром, когда рассвело, преступник попытался проникнуть в дом через окно второго этажа. Снаружи обнаружили приставленную к окну задней спальни лестницу, по которой предположительно поднялся убийца. Но она оказалась настолько хлипкой, что едва бы выдержала вес некрупного мужчины. Ее установили не той стороной. Ножки не промяли мягкую землю, что наверняка случилось бы, если бы лестница несла на себе значительный вес, а на алюминиевом желобе, к которому ее прислонили, не осталось отметин. На ступеньках и подоконнике не было ни капель росы, ни травы, которые непременно бы сохранились, если бы лестницу утром использовали.

Внутри самого дома многое также вызывало подозрение. Ничего из ценностей не пропало, даже хранившиеся в спальне драгоценности. Возникал вопрос: если преступник намеревался убить, почему он не прикончил находящегося в бессознательном состоянии хозяина дома, рядом с которым валялся его револьвер, но вместо этого убил, но не изнасиловал его жену?

Два момента вызывали особое беспокойство: если Глен во время попытки удушения потерял сознание, почему на передней части шеи не осталось борозд от удавки. И самая невероятная вещь – ни он, ни его брат не поднялись наверх, чтобы проверить, все ли в порядке с миссис Волзиффер.

В дальнейшем путаница только усиливалась по мере того, как Глен припоминал все новые детали. Он сообщил, что на преступнике была черная майка, на лице маска из чулка и что преступник носил усы. Родным он сказал, что в пятницу задержался и пришел домой поздно, но перед сном они долго разговаривали с женой. А полиции говорил, что жену не будил. Сначала заявил, что из ящика стола пропали 1300 долларов, но когда полиция обнаружила депозитный бланк, отказался от своих показаний. На месте преступления казался едва в сознании и как будто ничего не соображал, но в больнице, заговорив о смерти жены, вспомнил, как из его дома звонили коронеру.

По ходу следствия Волзиффер совершенствовал сценарий преступления. Количество нападавших вдруг возросло до двух. Он признал, что крутил интрижку с медицинской сестрой, но прошел год, как они расстались. Потом «уточнил», что за несколько дней до убийства виделся с ней и снова вступил в связь. Но отказался сообщить полиции о другом романе с замужней женщиной.

Друзья Бетти Волзиффер рассказали, что погибшая любила мужа и изо всех сил старалась наладить отношения, но в последнее время устала от поведения Глена, особенно от его загулов по пятницам, которые в последнее время повторялись с неизменной регулярностью. За несколько дней до смерти она набралась решимости объясниться, если муж снова задержится в ближайшую пятницу.

Ответив на вопросы в доме и в больнице, Глен по совету своего адвоката отказался разговаривать с полицией, и следствию пришлось сосредоточиться на его брате Нейле. Однако его версия событий того трагического утра оказалась не менее странной, чем версия брата. Нейл не согласился пройти тест на полиграфе, объяснив это тем, что слышал, будто детектор лжи нередко ошибается. Поэтому он опасался навредить своими показаниями брату. Но после повторной просьбы со стороны полиции, родственников Бетти и усиливающегося давления прессы все же согласился дать показания в октябре во Дворце правосудия.

Однако в 10.15 утра – через пятнадцать минут после назначенного срока его встречи с полицией – Нейл погиб в автомобильной катастрофе: его «хонда» лоб в лоб столкнулась с тяжелым грузовиком. В момент аварии Нейл ехал в сторону от Дворца правосудия. Коронер признал его смерть самоубийством, но позже выдвигалось предположение, что он проскочил поворот и неосторожно развернулся. Какова истина, мы точно никогда не узнаем.

После убийства прошло больше года, полиция Уилкс-Барре собрала достаточное количество косвенных улик, указывающих на то, что Глен Волзиффер убил свою жену, но не было ни одной прямой, а значит, и доказательств, чтобы выдвинуть обвинение. Отпечатки пальцев и волосы Волзиффера обнаружили на месте преступления повсюду, но это была его собственная спальня, поэтому находка ничего не доказывала. Полиция предполагала, что удавку, окровавленную или порванную одежду он мог выбросить в протекающую неподалеку реку до того, как позвонил брату. Оставалась единственная надежда произвести арест и добиться признания вины – доказать с помощью эксперта, что убийца прекрасно знал жертву и инсценировал преступление.

В январе 1988 года полиция Уилкс-Барре обратилась ко мне с просьбой проанализировать дело. Изучив к тому времени уже достаточно объемные тома, я быстро пришел к заключению, что убийство действительно совершено человеком, который прекрасно знал жертву и инсценировал картину убийства, чтобы отвести от себя подозрение. Поскольку у полиции уже имелся подозреваемый, я не стал готовить обычный портрет или указывать перстом на Глена Волзиффера, но постарался вооружить следствие средством для производства ареста.

Ограбление засветло накануне выходных в солидном районе в доме, где проживали люди невысокой категории риска и у которого стояли два автомобиля, представлялось маловероятным. И уж совершенно нелогичным и не вязавшимся с нашим следственным опытом и опытом консультативной работы в различных странах мира было то, что преступник проник в дом через окно второго этажа, но, не обследовав всего наверху, сразу направился вниз.

Не было свидетельств того, что преступник принес с собой оружие, и это разбивало версию о запланированном, преднамеренном убийстве. Не выдерживала критики и версия убийства на сексуальной почве, поскольку медицинская экспертиза не обнаружила следов того, что миссис Волзиффер была изнасилована. Из дома, судя по всему, ничего не пропало, что подтверждало догадку, что кража не являлась причиной проникновения в дом постороннего. Все это сужало спектр возможных мотивов преступления.

Способ умерщвления – удушение руками – чисто семейный вариант убийства. Посторонний, особенно тот, кто спланировал все заранее и не поленился проникнуть в дом, поступил бы иначе. Полиция методично и по крупинкам продолжала собирать дело. И хотя следователи были убеждены, кто является истинным убийцей миссис Волзиффер, по-прежнему не хватало прямых улик, чтобы препроводить его в суд. Между тем Глен Волзиффер переехал в Фоллз-Черч, штат Виргиния, и открыл там зубоврачебную практику. Осенью 1989 года был получен ордер на арест и на основании моего отчета подготовлен аффидевит. 3 ноября, спустя тридцать шесть месяцев после убийства, группа полицейских штата, округа и города выехала в Виргинию и произвела арест Глена Волзиффера в его собственном кабинете.

Во время ареста он заявил одному из полицейских: «Все произошло слишком быстро. На нас точно нашло помутнение». Но потом утверждал, что говорил о нападении на себя, а не об убийстве жены. Хотя к тому времени в нескольких штатах я был признанным экспертом по анализу места преступления, защита, намекая на мои методы, именовала меня не иначе, как колдуном, и судья в конце концов решил, что я не могу давать свидетельские показания. Но обвинение, тем не менее, использовало результаты моего труда. И благодаря скрупулезной работе полицейских сумело добиться признания виновности в убийстве третьей степени.

В показаниях Волзиффера многое было шито белыми нитками: хлипкая, неправильно установленная лестница, инсценировка преступления на сексуальной почве, в то время как у жертвы отсутствовали следы сексуальных домогательств, странные следы удушения у мужа, безразличие Глена к судьбе жены и ребенка, невероятное обстоятельство, что девочка не проснулась от шума. Но самой большой нелепостью можно назвать абсурдное поведение предполагаемого убийцы. Любой ворвавшийся в дом с целью совершить неважно какое преступление прежде всего позаботился бы о главной опасности: вооруженном мужчине ростом шесть футов два дюйма и весом двести фунтов, а не о безоружной женщине. Каждый следователь должен иметь нюх на подобные несоответствия. Может быть, потому, что нам приходилось анализировать много похожих дел, мы не полагаемся на то, что говорят нам люди, а стараемся представить, что стоит за их поведением. Иногда мы ощущаем себя входящими в роль актерами. Исполнитель читает сценарий, но, играя, старается передать подтекст – в этом и есть смысл театра.

Ярким примером тому является убийство в 1989 году Кэрол Стюарт и тяжелое ранение ее мужа Чарльза в Бостоне. Дело сразу получило широкую огласку и грозило разорвать общество надвое. Вечером супружеская пара возвращалась из Роксбери, где посещала курсы для будущих родителей. Когда их машина остановилась перед светофором, крупный чернокожий застрелил тридцатилетнюю Кэрол и тяжело ранил в живот двадцатидевятилетнего Чарльза – так что ему потребовалась продолжавшаяся шестнадцать часов операция. Несмотря на все усилия врачей Кэрол скончалась через несколько часов, а извлеченный путем кесарева сечения их сын Кристофер умер через несколько недель. Чарльз все еще находился в реанимации, когда состоялись пышные, многолюдные похороны его жены.

Бостонская полиция незамедлительно приступила к делу: в облавах задерживала каждого черного, кто хоть сколько-нибудь походил на описание Чарльза. Наконец раненый указал на одного из подозреваемых.

Но вскоре версия Чарльза начала разваливаться. Его брат Мэтью, когда его пригласили помочь опознать предположительно похищенные вещи, вообще усомнился, что кража имела место. А на следующий день, после того как окружной прокурор объявил, что предъявляет Чарльзу Стюарту обвинение в убийстве, тот спрыгнул с моста, покончив жизнь самоубийством.

Черное население справедливо пришло в неистовство от его обвинений – точно так же, как через несколько лет, когда Сьюзан Смит свалила на негра похищение двух своих детей. Хотя в случае со Смит местный шериф в Южной Каролине сделал все от него зависящее, чтобы разрешить проблему. И в сотрудничестве с прессой и федеральными властями (в частности, с нашим агентом Джимом Райтом) в течение нескольких дней докопался до истины. В деле Стюарта все происходило не так быстро. Хотя полиция могла бы работать намного эффективнее, сравни она то, что говорил Чарльз, с тем, что стояло за его поведением. Не каждый в инсценировке преступления зайдет так далеко, чтобы тяжело ранить себя самого, но как и в случае с Волзиффером, не следовало забывать: если нападающий выбирает в качестве мишени меньшую опасность, то есть в большинстве случаев женщину, – у него должны быть на это веские причины. При ограблениях преступник стремится сначала нейтрализовать более серьезного противника. В обратной ситуации нужно искать иные мотивы. Сын Сэма, Дэвид Берковиц, стрелял в женщин. Мужчины попадали под огонь лишь в том случае, если оказывались в неудачном месте в неудачное время. Но это происходило потому, что женщины и были мишенью Берковица.

Основная проблема, связанная с инсценировкой преступлений, состоит в том, что сотрудники правоохранительных органов способны на эмоциональное сочувствие жертве и оставшимся в живых из ее окружения. Вполне естественно поверить испытывающему горе человеку. И если он хоть сколько-нибудь приличный актер, а преступление на поверхности выглядит вполне правдоподобно, мало кто испытывает желание заглядывать вглубь. Но мы, как врачи, сопереживая жертве, не имеем права терять объективности.

Кто способен совершить такую вещь? Каким бы болезненным ни оказался ответ на этот вопрос, мы служим для того, чтобы его найти.

Глава 15

«Бог хочет, чтобы ты

воссоединилась с Шари Фэй»

Высокая Шари Фей Смит, живая, симпатичная старшеклассница, была похищена в тот момент, когда остановилась у почтового ящика напротив своего дома неподалеку от города Колумбия, штат Южная Каролина. Она возвращалась из супермаркета, где встретила своего постоянного дружка Ричарда. Это произошло в 15.38 31 мая 1985 года – за два дня до того, когда Шари должна была петь национальный гимн на выпускном вечере Лексингтонской школы. Минутой позже ее отец Роберт обнаружил машину дочери в самом начале длинной подъездной дорожки к дому. Дверь оставалась открытой, мотор продолжал работать, на сиденье валялся кошелек Шари. В полной панике Роберт тут же позвонил в лексингтонское окружное управление шерифа.

Вещи подобного рода не случались в Колумбии, где доброжелательное, полное чувства собственного достоинства общество казалось воплощением понятия «семейных ценностей». Как могла в этом городе пропасть красивая, веселая светловолосая девочка? И кто из людей оказался в этом замешан? Шериф Джим Меттс не знал ответов на эти вопросы. Он только чувствовал, что оказался в критической ситуации. Прежде всего Меттс организовал небывалую по масштабу в Южной Каролине облаву. На помощь пришли сотрудники правоохранительных органов штата и соседних округов, а также более тысячи добровольцев. Здраво рассудив, шериф исключил из числа подозреваемых Роберта Смита, который публично молил о возврате дочери. Хотя в случае исчезновения или предполагаемого убийства людей невысокой категории риска – детей, супругов, родителей – ближайших родственников обычно следует принимать во внимание.

Взволнованные родные ждали какого-нибудь сообщения – хотя бы требования о выкупе. И вот зазвонил телефон. До странности искаженный голос заявил, что Шари у него.

– Чтобы вы не приняли-это за мистификацию, назову некоторые детали, в частности: у нее под рубашкой и шортами черный с желтым купальный костюм.

Мать девочки Хильда просила обратить внимание, что Шари – диабетичка и нуждается в регулярном питании, питье и лекарствах. Похититель не потребовал выкупа, только добавил:

– Вскоре вы получите письмо.

Полицейские и родные забеспокоились еще сильнее.

Следующее действие шерифа и его помощника Льюиса Мак-Карти логически вытекало из их образования и подготовки. Оба они являлись выпускниками Национальной академии ФБР и сохранили отличные связи с Бюро. Не колеблясь, Меттс позвонил старшему специальному агенту колумбийского отделения Роберту Иви и в мое подразделение в Квонтико. Меня на месте не оказалось, и делом занялись агенты Джим Райт и Рон Уолкер. Проанализировав обстоятельства похищения, фотографии места преступления и описания телефонного звонка, они пришли к выводу, что имеют дело с изощренным и очень опасным человеком. Агенты опасались, что жизнь девушки в опасности. Возможно, она уже мертва, и вскоре неизвестный почувствует тягу к новому убийству. Джим и Рон предположили, что преступник заметил, как Шари целовалась в магазине со своим приятелем Ричардом, и последовал за ней. Себе на горе девушка остановилась у почтового ящика. Проследуй она мимо или окажись на улице другие машины, и преступления могло не произойти.

Шериф прислал в дом Смитов звукозаписывающее устройство на тот случай, если похититель позвонит опять.

Но вот появилась очень важная и крайне настораживающая улика. За годы службы в правоохранительных органах я видел много невероятных и ужасных вещей, но, должен признаться, ничего столь душераздирающего. Это было письмо на двух страничках родным от самой Шари. С левой стороны тянулись заглавные буквы: «БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ».

До сих пор не могу читать его без слез. Оно свидетельствует о невероятной силе духа и отваге девушки. И я хочу привести его целиком.

«10 утра. Я люблю вас всех! Последняя воля и завещание.

Я люблю вас, мама, папа, Роберт, Дон и Ричард и всех, всех моих родных и друзей. Скоро я буду с отцом. Так что, пожалуйста, не тревожьтесь. Просто помните, какая я была веселая и как нам было хорошо вместе. Только не отчаивайтесь и, ради Иисуса, продолжайте жить, как живете. И все будет хорошо. Мысленно (и за гробом) я всегда останусь с вами и в вас! Я так вас чертовски люблю. Извини, папа, пришлось выругаться.

Ричард, милый, я люблю тебя и буду любить всегда и дорожить прекрасными минутами с тобой. Только хочу попросить об одной вещи. Пожалуйста, признай Иисуса своим Спасителем. Семья всегда оказывала на меня Огромное влияние. Простите за деньги на отдых.

Извините, если случилось чем-то вас разочаровать. Я хотела, чтобы вы мной гордились, как гордилась вами я. Мама, папа, Роберт и Дон, я так много хочу вам сказать, чего не говорила раньше. Я так вас люблю!

Я знаю, вы меня любите и будете переживать. Держитесь вместе, как всегда, и тогда все удастся снести. Не расстраивайтесь. Для тех, кто любит Бога, – все к лучшему. Моя любовь навсегда с вами.

Я вас всем сердцем люблю. Шарон (Шари) Смит

P.S: Нана, я так тебя люблю. Я рада, что была твоей любимицей. А ты – моей. Я тебя люблю».

Шериф Меттс передал листки в криминалистическую лабораторию правоохранительного отдела Южной Каролины для анализа состава бумаги и поиска отпечатков пальцев. А мы в Квонтико читали копию и были почти уверены, что похищение обернулось убийством. Только дружная семья Смитов, чья трогательная вера в Бога так ясно отражалась в послании дочери, не переставала надеяться. 3 июня опять зазвонил телефон, и Хильду спросили, получила ли она письмо?

– Теперь вы мне верите?

– Не очень. Я хочу услышать саму Шари и знать, что с ней все в порядке.

– Узнаете через два-три дня, – зловеще пообещал похититель.

Но звонок прозвучал в тот же вечер. Неизвестный сообщил, что Шари жива, и намекнул, что собирается ее отпустить. Хотя кое-что в его речи убеждало нас в обратном.

– Вот что я вам хочу еще сказать. Шари теперь часть меня. Физически, умственно, эмоционально, духовно. Наши души слились в одну.

Когда миссис Смит попросила гарантий, что ее дочь жива, похититель ответил:

– О ней заботятся… Она – часть меня. А Бог бережет нас всех.

Каждый звонок отслеживали, и выяснилось, что неизвестный пользовался расположенными в округе телефонами-автоматами. Но в то время, чтобы таким образом поймать преступника, требовалось продержать его у аппарата не менее пятнадцати минут, а это было совершенно невозможно. Записывающее устройство регистрировало голос, и пленки через местное отделение тут же направлялись в Бюро. Райт, Уолкер и я слушали записи и восхищались выдержкой миссис Смит. Нам стало ясно, от кого Шари унаследовала мужество.

Надеясь, что будут еще звонки, Меттс спросил, какой совет дать родным Шари и как им вести себя с похитителем. Джим Райт предположил, что реакция должна быть такой, как в ситуации с заложниками. То есть, внимательно слушать, переспрашивать все, что имеет значение, чтобы увериться, что правильно поняли сообщение, постараться вытянуть из преступника побольше о нем самом и его планах. В такой стратегии заключалось несколько положительных сторон. Во-первых, она давала возможность достаточно долго продержать неизвестного у телефона так, что появлялась надежда на успешный захват. И во-вторых, давала ему почувствовать, что его с пониманием слушают, и таким образом поощряла на новые контакты.

Нечего говорить, что такая задача была почти непосильной для убитой горем и запуганной женщины. Но Смиты поразительно умели держаться и продолжали предоставлять нам ценную информацию.

Похититель позвонил на следующий вечер, но на этот раз разговаривал с сестрой Шари Дон, которой исполнился двадцать один год. С момента исчезновения Шари прошло четыре дня. Он подробно рассказал, как все случилось. Преступник проезжал мимо и заметил девушку у почтового ящика. Он по-приятельски к ней обратился, сделал пару фотографий, а потом, угрожая пистолетом, заставил сесть к себе в машину. И в этом, и в других разговорах неизвестный становился то дружески любезным, то по жестокому объективным, то будто бы сожалел, что ситуация вышла из-под контроля.

– Так вот, – продолжал он, – в четыре пятьдесят восемь утра… Ах нет, подождите… Точно, в три десять в субботу, первого июня Шари написала то, что вы получили. А в четыре пятьдесят восемь мы стали единой душой.

– Единой душой? – удивилась Дон.

– Что это значит? – спросила из глубины комнаты Хильда.

– Сейчас никаких вопросов, – оборвал собеседницу звонивший.

Но мы прекрасно понимали, в чем дело, несмотря на его уверения, что «грядет благословение» и на следующий вечер Шари вернется домой. Он даже предупредил Дон, чтобы та позаботилась о машине «скорой помощи». – Позднее вы получите инструкции, где нас найти.

В Квонтико самым важным на пленке нам показалось упоминание времени – 4.58 и скачок на два часа раньше – 3.10. Это нашло подтверждение в следующем роковом звонке. В полдень на следующий день трубку подняла Хильда.

– Слушайте меня внимательно, – проговорил неизвестный. – Поезжайте по шоссе 378 до развязки, поверните на запад, через полторы мили увидите знак Мус-Лодж № 103, следуйте еще четверть мили, пока слева не увидите белое здание. Ждем вас в шести футах за домом. Господь с нами, – и разъединился.

Шериф Меттс внимательно прокрутил пленку и, следуя указаниям, легко обнаружил тело Шари Смит – в восемнадцати милях в соседнем округе Салуда. Как в день исчезновения, на девушке была желтая рубашка и белые шорты. Но по степени разложения тела и шериф, и врачи определили, что она была мертва уже несколько дней – без сомнения, с четырех пятидесяти утра 1 июня. Состояние трупа не позволяло определить метод убийства и установить, была ли Шари изнасилована.

Но Джим Райт, Рон Уолкер и я были убеждены, что преступник тешил родных Шари ложной надеждой, только чтобы выиграть время и позволить исчезнуть серьезной улике. На лице и волосах Шари остались следы липкой ленты, хотя сама лента была снята – еще одно свидетельство планирования и Организации преступления. Новички обычно так не поступали. Значит, мы имели дело с развитым, достаточно взрослым человеком, который возвращался к телу для какого-то сексуального действия. И прекратил его только тогда, когда труп разложился настолько, что «отношения» стали невозможны. Само похищение среди белого дня в центре жилого района требовало определенного мастерства и совершенства. Поэтому мы решили, что неизвестному под тридцать или слегка за тридцать, хотя сам я решительно склонялся к последнему. Судя по жестокости игр, в которые он играл с родными погибшей, мы заключили, что преступник был неудачно женат, но давно развелся. В настоящее время живет один или с родителями. Возможно, привлекался за нападения на женщин или, по крайней мере, за непристойные приставания по телефону. Если убивал, то детей или девушек. В отличие от большинства серийных убийц за проститутками не охотился, поскольку робел в их присутствии.

Педантичное определение географических направлений и самокоррекция в разговоре, когда речь шла о времени, сказали нам о многом. Маршруты были тщательно продуманы и занесены на бумагу. Для этого неизвестный несколько раз возвращался на место преступления и делал тщательные промеры. А когда звонил родственникам жертвы, читал информацию с листа. Он хорошо понимал, что нужно как можно быстрее покинуть телефонную будку. Несколько раз во время беседы преступник сбивался и, теряя нить, начинал сначала. Мы решили, что он – человек косный, помешанный на аккуратности и до мелочей педантичный. По каждому поводу делает записи, но если в них путается, теряет ход рассуждения. Известно, что к месту похищения он подъехал на машине, которой, как я предположил, было не более трех лет и которую он содержал в чистоте и порядке. Неизвестный отличался недюжинным гонором и презирал весь глупый мир, но в то же время страдал от незащищенности и чувства неполноценности.

Особенность дела Шари заключалась в том, что психологически место преступления становилось как бы частью сценария самого убийства. Перемещения неизвестного по округе выдавали в нем человека местного, родившегося где-то поблизости. То, что он совершал с Шари, а потом с ее трупом, требовало уединения, а безлюдный уголок, где никто не потревожит, мог найти лишь знакомый с окрестностями человек.

Подразделение анализа сигнала инженерной службы ФБР определило, что искажение голоса неизвестного осуществлялось при помощи так называемого прибора контроля переменной скорости. Во все отделения Бюро были направлены телексы с просьбой содействовать установлению его производителя и поставщика. А мы в свою очередь поняли, что НЕСУБ имел навыки обращения с электроникой, возможно, был занят в строительстве или реконструкции зданий. На следующий день, когда Боб Смит согласовывал с похоронным бюро последние детали погребения своей младшей дочери, преступник позвонил опять, но на этот раз захотел говорить с Дон. Он сообщил, что утром собирается сдаться, и выслал фотографии Шари, которые сделал до похищения девушки у почтового ящика. Неизвестный слезно просил его простить и молиться за него. Еще он намекнул, что, возможно, не сдастся, а совершит самоубийство, и снова стал жаловаться, что «ситуация вышла из-под контроля».

– Я только хотел заняться с Дон любовью. Наблюдал за ней пару…

– С кем, с кем? – прервала его девушка.

– Извини… с Шари… – поправился неизвестный.

– Наблюдал за ней пару недель, а потом все пошло кувырком.

Тогда он в первый, но не в последний раз перепутал имена сестер. И не мудрено: обе они были живыми симпатичными белокурыми девушками и удивительно походили друг на друга. Фотография Дон появлялась в газете и на телеэкране, и все, что привлекало преступника в Шари, он замечал и в ее старшей сестре. Слушая пленку, мы невольно испытывали отвращение от его садистской, самодовольной манеры. Но я уже знал и говорил – рискуя показаться холодным и расчетливым, – что Дон способна выступить приманкой, на которую клюнет убийца. В тот же день он позвонил местному телеведущему Чарли Кейсу и, сообщив о намерении сдаться, попросил выступить посредником, в обмен на что пообещал эксклюзивное интервью. Кейс выслушал неизвестного, но благоразумно ничего не обещал. А я предупредил Льюиса Мак-Карти, что НЕСУБ не придет с повинной и не убьет себя. В беседе с Дон он представлялся «другом семьи» и был в достаточной мере психопатом, чтобы рассчитывать на понимание и сочувствие Смитов. Но мы не верили, что он был в самом деле с ними знаком. Видимо, фантазировал это, как и свою любовь с Шари. Всецело любовался собой, и я предостерег Мак-Карти, что чем отзывчивее поведет с ним себя семья погибшей, тем более преступник почувствует себя в своей тарелке. Тем больше вживется в образ и убьет девушку, похожую на Шари, конечно, если сможет найти, а нет – так любую другую. Лейтмотивом всех его действий было подавление, помыкание, властвование. В день похорон жертвы преступник позвонил снова и разговаривал с Дон. С извращенной жестокостью он заставил телефонистку сообщить, что абонента вызывает Шари Фей, снова намекнул, что намерен сдаться, а потом до ужаса обыденно рассказывал о смерти девушки.

– Так вот, с двух утра, когда она обо всем догадалась, и до четырех пятидесяти восьми мы все время разговаривали. Шари сказала, что готова уйти, а Бог готов сделать ее своим ангелом. Неизвестный сообщил, что занимался с Шари любовью, а потом предложил самой выбрать, как умереть: от пули, чрезмерной дозы наркотиков или от удушения. Шари выбрала последнее, и он обмотал ей нос и рот липкой лентой.

– Зачем вы ее убили? – всхлипнула в трубку Дон.

– Ситуация вышла из-под контроля. Я испугался, а почему – знает один только Бог. Надеюсь, Он меня простит. Но я должен все исправить, иначе он пошлет меня в ад, и я останусь там на всю жизнь. Но в тюрьму и на электрический стул не пойду.

И Дон и ее мать умоляли неизвестного обратиться к Богу, но не накладывать на себя руки. Однако в моем подразделении все были убеждены, что он не намерен делать ни того, ни другого. Через две недели после исчезновения Шари от домика-прицепа родителей была похищена Дебра Мей Хелмик. Дело происходило в округе Ричленд в двадцати четырех милях от дома Смитов. Отец Дебры находился внутри домика всего в двадцати футах. Сосед видел, как какой-то человек остановился рядом, вышел из машины и заговорил с девочкой. Потом внезапно швырнул ее на сиденье и умчался прочь. Сосед и Хелмик бросились в погоню, но потеряли его из виду. Как и Шари, Дебра была голубоглазой блондинкой. Но ей исполнилось всего лишь девять лет.

Шериф Меттс предпринял невероятные усилия, чтобы ее найти. Между тем дело принимало трагический оборот. Если занимаешься случаем, когда на карту поставлена жизнь, необходимо отрешиться от эмоций и объективно рассматривать материалы и ход событий. Иначе можно свихнуться. Но это оказалось непросто в случае с Шари, а с Деброй совершенно невозможно. Ровесница моей дочери, такая же голубоглазая и светловолосая, она удивительно напоминала Эрику. А моей младшей дочери в то время исполнилось пять. И от этого голову постоянно сверлила мысль: «Такое могло случиться с моим ребенком».

Хотелось приковать дочерей к запястью наручниками и ни на секунду не сводить с них глаз. Насмотревшись с мое, трудно давать свободу детям, приходится по-настоящему бороться с собой. Несмотря на разницу в возрасте между Шари и Деброй, выбор времени, обстоятельства похищения и modus operandi свидетельствовали о том, что мы имеем дело с одним и тем же преступником. В этом наше мнение совпадало с мнением шерифа. Полный мрачных предчувствий, что получил серийного убийцу, Льюис Мак-Карти со всеми материалами дела вылетел в Куаонтико. Уолкер и Райт заново обратились к своим заключениям, которые легли в основу психологического портрета, и перепроверили предложенные ими советы. Но даже с учетом последних данных не сочли нужным менять оценки.

Хотя наш НЕСУБ специально искажал голос, почти не вызывало сомнений, что он – белый. Оба похищения являлись преступлениями на сексуальной почве, и совершил их слабый, неуверенный в себе взрослый мужчина. Обе жертвы принадлежали к белой расе, а такие преступления, как правило, не происходят на межрасовой основе. Неизвестный отличался застенчивостью, был вежлив. Излишне грузен, скорее даже толст, и не привлекал женщин. Мы предупредили Мак-Карти, что теперь он поведет себя еще скованнее, чем прежде. Близкие знакомые, вероятно, замечают, что он теряет вес, много пьет, нерегулярно бреется и охотно вступает в разговор об убийстве. При его пунктуальности жадно слушает все репортажи и собирает газетные вырезки. Еще коллекционирует порнографические картинки, особенно садомазохистского толка. Наслаждается собственной избранностью, возможностью властвовать над жертвами и причинять горе родственникам Шари. Как я и опасался, не имея шанса овладеть соответствующей своим желаниям новой добычей, выбрал первую попавшуюся беззащитную девочку. Но хотя бы по возрасту Шари отвечала его фантазиям. И если мы правильно понимали неизвестного, Дебра Хелмик не могла вызвать в нем чувства удовлетворения, а значит, он не станет звонить семье похищенной.

Мак-Карти вернулся домой со списком из двадцати одного пункта, в котором содержались характеристики преступника, и, по словам Меттса, заявил:

– Теперь я его знаю. Осталось только выяснить фамилию.

Несмотря на его веру в нас, все было не так просто. Совместные усилия правоохранительных органов штата и отделения ФБР в Колумбии не принесли никаких плодов, следов Дебры обнаружить так и не удалось. Мы в Квонтико ждали сообщений и готовились к самому худшему. Поверьте, сопереживание родным пропавшего ребенка может показаться почти непереносимым. По просьбе старшего специального агента Иви и шерифа Меттса я собрал чемоданы, чтобы вылететь на место, и взял с собой Рона Уолкера. Это было наше первое совместное путешествие с тех пор, как в Сиэтле он с Блейном Мак-Илвейном спас мне жизнь.

В аэропорту нас встретил Лью Мак-Карти и, не теряя времени, мы поехали объезжать места преступлений. Он показал нам, где похитили девочек. Даже по виргинским понятиям было слишком влажно и жарко. Никаких явных следов борьбы мы не заметили. Место, где обнаружили тело Шари, оставалось все в том же состоянии – преступник присмотрел себе новое логово. Но я еще больше уверился в том, что наш НЕСУБ местный, несмотря на то что он два раза звонил родственникам Шари из отдаленных районов.

В управлении шерифа собрались руководители расследования. Метгс имел большой и впечатляющий кабинет – около тридцати футов в длину и двенадцать в высоту, – в котором стены сверху донизу оказались увешанными почетными знаками, грамотами, благодарственными записками. Все, что он делал в жизни, красовалось в его кабинете – от благодарностей за раскрытия убийств до письменных восхищений девочек-скаутов. Меттс сидел за массивным столом, а все остальные: Рон, я, Боб Иви и Лью Мак-Карти – полукругом напротив.

– Он больше не звонит Смитам, – пожаловался шериф.

– Я его заставлю, – ответил я.

И объяснил, что психологический портрет призван содействовать расследованию, но в данном случае требовалось быстро заставить преступника себя обнаружить, на что была направлена разработанная мной превентивная тактика. Я спросил, нет ли на примете готового на сотрудничество репортера местной газеты. Речь не шла о цензуре или о том, чтобы диктовать журналисту, что ему писать. Но человек хотя бы должен был сочувствовать тому, что мы делаем, а не ждать момента, чтобы ударить в спину. Меттс предложил кандидатуру Маргарет О’Ши

из газеты «Колумбия стейт». Она согласилась прийти в кабинет, и мы с Роном постарались напичкать ее информацией, что это за преступник и как он может себя повести.

Он внимательно следит за прессой, объяснили мы. И особенно его заинтересует любая статья о Дон. По опыту мы знали, что подобные типы могут посещать места преступлений или могилы жертв. И если правильно построить рассказ, можно выманить его на свет и загнать в ловушку. В худшем случае снова побудить звонить по телефону. Я рассказал Маргарет, как плодотворно мы сотрудничали с прессой в деле об отравлениях тайленолом (средство от головной боли и простуды. – Прим. ред.) и пожелал, чтобы и в нашем случае все происходило именно так. О’Ши согласилась осветить тему так, как нам было нужно. А Мак-Карти повез меня к Смитам объяснить, что требовалось от них. Я с самого начала задумал использовать Дон в качестве приманки. Но Роберт Смит нервничал, не хотел подвергать опасности оставшуюся в живых дочь. А я считал, что это наш верный шанс, и старался его убедить, что убийца Шари трус и не нападет в разгар шумихи и всеобщего внимания к девушке. Прослушивая магнитофонные записи, я пришел к выводу, что Дон – личность мужественная и способна исполнить мой план.

Дон провела меня в комнату Шари, в которой ничего не менялось с тех пор, как этот порог в последний раз переступила ее сестра. Так часто поступают в семьях, где неожиданно и трагично погибали дети. Меня поразила коллекция мягких медвежат – всех размеров, цветов и форм. Дон сказала, что сестра их любила, и об этом знали все ее друзья. Я долго пробыл в этой комнате, стараясь ощутить Шари, почувствовать, какой она была. Ее убийцу, безусловно, можно поймать. Только следовало сделать правильный выбор. Поразмыслив, я взял одного из медвежат – того, что разводил лапками, когда ему нажимали на плечи. И объяснил родственникам погибшей, что через несколько дней, когда газетная шумиха наберет силу, мы проведем у могилы Шари на Лексингтонском мемориальном кладбище поминальную службу, во время которой Дон прикрепит мягкого мишку к букету цветов. Я считал вполне вероятным, что преступник пожалует на службу, и еще более вероятным, что через какое-то время вернется за игрушкой, чтобы иметь у себя осязаемое воспоминание о Шари.

Маргарет О’Ши поняла, какого рода требовалась статья, и устроила так, чтобы из газеты прислали фоторепортера. Надгробия не было, но мы соорудили деревянный аналог и приклеили к передней стенке фотографию девочки. Родственники попеременно подходили к нему и возносили молитвы за Шари и Дебру. Потом Дон прикрепила игрушечного медвежонка за лапки к одному из букетов роз. В целом получилось на редкость трогательное зрелище. Пока Смиты произносили речи, а репортеры делали снимки для местных газет, люди Меттса незаметно записывали номера всех проезжающих машин. Меня беспокоило только одно – могила располагалась слишком близко от дороги. Это могло напугать преступника и удержать от того, чтобы подойти поближе. Тем более что он сам с шоссе мог прекрасно видеть все, что происходило. Но с этим ничего нельзя было поделать.

На следующий день в газете появились фотографии. Но убийца, как мы надеялись, ночью не пришел за медведем. Думаю, его напугала близость дороги. Но он позвонил. Вскоре после полуночи Дон ответила еще на один «вызов Шари Фей Смит». Убедившись, что на линии Дон, и заверив, что речь идет не о розыгрыше – «знаешь, это на самом деле я», – неизвестный произнес свои самые леденящие душу слова.

– Ну, вот что. Бог хочет, чтобы ты воссоединилась с Шари Фей. Все дело во времени: в этом месяце, в следующем… в этом году, в следующем. Вечно тебя охранять не станут. – Потом он спросил, слышала ли девушка о Дебре Мей Хелмик.

– М-м-м… нет.

– Неужели? Десятилетняя девочка. Х-Е-Л-М-И-К?

– Ах та, что из округа Ричленд?

– Именно.

– Да.

– Тогда слушай меня внимательно. Поезжай по шоссе № 1 на север… нет, пожалуй, на запад. Свернешь налево на дорогу на Пич-Фестивал или Биллс-Грилл. Через три с половиной мили минуешь Гилберт и повернешь направо. Там будет проселок – последний перед пересечением с дорогой Ту-Ноч, – который упрется в знак «Частная собственность». Шагай через цепь: пятьдесят ярдов вперед и десять налево. Дебра Мей тебя ждет, и да простит нас Бог!

Преступник становился не в меру самоуверенным и больше не пользовался устройством для искажения голоса. А Дон, несмотря на то что ее собственной жизни угрожала опасность, сумела удержать его у аппарата так долго, как только могла. У нее хватило выдержки и сообразительности спросить о фотографиях, которые он обещал им прислать, но которые Смитам так и не пришли.

– Ясное дело, они в ФБР, – попытался оправдаться неизвестный и при этом выдал, что понимает, какую роль играет в деле Бюро.

– Нет, сэр, – возразила девушка, – все, что к ним поступает, они нам передают. Вы их вышлите?

– Ну хорошо, – уклончиво ответил он.

– Мне кажется, что вы водите меня за нос. Сами говорили, что фотографии уже идут по почте, а их все нет.

Мы подбирались все ближе к убийце, но меня тяжело угнетала необходимость подвергать опасности Дон. Пока мы с Роном, чем могли, помогали местным властям, в криминалистических лабораториях подвергали всевозможным анализам единственную имеющуюся на руках улику – завещание Шари. Оно было написано на разлинованных листах из обычного блокнота, и это навело криминалиста на мысль проверить бумагу на специальном приборе, способном выявлять самые микроскопические вмятины, оставленные от того, что писали на других страницах. В результате ему удалось выявить часть счета из бакалейной лавки и девять цифр из десятизначной последовательности: 205-837-138. 205 определили как код Алабамы, а 837 был номер коммутатора Хантсвилла. В сотрудничестве со службой безопасности телефонной компании «Сазерн белл» техническая лаборатория проверила все десять номеров и попыталась выяснить, не связывались ли с одного из них с районом Колумбия-Лексингтон. Выяснилось, что за несколько недель до похищения Шари по одному из них звонили из места, расположенного всего в пятнадцати милях от дома Смитов. Это был настоящий след. Согласно муниципальной регистрации, дом принадлежал супругам среднего возраста – Эллису и Шарон Шеппард.

Получив информацию, Мак-Карти взял с собой несколько помощников и направился в дом Шеппардов. Хозяева встретили его приветливо и радушно, но пятидесятилетний Эллис, кроме того, что служил электриком, ничем другим не соответствовал нашему портрету. Брак супругов был прочным и счастливым, и в прошлом Эллиса не обнаружилось ничего такого, что подходило бы к нашему прогнозу. Хозяева подтвердили, что звонили в Хантсвилл, где служил в армии их сын, но во время обоих ужасных событий он отсутствовал в городе. Многообещающий след завел в никуда.

Но Мак-Карти достаточно долго работал с нами и верил, что наш портрет точен. Он описал его Шеппардам и спросил, не знают ли они такого человека.

Супруги посмотрели друг на друга и согласно кивнули:

– Должно быть, это Ларри Джин Белл.

Помощник шерифа задавал наводящие вопросы, и Шеппарды продолжали рассказывать. Беллу исполнилось тридцать, и он был разведен. Имел сына, который жил с его бывшей женой. Отличался застенчивостью, был грузен. Помогал Эллису делать проводку в домах и выполнял другую подсобную работу. Славился своей аккуратностью и педантичностью. Когда Шеппарды отсутствовали в течение шести недель, присматривал за их домом, а потом снова переехал к родителям. Шарон Шеппард припомнила, что по просьбе Джина записала ему в блокнот телефон сына, чтобы в случае чего он мог ему позвонить. И еще она вспомнила, что, встретив их в аэропорту, Белл по дороге то и дело возвращался к теме похищения дочери Смитов.

Их удивила его внешность: Джин похудел, зарос щетиной и, казалось, сильно нервничал. Мак-Карти спросил, было ли у Шеппарда оружие. Эллис имел пистолет 38-го калибра, который в целях самообороны хранил дома. Помощник шерифа попросил его показать, но пистолета на месте не было. Они вдвоем перерыли весь дом и наконец нашли оружие под матрасом кровати, на которой спал Джин. Из него недавно явно стреляли, и затвор заело. Там же валялся журнал «Хустлер» с распятой симпатичной блондинкой на обложке. А когда Мак-Карти проиграл отрывок магнитозаписи телефонного разговора с Дон, Эллис безошибочно узнал голос:

– Нет никаких сомнений – это он.

Примерно в два часа ночи ко мне в дверь постучал Рон Уолкер и поднял с постели. Ему только что звонил Мак-Карти, рассказал о Ларри Джине Белле и просил срочно приехать к нему. Удивительно, насколько точным оказался наш портрет – вот уж попали прямо в десятку. Фотографии шерифа запечатлели припаркованную у кладбища машину, которая, судя по номеру, принадлежала Беллу. Меттс собирался произвести арест, когда преступник утром пойдет на работу, и хотел посоветоваться со мной, каким образом построить стратегию допроса. За зданием управления шерифа стоял конфискованный во время рейда против наркоторговцев фургон который использовали в качестве дополнительного помещения. По моему предложению его молниеносно переоборудовали под штаб-квартиру оперативной группы. Развесили фотографии и карты с обозначением мест преступлений, на столы навалили папки с материалами. Все это в сочетании с деловитыми копами создавало у убийцы впечатление, что против него собраны горы улик.

Добиться признания будет нелегко, предупредили мы. Южная Каролина – штат, где смертная казнь не отменена. Если повезет, он может рассчитывать на длительный тюремный срок. Но растлитель и убийца детей должен понимать, что и это не лучший вариант для тех, кто дорожит жизнью и целостностью собственного тела. Я чувствовал, что он постарается как-то выгородить себя – или начнет возводить вину на самих жертв, как бы ни возмущались при этом ведущие допрос, или построит защиту на своей невменяемости. Обвиняемые часто прибегают к этому способу, но даже если им хорошо удается игра, присяжные, как правило, не поддаются на их уловки.

Помощники шерифа арестовали Ларри Джина Белла рано утром, в то время как он выходил из дома родителей на работу. Когда преступника привели в фургон оперативной группы, Меттс внимательно вгляделся в его лицо.

– В нем не было ни кровинки, – вспоминал позднее шериф. – Обстановка привела его в нужное психологическое состояние.

Беллу разъяснили его права[2], но, отказавшись от них, он согласился беседовать со следователями.

Офицеры обрабатывали его большую часть дня, а мы с Роном сидели в кабинете Меттса, получали бюллетени о том, как идут дела, и давали советы, что делать дальше. В это же время помощники шерифа с ордером на обыск выехали в дом преступника. Как мы и предполагали, ботинки под кроватью Белла оказались выровненными строго по линии, письменный стол аккуратно прибран, даже инструменты в багажнике его машины разложены тщательным образом. На столе лежали указания, как проехать к дому родителей, выписанные с той же пунктуальностью, что и те, которые Белл давал Смитам и Хелмикам, когда посылал их к телам дочерей. Была найдена садомазохистская порнография. На кровати эксперты обнаружили волосы, и анализ подтвердил, что они принадлежали Шари. Памятная марка на конверте, в котором по почте пришло ее завещание, оказалась оторванной от блока, который хранился в ящике его письменного стола. А когда фотографию Белла показали по телевидению, свидетель похищения Дебры Хелмик его немедленно опознал.

Постепенно выяснялось его прошлое. Как мы и думали, за Беллом тянулся хвост правонарушений на сексуальной почве, которые поначалу оставались незначительными, пока в двадцать шесть лет, угрожая ножом, он не попытался затащить к себе в машину девятнадцатилетнюю замужнюю женщину. Чтобы избежать тюрьмы, Белл согласился на психиатрическое лечение, но после двух сеансов перестал ходить. Через пять месяцев под дулом пистолета он хотел впихнуть в машину учащуюся колледжа и получил пять лет тюрьмы, но через двадцать один месяц был условно освобожден. В этот период неоднократно донимал по телефону непристойностями десятилетнюю девочку, был признан виновным, но получил лишь новый условный срок.

Однако в фургоне Белл упорно молчал. Он отрицал всяческое участие в убийствах, признавая лишь то, что действительно интересовался этими преступлениями. Не помогли даже магнитофонные записи его телефонных разговоров. Примерно через шесть часов он заявил, что желает разговаривать лично с шерифом Меттсом. Меттс вновь напомнил ему о его правах, но преступник ни в чем не признался. Близился вечер, а Рон и я по-прежнему сидели в кабинете шерифа. В это время Меттс и окружной прокурор Дон Мейерс ввели туда Белла. Толстый и дряблый, он напомнил мне «пекаренка Пиллсбери» (рекламный персонаж (товарный знак) мукодельной компании – улыбающийся подмастерье пекаря в поварском колпаке. – Прим. ред.). При его появлении мы с Роном немало удивились, а Меттс повернулся к Беллу и произнес со своим южным выговором:

– Знаете, кто эти ребята? Они из Ф-Б-Р! И описали ваш портрет до последней точки. А теперь они хотят с вами чуточку потолковать.

Белла усадили на белый диван напротив стены и оставили с нами наедине.

Я сидел у края журнального столика прямо напротив преступника, а Рон стоял за моей спиной. На мне была все та же одежда, в которой на рассвете я покинул отель: белая рубашка и брюки – комплект, который я прозвал костюмом Гарри Белафонте. Но в белой комнате у белого дивана я казался то ли врачом, то ли неземным существом.

Я кое-что рассказал Беллу о наших исследованиях серийных преступлений и дал ясно понять, что нам очевидна мотивация подобных убийц.

– Вы можете дни напролет отрицать вину, потому что стараетесь подавить мысли, которые считаете дурными. В тюрьмах мы подолгу беседовали с заключенными и в частности выяснили, что правда об их внутреннем мире почти никогда не бывает известной. Когда происходит такое преступление, оно для самого убийцы подобно кошмару. В жизни ему обычно предшествует множество побудителей – финансовые проблемы, семейные проблемы, проблемы с девушкой… – Я говорил, а Белл кивал головой, точно все эти проблемы он испытал на себе.

– А теперь послушайте, Ларри, – продолжал я, – беда в том, что ваш адвокат, возможно, не захочет, чтобы вы давали показания, и у вас не найдется возможности высказаться. Все будут знать вашу плохую сторону, а о хорошей даже не заподозрят. Для всего мира вы так и останетесь расчетливым убийцей. Я уже говорил, что мы поняли: для многих преступление – кошмар. Когда люди просыпаются на следующее утро, то просто не верят, что были способны его совершить.

Все это время Белл, словно соглашаясь, кивал головой.

В тот момент я не спросил его в лоб, убил ли он Шари и Дебру, потому что знал: если так поставить вопрос, то непременно получишь отрицательный ответ. Поэтому я приблизился вплотную и тихо произнес:

– Ларри, когда вы впервые почувствовали, что поступили плохо?

И он ответил:

– Когда увидел в газете фотографию и прочитал, как родные молятся на кладбище.

– Вот вы, Ларри, – продолжал я, – тот, что сидите с нами. Могли бы вы совершить такую вещь? В этом окружении? – В беседе с подозреваемыми мы избегали обвинительных и возбуждающих слов: убийство, преступление, нападение.

Он посмотрел на меня со слезами на глазах:

– Я только знаю, что сидящий с вами Ларри Джин Белл не мог бы. Но плохой Ларри Джин Белл мог.

Мы вплотную приблизились к признанию, но дальше дело не шло. Тогда Дон Мейерс решил испробовать еще одну вещь, и я с ним согласился. Он считал, что, если свести Белла лицом к лицу с матерью Шари, можно рассчитывать на спонтанную реакцию.

Хильда и Дон не отказались, и я научил их, что говорить и как себя вести. Мы находились в кабинете шерифа. Меттс устроился за своим массивным столом, а мы с Роном Уолкером встали по сторонам комнаты так, что образовался треугольник. Ввели Белла и усадили посредине лицом к дверям. Потом вошли Хильда и Дон, и я попросил преступника им что-нибудь сказать. Но он уставился в пол, словно не имел сил на них смотреть. Дон, как я ее учил, посмотрела ему прямо в глаза.

– Это ты, – сказала она. – Я узнала твой голос. Это ты!

Белл не отрицал, но и не признавался. А вместо этого начал выдавать все, чем я его напичкал, чтобы разговорить. Сказал, что сидящий здесь Ларри Джин Белл не мог бы совершить такую вещь, и понес прочую чушь. Я все еще надеялся, что он ухватится за возможность выставить себя невменяемым и вывернется наизнанку. Встреча шла своим чередом. Миссис Смит задавала вопросы, и я был уверен, что каждый в комнате мог едва себя сдерживать.

Внезапно в голову пришла мысль: не вооружены ли Хильда и Дон. Я не мог припомнить, чтобы кто-то проверял, нет ли у них оружия. Я сидел в напряжении на краешке стула, готовый кинуться вперед и схватить за руку, если одна из них потянется к сумочке. Не знаю, как поступил бы я сам и тысяча других родителей, случись такое с нашим ребенком. Вот прекрасная возможность расквитаться с убийцей, и никакие присяжные в мире не вынесут обвинительного вердикта. К счастью, ни Дон, ни Хильда не попытались пронести оружие. У них оказалось больше, чем у меня, выдержки и веры в нашу систему правосудия. А Рон потом проверил: женщин действительно не обыскивали.

Ларри Джин Белл предстал перед судом по обвинению в убийстве Шари Фей Смит в конце января. Из-за значительной огласки судебный округ был заменен и слушание проходило в округе Беркли неподалеку от Чарлстона. Дон Мейерс попросил меня выступить в качестве эксперта и рассказать о технологии подготовки психологического портрета и о том, как я допрашивал обвиняемого. Белл не давал показаний и не признал вины. Ближе всего к признанию он подошел тогда, в кабинете шерифа Меттса. Во время слушания он делал многочисленные заметки в такой же блокнот, на листках из которого было написано завещание Шари. Но доводы обвинения показались суду весьма убедительными. Присяжным потребовалось всего сорок семь минут, чтобы вынести вердикт: виновен в похищении и убийстве первой степени. Через четыре дня после произведенных по рекомендации присяжных дальнейших уточнений его приговорили к смертной казни на электрическом стуле. За похищение и убийство Дебры Хелмик Белла судили отдельно и так же быстро вынесли обвинительный вердикт и приговор.

Дело Ларри Джина Белла является прекрасным примером слаженной работы правоохранительных органов, когда в полной мере проявилось сотрудничество агентств округа, штата и федеральных органов. Ведущую роль в нем играло энергичное местное руководство. Немалое значение имело героическое поведение двух потерпевших семей. А симбиоз методов психологического прогнозирования и традиционных криминалистических я предложил бы в качестве модели для любого расследования.

Когда писалась эта книга, Ларри Джин Белл все еще дожидался приведения в исполнение приговора в Центральной исправительной тюрьме Южной Каролины, где содержал свою камеру в чистоте и образцовом порядке. Полиция считала, что он виновен еще в ряде убийств девочек как в Южной, так и в Северной Каролине. А я по опыту знал, что подобные люди не поддаются реабилитации. Если их выпустить на свободу, они снова убьют. И если мне говорят, что содержание в камере смертников в течение столь долгого времени – слишком жестокое наказание, я соглашаюсь с этим только до известной степени. Отсрочка исполнения приговора действительно жестокое наказание – для Смитов и Хелмиков и всех, кто знал и любил погубленных девочек. И для нас, кто жаждет, чтобы правосудие наконец свершилось.

Глава 16

Жертвой может стать каждый

1 июля 1989 года в заливе Тампа, штат Флорида, какой-то рыбак заметил со своей лодки трех утопленников или, по его выражению, «три клецки». Он сообщил об этом береговой охране и полиции Сент-Питерсберга, которые и выловили три сильно попорченных водой женских тела, связанных за руки и за ноги желтой пластиковой лентой и обычной бельевой веревкой. Тела были погружены при помощи привязанных к шеям пятидесятифунтовых шлакобетонных блоков. Конструкция блоков была довольно редкой – с двумя отверстиями вместо более распространенных трех. Рты оказались заклеенными серебристой изоляционной лентой, свободные концы которой прилипли к глазам, когда тела были брошены в воду. Все три были одеты в майки и лифчики от купальных костюмов. Трусики отсутствовали, что предполагало преступление на сексуальной почве, хотя после долгого нахождения в воде тела пришли в такое состояние, которое не позволяло судебно-медицинской экспертизе дать однозначное заключение об изнасиловании.

Из документов, найденных в брошенной неподалеку на берегу машине удалось установить, что погибшими были тридцативосьмилетняя Джоан Роджерс и две ее дочери – Мишель, семнадцати лет, и Кристи, пятнадцати лет, проживавшие на ферме в штате Огайо. Они отправились на машине провести каникулы девушек, уже побывали в «Уолт Дисней уорлд» и перед возвращением домой остановились в гостинице «Дейз Инн» в Сент-Питерсберге. Мистер Роджерс не мог оставить ферму и поэтому не сопровождал жену и дочерей в поездке.

Исследование содержимого желудков женщин, а также опросы работников ресторана «Дейз Инн» позволили предположить, что смерть наступила около сорока восьми часов назад. Единственным вещественным доказательством была найденная в машине записка с небрежно нацарапанными указаниями, как добраться из «Дейз Инн» до места, где была обнаружена машина. На обратной стороне листка кто-то нарисовал карту и показал, как попасть от Дейл Мабри, людной торговой улицы в Сент-Питерсберге, в гостиницу.

Дело мгновенно получило широкий общественный резонанс, и им занялись полицейские управления Сент-Питерсберга и Тампы и департамент шерифа Хилсборо. Жители были напуганы. Если так жестоко расправились с тремя ни в чем не повинными туристками, резонно размышляли они, значит, жертвой может стать каждый.

Полиция пыталась идти по следу записки, сверяя почерк служащих гостиницы, людей, работавших в лавчонках и конторах в районе Дейл-Мабри, откуда начинался указанный на карте путь. Но все безрезультатно. Жестокая, явная сексуальная природа убийств бросалась в глаза и вызывала обоснованную тревогу. Из управления шерифа Хилсборо обратились в отделение ФБР города Тампы и выразили опасение, что дело может перерасти в серийные преступления. Но даже совместные усилия трех правоохранительных инстанций не продвинули расследование вперед.

Джана Монро работала агентом в оперативном отделе Тампы. Перед тем как поступить в Федеральное Бюро, она служила полицейским офицером, а затем в качестве детектива занималась расследованием убийств в Калифорнии. В сентябре 1990 года мы с Джимом Райтом стали рассматривать ее кандидатуру на открывшуюся в подразделении вакансию и, побеседовав, послали запрос на ее перевод в Квонтико. В своем отделе Джана была координатором по психологическому прогнозированию, поэтому сразу же после ее поступления на работу в наше подразделение ей поручили дело об убийстве Роджерсов. Представители полиции Сент-Питерсберга прилетели в Квонтико и представили Джане, Ларри Анкрому, Стиву Эттеру, Биллу Хэгмейеру и Стиву Мардигьяну материалы расследования. Затем был выработан психологический портрет: белый мужчина в возрасте приблизительно от 35 до 45 лет, по социальному положению «синий воротничок», работающий в области эксплуатации и содержания жилищ, малообразованный, в прошлом могли отмечаться случаи сексуальной и физической агрессии, а непосредственно перед убийством он испытал ряд стрессов, которые и подтолкнули его к преступлению. Как только ажиотаж вокруг расследования спал, он уехал из этой местности, но позже, как Джон Прэнт в деле Карлы Браун, мог вернуться обратно.

Агенты не сомневались в правильности нарисованного ими портрета, но ни ареста, ни какого-либо продвижения в следствии не последовало. Требовались более активные меры. Поэтому Джана выступила в передаче «Нераскрытые тайны», транслируемой по одной из национальных программ. Обычно это всегда давало хорошие результаты для обнаружения НЕСУБа. После того как Джана рассказала с экрана о преступлении, сотни ключей, подсказок и предложений были тщательно просеяны, но ни одной золотой крупинки так и не удалось отыскать. Я всегда говорю своим сотрудникам: если один метод не сработал, попробуйте что-нибудь еще, даже если до вас этого никто не пробовал делать. Записка с нацарапанными указаниями дороги являлась единственным предметом, который связывал убийцу с жертвами, хотя до сих пор польза от нее была невелика. Поскольку случай стал широко известен среди населения Тампы – Сент-Питерсберга, Джана предложила размножить текст и вывесить на досках объявлений в надежде, что кто-нибудь узнает почерк. В среде стражей порядка укоренилось мнение, что люди способны узнать почерк лишь членов своей семьи и близких друзей. Но Джана решила, что кто-нибудь может откликнуться. Особенно если он обижен и ищет случая, чтобы сдать владельца почерка полиции.

Несколько местных бизнесменов закупили места на досках объявлений, и копии записки были выставлены на всеобщее обозрение. В течение трех последующих дней полиция получила три звонка от трех незнакомых друг с другом людей. Все они узнали почерк и утверждали, что он принадлежит некоему человеку по имени Оба Чандлер, белому мужчине лет сорока пяти. Не имея лицензии, он устанавливал алюминиевую обшивку, и трое звонивших были его клиентами. Им пришлось предъявить работнику иск, поскольку не прошло и нескольких дней, как после первого же дождя обшивка потекла. Все были абсолютно уверены в личности писавшего, так как у каждого хранился его ответ на претензии.

Кроме возраста и профессии, он подходил к разработанному портрету по нескольким другим ключевым моментам. В прошлом Чандлера судили за имущественные преступления, оскорбление действием и сексуальную агрессию. Он выехал из окрестностей Сент-Питерсберга, как только расследование замерло, хотя никакой нужды в переезде до этого не возникало. Побудителем преступления явилось то, что женщина, с которой он жил, родила нежеланного ребенка.

Расследование сдвинулось с мертвой точки, и появились новые факты. Объявилась некая женщина, которая представила себя еще одной жертвой. Они с подругой встретили человека, походившего по описанию на Чандлера. Он пригласил их покататься на лодке по заливу Тампа. У подруги возникли неприятные предчувствия, и она отказалась, так что женщина поехала одна. Когда они выплыли на середину залива, мужчина попытался ее изнасиловать. Женщина начала сопротивляться, но он пригрозил:

– Не ори, иначе залеплю рот изоляцией, привяжу к шлакоблоку и утоплю.

Оба Чандлер был арестован, судим и признан виновным в предумышленном убийстве Джоан, Мишель и Кристи Роджерс. Его приговорили к смертной казни.

Жертвы Чандлера были обычными, доверчивыми женщинами, которых преступник выбрал почти наугад, что лишний раз доказывает справедливость пугающего утверждения: жертвой может оказаться каждый из нас. И в таких ситуациях, как дело Роджерс, активные меры и приемы раскрытия преступления являются исключительно важными.

В конце 1982 года в районе Чикаго стали внезапно и таинственно умирать люди. Вскоре между всеми трагедиями полиция обнаружила связь и выявила их причину: жертвы принимали капсулы тайленола, наполненные вместо лекарства цианистым калием. Как только содержимое капсулы попадало в желудок, наступала мгновенная смерть.

Начальник чикагского отделения ФБР Эд Хагарти обратился ко мне с просьбой помочь расследованию. Раньше я никогда не сталкивался с подменой пищевых продуктов, но, поразмыслив, решил, что и к этому делу могу применить разработанные мною методы. В ФБР это дело проходило под кодовым названием «Тимуре». Главная трудность состояла в том, что отравленными оказались случайные жертвы. А раз преступник не наметил себе определенную цель и не присутствовал на месте преступления, обычный метод ничего не давал.

Убийства были явно немотивированы – в том смысле, что не были вызваны ни одной из традиционных и широкоизвестных причин: любовью, ревностью, алчностью или местью. Отравитель мог метить и в производителя лекарства компанию «Джонсон и Джонсон», и в любую из аптек, и в одну или более жертв, и в общество в целом.

Мне казалось, что такие отравления сродни взрывам наугад и швырянию булыжников с моста в проходящие внизу по шоссе автомобили. Преступник представлялся мне похожим на Дэвида Берковица, который стрелял в неосвещенные внутри машины, – то есть человеком, озабоченным только тем, чтобы излить свой гнев вообще, а не направить его на жертву какого-нибудь определенного типа. Если такого преступника принудить посмотреть в лица погубленных им людей, он мог бы изменить взгляды или раскаяться.

Имея возможность сравнивать детали этого дела с другими подобного рода трусливыми злодеяниями, я понимал, что за личность этот НЕСУБ. Даже несмотря на то, что обычно мы имели дело с другими преступниками, его социопсихологический тип во многом казался знакомым. Наши исследования доказывали, что действия субъектов, убивающих наугад, но при этом не добивающихся личной известности, мотивируются в первую очередь яростью. Я считал, что неизвестный переживает период отчаянной депрессии и представляет собой неполноценное, безнадежное существо, всю жизнь терпевшее неудачу: в школе, на работе, в личных отношениях.

Исходя из данных статистики, субъект, подходящий для такого рода убийств, должен быть белым мужчиной, около тридцати лет, нелюдимым, проводящим ночи в одиночку. Возможно, он наведывается в дома жертв или посещает их могилы, оставляя там что-нибудь от себя. Я полагал, что он приближен к власти и управлению, насколько это возможно в его положении: вероятно, работает водителем «скорой помощи», охранником, детективом в супермаркете или младшим полицейским. Мог служить в армии или на флоте.

Я также полагал, что в прошлом он лечился у психиатра и ему были предписаны соответствующие лекарства. Имеет плохо ухоженную машину по крайней мере пятилетней давности, но марка которой символизирует власть и силу, например «форд» – любимую машину полиции. Незадолго до первого отравления, то есть до 29 сентября, пережил какой-то стресс, который вызвал его гнев и сыграл роль побудителя. Причину стресса неизвестный видел в обществе в целом. Как только дело об отравлениях стало всеобщим достоянием, начал обсуждать его со всеми, кто только соглашался слушать: в барах, аптеках, с полицией.

Власть, иллюзию которой дают такого рода преступления, была главной опорой его «эго», поэтому существовала большая вероятность того, что он вел дневник или имел альбом вырезок из газет. Я предупредил полицию, что неизвестный, скорее всего, писал властям – Президенту, директору ФБР, в правительство, мэру – и жаловался на несправедливости. В первых посланиях ставил свою подпись. По мере того как шло время, а он не получал удовлетворяющего его ответа, его возмущение росло. И убийства по принципу «на кого Бог пошлет» стали местью тем, кто не удосужился с должным вниманием отнестись к его особе. Еще я отметил, что нельзя придавать слишком большое значение выбору тайленола как средства отравления. Все преступление представляло собой непродуманную, неряшливо обставленную акцию. Тайленол – распространенное лекарство, и его капсулы легко открываются. Выбор могла определить и красивая упаковка, и то, что преступник имел зуб на фирму «Джонсон и Джонсон». Как всегда бывает в случаях с серийными бомбистами, отравителями и тому подобными преступниками, в таком огромном городе, как Чикаго, под портрет подходило великое множество людей. Поэтому, как и в деле Роджерс, особое внимание следовало уделить превентивным мерам. Полиции – продолжать оказывать давление на субъект, не давая ему расслабиться. А в прессе о ходе расследования давать только позитивную информацию. В то же время, предостерег я, нельзя провоцировать преступника, называя его сумасшедшим, что, к сожалению, уже имело место. Но еще более важно побудить прессу описывать человеческие качества и жизнь жертв, потому как сама природа подобных злодеяний призвана их обезличивать в сознании убийцы. Увидев портрет погибшей по его вине двенадцатилетней девочки, он может почувствовать угрызения совести, и на этом мы можем его поймать.

Подобно тому, что мы делали в Атланте и по делу Шари Смит, я предложил установить круглосуточное наблюдение за могилами некоторых из жертв, так как предполагал, что «неизвестный субъект» может их навестить. Считая, что у него тяжело на душе, я советовал давать в прессе побольше материалов по поводу любых дат совершенных им преступлений.

Я думал, что нам удастся заставить его посетить определенные магазины, как в Милуоки и Детройте нам удавалось направлять банковских грабителей в определенные отделения банков, где мы их уже поджидали. Можно было организовать утечку информации из полиции, что в том или ином магазине предприняты необходимые меры для защиты покупателей. Я считал, что преступнику неодолимо захочется самому убедиться в эффективности предпринятых шагов или организовать статью о каком-нибудь самонадеянном управляющем магазина, который публично заявляет о полной безопасности своих клиентов – о том, что на его-то полках подменить: тайленол никому не удастся! Или еще один вариант тактического хода: полиция или агенты ФБР приезжают по вызову частного информатора в какой-то магазин. Их появление обставлено всевозможной шумихой. Вызов, разумеется, оказывается ложной тревогой, но, пользуясь случаем, полиция заявляет перед объективом телекамер, что в данном магазине меры безопасности настолько эффективны, что неизвестный никогда бы не осмелился подменить тайленол ядом. Такая хитрость может послужить преступнику вызовом, и тому будет трудно оставить его без внимания.

Можно было найти какого-нибудь особо сердобольного психиатра, который в интервью с подчеркнутой горячностью встал бы на сторону неизвестного, характеризуя его как жертву общества и тем самым давая ему возможность предпринять какие-то шаги и при этом сохранить достоинство. Возможно, он даже явился бы к этому врачу, а мы были бы наготове и установили за неизвестным слежку. Если бы власти призвали добровольцев помогать полиции принимать звонки по «горячим линиям», наш субъект стал бы одним из них. Организуй мы подобное в Атланте, и непременно увидели бы Уэйна Уильямса. А Тэд Банди в свое время добровольно вызвался работать в Центре помощи подвергшимся сексуальной агрессии в Сиэтле.

Надо признать, что правоохранительные органы всегда щепетильно относятся к сотрудничеству или использованию средств массовой информации. За время работы мне приходилось наблюдать это не раз. Еще в начале восьмидесятых, когда разработка программ находилась в зародыше, меня вызывали в штаб-квартиру для беседы с юрисконсультом Бюро и в отдел расследования уголовных преступлений и просили дать разъяснения по поводу некоторых аспектов превентивной методики.

– Джон, вы ведь навязываете ложную информацию прессе!

В ответ я привел им пример, насколько эффективно сотрудничество» с органами массовой информации. В холмистой местности в районе Сан-Диего было найдено тело молодой женщины. Ее изнасиловали и задушили и при этом надели на горло собачий ошейник. Машина погибшей была найдена на одном из шоссе. Очевидно, у нее кончился бензин, и убийца – то ли в роли доброго самаритянина, то ли насильно – отвез ее к месту, где обнаружили труп. Я предложил полиции давать информацию прессе в определенном порядке. Сначала описать преступление и наш анализ происшедшего. Потом разукрасить участие ФБР и его сотрудничество с местными органами. Пусть знает: даже если нам понадобится двадцать лет, мы все равно поймаем этого типа. И наконец, учесть факт, что на такой оживленной магистрали, где была найдена машина погибшей, обязательно кто-нибудь что-нибудь видел. Значит, в третьей статье следовало намекнуть, что уже поступили сообщения о подозрительных личностях и их подозрительных действиях примерно в то же время, когда произошел насильственный увоз. И обратиться от имени полиции к общественности с просьбой предоставлять всю известную по этому делу информацию.

Мои рассуждения сводились к следующему: если убийца думал, что кто-то мог видеть его в определенном месте (а так, возможно, и было), ему непременно захочется оправдаться в глазах полиции и объяснить свое присутствие на месте преступления. Тогда он может явиться и заявить что-нибудь в том духе, что, мол, «я ехал мимо и увидел, что ее машина заглохла. Я притормозил и спросил, не нужна ли помощь. Но она ответила, что все в порядке, и я поехал дальше».

Собственно говоря, полиция и сама все время обращается за помощью к прессе. Просто чаще всего они не считают это превентивной методикой. Хотел бы я знать, сколько раз правонарушители являлись в полицию и буквально проскальзывали сквозь пальцы только потому, что полицейские не знали, кого искать. Сразу подчеркну, что это совсем не означает, что настоящие свидетели должны опасаться заявлять о том, что увидели. Невинный человек никогда не станет подозреваемым, но окажет огромную помощь в деле ареста настоящего преступника. В Сан-Диего превентивные меры сработали именно так, как я и предполагал. НЕСУБ втерся в расследование и был арестован.

– О’кей, Дуглас, мы понимаем, что вы имеете в виду, – недовольно проворчал чиновник из штаб-квартиры ФБР. – Только информируйте нас всякий раз, когда соберетесь воспользоваться этим приемом.

Больше всего бюрократы боятся нового и передового. Я надеялся, что тем или иным путем пресса сумеет вытащить на свет Божий отравителя тайленолом. Боб Грин, популярный ведущий журналист «Чикаго трибюн», имел встречи и с полицией, и с ФБР и после этого написал трогательную статью о двенадцатилетней Мэри Келлерман, самой юной из жертв отравителя и единственном ребенке супружеской пары, которая больше не могла иметь детей. Как только статья появилась в газете, полицейские начали наблюдение за домом и могилой Мэри. Думаю, что большинство занятых в этом деле людей считали наши действия полной чепухой и ни на йоту не верили, что терзаемые виной или предающиеся приятным воспоминаниям убийцы в реальной жизни посещают могилы жертв. Но я уговорил их не снимать наблюдение хотя бы неделю.

Я был еще в Чикаго, когда полиция выставила на кладбище посты, и прекрасно понимал, с какой волной возмущения придется столкнуться, если дело не выгорит. Работа эта нудная и малоприятная и в лучших условиях. Не говоря уже о кладбище ночью.

В первые сутки ничего не произошло – все было тихо и мирно. Но на вторую ночь ведущий наблюдение наряд что-то услышал. Полицейские скрытно приблизились к могиле и различили голос мужчины, соответствовавшего по возрасту нашему портрету. Парень плакал, чуть ли не рыдал.

– Прости, – молил он. – Я этого не хотел. Это был несчастный случай!

Черт возьми, подумали полицейские, а Дуглас-то прав! И были уже готовы накинуться на мужчину.

Но в эту минуту поняли, что имя, которое он повторял, было вовсе не Мэри. Видимо, спятил от страха, решили они. Но, присмотревшись повнимательнее, заметили, что он стоял у соседней могилы. Оказалось, что там была похоронена жертва нераскрытого наезда и невольный убийца явился, чтобы покаяться в преступлении. Через четыре или пять лет полицейское управление Чикаго воспользовалось тем же приемом. По инициативе прошедшего подготовку в ФБР координатора Боба Саговски незадолго до годовщины нераскрытого убийства в газеты была передана соответствующая информация. Когда полиция задержала убийцу на могиле, он просто сказал:

– Удивляюсь, почему вы не сделали этого раньше.

Нам таким способом поймать отравителя тайленолом не удалось. Мы вообще никого не поймали. Был задержан подозреваемый, которому предъявили обвинение в связанных с убийствами вымогательствах, но для обвинения его в самих убийствах не хватило улик. Он соответствовал портрету, но его не было в Чикаго, когда полиция установила дежурство на кладбище. Однако после его заключения в тюрьму отравления прекратились.

Разумеется, поскольку не было судебного разбирательства, у нас не имелось законных оснований заявить, что это именно тот человек. Но совершенно очевидно, что какая-то часть виновных в совершении серийных убийств арестовывается без ведома полицейских и детективов, занимавшихся расследованием их дел. Если активно действующий убийца внезапно прекращает свои злодеяния, этому находятся три причины (конечно, кроме его собственного желания «завязать»). Первое: он покончил жизнь самоубийством, что для некоторых типов личностей вполне логично. Второе: уехал из данной местности и продолжает орудовать где-то еще. Чтобы это пресечь, мы разработали компьютерную базу данных, с помощью которой легко происходит обмен информацией. И третье: преступник получил срок за другое, менее тяжкое правонарушение – что-нибудь вроде кражи со взломом или бандитского нападения, – а правоохранительным органам невдомек, что он связан с убийством.

Со времен случая об отравлении капсулами тайленола полиции приходилось сталкиваться с сотнями уголовных дел, в которых фигурировала подмена лекарств или пищевых продуктов. Но побудительные мотивы были гораздо более традиционного свойства. В семейных делах, например, отравить супруга можно, подменив какой-либо продукт на яд. В подобных расследованиях полиция должна принимать во внимание количество зарегистрированных сходных несчастных случаев, учитывать, сосредоточены они в одном районе или разбросаны, был ли продукт потреблен в непосредственной близости от того места, где его, возможно, подменили, и в каких отношениях состоят жертва и особа, сообщившая о преступлении. Там, где можно заподозрить убийство по личным мотивам, следует изучить историю конфликта и собрать всю доступную информацию о поведении участников до и после совершенного преступления.

Преступление, которое на первый взгляд не ставит перед собой определенной цели, может быть на самом деле направлено на вполне конкретную жертву. И мотивировано не яростью или безысходностью, а такими традиционными причинами, как желание избежать брака, получить страховку или наследство. После того как случаи с отравлением тайленолом стали широко известны, одна женщина прикончила собственного супруга таким же способом в надежде, что и эту смерть припишут неизвестному убийце. Все было так явно инсценировано, а детали до такой степени непохожи, что обдурить ей никого не удалось. В этих случаях судебные доказательства также могут указывать на преступника. Например, лабораторные исследования способны выявить, откуда был получен цианистый калий или другие яды.

Но если кто-то подкладывает дохлую мышь в соус для спагетти, крысу в коробку с порошком или иголку в пакет с чипсами с целью предъявить иск и получить деньги за причиненный ущерб, лаборатория так же сравнительно легко докапывается до истины. Компании зачастую предпочитают уладить дела побыстрее, чтобы избежать нежелательной огласки и не доводить дело до суда. Но правосудие постепенно пришло к мнению, что если компании серьезно подозревают умышленную порчу продукта, не следует решать дело полюбовно, а надо передавать его в ФБР, и шансы велики, что мошенничество будет доказано, а мошенник привлечен к ответственности.

Точно так же хороший следователь всегда распознает акт инсценированного героизма, «режиссер» которого добивается признательности другого человека или публичной славы. Дело об отравлении тайленолом, несмотря на свой ужас, все же является аномалией. С самого начала оно не было вымогательством. Вымогатель для успеха своего предприятия должен обставить все так, чтобы люди всерьез восприняли реальность его угрозы. Вымогатели обычно подменяют одну бутылку или пакет, отмечают их тем или иным способом, а потом предупреждают телефонным звонком или запиской. В отличие от них отравитель тайленолом не начинал с угроз, а сразу приступил к убийствам. Шел напролом, действовал непродуманно – я всегда считал его малоорганизованным типом. Он не предусмотрел, что, потратив целое состояние, компания «Джонсон и Джонсон» осуществила защиту упаковки против подмены содержимого.

Изучая поведение вымогателей, можно выделить определенные черты, помогающие верно оценить ситуации, связанные с политическими угрозами, понять, действительно ли опасен террорист и способен ли он выполнить объявленные намерения.

То же относится к бомбистам. Предупреждение о подложенной бомбе следует всегда воспринимать всерьез. Но власти должны срочно, не раздражая общественность промедлением, решить, насколько реальна угроза. Бомбисты и вымогатели обычно используют в своих сообщениях местоимение «мы», дабы заставить думать, что где-то затаилась большая группа сообщников. В действительности же почти все эти люди – никому не доверяющие, подозрительные одиночки.

Бомбисты обычно подпадают под одну из трех категорий. Первые – личности, стремящиеся к власти, которых привлекает разрушение как таковое. Вторые – выполняющие «особую миссию» и испытывающие возбуждение от разработки, изготовления и установки взрывных устройств. И третьи – прирожденные технари, которые получают наслаждение от гениальности создаваемого ими механизма. Что касается собственно мотивов, то они варьируются от вымогательства до трудовых споров, мести и даже самоубийства. Наши исследования показали, что в графике их личностных характеристик имеются общие черты. Обычно это белые мужчины, возраст которых зависит от намеченной жертвы или цели, все они среднего, а часто выше среднего интеллектуального уровня, хотя и ничего не достигшие в жизни. Это аккуратные, дисциплинированные, методичные люди, все тщательно планирующие, неконфликтные, неспортивные, трусливые, неполноценные. Мы составляли этот портрет, исходя из данных о цели или жертве и типе устройства (взрывное или зажигательное), так же, как составляли характеристики серийных убийц, исходя из данных о месте преступления. Мы учитывали факторы риска, связанные как с жертвой, так и с самим злоумышленником. Например, была ли жертва случайной или специально намеченной, насколько была доступной, в какое время произошло нападение, способ передачи взрывного устройства (например, по почте), а также специфические особенности или отличительные черты – в деталях и качестве изготовленной бомбы.

В самом начале своей карьеры я разрабатывал первый портрет ныне известного Юнабомбера (от кодового названия ФБР «юнабом»), который получил прозвище оттого, что выбрал целью университеты и преподавателей. Большей частью мы узнаем о бомбистах из их собственных посланий. К тому времени, когда Юнабомбер решил обратиться к общественности через письма в газеты и свой многословный манифест, на его совести за двадцатитрехлетнюю «карьеру» было три смерти и двадцать три раненых. Среди прочих подвигов он ухитрился задержать коммерческие авиаперевозки, пригрозив, что отправит бомбу из международного аэропорта в Лос-Анджелесе. Как и большинство бомбистов, он утверждал, что за его терактами стоит целая группа («КС» или «Клуб свободы»). Хотя, без всякого сомнения, он относился к категории одиночек, о которых я писал.

Портрет уже стал широко известен, и я не вижу никаких причин, чтобы менять свое суждение. К сожалению, несмотря на основополагающую работу доктора Брассела по делу Сумасшедшего Бомбиста – Мететски, правоохранительные органы после первого удара Юнабомбера не использовали в должной мере наш вид анализа, как они делают теперь. Ведь большинство подобных типов возможно задержать в самом начале их карьеры.

Первое и второе преступления очень показательны в отношении поведения, места и цели, в дальнейшем бомбисты совершенствуют свою деятельность и начинают разъезжать по всей стране. С годами они также разрабатывают идеологическое обоснование своих акций, выходя за узкие рамки простого и примитивного недовольства обществом. Я считаю, что даже с тем, что мы наработали в области психологических портретов к 1979 году, можно было поймать Юнабомбера на несколько лет раньше. Во многих случаях угроза взрыва – одно из средств вымогательства, направленное против отдельной личности или определенной группы людей. В середине 70-х годов президент одного банка в Техасе получил по телефону сообщение о подложенной бомбе.

В своей длинной, запутанной истории звонивший объяснил, как несколькими днями раньше компания «Саутвест белл» прислала в банк монтеров, которые на самом деле якобы были его сообщниками. Они заложили бомбу, которую он обещал отключить при помощи микроволнового устройства, но при условии, что президент банка выполнит его требования. В этот момент начинается самая страшная часть. Звонивший сообщает, что захватил жену президента банка Луизу. Она водит «кадиллак» и в то утро ездила туда-то и туда-то. Президент в панике просит секретаря позвонить жене, потому что знает, что она должна быть дома. Но к телефону никто не подходит. Тут он начинает верить, что все это правда. Затем звонивший требует деньги – бывшие, в употреблении банкноты от десяти до сотни. Не сообщайте полиции. Мы, мол, легко распознаем их машины. Сообщите секретарю, что уедете из банка на три четверти часа. Ни с кем не общайтесь. Перед уходом из кабинета три раза зажгите и погасите свет. Моя группа будет наблюдать за сигналом. Оставьте деньги в своей машине, припаркованной к обочине дороги в районе с особо интенсивным движением, оставьте мотор и фары включенными.

В этом деле не было никакой бомбы или похищения. Существовал лишь умный мошенник, наметивший наиболее уязвимую жертву. Все в этом сценарии имело свою цель. Звонок был сделан после того, как в банке действительно работали монтеры из телефонной компании, так что в рассказе их можно было использовать в качестве сообщников, подкладывающих бомбу. Всем известно, что телефонные компании проводят технические работы, в которых никто ничего не понимает или на которые не обращают внимания. Вполне правдоподобно, что они могли что-то подложить. Зная, что президент банка обязательно позвонит жене домой, вымогатель связался с ней в то утро, представившись работником телефонной компании «Саутвест белл», и объяснил, что к ним поступил ряд жалоб на случаи телефонного хулиганства в их районе и что они пытаются засечь звонившего. Поэтому телефонная компания просит не поднимать трубку между полуднем и двенадцатью сорока пятью, так как на это время установили ловушку, чтобы засечь звонок. Указания о том, чтобы оставить деньги в машине с зажженными фарами и работающим двигателем, возможно, самая гениальная часть плана. Президент решил, что огни – это опознавательный знак, а на самом деле это способ удрать. Несмотря на предупреждение не обращаться в полицию, вымогатель подозревает, что жертва может каким-то образом поставить ее в известность. Самым опасным моментом для нарушителя является передача денег, когда, как он догадывается, за ним могут следить. По сценарию вымогателя, если ему не повезет и полиция застанет его в машине, он объяснит, что шел по улице, увидел пустой автомобиль с зажженными фарами и работающим двигателем, решил сделать доброе дело и выключить их. Если полиция схватит его на этом этапе, у нее не будет против него никаких улик. Но даже если его застукают с деньгами, он, объяснив свое вполне оправданное пребывание в машине, может сказать, что нашел там сумку и направляется в полицию, чтобы ее сдать.

Для вымогателя это выгодная игра. Сценарий у него написан, и надо только вставить детали. Если намеченная жертва не попалась сегодня, завтра у него будет другая. В конце концов кто-нибудь ухватит наживку, и у мошенника в кармане окажется крупная сумма наличными, которую он получит, никого не похитив и не взорвав. В таких случаях сам сценарий является хорошей уликой, потому что преступник, зная, что он сработал один раз, будет придерживаться его и в будущем. Ибо он прекрасно понимает, что любой может стать его жертвой без особых приготовлений с его стороны.

Как только правоохранительные органы разберутся наконец в его фокусах, вымогателя арестовывают, судят и сажают в тюрьму. Он оказывается бывшим диск-жокеем, который решил данный ему от природы хорошо подвешенный язык использовать для быстрого обогащения.

В чем разница между подобной личностью и человеком, который действительно кого-то похищает? Оба делают это для своей выгоды, и так как убийство не является их целью, ни один из них не хочет показываться жертве больше, чем это необходимо. Разница в том, что настоящий похититель для выполнения плана нуждается в помощнике. И в то время, как обычный вымогатель – просто умный мошенник, похититель – социопат, то есть человек, находящийся в разладе с обществом. Убийство жертвы не входит в его намерения, но для достижения своей цели он готов и на это. Стив Мардигьян участвовал в расследовании дела вице-президента корпорации «Экссон» (крупнейшая в мире нефтяная корпорация. – Прим. пер.). Его похитили перед собственным домом в Нью-Джерси и требовали выкуп. В потасовке во время похищения он был случайно ранен. Похитители – бывший охранник компании и его жена – не обратили на это внимания и держали раненого (у которого было больное сердце) в ящике, где он и умер. Причина подобного обращения в том, что преступники хотели иметь как можно меньше контактов с жертвой и не персонифицировать ее. В этом конкретном случае похитители почувствовали угрызения совести по поводу случившегося, и прежде всего того безумия, которое привело их к преступлению. Но, тем не менее, они совершили его и шли к нему шаг за шагом, не колеблясь. Они были готовы пожертвовать чужой жизнью ради своих эгоистических целей, а это одна из отличительных черт социопатического поведения. Как бы ни было страшно похищение как вид преступления, его слишком трудно провернуть быстро и незаметно, поэтому следователь должен тщательно и с известной долей скептицизма все проверить, обращая особое внимание на поведение жертвы, которое могло спровоцировать преступление. И, хотя и признавая, что каждый может стать жертвой, следователь должен решить вопрос: почему ею стал именно этот человек.

Пару лет назад меня разбудил ночью срочный звонок. Детектив из Орегона рассказал мне историю молодой девушки из школы по соседству. Ее кто-то преследовал, но ни она, ни кто-либо другой не могли выяснить личность преследователя. Девушка часто замечала его в кустах перед домом, но когда ее отец или приятель выходили посмотреть, неизвестный исчезал. Он звонил, когда дома никого, кроме нее, не было. Девушка превратилась в форменную психопатку. Прошло несколько изнурительных недель. Однажды она сидела с приятелем в ресторане, вскоре встала из-за стола и направилась в дамскую комнату. Когда она оттуда выходила, ее схватили, стремительно отволокли на стоянку машин, где похититель безжалостно сунул ствол пистолета ей во влагалище, пригрозил убить, если она заявит полиции, а затем отпустил. Девушка была настолько психически травмирована, что не могла дать внятного описания преступника. Теперь же ее, очевидно, похитили, когда она выходила из библиотеки. Ее машину обнаружили на стоянке. После ее исчезновения не последовало никакого сообщения от преступника, и трудно было ожидать благополучного исхода.

Я попросил детектива рассказать мне о жертве. Это была красивая девушка, которая всегда хороша училась в школе. Но в прошлом году она родила ребенка, у нее возникли проблемы в семье, особенно с отцом, относительно содержания малыша. Ее успеваемость покатилась вниз. Я сказал детективу, что все это мне кажется мистификацией, но просил не говорить отцу девушки на случай, если я ошибаюсь и она уже мертва. Кому потребовалось ее преследовать? У нее был постоянный приятель, и в последнее время она ни с кем не порывала завязывать отношения. Обычно, когда преследуют простого человека, это делает субъект, так или иначе с ним знакомый. И делает не слишком осторожно. Если девушка видела преследователя, ее отец и приятель не могли его упустить. Никто, кроме нее, не отвечал на телефонные звонки. А когда полиция подключила телефон для определения номера, звонки внезапно прекратились. Тот факт, что похищение произошло перед выпускными экзаменами, тоже не случайное совпадение.

Я предложил предпринять следующие меры. Отец должен дать интервью прессе и подчеркнуть свои хорошие отношения с дочерью, пусть скажет, как любит ее и как ему ее не хватает, молит похитителя отпустить его девочку. Если я прав, через день-два она появится, растерзанная и грязная, с историей о том, как ее похитили, жестоко обращались и выбросили из машины на обочину дороги.

Так и случилось. Она была порядочно истерзана и измазана, с готовой историей о похищении. Я рекомендовал провести допрос в форме ее рассказа, в его ходе следовало подчеркивать, что ей верят, ни в чем не обвиняют, признают, что у нее было немало проблем с родителями, что она прошла через боль и потрясения, панически боялась экзаменов и ей потребовался выход, позволяющий сохранить престиж. Нужно было сказать, что ее никто не собирается наказывать и что она получит совет и понимание, которые ей так необходимы. Как только все это было проделано, девушка тут же призналась в мистификации.

Тем не менее это был один из тех случаев, которые доставляют уйму беспокойства. В случае ошибки последствия могут быть ужасными, потому что настоящее похищение – преступление не только пугающее, но зачастую и со смертельным исходом. Нередко, идет ли речь о знаменитостях или о простых людях, похищение вызывается любовью или поклонением, Джон Хинкли «любил» Джоди Фостер и хотел, чтобы она ответила на его чувство. Однако, Джоди была красавицей-кинозвездой, студенткой Йейльского университета, а Хинкли – стоящим неизмеримо ниже «никто». Он был уверен, что должен совершить нечто, позволяющее их уравнять и тем самым произвести на нее впечатление. А что может быть более впечатляющим, чем убийство президента Соединенных Штатов – поступок, который войдет в историю. Во время просветлений он наверняка понимал, что его мечта о счастливой жизни вдвоем абсолютно неосуществима. Тем не менее своей акцией он достиг одной из поставленных целей: стал знаменит, и его имя, хотя и в негативном аспекте, в умах общественности навсегда будет связано с именем Джоди Фостер.

Как и в большинстве подобных случаев, у Хинкли был непосредственный побудитель для преступления. Незадолго до того, как он стрелял в президента Рейгана, его отец предъявил сыну ультиматум: найти работу и содержать себя самому. Агент секретной службы Кен Бейкер провел в тюрьме беседу с Марком Дэвидом Чапменом, убийцей Джона Леннона. Чапмен питал глубокую привязанность к бывшему «битлу» и внешне старался ему подражать. Он собрал все песни Леннона и имел целую вереницу подружек из Азии, имитируя женитьбу Леннона на Йоко Оно. Но, как и всегда рано или поздно случается с подобными типами, он дошел до черты, где чувство собственного несоответствия подавляет все остальное. Чапмен не мог больше выносить своей несоразмерности с кумиром и поэтому убил его. Одной из причин, побудивших Хинкли совершить свое преступление и сделаться знаменитым (вернее, печально известным), был пример Чапмена.

Я беседовал с Артуром Бреммером, который похитил, а затем пытался убить губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса в Мэриленде, когда тот баллотировался на пост президента. В результате этого Уоллес остался на всю жизнь парализованным. Бреммер вовсе не испытывал ненависти к Уоллесу. До рокового выстрела он в течение нескольких недель пытался похитить президента Никсона, но не мог подобраться к нему достаточно близко. От отчаяния Бреммер решил сделать хоть что-то, чтобы доказать миру свою значимость, а Уоллес был вполне достижим, то есть стал очередной жертвой, оказавшейся в неудачном месте в неудачное время.

Дел о похищениях, превращающихся затем в убийства, так много, что это начинает тревожить. В случаях с политическими деятелями всегда находится теоретическая подпорка в виде какого-нибудь «великого дела», хотя в реальности это лишь оправдание все того же неполноценного ничтожества, которое хочет стать величиной. В случае с кинозвездами и знаменитостями, как Джон Леннон, даже такие оправдания бессмысленны. Среди наиболее трагичных эпизодов – убийство двадцатиоднолетней Ребекки Шаффер на пороге ее собственной квартиры в 1989 году. Красивая и талантливая молодая актриса стала широко известна после роли младшей сестры Пэм Добер в телевизионном сериале «Моя сестра Сэм». Она была застрелена наповал неким Роджером Джоном Бардо, когда открыла входную дверь. Бардо, девятнадцатилетний безработный из Таксона, потерявший место уборщика в «Джек-ин-зе-бокс» (калифорнийская сеть закусочных. – Прим. пер.), как и Чапмен, он был сначала фанатом актрисы. Его обожание вылилось в навязчивую идею, а раз он не мог иметь с нею «нормальных отношений», то решил овладеть иначе.

Как известно, предметом похищения могут быть не только знаменитости, часто похищения совершаются бывшими супругами или любовниками. Но смертельный исход наступает, когда похититель рассуждает так: «Если я не могу обладать ею (или им), то и никто другой не получит ее (или его)». Джим Райт, наш ведущий специалист по похищениям и один из опытнейших экспертов по этому вопросу в правоохранительных органах, подчеркивает, что любой, кто имеет дело с публикой, особенно женщины, не гарантирован от похищения. Другими словами, для похитителя желанным объектом могут быть не только те, кто появляется на телевизионном или киноэкране. Им может стать официантка из ресторана в соседнем доме или кассирша в местном отделении банка. Объект может даже работать в том же магазине или компании.

Что и случилось с Крис Уэллс, молодой женщиной, работающей в мебельной компании «Конланс фениче» в городе Мизула, штат Монтана. Крис была способным, уважаемым сотрудником и сделала карьеру в компании от менеджера по продаже до главного менеджера. В то время на складе компании работал человек по имени Уэйн Нанс. Он держался особняком, но, казалось, ему нравилась Крис, она же была с ним всегда сердечна и приветлива. Но в глубине души Крис настораживало то, что настроение Уэйна постоянно менялось. Она чувствовала в нем затаенную ярость, хотя никто не имел оснований жаловаться на его исполнительность. Работая через день он трудился на складе усерднее всех.

Однако ни Крис, ни ее муж Дуг, владелец оружейной лавки, не знали, что для Уэйна Нанса молодая женщина стала навязчивой идеей. Он все время следил за нею и завел картонную коробку, где хранил сувениры – ее фотографии, записки, которые она писала ему на работе, мелкие, когда-то принадлежавшие ей вещички.

Ни Уэллсы, ни полиция Мизулы не подозревали, что Уэйн Нанс был убийцей. В 1974 году он изнасиловал и зарезал пятилетнюю девочку. Уже позднее выяснилось, что он застрелил нескольких женщин, включая мать своего лучшего друга, предварительно связав их и заткнув рот кляпом. И самое тревожное, что происходило это все в соседних округах. Даже в таких малонаселенных штатах, как Монтана, полицейские не имеют понятия о преступлениях, совершенных хотя и на соседних территориях, но под юрисдикцией другого управления.

Крис ничего об этом не знала, пока однажды ночью Нанс не ввалился в их дом на окраине города» Уэллсы держали собаку – золотистого ретривера, но она не оказала ни малейшего сопротивления. Вооруженный пистолетом Нанс выстрелил в Дуга, бросил его связанного в подвале, затем заставил Крис подняться в спальню, где привязал к кровати, чтобы изнасиловать. Естественно, она его узнала, да Нанс и не делал никаких попыток замаскироваться. Тем временем, в подвале Дуг сумел развязать веревку. Слабый, на грани обморока от боли и потери крови, добрался до шкафа, где хранились патроны из его лавки, и одним зарядил ружье. Затем, собрав остаток сил, медленно, почти теряя сознание, пополз вверх по лестнице. Как мог тише добрался до второго этажа и, стоя в холле, прицелился в Нанса. У Дуга был всего один выстрел, а в глазах расплывалось.

Требовалось разделаться с Нансом, пока тот его не заметил и сам не схватился за оружие. Нанс не был ранен и в его пистолете хватало патронов. Конечно, Дугу не удалось бы с ним справиться.

Он нажал на курок. Пуля попала в Нанса, и тот опрокинулся навзничь, но тут же вскочил и стал наступать на стоящего на лестнице Дуга – выстрел оказался не смертельным. Отходить было некуда, да и бросить Крис Дуг не мог. Поэтому он сделал единственно возможную вещь: сам напал на Нанса, пользуясь ружьем как дубинкой. Он все еще продолжал молотить атлетически сложенного Нанса, когда освободилась Крис и бросилась мужу на помощь. До сих пор случай Уэллсов остается одним из немногих, когда жертвы серийного убийцы не только оказали ему сопротивление, но, защищаясь, уничтожили нападавшего. Они уцелели чудом, и мы часто приглашаем их в Квонтико, чтобы дать возможность слушателям Академии проникнуть во внутренний мир жертв, которые стали героями. Выбравшись из ада в ту ночь, они все же остались удивительно чуткими, отзывчивыми и уравновешенными людьми.

Как-то в конце их беседы в Квонтико один офицер полиции спросил:

– Если бы Уэйн Нанс остался жив и не существовало бы смертной казни, то есть если бы он до сих пор ходил вместе с вами по этой земле, были бы вы так же душевно здоровы, как сейчас?

Супруги молча посмотрели друг на друга, и за обоих ответил Дуг Уэллс:

– Почти наверняка – нет.

Глава 17

Битва психиатров

Кто мог совершить такую вещь? Изучая серийных убийц, мы с Бобом Ресслером оказались в Джолиете, штат Иллинойс, где беседовали с убийцей по имени Ричард Спек. Вечером я возвратился в гостиничный номер и, включив СВS, увидел Дэна Ратера, который брал интервью у некого Томаса Ванды, преступника, тоже заключенного в Джолиетском исправительном заведении за убийство женщины ножом. Всю свою жизнь Ванда то попадал, то выходил из медицинских учреждений, но после «излечения» каждый раз снова пытался убить. Это ему удалось еще до того случая, за который он отбывал наказание теперь.

Я позвонил Ресслеру и предложил встретиться с Томасом, пока мы находимся в Джолиете. Из телевизионного интервью я понял, что он представлял собой абсолютно неполноценную личность и с тем же успехом мог стать поджигателем, а не убийцей. Или, окажись под рукой необходимые средства и обладай он достаточными знаниями, например, бомбистом. На следующий день мы снова явились в тюрьму, и Ванда дал согласие встретиться с нами. Заключенного заинтересовало, чем мы занимаемся. К тому же посетители его баловали не часто. Перед беседой мы тщательно просмотрели его досье.

Ванда был белым, ростом пять футов и девять дюймов, примерно лет двадцати пяти. У него были придурковатые неестественные манеры, и он много улыбался. Но даже улыбаясь, постоянно шнырял глазами, подергивался и потирал руки, так что любому было бы неприятно ощущать его у себя за спиной. Первое, что он спросил, – какое впечатление на меня произвело его телевизионное интервью. И когда я ответил, что выглядел он вполне нормально, рассмеялся и вздохнул с облегчением. В числе прочего Ванда рассказал, что в тюрьме записался в группу по изучению Библии и это ему здорово помогло. Возможно, так оно и было. Но мне приходилось нередко наблюдать заключенных, которые на пороге комиссии по условному освобождению внезапно ударялись в религию, чтобы продемонстрировать, что они на верном пути.

У меня возникли сомнения, должен ли он находиться в тюрьме самого строгого режима или в лечебнице для душевнобольных с охраной. И после нашей беседы я отправился повидать его лечащего психиатра.

Врачу было лет пятьдесят. Он положительно высказался о Ванде, отметив, что пациент прекрасно реагирует на терапию и медикаментозное лечение. В качестве примера упомянул о группе по изучению Библии. И предположил, что, если прогресс будет продолжаться, недалеко то время, когда заключенный созреет для условного освобождения.

Я спросил, знал ли он о том, что совершил его пациент.

– Нет, и не хочу знать, – ответил психиатр. – У меня на это нет времени. К тому же я не желаю, чтобы что-нибудь негативное осложняло мои отношения с больным.

– Тогда я вам расскажу, доктор, – не отступал я. И, прежде чем он успел возразить, продолжал. Описав, как Томас Ванда – этот антиобщественный тип-одиночка – вступил в религиозную группу и однажды после собрания, когда все остальные разошлись, предложил непристойности приютившей общество молодой женщине. И когда та его отвергла, пришел в ярость. Таким субчикам никогда не нравится, когда их отвергают. Он сбил ее с ног, сбегал на кухню, вернулся с ножом и несколько раз ударил. Женщина умирала на полу, а Ванда обнажил пенис и, поместив его в открытую рану на животе жертвы, изверг семя.

Я считал это поразительным. Жертва уже походила на тряпичную куклу. Но тело было теплым и кровоточило. И Ванда бы неизбежно измазался в крови. Он даже не мог считать женщину безликой. И, тем не менее, сумел добиться эрекции и последующего оргазма. И поэтому я настаивал, что он не совершал преступления на сексуальной почве, а убил на почве ярости. У него на уме был не секс, а злоба и гнев. Поэтому бесполезно кастрировать закоренелых серийных убийц, какой бы привлекательной ни показалась кому-нибудь эта мысль. Это их не остановит – ни физически, ни эмоционально. Насилия, безусловно, являются преступлениями злобы. А отрезав человеку яйца, вы не сделаете его добрее. – Этим я и закончил свой рассказ о преступнике.

– Вы отвратительны, Дуглас! – возмутился психиатр. – Вон из моего кабинета!

– Неужели? – парировал я. – А вы вот-вот собираетесь заявить, что Томас Ванда поддается лечению, а сами даже не представляете, с кем имеете дело, потому что не удосужились взглянуть ни на фотографии с места преступления, ни на протокол вскрытия, ни на само дело. Вы знаете, каким образом совершено преступление? Как оно было запланировано? Что ему предшествовало и как убийца повел себя потом? Каким образом удирал? Как пытался обеспечить себе алиби? Так откуда же вы знаете, опасен Ванда или нет?

Психиатр не ответил, и я понял, что в этот день у меня не стало на одного новообращенного больше. Но я чувствовал, что должен был это сказать. В этом заключался принцип работы моего подразделения. Проблема, как я давным-давно понял, заключалась в том, что контроль за успехом психиатрического лечения ведется со слов пациента. В нормальных условиях больной сам испытывает потребность искренне рассказать о своих мыслях и чувствах врачу. Рвущийся на свободу заключенный, напротив, говорит то, что хочет услышать психиатр. И если врач принимает его слова за чистую монету, не сопоставляя с другими обстоятельствами, это может привести к полному краху метода. Взять хотя бы Монте Риссела и Эда Кемпера. Оба, отбывая сроки, лечились у психиатров. И у того и у другого был заметен «прогресс».

Беда в том, что молодое поколение психиатров, психоаналитиков и социальных работников полагают, что они могут что-то изменить, потому что их так научили в университетах. И, столкнувшись в тюрьме с типами вроде Эда Кемпера, хотят убедить себя в том, что они их действительно изменили. Однако не понимают того, что, оценивая преступника, они имеют дело с настоящим мастером оценки других. Очень быстро заключенный учится моментально догадываться, хорошо ли выполнил врач свое домашнее задание. И в том случае, если психиатр оказался двоечником, начинает принижать значение преступления и нанесенный жертве ущерб. Редко кто из убийц согласен выложить пикантные детали содеянного человеку, который о них пока ничего не знает. Поэтому в нашей работе так важна подготовка к предстоящим беседам и встречам.

А врачи вроде доктора Томаса Ванды часто не хотят настраивать себя против пациента и не вникают в то, что он сделал. Я постоянно говорю ученикам: если собираетесь понять Пикассо, изучайте его картины. Желаете узнать, кто такой преступник, вникните в то, что он совершил. Психиатры идут от личности и с этой точки зрения оценивают поведение. Мои люди начинают с поведения и делают выводы о личности. В этом между нами заключается разница. Существуют разные точки зрения на характер ответственности преступника. Психолог Стэнтон Сеймноу, сотрудничавший с покойным психиатром Сэмюэлем Иочелсоном и одним из первых начинавший изучение поведения преступников в госпитале святой Елизаветы в Вашингтоне, постепенно избавлялся от стереотипов и в своей проникнутой озарениями книге «Изнутри сознания преступника» писал: «Преступники думают совершенно не так, как отвечающие за себя обычные люди». Он считал, что их поведение в большей мере связано не с душевной болезнью, а с изъяном характера.

Доктор Парк Диц, который часто помогал нам в работе, в свою очередь отмечал: «Ни один из серийных убийц, с которыми мне приходилось встречаться и которых приходилось изучать, официально ненормальным не являлся. Но никто из них не был и абсолютно здоров. У каждого мы находили какое-то психическое расстройство, которое, как правило, было связано с сексуальной сферой и недостатками характера. Но, несмотря на это, они прекрасно понимали, что делали, сознавали, что поступать так плохо, и, тем не менее, совершали свой выбор». Не следует забывать, что невменяемость – официальное юридическое понятие, а не медицинский или психиатрический термин. Оно не означает, что кто-то «болен» или «не болен». Оно свидетельствует о том, что лицо отвечает или не отвечает за свои действия.

Кто-то может считать, что человек вроде Томаса Ванды является невменяемым. Это его право. Но наш опыт подсказывает: сколько бы таких типов ни было в мире, ни одного из них излечить не удастся. Стоит это понять, и они не будут так скоро выходить на свободу, чтобы снова и снова совершать преступления. Не забывайте, что Томас Ванда убил не впервые. В последнее время о понятии невменяемости преступника разгорались жаркие споры, но разговор этот отнюдь не нов. В англо-американской юриспруденции он восходит по крайней мере к XVI веку – к Уильяму Ламберту. Впервые возможность защиты с помощью установленной невменяемости официально сформулирована в деле М’ Нагтена (иное написание: Мак-Нагтен) и одноименном правиле от 1843 года. Мак-Нагтен совершил покушение на британского премьер-министра сэра Роберта Пиля (премьер-министр Великобритании в 1834–1835 гг. и 1841–1846 гг. – Прим. пер.) и застрелил его личного секретаря. Пиль, между прочим, был известен, в частности, тем, что основал лондонскую полицию. И лондонские копы в его честь по сей день прозываются «бобби».

После того как Мак-Нагтен был оправдан, общество пришло в такое возмущение, что лорд главный судья был приглашен в палату лордов, где у него попросили объяснений. Основная логика была такова, что обвиняемый считался невиновным, если состояние его рассудка не позволяло ему судить о неправомерности своих действий или понять их природу и свойство. Другими словами, если он не знал, плохо или хорошо поступает.

За долгие годы доктрина невменяемости развилась в то, что принято называть принципом «установления непреодолимого импульса», который утверждает, что подсудимый невиновен, если по причине психического заболевания он не в состоянии контролировать свои действия или отвечать за них перед законом.

Самому жаркому обсуждению он подвергался в 1954 году в апелляционном суде во главе с судьей Дэвидом Бейзелоном во время рассмотрения дела Дарем против Соединенных Штатов Америки. Тогда было установлено, что подсудимый считается невиновным, если преступление является следствием его психического заболевания или изъяна и совершено лишь благодаря этому заболеванию или изъяну. Формулировка по делу Дарем слишком широко трактовала понятие невменяемости, не оценивала разницы между плохим и справедливым и в силу этого не пользовалась популярностью среди сотрудников правоохранительных органов, прокуроров и судей. В 1972 году в другом апелляционном суде в деле Соединенные Штаты Америки против Браунера формулировка Дарем уступила место модели теста Американского института правосудия, которая возвращала судопроизводство к правилу Мак-Нагтена и принципу «установления непреодолимого импульса», утверждая, что психическое заболевание существенно снижает способность подзащитного оценивать свое поведение и соотносить его с требованиями закона.

Но, разбираясь в дискуссиях, которые зачастую превращаются в схоластические диспуты о том» сколько ангелов способны одновременно сплясать на острие иглы, не следует забывать еще одного фактора. И этот фактор – опасность.

Классическим примером продолжающейся битвы психиатров может служить состоявшийся в Рочестере в 1990 году суд над серийным убийцей Артуром Шокроссом. Он обвинялся в нескольких убийствах проституток, тела которых находили в лесу у реки Дженеси. Убийства продолжались почти год, и последние жертвы обнаруживали расчлененными. Подготовив детальный и, как выяснилось позднее, удивительно точный психологический портрет, Грег Мак-Крейри перешел к анализу изменения поведения «неизвестного субъекта». Когда полиция обнаружила расчлененный труп, он понял, что убийца стал возвращаться к телам, чтобы позабавиться с добычей. Грег убедил копов прочесать округу в поисках кого-нибудь из пропавших в последнее время женщин. Обнаружив труп и выставив рядом скрытую засаду, можно было выйти на самого преступника.

Через несколько дней поисков полиция штата Нью-Йорк обнаружила у автострады № 31 тело Сэлмон Крик. Тогда же инспектор Джон Мак-Кэффри заметил стоящий на невысоком мосту автомобиль и в нем какого-то человека. Полиция города и штата установила за ним постоянное наблюдение. Засеченный ими мужчина оказался Артуром Шокроссом. На допросе, которым руководили Дэннис Блит от полиции штата и Леонард Бориэлло из рочестерской полиции, Шокросс признался в нескольких убийствах. На процессе, который широко освещался в прессе, спор главным образом шел из-за того, был ли преступник невменяем в те моменты, когда совершал убийства.

Защита пригласила в качестве свидетеля доктора Дороти Льюис, которая в госпитале Беллвью в Нью-Йорке проделала важную работу по изучению воздействия насилия на детей. Она пришла к убеждению, что большинство, если не все случаи криминального поведения являются результатом детских обид или психологических травм в сочетании с определенным физическим состоянием: эпилепсией, последствиями ранения, поражением некоторых органов, кистой или опухолью.

Подтверждением теории Дороти вроде бы служит случая с Чарльзом Уитменом. Двадцатипятилетний студент инженерного факультета, он в 1966 году забрался на часовую башню Техасского университета в Остине и открыл огонь по прохожим. Через полготора часа, прежде чем полиция успела окружить здание, преступник застрелился. А на мостовой остались лежать шестнадцать мужских, женских и детских тел. Еще тридцать человек оказались ранеными. Отмечалось, что в последнее время Уитмен страдал безумными приступами ярости. А на вскрытии в височной доле его головного мозга была обнаружена опухоль.

Послужила ли она причиной трагедии? Об этом мы никогда не узнаем. Но Льюис решила продемонстрировать присяжным, что, благодаря выявленной при томографии неопасной кисте в височной доле головного мозга, форме эпилепсии, которую она назвала «частично осложненным эпилептическим состоянием», а также посттравматическому стрессу после пребывания во Вьетнаме и, как она выразилась, «суровому» детству в доме матери, где ребенка физически и сексуально травмировали, Артур Шокросс не в состоянии отвечать за совершенное им насилие. Она утверждала, что в момент убийства женщин он находился в невменяемом состоянии. И поэтому его память ослаблена и отражает эпизоды преступлений с провалами.

Слабым местом в ее линии защиты было то, что спустя недели и месяцы Шокросс был способен на допросах вспоминать мельчайшие детали убийств. Он приводил полицию к телам, которые не удалось обнаружить. Вероятно, это происходило потому, что преступник вновь и вновь переживал каждый случай и постоянно освежал свою память.

Он принимал меры к тому, чтобы уничтожать улики, и оттого его долго не удавалось схватить. Он также написал вполне логичное письмо своей приятельнице (жена у него тоже была), в котором выражал надежду, что, благодаря построенной на доказательстве его невменяемости защите, окажется в психиатрической лечебнице, где отбывать срок намного легче, чем в тюрьме. Исходя из всего этого следовало считать, что Шокросс прекрасно понимал, о чем говорил. Его нелады с законом начались в 1969 году, когда в Уотертауне, к северу от Сиракьюса, его признали виновным в грабеже и поджоге. Меньше чем через год Шокросса снова арестовали – на сей раз за то, что он задушил мальчика и девочку. Девочка оказалась к тому же изнасилованной. Его приговорили к двадцати пяти годам заключения, но через пятнадцать лет условно освободили. Если вы помните из предыдущих глав, эти пятнадцать лет, на которые в период заключения отстал в своем развитии преступник, и составили ошибку в возрасте, когда Грег Мак-Крейри составлял его психологический портрет.

Теперь разберем все по порядку. Спросите меня или любого из тысяч копов, обвинителей и федеральных агентов, с которыми мне приходилось встречаться за годы своей карьеры, и вы получите единодушный ответ: двадцать пять лет за жизни двоих детей и так чертовски мало. И чтобы сократить этот срок, следует предположить одну из двух прямо противоположных вещей.

Первое. Несмотря на дурное воспитание, ненормальную семью, якобы причиненные в детстве травмы, убогое образование, криминальное прошлое и все прочее, пребывание в тюрьме оказалось опытом столь замечательным, вдохновляющим, врачующим и открывающим глаза, что Шокросс прозрел, осознал свои заблуждения и, ощутив благотворное тюремное влияние, проникся желанием открыть новую страницу жизни и отныне навсегда сделаться законопослушным гражданином.

Принимаете? Нет? Тогда вот вам предположение номер два. Пребывание в тюрьме было столь невыносимо ужасным, столь отвратительным и повседневно калечащим и потому столь эффективно наказывающим, что Шокросс, несмотря на дурное прошлое и постоянно гложущее желание насиловать и убивать детей, больше никогда не захочет туда попасть и будет делать все, чтобы, не дай Бог, не вернуться в камеру. Признаю, второе предположение столь же маловероятно, сколь и первое. Но если мы не принимаем ни то, ни другое, каким образом можно выпускать подобных людей на свободу и не опасаться, что они не убьют снова?

Безусловно, существуют типы убийц, которые, скорее всего, не подвержены рецидивам. Но это не относится к серийным убийцам на сексуальной почве. Тут я вполне соглашаюсь с доктором Парком Дицем, который утверждает, что «трудно представить себе обстоятельства, при которых их следовало бы выпускать на свободу». Эд Кемпер, превосходящий по сообразительности и уму всех, с кем мне приходилось встречаться в тюрьмах, откровенно признавал, что его лучше держать под замком. Таких пугающих примеров бесчисленное множество. Взять хотя бы Ричарда Маркетта. К двадцати годам в Орегоне за ним числились драки, избиения, попытка изнасилования. И вот после неудачного сексуального опыта с женщиной из портлендского бара он изнасиловал и убил другую женщину, расчленил ее труп, скрылся из штата, попал в список ФБР особо опасных преступников и был арестован в Калифорнии. Его признали виновным в убийстве первой степени и приговорили к пожизненному заключению, но через двенадцать лет условно-досрочно освободили. Маркетт убил двоих, прежде чем его снова поймали. Скажите на милость, чем руководствовалась комиссия по условно-досрочному освобождению, когда решила, что он больше не опасен?

Не хочу ручаться за всех в ФБР или тем более за Министерство юстиции, но сам бы я скорее согласился иметь на совести заключенного в тюрьму убийцу, который, если его отпустить, может и не убить, чем, освобождая такого убийцу, рисковать жизнью невинных людей.

Таков уж американский образ мыслей: считать, что все идет к лучшему, что все поправимо и мы можем добиться всего, чего ни захотим. Я же с опытом становлюсь все большим пессимистом, особенно когда речь заходит о возможности реабилитации некоторых типов преступников. В детстве им пришлось пройти через страшные вещи. Хотя травма могла быть нанесена и в более зрелом возрасте. И что бы ни думали судьи, адвокаты и психиатры по поводу их примерного поведения в тюрьме, оно не является гарантией приемлемого поведения на свободе. Шокросс во всех отношениях представлял собой идеального заключенного. Держался спокойно, был сдержанным, выполнял все, что ему говорили, никому не доставлял хлопот. Но мои коллеги и я пришли к выводу, который безуспешно пытались довести до сознания работающих в исправительных учреждениях и в области судебной психиатрии, что опасность таких преступников ситуативна. Стоит их поместить в строгое окружение, где у них не окажется выбора, и они станут паиньками. Но на свободе их поведение может быстро перемениться.

Возьмите хотя бы Джека Генри Эббота, заключенного-убийцу, который написал «Во чреве зверя» – трогательные и проникновенные воспоминания о жизни в тюрьме. Полагая, что человек со столь тонким мироощущением и блестящим литературным дарованием не мог не исправиться, литературные светила, такие, как Норман Мейлер (прозаик и эссеист. Популярность приобрел после публикации романа о войне «Нагие и мертвые». – Прим. пер.), начали кампанию за его условно-досрочное освобождение. Это стало настоящим событием в Нью-Йорке. Но через несколько месяцев после освобождения Эббот поругался и убил официанта в Гринич-виллидж. Как выразился на лекции в Национальной академии ФБР бывший преподаватель бихевиоризма, а ныне сотрудник Исследовательского подразделения поддержки Эл Брэнтли: «Лучшим прогнозом будущего поведения или будущего насилия является история насилия прошлого». Никто не заподозрит Артура Шокросса в том, что он столь же талантлив и умен, как Джек Генри Эббот, но и ему удалось убедить комиссию по условнодосрочному освобождению, что его можно выпустить из тюрьмы. Оказавшись на свободе, Шокросс собирался осесть в Бингемптоне, но общественность, возмутившись, подняла шум, и через два месяца ему пришлось уехать. Он перебрался в более крупный город Рочестер и устроился на линию по приготовлению салатов в компанию по продаже пищевых продуктов. Через год он начал снова убивать – выбирал различные жертвы, но все столь же уязвимые, как и раньше. Изучая Шокросса, Дороти Льюис несколько раз вводила его в гипнотическое состояние и «возвращала» в прошлое, когда он терпел унижения от матери, которая, в частности, засовывала глубоко в его прямую кишку ручку от швабры. Во время сеансов Шокросс перевоплощался и ощущал себя разными людьми, в том числе и матерью, что поразительно напоминало сцену из «Психо» (заметим, что мать отрицала нанесение обид сыну и называла его лжецом).

Во время работы в Беллвью Льюис отмечала потрясающее явление раздвоения личности у детей, над которыми ранее совершалось насилие. Они были еще слишком малы, чтобы предположить притворство с их стороны. Ее работа доказала, что раздвоение личности возникает в раннем возрасте, часто, когда ребенок еще не владеет речью. Хотя в отношении взрослых об этом рассуждают, пожалуй, лишь тогда, когда они, обвиняемые в убийстве, предстают перед судом. Кеннет Бьянки – один из двух двоюродных братьев, совместно совершавших в 70-х годах убийства, которые стали известны как преступления Хиллсайдского Душителя в Сан-Франциско, – после ареста утверждал, что испытывал раздвоение личности. О том же говорил Джон Уэйн Гейси. Я часто шучу: если у преступника наблюдается раздвоение личности, пусть невинная половина гуляет себе на свободе, лишь бы я смог засадить в тюрьму виновную.

Проделавший колоссальную работу на процессе по делу Шокросса главный обвинитель Чарльз Сирагуза пригласил Парка Дица и предложил ему исследовать другую сторону обвиняемого – причем так же тщательно, как это делала Льюис. В результате всплыло много новых деталей преступлений. Диц не стал выносить окончательного суждения о вероятности историй о детских обидах, но считал, что они звучали вполне правдоподобно. Тем не менее он не нашел подтверждения наличия у подсудимого маниакального состояния, не обнаружил провалов памяти или полной амнезии, не установил связи между поведением и органическими изменениями нервной системы. И поэтому заключил: каковы бы ни были психические расстройства у Артура Шокросса, он прекрасно понимал разницу между добром и злом и вполне был способен сделать выбор, убивать или нет. И в десяти случаях – а возможно, и больше – принял решение убить.

Когда на допросе Шокросса спросили, зачем он убивал женщин, он, не мудрствуя, ответил:

– А чтобы разделаться.

Настоящие душевнобольные, те, что утратили связь с реальностью, совершают серьезные преступления нечасто. А когда совершают, поступают настолько необдуманно, что обычно тут же попадаются. Маньяк Ричард Трентон Чейз убивал женщин, потому что считал, что не мог существовать без человеческой крови. И когда ее не находил, обходился тем, что был способен достать. Будучи уже помещенным в лечебницу, он продолжал ловить кроликов, выпускал из них кровь и впрыскивал себе в руку. Охотился на птичек, откусывал им головы и пил кровь. Это был по-настоящему больной человек. Не то что убийца, умудрявшийся заметать следы после десяти преступлений. Так что не следует путать психопата с больным психозом.

На суде Шокросс всегда держался сдержанно, почти не двигался, застывал, словно в трансе, и не реагировал на присяжных. Точно не понимал, что происходит вокруг. Но полицейские и конвой сообщали, что стоило ему оказаться вне поля зрения присяжных, и он сразу расслаблялся, делался говорлив, сыпал шутками. Шокросс понимал, как много было поставлено на карту, и симулировал невменяемость. Одним из умнейших, способнейших и, я бы сказал, обаятельнейших преступников из всех, с кем мне когда-либо приходилось встречаться, был Гарри Трэпнелл. Большую часть жизни он то сидел, то выходил из тюрьмы. И в один прекрасный момент убедил молодую женщину пригнать вертолет, посадить его в самой середине тюремного двора и освободить его. В начале 70-х годов Трэпнелл совершил свое самое знаменитое преступление. Он захватил самолет и когда уже на земле вел переговоры с властями, в самый их разгар потряс кулаком, так чтобы его жест попал в объективы репортеров, и выкрикнул:

– Свободу Анджеле Дэвис!

«Свободу Анджеле Дэвис»? Что значит «Свободу Анджеле Дэвис»? Все в правоохранительных органах, кто работал над делом Трэпнелла, были просто поражены. Ничто в его характере не указывало на то, что он сочувствовал молодой чернокожей – преподавателю философии из Калифорнии. Никогда не занимался политикой. И внезапно, среди прочих требований, выдвигает такое: «Освободить Анджелу Дэвис из тюрьмы!» Парень, наверное, свихнулся. Другого логического объяснения его поступку не находилось. В конце концов Трэпнелл сдался и был осужден. И через много лет, во время беседы в марионском исправительном заведении, штат Иллинойс, я задал ему этот вопрос.

Он ответил что-то вроде этого:

– Когда я понял, что мне не выкрутиться и настают тяжелые времена, я решил, если большие черные братья будут знать, что я политический заключенный, моясь в тюремном душе, я буду спокоен, что мою задницу не трахнут.

Трэпнелл действовал вполне рассудочно, даже планировал вперед и ни в коей мере не напоминал сумасшедшего. Впоследствии он написал воспоминания под названием «Свихнувшийся лис», которые для нас превратились в настоящий кладезь информации и руководство при ведении переговоров. Так, если неожиданно возникало из ряда вон выходящее требование, значит, удерживающий заложников уже изменил намерения, и власти должны были быстро реагировать соответствующим образом.

Трэпнелл сказал мне еще кое-что интересное. Он заявил, что если я принесу ему последний выпуск диагностического и статистического пособия по нервным заболеваниям, на следующий день он сумеет убедить любого психиатра, что страдает любой на выбор болезнью. Трэпнелл был намного хитрее Шокросса. Но, как и он, понимал, не требовалось особого воображения, чтобы вбить психиатру в голову, что ты идешь на поправку и больше не пристаешь к мальчикам. И тогда на комиссии по условно-досрочному освобождению у тебя появится больше шансов. Но байки подействуют сильнее, если присяжные видят, как ты впадаешь в состояние, близкое к трансу.

Долгое время правоохранительное сообщество полагалось на диагностическое и статистическое пособие по нервным заболеваниям. Но оно мало отвечало нашим нуждам. И это послужило одной из причин выпуска в 1992 году «Пособия по классификации преступлений» (ПКП). В основу структуры книги легла моя докторская диссертация. В качестве соавторов выступили Ресслер, Энн Бургесс и ее муж Алан, профессор управления в Бостоне. Немалую лепту в ее создание внесли сотрудники Исследовательского подразделения поддержки и Научного бихевиористического подразделения: Грег Купер, Рой Хэйзелвуд, Кен Лэннинг, Грег Мак-Крейри, Джад Рэй, Пит Смерик и Джим Райт.

В ПКП мы предприняли попытку классифицировать тяжкие преступления согласно поведенческим характеристикам и дать им объяснение строго с психологической точки зрения, чего никогда не удавалось в прошлых изданиях. Например, в диагностическом и статистическом пособии нельзя найти тип сценария убийства, за которое был осужден О. Джей Симпсон. А у нас он есть. В своей работе мы старались отделить зерна от плевел и в области поведенческих улик предоставить следствию материал, который давал бы возможность понять, что имеет существенное значение, а что нет. Никого не удивляет тот факт, что подзащитные и их адвокаты привлекают все возможное и невозможное для доказательства того, что преступник был не способен отвечать за свои действия. В подробном списке причин невменяемости Шокросса значился посттравматический шок, явившийся результатом пребывания во Вьетнаме. Однако расследование показало, что Шокросс в боевых действиях никогда не участвовал. Такой прием не является новостью. Он и раньше использовался много раз. Дуан Сэмпл, выпотрошивший двух женщин в ночь на 9 декабря 1975 года в Силвертоне, штат Орегон, тоже применил его в защите. Умерла только одна из женщин. Но я видел фотографии с места преступления – они скорее напоминали иллюстрации к отчету о вскрытии. Роберт Ресслер обнаружил, что Сэмпл, несмотря на свои заявления, также не нюхал пороху. Накануне нападения преступник изложил в письме свои фантазии – о том, как его тянет выпотрошить тело симпатичной обнаженной женщины.

В 1981 году Ресслер вылетел в Орегон, чтобы помочь обвинению убедить губернатора отказаться от намерения санкционировать условно-досрочное освобождение Сэмпла. Аргумент сработал, но через десять лет преступник все же досрочно вышел из тюрьмы.

Безумен ли Сэмпл? Или на него нашло затмение, когда он кромсал двух женщин? Общепринято утверждать, что если человек совершил столь ужасную и извращенную вещь, он непременно «болен». Я с этим не спорю. Но понимал ли он, что поступает плохо? И, понимая это, сделал ли свой выбор? Эти вопросы представляются мне ключевыми.

Процесс над Артуром Шокроссом продолжался в рочестерском городском суде больше пяти недель. За это время обвинитель Сирагуза проявил в судебной психиатрии такие познания, которыми обладает не каждый врач. Заседание постоянно транслировалось по телевидению, и он стал настоящим местным героем. Когда прения сторон завершились, присяжным потребовалось меньше дня, чтобы вынести вердикт: виновен в убийстве второй степени по всем пунктам обвинения. Судья принял меры, чтобы Шокроссу не удалось повторить злодеяний, и приговорил к 250 годам тюремного заключения.

В этом деле проявился второй аспект защиты, построенной на доказательстве невменяемости подсудимого, – тот, о котором большинство людей не задумываются: она не слишком нравится присяжным и они не часто ей поддаются.

А не нравится она им, мне кажется, по двум причинам. Во-первых, из-за злоупотребления верой в то, что многочисленные убийцы испытывают столь сильную тягу совершить преступление, что у них просто нет другого выбора. К тому же не забывайте, что в присутствии полицейских в форме потребность убивать у серийных убийц моментально исчезает. Вторая причина того, что присяжные не идут на поводу у подобной защиты, носит более глубинный характер. Выслушав все юридические, психиатрические и академические аргументы и встав перед необходимостью определить судьбу подсудимого, присяжные инстинктивно чувствуют, что этот человек опасен. И что бы рассудочно ни думали честные мужчины и женщины из Милуоки о болезни или отсутствии таковой у Джеффри Дамера, они не склонны вручать его (а значит, и свое) будущее какому-нибудь медицинскому центру, поскольку не уверены в степени организации охраны и объективности суждений. И поэтому предпочитают тюрьму, где, как они полагают, за преступником, скорее всего, уследят.

Я вовсе не хочу утверждать, что психиатры и персонал медицинских исправительных учреждений спят и видят, чтобы отпустить опасного преступника на свободу, где он может причинить опять много зла. Но из опыта знаю, что они не видели и малой толики того, что приходилось нам, и поэтому сомневаюсь в их квалифицированном суждении. Даже если они обладают опытом судебной экспертизы, он почти всегда оказывается ограниченным какой-то одной сферой.

Одним из первых моих дел в качестве штатного специалиста по подготовке психологического портрета было убийство в собственном доме в Орегоне пожилой женщины Анны Берлине. Местная полиция проконсультировалась по поводу типа НЕСУБА с клиническим психологом. На теле жертвы среди прочих виднелись четыре глубокие раны, нанесенные в область груди карандашом. Психолог провел беседы примерно с пятьюдесятью заключенными, получившими сроки за убийства. Большинство из них состоялись в тюрьме. И, опираясь на приобретенный опыт, предположил, что «неизвестный субъект», вероятно, бывший заключенный, возможно, торговец наркотиками. Потому что только в тюрьме остроотточенный карандаш считается смертоносным оружием. А на свободе, размышлял он, вряд ли кому-нибудь придет в голову нападать с карандашом. Но когда полиция связалась со мной, я высказал прямо противоположное мнение. Уязвимость жертвы, множественные раны, нападение среди белого дня и тот факт, что ничего из ценностей не пропало, – все указывало на неопытного юнца. Я не мог согласиться, что он заранее рассчитывал использовать в качестве орудия убийства карандаш. Просто тот оказался под рукой. Позже выяснилось, что убийца был шестнадцатилетним неопытным подростком, который заглянул в дом, чтобы собрать пожертвование на избирательную кампанию, в которой на самом деле не принимал участие.

Все на месте преступления свидетельствовало о том, что убийца – неуверенный в себе человек. Бывший заключенный в доме пожилой женщины чувствовал бы себя абсолютно спокойно. Полагаться же на единственную улику (как на негритянский волос в деле Фрэнсин Элвесон) – значит не замечать всей картины и позволить увести себя в противоположную от истины сторону.

Самый сложный вопрос, с которым сталкивается любой из нас: опасен ли сейчас или в будущем конкретный индивидуум. Психиатры зачастую ставят его по-другому: не представляют ли для него самого опасность другие.

Около 1986 года с ФБР связались по поводу катушки пленки, которая из Колорадо поступила в фотолабораторию для проявления. Пленка запечатлела мужчину лет под тридцать или слегка за тридцать, в камуфляжном костюме, который с ружьем в руках позировал на заднем борту своего джипа и демонстрировал всякого рода пытки и увечья, которым он подвергал куклу Барби. Закона он не нарушал, и я предположил, что у него нет криминального прошлого. Но в то же время предупредил, что кукла не долго будет удовлетворять его фантазиям, которые станут развиваться. Из фотографий явствовало, что развлечение имело для него большое значение. Я предложил последить за парнем и встретиться с ним, потому что он представлял собой потенциальную опасность. Не уверен, что каждый психиатр поступил бы так же.

Как бы ни странно звучала эта история, я могу вспомнить несколько «дел кукол Барби», в которых участвовали взрослые люди. Один субчик со Среднего Запада утыкивал булавками каждый квадратный дюйм куклы и оставлял ее на территории местной психиатрической лечебницы. Можно было подумать, что речь шла о сатанинском культе, колдовстве или ведовстве, но дело было в другом. Кукле не присваивалось имя, которое бы указывало, что действие направлено против конкретного человека. Такие поступки характерны для садистски ориентированной личности, испытывающей проблемы с женщинами. Что еще мы могли бы сказать об этом человеке?

Возможно, он пробовал мучить мелких животных и делал это весьма регулярно. Не способен наладить отношения с людьми своего возраста: ни с мужчинами, ни с женщинами. Когда подрос, начал обижать детей слабее себя и издеваться над ними. Достиг или вскоре достигнет той ступени, когда забавы с куклой не смогут удовлетворить его фантазии. Можно было спорить, болен он или нет, но так или иначе опасен.

Когда могло реализоваться опасное поведение этого типа? Он был неудачником с комплексом неполноценности. Ему казалось, что все против него и никто не способен оценить его талантов. Как только побудительные стрессы окажутся невыносимыми, он сделает тот единственный шаг от фантазий к реальности. Но шаг этот не приведет от расчленения куклы к охоте на ровесника. Неизвестный будет гоняться за кем-нибудь слабее себя, младше, неудачливее. Потому что он трус. И не решится напасть на ровню. Но это не значит, что он примется убивать детей. Барби копирует взрослую, зрелую в половом отношении женщину, а не девочку. И каким бы извращением не страдал наш тип, он жаждет общения с развитой женщиной. Вот если бы он уродовал куклу, изображающую ребенка, мы столкнулись бы с иными проблемами.

И все же парень, втыкающий в куклу булавки, а потом подбрасывающий ее к психиатрической лечебнице, явно имеет какое-то психическое расстройство. У него нет водительских прав, среди других людей он выделяется своей странностью. Тип в камуфляжном костюме намного опаснее. У него есть работа, поскольку он был способен купить ружье, автомобиль и камеру. Может вести себя в обществе «по-нормальному». Но если нападет, жертве будет грозить реальная опасность. Жду ли я от большинства психиатров, чтобы они вдавались в подобные тонкости? Естественно, нет. Поскольку у них нет необходимого опыта и соответствующей установки. И поскольку они не выверяют на практике свои открытия. Одна из особенностей изучения серийных убийц заключается в необходимости с помощью надежных, осязаемых улик проверять все, что тебе говорят. Поскольку, если полагаться лишь на слова подопечного, результат в лучшем случае оказывается неполным, а в худшем – с научной точки зрения бесполезным.

Оценка опасности человека применима и требуется в различных областях. В пятницу 16 апреля 1982 года ко мне обратились агенты Секретной службы США (Федеральное агентство в структуре Министерства финансов. В функции службы, в частности, входит охрана президента и ряда других официальных лиц.) с просьбой проконсультировать их по поводу написанных одним и тем же лицом писем, которые начали приходить в феврале 1979 года. В первом неизвестный грозил убить президента Джимми Картера, в последующих – Рональда Рейгана и других политических лидеров.

Первое письмо поступило в нью-йоркское отделение Секретной службы от имени «одинокого и подавленного». Оно было написано от руки на двух обыкновенных тетрадочных листах и содержало угрозу «застрелить президента Картера или любого другого, кто придет вместо него к власти».

С июля 1981 года по февраль 1982 пришло еще восемь писем: три в нью-йоркское отделение Секретной службы, одно – в отделение ФБР в Нью-Йорке, одно – в отделение Вашингтона, одно – в газету «Филадельфия дейли ньюс» и два – непосредственно в Белый дом. Все были написаны тем же почерком, что и послание «одинокого и подавленного», но имели другую подпись – С.А.Т. Они были отправлены из Нью-Йорка, Филадельфии и Вашингтона. И все выражали намерение С.А.Т убить президента Рейгана, которого автор именовал то «Божьим злом», то «Дьяволом». Содержались угрозы и в адрес сторонников Рейгана. Автор ссылался на Джона Хинкли и обещал довершить его неудавшееся дело. Другие письма пришли конгрессмену Джеку Кемпу и сенатору Альфонсу д’Амато. Особое беспокойство Секретной службы вызвал тот факт, что в конверт были вложены сделанные с близкого расстояния фотографий сенатора д’Амато и конгрессмена от Нью-Йорка Реймонда Мак-Грэта. Они свидетельствовали о том, что С.А.Т. действительно способен приблизиться к намечаемым жертвам.

Наконец 14 июня 1982 года четырнадцатое письмо получил редактор ежедневной вечерней газеты «Нью-Йорк пост». В нем говорилось, что автор откроет свое имя каждому после того, как разделается с президентом, которого и в этот раз он называл «Дьяволом». Неизвестный признавался, что его никто не желает слушать и все над ним смеются, что, впрочем, меня нисколько не удивляло. В следующем письме С.А.Т. «разрешал» газете общаться с собой, но только после того, как будет выполнена его историческая миссия. Это была зацепка, которую мы так долго ждали. Он хотел, нет, просто жаждал вступить в диалог с редактором. И мы собирались ему в этом помочь.

Судя по языку писем и по словоупотреблению, а также по тому, откуда они были отправлены, я почти не сомневался, что наш неизвестный родом из Нью-Йорка. Я предположил, что это белый мужчина в возрасте от двадцати пяти до тридцати с небольшим лет, холостяк, уроженец Нью-Йорка, вероятно, живет один. Среднего интеллекта, с высшим образованием и, возможно, дипломом еще каких-нибудь курсов – в области политологии или литературы.

Младший, а может быть, и единственный сын. Я считал, что в прошлом он имел пристрастие к наркотикам или спиртному, но теперь употребляет их время от времени. Считает себя неудачником, не оправдавшим надежд, которые на него возлагали родители или другие члены семьи. Списка его неоконченных дел и неосуществленных целей хватило бы на несколько жизней. Подвергался психиатрическому обследованию, связанному со стрессом, который был вызван военной службой, разводом, болезнью или потерей близкого человека.

Много споров велось по поводу того, что означали три буквы С.А.Т. Я посоветовал Секретной службе не тратить на это много времени, поскольку они могли не значить ровным счетом ничего. Существует тенденция видеть в каждой детали то, чего в ней, может быть, не исключено, что неизвестному просто нравится, как эти буквы звучат или выглядят на бумаге.

Секретную службу, как обычно, интересовало, опасен ли на самом деле НЕСУБ? Потому что многие люди из тех, что извергают в письмах угрозы, вовсе не намерены их осуществлять. Но я ответил, что наш неизвестный принадлежит к личностям, которые постоянно находятся в поиске, вступают то в политические партии, то в культовые секты, но не находят того, что искали. Другие считают их странными и не принимают всерьез, и от этого они еще больше ожесточаются. Целиком сосредоточиваются на миссии, которая якобы может придать смысл их жизни. Тогда они впервые ощущают, что способны властвовать, и это чувство им нравится. Ради него они способны рисковать. А способные на риск люди опасны.

Я полагал, что неизвестный знаком с оружием и нападет с близкой дистанции, хотя это и означало, что он не сможет улизнуть. И поскольку его миссия самоубийственна, он способен вести дневник, чтобы мир узнал о его подвигах. В отличие от отравителя тайленолом, С.А.Т. не желал оставаться анонимным. Когда страх жизни превозмогает страх смерти, человек совершает насилие. В преддверии события он будет вести себя тихо, затаится в окружении, станет болтать с полицейскими и местными агентами Секретной службы и не вызовет подозрений. Они не сочтут его опасным.

В каком-то отношении он представлял тот же тип личности, что Джон Хинкли, суд над которым широко освещался прессой. И сам был зациклен на Хинкли, а о нем мы знали достаточно много. Я предположил, что неизвестный пожелает выслушать вердикт или приговор, и посоветовал в этот период установить слежку за театром Форда, где был застрелен Авраам Линкольн и куда перед покушением на Рональда Рейгана приходил Хинкли. Возможно, и наш неизвестный пожелает его посетить. Еще я посоветовал поинтересоваться в гостинице, где останавливался Хинкли, не спрашивал ли кто-нибудь его комнату. Если бы такой постоялец нашелся, он и был бы нашим человеком.

Служба гостиницы сообщила, что комнату Хинкли действительно спрашивали. Секретные агенты бросились в отель и обнаружили пожилую пару. Много лет назад супруги провели здесь брачную ночь и с тех пор не раз приезжали в гостиницу.

В августе Секретная служба получила еще два письма с подписью С.А.Т. и адресом: администрация Президента, Вашингтон, округ Колумбия. Оба были отправлены из города Бейкерсфилд, штат Калифорния. В поисках добычи по стране моталось множество убийц, и мы забеспокоились, что неизвестный тоже вышел на охоту. «Будучи здоров духом и телом, – писал он, – беру на себя труд организовать, чтобы как можно больше американцев имели оружие и изгнали из нашей страны внутреннего врага». В длинном параноидном послании он лепетал об «адовых муках», через которые ему пришлось пройти, и признавал, что может быть убит, когда станет совершать правосудие над начальственными подонками.

Я внимательно прочитал письма и сделал вывод, что мы имеем дело с имитатором. Во-первых, они были написаны нормальным почерком, а не печатными буквами, как предыдущие. Во-вторых, автор обращался к президенту Рейгану как к «Рону», а не «Дьяволу» или «Старику», как раньше. Скорее всего, писала женщина – столь же некрасивая, как ее угрозы и чувства. Я не думал, что она может представлять какую-нибудь опасность.

Настоящий С.А.Т. – совершенно иное дело. Я считал, что лучшей «тактикой захвата» послужит диалог, в который мы его вовлечем и который будем вести, пока неизвестный себя не обнаружит. Мы выдали агента Секретной службы за редактора газеты и проинструктировали, что ему говорить и как себя держать. Я подчеркивал, что НЕСУБа следует убеждать открыться, чтобы «опубликовать всю его историю целиком». Установив атмосферу доверия, «редактор» должен был предложить встречу, но поздно вечером и в уединенном месте, так как сам не меньше, чем С.А.Т., был заинтересован в секретности. Мы поместили в «Нью-Йорк пост» тщательно составленное закодированное объявление, и неизвестный ответил. И с тех пор начал регулярно разговаривать с нашим человеком. Я думаю, он звонил из больших, людных мест вроде Грэнд-сентрал (Центральный железнодорожный вокзал в Нью-Йорке на 42-й улице) или Пенсильванского вокзала. А может быть, из крупных библиотек или музеев.

Примерно в это же время ФБР получило еще одно свидетельство – от эксперта-психолингвиста из Сиракьюсского университета доктора Марри Мирона. Мне приходилось сотрудничать с ним в исследовательской работе и во время подготовки статей, посвященных оценке угрозы, и я считал его лучшим в своей области специалистом. После того как начался телефонный диалог, Марри решил, что неизвестный больше не опасен. Что это ищущий популярности обманщик, которого забавляет, что он способен водить за нос важных людей. Марри считал, что его можно поймать, но, в отличие от меня, полагал, что С.А.Т. не представляет угрозы.

Постепенно С.А.Т. проникся к «редактору» доверием и стал разговаривать достаточно долго, что позволило отследить его номер. 21 октября 1982 года совместная оперативная группа, состоявшая из агентов ФБР и агентов Секретной службы, захватила его в телефонной будке на Пенсильванском вокзале во время очередной беседы с «редактором». Им оказался двадцатисемилетний белый житель Нью-Йорка, имеющий диплом о высшем образовании Альфонс Амодио. Агенты посетили его тесное, загаженное тараканами жилище. Им показалось, что жизнь в его семье совершенно расстроена. Миссис Амодио описала сына в точности таким, каким он был в нашем психологическом портрете.

– Ненавидит мир, – сказала она агентам, – и считает, что мир ненавидит его. – И стала говорить о диких колебаниях его настроения. С.А.Т. делал вырезки из газет и наполнил два скоросшивателя папками с именами известных политиков. В детстве так сильно заикался, что поздно пошел в школу. Вступил в армию, но после основного курса подготовки ушел в самоволку. Кроме нескольких ссылок в дневниках на себя как на «бродячего кота», другой связи с кличкой в письмах агенты так и не нашли. Амодио поместили в Беллвью. Перед процессом окружной судья Дэвид Эделстейн попросил муниципального психиатра обследовать обвиняемого, и врач заявил, что тот страдает сильным психическим расстройством и поэтому представляет опасность для Президента и других официальных лиц.

Амодио признал, что он и есть тот самый С.А.Т. Агенты не выявили в его суждениях никаких политических пристрастий. Все это он делал ради известности и славы. В настоящее время Амодио вышел из больницы. Представляет ли он опасность? Думаю, что непосредственной угрозы с его стороны нет. Но если вновь возникнет сильный побудитель и он не сможет с ним справиться, у меня опять появятся причины для беспокойства.

Что же я ищу в таких посланиях? В первую очередь я обращаю внимание на тон. Если в нескольких письмах политикам, кинозвездам, спортсменам тон становится твердым и требовательным («Ты так и не ответил на мои письма!»), я принимаю его всерьез. Душевная и физическая истощенность оборачивается неуступчивостью. Значит, скоро последует срыв. Любое поведение можно назвать формой психического заболевания. Но для меня важнее всего выяснить, насколько оно опасно.

Хотя в тюрьмах нам приходилось беседовать и с женщинами, все наши публикации построены на основе анализа бесед с преступниками-мужчинами. Вы уже заметили, что описанные случаи серийных и сексуальных убийств касаются только мужчин. Исследования демонстрируют, что практически все серийные убийцы – выходцы из неблагополучных семей, что в детстве они испытывали физическое и сексуальное унижение, потом становились алкоголиками или наркоманами. Такое прошлое не редкость и у женщин, а девочки куда более, чем мальчики, подвержены половому насилию. Почему же серийные преступники-женщины представляют такую редкость, что обвиняемая во Флориде в убийстве мужчин Эйлин Вурнос сразу же привлекла к себе всеобщее внимание.

На этот счет у нас нет определенной точки зрения хотя бы потому, что до сих пор в этой области не проводилось серьезных исследований. Некоторые предполагают, что объяснение такому феномену следует искать на уровне тестостеронов (мужские половые гормоны.), то есть обусловливают его гормональными и химическими факторами. Единственное, что мы можем утверждать, что женщины обращают воздействие побудителей внутрь собственной личности и вместо того, чтобы наказывать других, обрекают на наказание самих себя и становятся алкоголичками, наркоманками, проститутками или совершают самоубийство. Или как, видимо, мать Эда Кемпера, вымещают злость на близких, что, с точки зрения психики, действует крайне разрушающе. Но факт остается фактом – женщины убивают совершенно не так, как мужчины.

Каким же образом поступать в случае потенциальной угрозы со стороны человека и предотвращать беду, пока еще не поздно? К сожалению, на этот вопрос не существует однозначного ответа. Часто последней линией обороны порядка и дисциплины становятся правоохранительные органы, а не семья, и эта ситуация опасна для общества, поскольку в тот момент, когда мы вмешиваемся, оказывается уже трудно что-либо исправить. Можно лишь предотвратить худшее.

Многие в этом случае кивают на школу. Возможно, перегруженные учителя и способны исправить положение, если станут уделять все семь часов ребенку из неблагоприятной среды. Но остаются другие семнадцать часов.

Нас часто спрашивают, позволяют ли наши исследования уже на ранней стадии предсказать, вырастет ли ребенок опасным? Ответ Роя Хэйзелвуда: «Безусловно. Но то же самое способен предвидеть хороший учитель начальной школы». Правильное воспитание, сильный личный пример способны в корне изменить ситуацию.

Специальный агент Билл Тафойа, который являлся «футурологом» в Квонтико, отстаивал выделение в течение по меньшей мере десяти лет денежных средств каждый год в размере того, что мы направили на операцию в Персидском заливе, на возрождение и расширение проекта «Хед старт»[3] – наиболее эффективной за всю историю антикриминальной программы. Он не соглашался, что решить дело можно увеличением числа полицейских, но отстаивал расширение «армии социальных работников», которые помогали бы забитым женщинам и бездомным семьям с детьми найти достойных людей, которые бы взяли на воспитание их малышей. Что подкреплялось бы поощрительной системой налогов. Я не уверен, что такое решение оказалось бы всеобъемлющим, но оно могло бы стать хорошим началом. Потому что, как это ни печально, психиатры могут спорить в свое удовольствие, а мои люди при помощи психологии и бихевиористической науки помогать ловить преступников, но когда мы вступаем в дело, обществу уже нанесен непоправимый урон.

Глава 18

Иногда побеждает дракон

Когда в Грин-Ривер, неподалеку от Сиэтла, в июле 1982 года обнаружили тело шестнадцатилетней девушки, никто не придал этому особого значения. Река, бегущая от Маунт-Рейнир (Национальный парк в штате Вашингтон, включающий часть Каскадных гор, в том числе самую высокую вершину штата – вулкан Рейни) к Пьюджет-Саунд (Узкий залив на северо-западе штата Вашингтон.), издавна печально славилась как место нелегального захоронения трупов, тем более что жертва оказалась молодой проституткой. Полиция встревожилась только тогда, когда 12 августа пришла информация об еще одном женском трупе в реке и вскоре еще о трех. Убитые были разного возраста и цвета кожи, но все оказались задушенными. Некоторые были с грузилом – преступник явно пытался скрыть их на дне. Все оказались голыми и у двух во влагалище обнаружили мелкие камешки.

Серийный характер преступления стал очевиден, и на жителей Сиэтла нахлынули жуткие воспоминания о прошлом кошмаре, когда неизвестный по кличке Тэд похитил в округе и убил по крайней мере восемь женщин. Дело не могли раскрыть в течение четырех лет, пока за серию жестоких убийств в женском общежитии во Флориде не арестовали некоего Теодора Роберта Банди – симпатичного и на первый взгляд законопослушного человека. К тому времени он пересек всю страну, убил не меньше двадцати трех молодых женщин и получил право навечно занять место в нашем паноптикуме психических ужасов.

Майор Ричард Краск из отдела криминальных расследований округа Кинг, горя желанием на практике применить приобретенные им теоретические знания, обратился в ФБР с просьбой подготовить психологический портрет Убийцы с Грин-Ривер. Хотя следователи вновь созданной и действующей на территориях с разной юрисдикцией оперативной группы разошлись во мнении: совершил ли все преступления один и тот же человек, убийства объединял, по крайней мере, один общий фактор – все женщины были проститутками и работали в районе развлечений на тихоокеанском побережье неподалеку от Международного аэропорта Сиэтла-Такомы. К тому времени пропало еще несколько женщин. В сентябре в Квонтико по делам службы из Сиэтла приехал старший специальный агент Алан Уайттейкер и представил подробные материалы по пяти случаям. Как всегда, когда необходимо было уединиться и оградить себя от коллег и телефонных звонков, я заперся наверху в библиотеке и, глядя в окно (всегда приятное разнообразие для тех, кто работает в подвале), старался проникнуть в умы преступника и жертв. Целый день я провел, изучая материалы: отчеты осмотра мест происшествий, фотографии, протоколы вскрытий и описания жертв – и пришел к выводу, что, несмотря на различия в возрасте и расе погибших и modus operandi преступника, существовало достаточно сходства, чтобы полагать, что все убийства совершил один человек.

Я разработал детальный психологический портрет физически крепкого белого мужчины, умственно недалекого, хорошо знакомого с рекой, нисколько не сожалеющего о том, что совершил. Напротив, считавшего это делом жизни. Поскольку он когда-то претерпел от женщин унижение, то теперь наказывал тех, кого считал из них самыми худшими. Но я предупредил полицию, что, благодаря характеру преступления и типу жертв, многие могут соответствовать этому портрету.

В отличие, скажем, от Эда Кемпера, этот неизвестный не был гигантом мысли. Он совершал преступления повышенного риска. И акцент следовало сделать на превентивную тактику, которая вывела бы НЕСУБа на некий контакт с полицией. Уезжая из Кefнтико, Уайттейкер увез с собой психологический портрет.

В том же месяце в районе подлежащих сносу домов недалеко от аэропорта был найден сильно разложившийся труп еще одной женщины. Она была голой, с парой мужских носков вокруг шеи. Медицинский эксперт утверждал, что ее убили примерно в то же время, что и других жертв с реки. Вероятно, преступник сменил modus operandi, узнав, что за рекой установлено наблюдение. В своем «Поиске Убийцы с Грин-Ривер» Карлтон Смит и Томас Гвиллен подробно рассказали о ходе расследования. Под подозрением оказался сорокачетырехлетний таксист, который во всем соответствовал психологическому портрету. Уже на ранних стадиях, он попытался втереться в следствие, звонил в полицию, советовал, где искать убийцу, указывал на других таксистов. Много времени проводил с проститутками и разными бродягами в районе развлечений, вел ночной образ жизни, беспрестанно колесил в округе, пил и курил, как и предполагал портрет НЕСУБа, и высказывал обеспокоенность по поводу безопасности проституток. Пять раз был неудачно женат, жил у реки со вдовым отцом, владел старенькой, допотопной машиной, за которой почти не ухаживал, и внимательно следил за освещавшей расследование прессой.

Полиция наметила встретиться с ним в сентябре и решила посоветоваться со мной о стратегии разговора. Но в то время, чтобы справиться со всеми делами, я скакал с одного места на другое, и когда позвонили из Сиэтла, меня не оказалось в городе. Начальник подразделения Роджер Депью ответил, что я вернусь через несколько дней, и настойчиво посоветовал не вызывать подозреваемого до разговора со мной. Тем более что этот человек до сих пор охотно шел на контакт с полицией и, судя по всему, не собирался скрываться.

Но полиция поступила по-своему и целый день допрашивала подозреваемого, что вылилось в настоящую перебранку. Задним умом каждый крепок, и сейчас мне кажется, что все можно было бы решить по-другому. Тест на детекторе лжи дал неоднозначный результат, и, хотя полиция установила за подозреваемым круглосуточное наблюдение и продолжала собирать косвенные улики, обвинение предъявить так и не удалось.

Поскольку я не принимал участия в том этапе расследования, то не могу сказать, насколько перспективным был подозреваемый. Но ясно одно – отсутствие координации с самого начала подорвало следствие, то есть тогда, когда субъект наиболее уязвим. Он встревожен, еще не знает, чего ожидать, фактор страха действует сильнее всего. Но по мере того, как время идет, НЕСУБ понимает, что опасность пронесло, становится увереннее в себе и совершенствует свой МО.

В то время местная полиция не располагала даже компьютером. И когда у них появились первые зацепки, следовало потратить лет пятьдесят, чтобы понять, что у них имеется на руках. Теперь, если потребуется расследовать случай вроде дела Убийцы с Грин-Ривер, я надеюсь, службы будут действовать более слаженно. Но все равно задача остается сверхсложной. Проститутки ведут кочевой образ жизни. Если приятель или сутенер сообщает, что девушка пропала, никому не известно, то ли с ней что-то случилось, то ли она просто перебралась в другое место на побережье. Многие из них используют только клички, что превращает идентификацию в настоящий кошмар. А сотрудничество между полицией и сообществом проституток, мягко говоря, оставляет желать лучшего. В мае 1983 года обнаружили тело молодой проститутки. Она была полностью одета, а место убийства тщательно обставлено. Поперек ее шеи лежала рыба, другая на левой груди, между ног стояла бутылка вина. Девушку удавили тонким шнурком, и полиция приписала преступление Убийце с Грин-Ривер. Но хотя последнюю его жертву нашли не в воде, этот случай явно предполагал личные мотивы. Слишком в нем было много злости – убийца наверняка знал свою жертву.

К концу 1983 года счет трупов дошел до двенадцати. И еще семь девушек пропали. Одна из них была на восьмом месяце беременности. Оперативная группа просила меня приехать и дать советы на месте. Я уже упоминал, что был страшно загружен: на Аляске занимался делом Уэйна Уильямса, в Буффало – Убийцей из оружия 22-го калибра, в Сан-Франциско – Убийцей с тропы, в Анкоридже – Робертом Хансеном, в Хартфорде – поджигателями-антисемитами и сотней других случаев. Чтобы справиться со всеми, я думал о них по ночам. Жутко себя изнашивал, даже не представляя до какой степени. Но когда оперативная группа обратилась ко мне, решил взяться и за это дело.

Я был уверен, что мой портрет точен, но в то же время знал, что ему могли соответствовать многие, и еще к тому же понимал, что возможно возникновение новых субъектов. Чем больше проходило времени, тем вероятнее становилось вовлечение других убийц-имитаторов или тех, кого на преступление потянуло само окружение. Район развлечений в зоне Сиэтла-Такомы – привольные угодья для убийц. Проститутки представляли собой легкую добычу. Они перемещались по всему западному побережью: от Ванкувера до Сан-Диего, и если кто-то из девушек пропадал, это вовсе не означало, что она похищена.

Я считал, что в этих условиях превентивная тактика оказалась бы важной, как никогда. Она предполагала организацию посвященных убийствам собраний в городских школах со сбором добровольных пожертвований и незаметной регистрацией автомобильных номеров прибывших, пропаганду в прессе одного из следователей как «суперкопа», что могло вынудить преступника вступить с ним в контакт, публикацию статей об убитой беременной женщине, чтобы пробудить в убийце угрызения совести, слежку за местами, где были найдены тела, использование женщин-полицейских в качестве приманки и многое другое.

В декабре я взял с собой в Сиэтл Блейна Мак-Илвейна и Рона Уолкера, полагая, что этот случай станет для них прекрасной школой. И правильно сделал, словно меня надоумил Господь или некий космический разум, – ребята спасли мне жизнь.

Когда они ворвались в мой номер через запертую и закрытую на цепочку дверь, я лежал без сознания и бился в конвульсиях от воспаления головного мозга. А когда наконец выздоровел и в мае 1984 года вернулся к работе, Убийца с Грин-Ривер все еще был на свободе, как остается и сейчас, через десять лет, когда я пишу эту книгу. Я продолжал консультировать оперативную группу. Но чем больше проходило времени и чем быстрее множились трупы, тем тверже я убеждался в том, что действует не один, а несколько убийц – с общими манерами, но каждый со своими особенностями. Полиция Спокана и Портленда докладывала о множестве убитых и пропавших проституток, но я не находил связи со случаями из окрестностей Сиэтла, хотя полиция Сан-Диего полагала, что новая серия может иметь к ним отношение. Всего оперативная группа Грин-Ривер изучила более пятидесяти случаев смертей. Количество серьезных подозреваемых сократилось с двенадцати сотен до восьмидесяти человек: от приятелей проституток и сутенеров до сожителя, от которого запуганная угрозами пыток женщина улизнула к какому-то охотнику в Сиэтле. Временами под подозрение попадали сами полицейские. Но всего этого было недостаточно для успешного закрытия дела. Тогда я уже был убежден, что действовали трое, а может быть, и больше убийц.

Последняя серьезная попытка применить превентивную тактику состоялась в декабре 1988 года. В идущей в прямом эфире и транслируемой на всю страну телепередаче «Розыск», которую оживлял своим участием даллаский кумир Патрик Даффи, было рассказано о поиске убийцы или убийц и названы бесплатные номера, по которым зрители могли звонить и сообщать все, что они знали о преступнике.

Я вылетел в Сиэтл, чтобы появиться на экране и проинструктировать полицию, как сортировать звонки и быстро задавать необходимые вопросы.

За неделю, прошедшую после эфира, телефонная компания зарегистрировала около сотни тысяч попыток наборов номеров, однако дозвонились меньше десяти тысяч человек. А через три недели то ли кончились средства, то ли не нашлось добровольцев, чтобы поддерживать «горячую линию». Что, впрочем, было характерно для всей эпопеи с Убийцей с Грин-Ривер: многие посвященные прилагали колоссальные усилия, которые в итоге оказались недостаточными и запоздалыми.

Четыре года Грег Мак-Крейри хранил приколотую на доске заметок картинку: над поверженным рыцарем нависало огнедышащее чудовище. Подпись под ней гласила: «Иногда побеждает дракон». Реальность такова, что этого не избежать из нас никому. Мы ловим не всех. А те, кого ловим, уже успели убить, изнасиловать, подвергнуть пыткам, разбомбить, поджечь, искалечить, К сожалению, мы никого не ловим молниеносно. Сегодня это так же верно, как сто лет назад, когда Джек Потрошитель стал первым в мире серийным убийцей и приковал к себе внимание потрясенного общества. И хотя передача «Розыск» не помогла отыскать Убийцу с Грин-Ривер, в том же году я выступил в другой телепередаче и описал, каким мог быть его страшный предшественник. По времени эфир совпал со столетием убийств в Уайтчепеле (В XIX в. один из беднейших районов Ист-Энда в Лондоне), и это означало, что мой портрет Джека Потрошителя был бесполезен только потому, что опоздал на сто лет.

Ужасные убийства проституток происходили с 31 августа по 9 ноября в буйном и многолюдном Ист-Энде залитого газовым светом викторианского Лондона. С каждым разом преступник действовал со все большей жестокостью. Ранним утром 30 сентября в течение часа или двух он (немыслимое в то время дело!) убил сразу двух. Полиция получила несколько издевательских писем, которые были опубликованы в газетах, и страх стал главной темой их первых полос. Несмотря на лихорадочные усилия Скотленд-Ярда, Потрошителя так и не поймали, и споры о нем продолжаются до сих пор. Как и диспуты вокруг «истинной» личности Уильяма Шекспира. В таких случаях выбор подозреваемых больше отражает характеры спорящих, чем проливает свет на тайну.

Самой расхожей и завораживающей версией был Альберт Виктор, принц Кларенский, – старший внук королевы Виктории и прямой престолонаследник вслед за своим отцом Эдуардом, принцем Уэльским (ставшим в 1901 году после смерти Виктории королем Эдуардом VII). Считается, что принц Кларенский умер в 1892 году во время эпидемии гриппа, но сторонники теории Потрошителя утверждают, что он скончался от сифилиса или был отравлен дворцовыми медиками, чтобы замять скандал в монаршем семействе. Захватывающее предположение!

В число кандидатов попали также учитель мужской школы Монтагью Джон Друит, который соответствовал описаниям свидетелей, королевский врач Уильям Галл, периодически попадавший в лечебницу для душевнобольных бедный польский иммигрант Аарон Косминский и баловавшийся, по слухам, черной магией журналист Рослин д’Онстан. Много догадок строилось по поводу внезапного прекращения убийств: то ли преступник расправился сам с собой, то ли королевская семья отправила принца Кларенского в далекое путешествие, то ли убийца умер. С высоты современных знаний мне представляется таким же вероятным, что его взяли за какое-нибудь менее значительное преступление и это оборвало цепочку убийств. Внимание приковывало само «потрошение». Степень расчленения тел была одной из причин, благодаря которой подозрение падало на людей с медицинским образованием.

В октябре 1988 года национальное телевещание организовало телепередачу «Тайна личности Джека Потрошителя». В ней приводились все возможные улики, а потом специалисты из разных областей, «чтобы раз и навсегда решить вековую загадку», высказывали мнение, кто был на самом деле лондонский убийца. В числе других пригласили Роя Хэйзелвуда и меня, и в ФБР решили, что это удачная возможность продемонстрировать нашу работу, не затрагивая интересов текущего дела и не вмешиваясь в судебный процесс. Двухчасовой прямой эфир вел английский писатель, актер и режиссер Питер Устинов, который, по мере того как разворачивалась драма, все больше и больше погружался в тайну. Подобный опыт проводится по тем же законам и правилам, что и настоящее расследование: качество выводов соответствует качеству улик и данных, с которыми приходится работать. По современным понятиям, следствие сто лет назад проводилось на примитивном уровне. Однако, основываясь на том, что я знал об убийствах Джека Потрошителя, сегодня его дело считалось бы решаемым, и за него стоило браться. Ради спортивного интереса и чтобы расслабиться – потому что ставка, если запорешь расследование, совсем невелика: ну, посмеются над тобой по всей стране, зато не погибнет очередная невинная жертва.

Еще до программы я составил психологический портрет, с теми самыми подзаголовками, как для современного дела:

НЕИЗВЕСТНЫЙ – ДЖЕК ПОТРОШИТЕЛЬ

СЕРИЯ УБИЙСТВ ЛОНДОН, АНГЛИЯ 1888

НЦАТП – УБИЙСТВО

(АНАЛИЗ ДЛЯ КРИМИНАЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ)

Строка НЦАТП означала Национальный центр анализа тяжких преступлений, который представлял собой организованную в 1985 году в Квонтико всеобъемлющую программу, включающую Научное бихевиористическое подразделение. Исследовательское подразделение поддержки. Компьютерный банк данных и оценки тяжких преступлений и другие службы. Как в реальной жизни, приступая к делу, я получил имена подозреваемых. Сколь ни привлекательна с точки зрения драматического эффекта была кандидатура принца Кларенского, проанализировав все доступные улики, мы с Роем Хэйзелвудом независимо друг от друга остановились на Аароне Косминском.

Как в нашумевшем через девяносто лет случае с Йоркширским Потрошителем, мы были уверены, что издевательские письма в полицию отправлял другой человек – самозванец, а не настоящий Джек. Тип личности преступника был таков, что настоящий убийца не решился бы бросить публичный вызов властям. Расчленение предполагает психическое расстройство, сексуальную неполноценность и накопившуюся против всех без исключения женщин злость. А молниеносный характер нападения выдает неуверенного в себе, скованного в присутствии других человека. Такой речами себя не выразит. Обстоятельства преступлений говорили за то, что их совершил убийца, способный слиться с окружающим миром и не испугать проституток. Крадущийся в ночи и возвращающийся на место преступления незаметный одиночка, а не звероподобный мясник. В ходе расследования полиция его, безусловно, допрашивала. Из всех предложенных кандидатур больше всего к нашему портрету подходил Косминский. Что же до предполагаемой медицинской квалификации, которая якобы требовалась, чтобы так искромсать тела, мы беремся утверждать, что ее здесь не больше, чем на скотобойне. Серийные убийцы ощущают неодолимую тягу поиздеваться над трупом, и отсутствие медицинского образования не помешало в этом ни Эду Гейну, ни Эду Кемперу, ни Джеффри Дамеру, ни Ричарду Маркетту, ни многим другим.

Однако, представив этот анализ, я должен сразу оговориться: отделенный временем от тех давних событий, я не могу утверждать, что Джек Потрошитель – именно Косминский. Потому что Косминский только один из тех, кого нам назвали в качестве подозреваемого. Но я с достаточной степенью вероятности могу утверждать, что Джек Потрошитель подобен Косминскому. Случись такое расследование сегодня, наша работа помогла бы полиции и Скотленд-Ярду сузить круг подозреваемых и легче идентифицировать НЕСУБа. Вот почему по современным меркам я считаю это дело раскрываемым.

Иногда с помощью наших методов можно указать тип подозреваемого, но недостает улик, чтобы его арестовать и предъявить обвинение. Таково дело середины 70-х годов Душителя СЗУ из Уичито, штат Канзас. Оно началось 15 января 1974 года с расправы над семьей Отеро. Тридцативосьмилетний Джозеф Отеро и его жена Жюли были задушены шнуром от подъемных жалюзи. Их девятилетний сын Джозеф II умер в спальне связанным, с пластиковым мешком на голове. Одиннадцатилетнюю дочь Джозефину в майке и носках повесили в подвале на трубе. Все свидетельствовало о том, что убийство не было импульсивным актом: телефонный кабель оказался обрезанным, шнур убийца принес с собой.

Месяцем позже аноним позвонил редактору местной газеты и, пригласив в библиотеку, указал на книгу. В ней обнаружилась записка от НЕСУБа. Неизвестный признавался, что совершил убийство семьи Отеро, грозил убивать снова и утверждал, что ключевыми словами для него являются «связать, замучить, убить».

В следующие три года произошло еще несколько убийств молодых женщин, после чего в местную телевизионную студию пришло письмо, которое прояснило кое-что еще в психике НЕСУБа. Неизвестный, давший себе такую точную кличку, спрашивал: «Сколько еще мне придется убивать, чтобы мое имя появилось на страницах газет и приковало всеобщее внимание?».

В одном из опубликованных посланий он сравнивал себя с Джеком Потрошителем, Сыном Сэма и Хиллсайдским Душителем – вначале никому не известными неудачниками, позже ставшими всеобщими знаменитостями. Он приписывал свои преступления «демону», «фактору X» и пускался в пространные рассуждения о собственной личности.

К тексту он прилагал рисунки связанных, насилуемых и пытаемых обнаженных женщин. В газету их, конечно, не поместили, но они дали мне ясное представление о типе личности разыскиваемого человека. Теперь требовалось сузить круг подозреваемых. Как и его кумир Джек Потрошитель, СЗУ внезапно прекратил убивать. И я решил, что преступник после допроса в полиции понял, что к нему подобрались вплотную, и оказался настолько сообразительным и умным, чтобы вовремя остановиться и не дать собрать против себя достаточно улик. Я надеялся, что мы его по крайней мере нейтрализовали, но выяснилось, что иногда верх берет и дракон. Дракон опустошает и наши собственные судьбы. Унося чью-то жизнь, преступник ранит многих вокруг. Не я один в подразделении покинул работу из-за стрессовых перегрузок – далеко не один. И семейные проблемы и разногласия – не такая уж мелочь, чтобы их сбрасывать со счетов.

В 1993 году, после двадцати двух лет совместной жизни, наш брак с Пэм распался. Наверное, мы по-разному смотрим на то, что произошло, но некоторые вещи нельзя отрицать. Я мало бывал дома, когда росли наши дочери Эрика и Лорен. И даже в семье был настолько поглощен работой, что жена чувствовала себя матерью-одиночкой. Она вела хозяйство, оплачивала счета, водила девочек в школу, встречалась с учителями, следила, чтобы дочери аккуратно выполняли домашние задания, и при этом не забывала о собственной педагогической карьере. Когда в январе 1987 года родился наш сын Джед, со мной уже работало несколько сотрудников и я не проводил столько времени в разъездах. Но не могу не признать: трех своих милых, очаровательных детей я узнал как следует только перед самым уходом из Бюро. Потратив столько времени на убитых малышей, я оторвал его от своих живых. Сколько раз Пэм обращалась ко мне с мелкими детскими невзгодами – то с царапиной, то с порезом, когда девочки падали с велосипеда. А в ответ я, измотанный от нервных перегрузок, набрасывался на жену и, описывая изувеченных малышей, кричал, что она ничего не понимает и что все эти падения с велосипеда вполне естественны и о них нечего беспокоиться.

Нельзя приучить себя к ужасу, но следует воспитывать иммунитет к вещам не столь безысходным. Однажды я обедал с детьми, а Пэм открывала пакет на кухне. Нож сорвался, и жена серьезно порезалась. Она вскрикнула, и мы бросились к ней. Но поняв, что ее жизни и руке ничего не грозит, я стал присматриваться к струйкам крови и сравнивать образуемый ими хитрый рисунок с тем, что видел на месте преступления. И тут же попытался пошутить и рассеять напряжение. Показал детям и Пэм, что, когда она двигала рукой, рисунок получался совершенно иным, и объяснил, что так мы узнаем, как вели себя преступник и жертва. Но сомневаюсь, что они это приняли так же легко, как и я. Невольно приходится вырабатывать механизм защиты против того, что видишь на работе, но так легко докатиться до состояния, когда становишься бездушным, холодным сукиным сыном. Если семья в порядке и брак незыблем, можно многое снести на службе. Но если в доме нелады, каждая неурядица многократно усиливается и начинает действовать на нервы, словно побудитель на людей, за которыми мы охотимся.

У меня и Пэм были разные друзья. В ее кругу я не мог говорить о том, что интересовало меня, и поэтому вынужден был обзавестись своим. А когда бывал с ней в гостях, поражался тому, какие обыденные и скучные вещи обсуждают люди. Как бы цинично это ни звучало, если каждодневно приходится проникать в мысли убийц, тебя уже не способны взволновать разговоры о том, в какой цвет сосед покрасил забор или куда он выставляет мусорный бачок.

Я доволен, что после периода обоюдного эмоционального отталкивания, мы с Пэм остались добрыми друзьями. Дети живут со мной (Эрика учится в колледже), но мы проводим много времени вместе и наравне исполняем свой родительский долг. Хорошо, что Джед и Лорен еще не выросли и я могу порадоваться, наблюдая за тем, как они взрослеют. С начала 80-х годов, когда я представлял собой весь штат ФБР по разработке психологического портрета – тогда только Рой Хэйзелвуд и Билл Хэгмейер помогали мне, насколько позволяло время, – подразделение выросло и насчитывает более десяти человек. Этого все равно недостаточно на то количество дел, которое нам предлагают, но оптимально для того, чтобы сохранить между собою человеческий контакт и общаться с местными отделениями, которые стали критерием нашего modus operandi.

Многие из обращавшихся к нам начальников местных отделений полиции встречались с нами в аудиториях Национальной академии. Шериф Джим Меттс просил помочь разыскать убийцу Шари Смит и Дебры Хелмик, а капитан Линде Джонсон – убийцу проституток в Рочестере, потому что оба являлись выпускниками Академии ФБР. В середине 80-х годов Научное бихевиористическое подразделение разделилось на Учебный и научный отделы, в последнем я работал в качестве руководителя программы психологического портрета – Исследовательское подразделение поддержки. Кроме моей группы в нем было два других ключевых отдела – Компьютерный банк данных и оценки тяжких преступлений, который Джим Райт получил от Боба Ресслера, и технические службы. Роджер Депью был начальником Учебного и научного отдела, Алан Бургесс – Исследовательского подразделения поддержки. Хотя моя работа была и тяжелой, и требующей полной отдачи сил, я сумел сделать устраивающую меня карьеру и притом избежал ступени, на которую обречены почти все, кто хочет продвинуться, – административных должностей. Но в 1990 году все изменилось. Шло заседание подразделения, когда Бургесс объявил, что оставляет руководство подразделением. Чуть позже новый помощник директора Дэйв Коль, мой прежний начальник в Милуоки и соратник по спецгруппе, вызвал меня к себе в кабинет и спросил о моих планах.

Я ответил, что настолько выжат и сыт всем по горло, что подумываю о работе в какой-нибудь редакции в отделе криминальной хроники.

– Не может быть! – возразил мне Коль. – Вы там зачахнете. Гораздо больше пользы вы принесете в качестве начальника подразделения.

– Не знаю, хочу ли я быть начальником, – ответил я. Мне приходилось выполнять многие функции руководителя, и я служил живой памятью нашего учреждения, потому что работал в нем очень давно. Но теперь я боялся погрязнуть в администрировании. Бургесс был великолепным руководителем, прекрасным мастером установления производственных отношений, так что при нем каждый из нас работал с полной отдачей.

– Мне нужно, чтобы вы стали начальником подразделения. – Коль был быстрым, решительным, напористым человеком.

Я сказал, что хотел бы продолжать вести дела, разрабатывать стратегию процессов, свидетельских показаний и публичных заявлений. Именно это составляло мою сильную сторону. Но Коль уверил меня, что я буду хорошим начальником подразделения, и назначил на должность.

Первым делом в роли «шефа», как я уже говорил, я избавился от БН, то есть от Бихевиористической науки, оставив одно Исследовательское подразделение поддержки. Наши клиенты в местной полиции и в других отделах ФБР должны были четко понимать, кто мы есть и чего от нас ждать. Благодаря постоянной поддержке, отвечавший за кадры Роберты Бидл, я увеличил штат компьютерного банка данных до десяти человек. Росло и все подразделение в целом и увеличилось примерно до сорока сотрудников. Это позволило свалить с моих плеч часть административной нагрузки, и я занялся региональной программой, в рамках которой каждый агент должен был отвечать за конкретную зону.

Я полагал, что все эти люди заслуживают категорию Джи-Эс 14, но начальство выделило всего четыре или пять вакансий. Поэтому я убедил их пройти двухгодичный курс специальной подготовки, после чего их должны были признать экспертами и соответственно оценить морально и материально. Подготовка включала посещение всех академических курсов Научного бихевиористического подразделения, двух курсов в Военном институте патологии, работу в области психиатрии и юриспруденции в Виргинском университете (где в то время служил Парк Диц), занятия в школе допроса Джона Рида, изучение принципов медицинской экспертизы в Балтиморском центре судебной медицины, выезд на место преступлений с сотрудниками отдела убийств нью-йоркского полицейского управления и подготовку психологических портретов под руководством регионального куратора. Наши международные связи также сильно расширились. Грег Мак-Крейри, например, за год до отставки вел большие дела о серийных убийствах в Канаде и Австрии.

Отдел функционировал нормально, но как начальник я давал подчиненным много воли, что, впрочем, было чертой моего характера. Например, если видел, что люди зашиваются, выводил их из игры и советовал взять отгул и отдохнуть. Я предпочитал иметь эффективно действующий штат, а не придерживаться буквы закона. Если имеешь классных специалистов, но не можешь поддержать их материально, следует помогать во всем остальном. Я прекрасно ладил с обслуживающим персоналом, и, когда выходил в отставку, кажется, они жалели об этом больше других. Такое свойство сохранилось у меня еще со времен службы на военно-воздушной базе. Ведь большинство руководителей в Бюро – армейские офицеры (мой последний старший специальный агент даже имел боевые ордена) и смотрят на все глазами офицера. В этом нет ничего дурного, и большие организации не могли бы работать так слажено, если бы все начальники были вроде меня. Я был рядовым и лучше понимаю нужды людей на нижних ступенях иерархии, зато и от них получал столько помощи, как ни один другой начальник.

Многие думают, что ФБР – это что-то вроде Ай-би-эм – огромный бюрократический монстр, где работают умные и компетентные, но абсолютно одинаковые и не обладающие чувством юмора мужчины и женщины в белых рубашках и темных костюмах. Однако мне посчастливилось служить в небольшой группе вместе с уникальными, яркими людьми, каждый из которых чем-то выделялся. И по мере того, как росла роль бихевиоризма в охране правопорядка, каждый из нас специализировался в чем-то своем. С самого начала Боб Ресслер сосредоточился на научной стороне вопроса, а я больше занимался оперативной деятельностью. Рой Хэйзелвуд стал специалистом в области изнасилований и сексуальных убийств. Кен Лэннинг превратился в признанную величину в вопросах преступлений против детей. А Джим Риз начал с психологического портрета, но самый весомый вклад внес в дело борьбы со стрессами у полицейских офицеров и федеральных агентов. Получил в этой области докторскую степень, много пишет и консультирует правоохранительные органы по всей стране. Джим Райт не только занимался учебной работой, воспитывая новых специалистов, но сам стал ведущим экспертом по выявлению подставных лиц – быстро ширящегося вида преступления как в США, так и за рубежом. И каждый из нас установил множество связей с полицейскими управлениями, управлениями шерифов, агентствами штатов, так что если кто-нибудь звонит нам и обращается за помощью, стороны прекрасно знают, с кем говорят, и доверяют друг другу.

Новым людям страшновато приходить в наше подразделение и работать бок о бок со «звездами», особенно после кинофильма «Молчание ягнят», который вызвал широкий интерес к нашей деятельности. Но мы уверяем, что их выбрали потому, что у них есть все задатки для того, чтобы влиться в наш коллектив. У каждого за спиной богатый опыт, а как только они попадают к нам, сразу приступают к годичной подготовке без отрыва от службы. Прибавьте к этому ум, интуицию, прилежание, неподкупность, уверенность в себе и способность слушать и оценивать чужое мнение. С моей точки зрения, Академия ФБР стала лучшим в мире учреждением подобного типа, потому что люди в ней подчиняют общей цели свои интересы и таланты. И каждый способствует развитию в других этих качеств. Я надеюсь, что корпорационный дух и чувство товарищества не уйдут со сменой поколений.

В июне 1995 года на обеде в честь моей отставки обо мне говорили много хороших слов, и от этого становилось неловко и трогательно. Честно говоря, я приготовился к тому, что меня начнут пропесочивать и мои люди используют последнюю официальную возможность и вывалят все, что у них накопилось. Правда, когда после церемонии мы столкнулись с Джадом Рэем в туалете, он запоздало сожалел, что удержался от этого. Но вот речи кончились – настала пора говорить мне. Я не стал сдерживаться и выложил все приготовленные на этот случай обороты. Не давал никаких советов и наставлений. Просто своим примером старался задеть у людей какие-то струнки. После отставки я вернулся в Квонтико, преподавал и консультировал, и мои коллеги знали, что я всегда под рукой. Я читал лекции и делился своим двадцатипятилетним опытом погружения в сознание преступника. И хотя ушел из ФБР, не думаю, что когда-нибудь смогу перестать делать то, чему меня научили. К сожалению, наша профессия принадлежит к быстрорастущей индустрии и нехватки в клиентах не бывает.

Меня часто спрашивают, что требуется сделать, чтобы исправить положение с постоянно ухудшающейся криминальной статистикой? Конечно, есть практические вещи, которые можно и должно предпринимать. Но я уверен, что преступность отступит только тогда, когда этого захотят достаточно много людей. Больше полицейских, больше судов и тюрем, совершенствование методики расследования – все это прекрасно, но насилие не прекратится, если мы будем терпимы к нему в семьях, в друзьях в коллегах. Таков урок других стран, где преступность намного ниже. И я убежден, что лишь всеохватывающее решение способно стать эффективным. Преступление – моральная проблема, и победить его можно на уровне морали.

За все мои годы изучения и общения с убийцами я не встретил ни одного, кто вырос бы в нормальной обстановке и происходил из крепкой, здоровой семьи. Большинство преступников способны отвечать за свои действия и, сделав сознательный выбор, должны отвечать за последствия. Смешно слушать, когда кто-то утверждает, что не в состоянии оценить серьезности содеянного только потому, что ему четырнадцать или пятнадцать лет. Мой сын Джед в восемь лет раз и навсегда уяснил, что хорошо, а что плохо.

Но двадцать пять лет наблюдений убедили меня в том, что преступниками становятся, а не рождаются, и это означает, что любой, кто поступает дурно, мог бы с тем же успехом творить добро. Поэтому я верю, что наряду с увеличением субсидий, числа полицейских и тюрем, нам больше всего необходима любовь. Это не упрощение вопроса – в этом суть всего дела.

Не так давно меня пригласили выступить перед объединением детективных писателей Америки. Собралось много людей, которые меня принимали тепло и сердечно. Они зарабатывали себе на хлеб тем, что рассказывали об убийствах и разбое, и хотели послушать того, кто участвовал в раскрытии тысяч реальных дел. После фильма Томаса Харриса «Молчание ягнят» писатели, журналисты и кинематографисты стали часто приходить к нам за «реальными» сюжетами.

Но, рассказывая о самом ярком и интересном деле, я вдруг понял, что многим наскучило и опротивело слушать. Их оскорбляли детали, с которыми моим сотрудникам приходилось сталкиваться ежедневно. И до них вдруг дошло, что им не хочется писать, как все было на самом деле. Что ж, весьма разумно. У каждого свой покупатель.

Дракон побеждает не всегда. И мы прилагаем все усилия, чтобы это случалось все реже и реже. Но зло, которое он олицетворяет, отступать не собирается, поэтому кто-то должен рассказать правду. Это я и попытался сделать в прочитанной вами книге.

СОДЕРЖАНИЕ

От авторов. . . . . . . . . . . . . 5

Пролог. Я схожу в Ад. . . . . . . . . . . 6

Глава 1. Изнутри сознания убийцы. . . . . . . 17

Глава 2. Фамилия моей матери – Холмс. . . . . 31

Глава 3. Пари на капли дождя. . . . . . . . 50

Глава 4. Между двумя мирами. . . . . . . . 66

Глава 5. Бихевиористическая наука, или БН. . . . 86

Глава 6. Представление с колес. . . . . . . 100

Глава 7. Сердце тьмы. . . . . . . . . . 125

Глава 8. Искать убийцу с дефектом речи. . . . .. 152

Глава 9. Вхождение в образ. . . . . . . . 174

Глава 10. У каждого своя ахиллесова пята. . . . 189

Глава 11. Один из наших. . . . . . . . . 205

Глава 12. Самая опасная игра. . . . . . . . 219

Глава 13. Кто убил символ американки?. . . . . 241

Глава 14. Раним тех, кого любим. . . . . . . 264

Глава 15. «Бог хочет, чтобы ты воссоединилась

с Шари Фэй». . . . . . . . . . . . 278

Глава 16. Жертвой может стать каждый. . . . . 300

Глава 17. Битва психиатров. . . . . . . . 323

Глава 18. Иногда побеждает дракон. . . . . . 349

Примечания

1

Описывая дело Констанции Кент, автор перепутал некоторые факты: дело происходило в городе Траубридж, графство Сомерсетшир. Убитый ребенок был сыном от второго брака Сэмюэла Сэвила Кента и звали его по второму имени отца – Сэвилом. Местная полиция подозревала в убийстве няню ребенка – Элизабет Гоу. Уичер не подавал в отставку. Чтобы оградить от нападок общественности полицию в целом, Уичера уволил один из комиссаров лондонской полиции Ричард Мэйн.

2

Перечень этих прав называется «предупреждением Миранды» и состоит из четырех пунктов: а) задержанный имеет право молчать; б) все, что он скажет, может быть использовано против него; в) он имеет право на допрос в присутствии своего адвоката и г) в случае, если задержанный не имеет возможности самостоятельно оплатить услуги адвоката, адвокат будет назначен ему судом.

3

Образовательная и медицинская программа помощи детям из малоимущих семей, умственно отсталым и инвалидам, финансируемая Администрацией по делам детей, молодежи и семей. Осуществлялась в основном в 1965–1975 гг.

Content

Джон Дуглас, Марк Олшейкер
Как определить серийного убийцу. Из опыта сотрудника ФБР

От авторов

Пролог Я схожу в Ад

Глава 1 Изнутри сознания убийцы

Глава 2 Фамилия моей матери – Холмс

Глава 3 Пари на капли дождя

Глава 4 Между двумя мирами

Глава 5 Бихевиористическая наука, или БН

Глава 6 Представление с колес

Глава 7 Сердце тьмы

Глава 8 Искать убийцу с дефектом речи

Глава 9 Вхождение в образ

Глава 10 У каждого своя ахиллесова пята

Глава 11 Один из наших

Глава 12 Самая опасная игра

Глава 13 Кто убил символ американки?

Глава 14 Раним тех, кого любим

Глава 16 Жертвой может стать каждый

Глава 17 Битва психиатров

Глава 18 Иногда побеждает дракон

Примечания