Юлия Векшина

Владимир Коковцов, министр финансов Российской империи

Введение

Конец XIX — начало XX в. внесли в историю России значительные перемены, повлекшие за собой изменения во всех сферах жизни общества. Происходил активный поиск и выбор альтернативных возможностей обновления социально-экономических и политических отношений. Общественные потрясения, сопровождающие модернизационные процессы, привели к возникновению и развитию новых явлений во внутриполитической жизни страны и международных отношениях. Это был период перехода к индустриальному обществу, в исторической науке получивший название «модернизации»[1].

История реформаторства, изучение перспектив и возможности реализации преобразований в политической и экономической сферах на рубеже XIX–XX веков требуют дальнейшего построения смысловых модельных конструкций общественного развития, их достижимым взвешенным анализом, предложением, прогнозом и политической реализацией. Дискуссии о перспективах исторического развития России в указанный период не прекращаются долгое время[2]. В центре их стоит проблема: был ли у России свой собственный путь, или она должна была пройти стадии развития государств Западной Европы. Несмотря на то, что эта тема с конца 1980-х годов все более привлекает внимание исследователей, многие вопросы остаются дискуссионными.

Неоднозначные социально-экономические последствия реформ побуждают, тем не менее, исследователей обращаться к опыту отечественного реформирования периода общенационального кризиса Российской империи начала XX в.

Для нас, с точки зрения персональной истории неисследованными являются еще многие личности и государственные деятели, результаты политической деятельности которых, распространяясь далеко в будущее, имели судьбоносный характер для населения Российской империи, а также для населения зависимых и экономически связанных с Россией государств. В последнее время обращается внимание и на то, что сложности возникают и при исследовании хорошо известных исторических личностей, — негативную роль играет «настойчивое проявление феномена известности, своеобразие „эффекта узнавания“[3], когда при всей узнаваемости фамилии реальный человек во многом остается незнакомцем»[4].

Наше скромное исследование посвящено личности В. Н. Коковцова, что позволяет выявить типичные черты российского чиновника высшей квалификации, деятельность которого можно идентифицировать в известном временном периоде по совокупности управленческой взаимосвязи с историческими событиями в российской государственности. Опыт управления, профессиональные качества и морально-нравственные черты его личности актуализируются современными проблемами роли и облика государственных чиновников в системе властных полномочий, а также результативности их бюрократической и общественной деятельности.

Отсутствие длительное время специального интереса к личности Владимира Николаевича Коковцова является свидетельством как сложности и неоднозначности определения исторической значимости изучаемой персоны, так и незавершенности исследований сущности модернизационной трансформации в 1904–1914 гг. — периода, ознаменовавшего противоречивый процесс развития российского капитализма, и совпавшего с пиком карьеры В. Н. Коковцова.

Первые подходы к осмыслению деятельности В. Н. Коковцова как министра финансов появились ещё до 1917 г. Это исследования дореволюционных авторов по финансовым проблемам Российской империи начала XX века: работы М. И. Боголепова[5], И. Озерова[6], М. И. Фридмана[7]. В них дается критическая оценка экономической стратегии высшего чиновника с его накопительной практикой по бюджетному процессу, что, в конечном счете, привело, по мнению авторов, к торможению оборачиваемости национальных средств.

Второй период в изучении деятельности В. Н. Коковцова хронологически связан с исследованиями советского периода 20-х — начала 90х гг. XX в.

В 20-е годы Б. А. Романов опубликовал сборник документов, в которых В. Н. Коковцов фигурирует как министр финансов в связи с займами правительства за границей[8], но авторская оценка его действий не обозначена. Публикации других документов в этот период также не ставили своей целью дать глубокий анализ политической культуры дореволюционной России, ограничиваясь заявлениями, что «семья Романовых, в лице своих главных представителей, носила явные следы умственного и психического вырождения»[9]. Политическая культура чиновников и их личностные интересы также не анализировались.

С 40-х гг. разрабатывается проблематика, связанная с высшими государственными учреждениями, их взаимодействием с представительными органами. Однако исследования советского периода — это в большинстве своем работы, в которых мало характеризуются личные качества В. Н. Коковцова, оценка его вклада в общественно-политическую жизнь, здесь он рассматривается как представитель высшего чиновничества, министр с присущими ему функциями, приверженник консервативно-монархической идеологии. Взгляды исследователей 40-х гг. сводились к, якобы всеми «трудящимся» понимаемому, утверждению о «диктате монополий, финансовой олигархии по отношению к государственной власти»[10].

Советские исследования тех или иных сторон деятельности В. Н. Коковцова можно разделить на несколько тематических групп.

К первой из них относятся работы, в которых рассматриваются механизмы формирования финансовой и экономической политики правительства. Монографии К. Н. Тарновского, посвященные анализу российского империализма[11], были своего рода «вехой» в историографии. В них, развивая тезис В. И. Ленина, автор показал многоукладность российской экономики, и, таким образом, поставил вопрос о пересмотре тезиса о существовании в России начала XX века всех необходимых предпосылок построения социализма. В определенной мере идеи К. Н. Тарновского повлияли на историков его поколения.

В этот период появляются работы М. Я. Гефтера[12], И. Ф. Гиндина[13], Т. Д. Крупиной[14], В. Я. Лаверычева[15]. Взгляды исследователей 40-х гг. сводились к утверждению о «диктате монополий, финансовой олигархии по отношению к государственной власти»[16]. Позже этот тезис пересматривался. Если М. Я. Гефтер и Т. Д. Крупина считали В. Н. Коковцова активным сторонником монополий, то И. Ф. Гиндин видел в правительстве конкурента частному капиталу и отмечал противоречивый характер взаимоотношений с монополиями[17]. В исследованиях А. П. Погребинского[18], где вопросы финансовой политики правительства были специальным предметом исследования, В. Н. Коковцов предстает как последователь С. Ю. Витте[19] в финансовой политике. Автор анализирует государственный бюджет и налоговую систему, военные расходы, налоговую политику и займы. Показывая, что «существует тесная связь между социально-экономическим развитием страны и ее государственными финансами»[20], А. П. Погребинский характеризует В. Н. Коковцова как министра, стремящегося к «твердой финансовой дисциплине»[21], что позволило восстановить финансы после революции и войны с Японией.

В этом же ракурсе оценивает финансовую политику В. Н. Коковцова и Б. В. Ананьич, исследуя проблему займов за границей царским правительством в конце XIX — начале XX вв[22]. Ю. Н. Шебалдин, анализируя государственный бюджет дореволюционной России, приходит к такому же выводу[23]. Кроме Б. В. Ананьича проблематикой заключения займов царским правительством и привлечением иностранных капиталов занимались также А. Л. Сидоров[24], К. Ф. Шацилло[25], В. И. Бовыкин[26]. (В дальнейшем Б. В. Ананьич[27] рассмотрел некоторые аспекты деятельности В. Н. Коковцова в связи с займами царского правительства. В. С. Дякин[28], отошел от советской парадигмы описания политической истории и уделил внимание персональному фактору. В работе «Деньги для сельского хозяйства» он касается вопросов финансирования развития сельскохозяйственных программ, инициатором которых был А. В. Кривошеин. В контексте своей темы В. С. Дякин рассматривает действия В. Н. Коковцова в основном как министра финансов — в отношении финансирования сельскохозяйственных программ. Выводы делаются с точки зрения необходимости развития сельскохозяйственного кредита. В. С. Дякин выдвинул предположение о том, что одной из причин отставки В. Н. Коковцова было его нежелание содействовать финансовому обеспечению сельскохозяйственного кредита. Именно разногласия на почве вопроса о финансовой помощи сельскохозяйственному сектору экономики, считает автор, привели к напряженности во взаимоотношениях В. Н. Коковцова с известным и влиятельным главноуправляющим земледелия и землеустройства А. В. Кривошеиным, который подключился к интриге против него именно по этой причине).

Следует отметить, что исследования советского периода, посвященные финансовой политике, не рассматривают или мало касаются личных инициатив В. Н. Коковцова в деле управления финансами. Исследуя развитие тех или иных аспектов финансовой политики, авторы оперируют статистической информацией, где личностная роль в принятии тех или иных решений не просматривается.

Многие вопросы деятельности правительства в отношении развития отраслей хозяйства привлекали внимание исследователей в 70-е гг. и позже. В. С. Дякин[29] изучил механизмы кредитования правительством сельского хозяйства, К. Ф. Шацилло[30] рассмотрел политику правительства в отношении судостроительных и военно-морских программ, Л. Е. Шепелев изучил торгово-промышленную политику правительства[31].

Вторая тематическая группа исследований советского периода связана с изучением вопросов внутренней политики правительства — социальной политики и политических мер, направленных на поддержание государственного строя, а также изучения вопросов функционирования государственного аппарата и взаимоотношений правительства с Государственной думой. В. С. Дякин[32], Ю. Б. Соловьев[33] выделили ориентиры поведения В. Н. Коковцова в контексте политики самодержавия. В. С. Дякин с точки зрения «кризиса верхов» выявил противоречия в правящих кругах, конфликты Думы с бюрократией, поведение В. Н. Коковцова, его выступления в Думе, вопросы кадровой и финансовой политики, освещение правительственных решений в прессе. Точки зрения В. Н. Коковцова по различным вопросам раскрыты на основании архивных материалов. Ю. Б. Соловьев в меньшей степени изучал роль В. Н. Коковцова, ориентируясь в основном на исследование политики дворянства. Этим же вопросам посвящены монографии А. Я. Авреха[34], где рассмотрены взаимоотношения IV Государственной думы и правительственных учреждений, описаны обстановка кризиса и проблемы взаимодействия правительства и думских деятелей. Присутствует сюжетов, например, министерская «забастовка», в которых раскрыты отношения внутри правительства и, таким образом, в характеристике кризисных явлений появляются черты, позволяющие автору делать выводы о непопулярности деятельности В. Н. Коковцова в Государственной думе.

При характеристике взаимоотношений правительства с IV Государственной думой, следует назвать исследования Е. Д. Черменского[35], где приводится описание ряда сюжетов по противоречиям внутри правительства относительно политики в Думе.

Коллективный труд «Кризис самодержавия в России. 1895–1917 гг»[36] содержит анализ большого комплекса архивных материалов, в большинстве своем впервые введенного в научный оборот. Оценка деятельности В. Н. Коковцова в целом отличается описательностью. Период времени, когда создавался этот труд, предопределил концепцию изложения фактов таким образом, что реформы, проводимые сверху, в перспективе дают только лишь передышку, отсрочку падения, но не меняют общих тенденций развития, ведущих к свержению монархии.

Более детально в этой тематической группе исследований политику В. Н. Коковцова в качестве председателя Совета министров рассматривает Н. Г. Королева[37]. Она приходит к выводу, что неоднородный состав Совета министров предполагался Николаем II еще при его создании, что предопределило трудности в работе председателя Совета министров и определенный неуспех его реформаторских начинаний. В. Я. Лаверычев[38] придерживается позиции, согласно которой еще в период премьерства С. Ю. Витте и П. А. Столыпина рабочая политика начинает формироваться, а при В. Н. Коковцове развивается по стопам предшественников. М. Ф. Флоринский[39] рассматривает состав, полномочия, механизм взаимодействия Совета министров с царем и министерствами. Характеризуя деятельность кабинетов П. А. Столыпина, В. Н. Коковцова, И. Л. Горемыкина, автор приходит к выводу, что ни один из предвоенных «кабинетов» не являлся работоспособным по существу, поскольку все они были раздираемы внутренними дрязгами и интригами. Эти же выводы присутствуют и получают дальнейшее развитие в докторской диссертации М. Ф. Флоринского[40]. Другие работы М. Ф. Флоринского[41] позволяют представить, как В. Н. Коковцов пытался добиться т. н. «объединенного министерства», т. е. правительства, в котором министры проводят политику, согласованную с председателем Совета министров. Однако этому не суждено было осуществиться по причине того, что однородное правительство не предвиделось уже с момента его создания.

Третья группа исследований хронологически связана с началом 1990-х гг. Исследования на той концептуальной базе, которая бала заложена с началом 1990-х гг. продолжаются и сегодня. В этот период в большинстве работ произошел отход от формационной теории. Это стало побудительным мотивом к изучению исследователями проблем биографического жанра и оценке персональной деятельности личности в истории. В биографиях конкретных исторических персоналий, в т. ч. государственных деятелей, министров, исследуются этапы их карьеры, потенциал и вклад в историю[42]. Защищаются кандидатские диссертации, посвященные деятельности одного человека[43]. «Личностный метод» объявляется одним из универсальных методов исследования исторической действительности[44].

В зарубежной историографии, несмотря на присутствие целого ряда работ по российской модернизации, социально-экономическая политика В. Н. Коковцова не получила самостоятельного рассмотрения. Называя В. Н. Коковцова «лучшим хроникером Николаевского времени», аналитики ограничивались цитатами из его воспоминаний[45] при освещении ряда событий. Изложение модернизационных проблем центрировалось, как правило, вокруг аграрной реформы П. А. Столыпина[46]. Авторы за редким исключением обращали внимание на результаты финансово-экономической деятельности правительства в то время, когда В. Н. Коковцов возглавлял финансовое ведомство[47]. Из иностранных исследователей следует отметить работу Д. Ливена, который в монографии «Российские правители при старом режиме»[48], цитирует неопубликованные «Воспоминания детства и лицейской поры гр. В. Н. Коковцова», которые хранятся в Бахметьевском архиве (Колумбийский университет, Нью-Йорк, США)[49]. Д. Ливен приводит их, характеризуя условия формирования личности В. Н. Коковцова, что восполняет пробел о ранних годах жизни будущего министра[50].

Таким образом, в отечественной и зарубежной историографии расширяется круг исследуемых проблем, связанных с периодом начала XX в. в России. Интерес исследователей включает в научный оборот образы и сюжеты, связанные с персональной историей. Возрастает интерес к анализу взглядов, жизни и результатам деятельности высших государственных деятелей Российской империи конца XIX — нач. XX в., в том числе В. Н. Коковцова. Однако, вне рассмотрения остаются и проблемы модернизации, и напряженная социокультурная среда, в которой приходилось действовать В. Н. Коковцову. В этой связи наиболее удачной из последних публикаций является статья Ф. А. Гайда[51].

Встречающиеся в исследованиях упоминания о различных сторонах общественной деятельности В. Н. Коковцова позволяют говорить о многогранности этой деятельности, затрагивающей практически все сферы жизни общества Российской империи (социальную, экономическую, политическую), и о необходимости ее углубленного изучения в контексте проблем российской модернизации начала XX века. Системный анализ взглядов В. Н. Коковцова в их историческом развитии, анализ результатов его управленческого участия в модернизационной трансформации России с точки зрения теории модернизации, персональной истории, политической психологии в литературе отсутствует. Данное исследование также не снимает многих вопросов, но является попыткой описания на основе анализа широкого круга источников жизненного пути и деятельности такого видного государственного чиновника, который, почему-то, остается вне поля зрения широкой общественности.

Глава I. Личность В. Н. Коковцова

В России проведение в жизнь идей модернизации было связано с непосредственной деятельностью высших государственных лиц, что трактуется исследователями по-разному: от признания роли личностного фактора, до утверждения, что «царская бюрократия, движимая стремлением сохранить собственную власть, была вынуждена выступить носителем „модернизаторской“ идеологии»[52]. В начале XX в. основное руководство в государстве принадлежало верхам бюрократии (I–V классы), состоявшим из старого поместного и служилого дворянства[53]. В. Н. Коковцов являлся типичным представителем дворянского сословия, который благодаря своим личным качествам смог дослужиться до высших ступеней чиновничьей иерархии. Изучение источников позволяет констатировать наличие в среде бюрократии нескольких типовых групп со своими политическими предпочтениями — от приверженцев изменений существующих политических, экономических, социальных отношений до тех, кто стремился к сохранению «status quo». Т. е. высшие чиновники делились, условно говоря, на сторонников известных философских течений: западничества и славянофильства. Как в лагере политических партий, так и в правительстве существовали разные группировки с определенными программами дальнейшего развития страны. Влияние В. Н. Коковцова на процессы внутренней жизни России в начале XX века было значительным, несмотря на то, какую политическую оценку (положительную или отрицательную) давали этому влиянию.

Экономическая концепция В. Н. Коковцова сформировалась в результате его обучения в лучших учебных заведениях столицы, работы в различных ведомствах под руководством выдающихся государственных деятелей и общения с широкими кругами общества (начиная от заграничной публики в период учебы за границей от тюремного ведомства[54] и заканчивая российскими слоями общества: от государственных деятелей и предпринимателей до крестьян).

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона сообщается, что Коковцовы принадлежали к дворянским родам. Известно, что некий Федор Иванович Коковцов был пожалован поместьем в Ярославской губернии в 1627 году. Из его потомков Николай Иванович, дед Владимира Николаевича Коковцова, был ярославским совестным судьей и сотрудником журнала «Уединенный Пошехонец». «Этот род Коковцовых внесен в 6 часть родословной книги Ярославской губернии (Общий Гербовник, VI, 65.)»[55].

Владимир Николаевич родился 6 апреля 1853 года в селе Горно-Покровское Новгородской губернии, где располагалось родовое имение Коковцовых. Его отец, Николай Васильевич Коковцов, был подполковником Корпуса инженеров путей сообщения, умер в 1878 и похоронен под домовой церковью в селе Горно-Покровское Боровичского уезда. Мать, Аглаида Николаевна Страхова, умерла в 1860-х гг. и была похоронена в домовом склепе[56]. Не так давно вышла замечательная книга воспоминаний Владимира Коковцова о его детстве[57]. Как он отметил в воспоминаниях, их побудили написать его лицеисты, сам же он записей не вел, и сами воспоминания о детстве написаны им в возрасте 84 лет.

Дядя В. Н. Коковцова был, возможно, новгородским губернатором, и ему обязаны Коковцовы своим возвышением при Алексее Михайловиче. Род его был дворянским, но не богатым: «было трудно иметь приличное состояние при проживании в Северной России»[58]. Жизнь в сельской местности была довольно беззаботной до десяти лет. Коковцов очень любил осень и сбор яблок. Наивно не помышлял о том, что куда-либо поедет. В «Воспоминаниях детства и лицейской поры гр. В. Н. Коковцова» он пишет, что очень любил своих родителей и имение. Родители, хотя и были слишком заняты, чтобы уделять много внимания своему сыну, тем не менее, постоянно думали, как обеспечить детям разностороннее домашнее образование. Проживание семьи было относительно изолированным, до ближайшего города около 100 верст, а по железной дороге — 140; никаких больших или средних по размерам соседских имений в округе не имелось. Репетиторы и гувернеры приезжали, как правило, к лету. По воспоминаниям В. Н. Коковцова долгие и холодные зимы были заняты чтением разнообразных книг, имеющихся у родителей в библиотеке. Среди них, тем не менее, школьные учебники отсутствовали, что и определяло, в какой-то мере, его начальное духовное саморазвитие. Систематическим образованием Владимира Николаевича не занимались вплоть до десятилетнего возраста, когда местный священник стал знакомить его с основами православной религии, а также передавать в порядке репетиторства остатки своих познаний в немецком и французском языках. Затем родители, с целью дать ему достойное светское образование, решили отправить его учиться в Петербург. Мать Коковцова умерла в возрасте тридцати семи лет[59]. Ее смерть заставила его уйти в себя, более серьезно заняться учебой. В. Н. Коковцов очень напряженно и усердно работал и постоянно был лучшим в классе. В 1866 г. он окончил 2-ю петербургскую гимназию и поступил в Императорский Александровский лицей с сохранившимися многими традициями ещё пушкинского времени.

В Александровском лицее считали, что он был более одиноким, чем его одноклассники, бережно относился к личному времени и психологически нуждался в чтении и работе. Эти качества в пору государственной деятельности проявились в нем более рельефно в виде исключительной работоспособности и самодисциплины. Не вызывает также сомнений и то, теплая дружеская атмосфера в лицейском классе была для него своеобразной заменой семейной жизни[60].

Согласно формулярному списку, В. Н. Коковцов окончил Императорский Александровский лицей в 1872 г. с большой золотой медалью и чином IX класса, после чего продолжил образование в Императорском Петербургском университете на юридическом факультете, с зачислением проведенного в университете времени в действительную службу[61].

В дальнейшем лицейское воспитание сказалось и в хорошем владении языками, и в педантичном подходе к работе. По благожелательному настоянию известных профессоров-юристов А. Д. Градовского, Н. С. Таганцева (с которым В. Н. Коковцов поддерживал переписку с 1875 по 1917 год)[62] и С. В. Пахмана, В. Н. Коковцов хотел посвятить себя карьере ученого по специальности государственное право, сдать докторские экзамены. В этом его поддержала и семья, обещав в том числе и материальную помощь. Из переписки с университетским преподавателем становится ясно, что В. Н. Коковцов серьезно занимался изучением права и языков, хотел перевести в 1875 г. сочинение Беккерии «О преступлениях и наказаниях» с французского языка на русский и советовался об этом с Н. С. Таганцевым[63].

Однако после скоропостижной смерти отца материальное положение ухудшилось. Неизвестно, кто наследовал имение. Возможно, оно было продано, поскольку в 1906 г. В. Н. Коковцов уже сам покупает имение в Крестецком уезде Новгородской губернии. В феврале 1873 г. В. Н. Коковцову пришлось отказаться от обучения в университете «и пойти по обычной для того времени, для всех окончивших курс лицея, дороге, — искать поступления на государственную службу»[64]. На ней он состоял в последующем непрерывно с 10 марта 1873 года до марта 1917, в течение ровно 44 лет.

Служебная карьера В. Н. Коковцова началась в двадцатилетнем возрасте с должности младшего помощника столоначальника в Министерстве юстиции, где он проработал семь лет[65]. Затем, с 1879 года по 1890, т. е. 11 лет В. Н. Коковцов был старшим инспектором и помощником в ведомстве Главного тюремного управления МВД. При этом он разрабатывал новое издание «Уставов о ссыльных и содержащихся под стражей» под руководством члена Государственного совета К. К. Грота. В воспоминаниях он запишет, что отдал «самые молодые годы» этой деятельности[66]. И вместе с тем он оценивал этот этап жизни положительно, т. к. он позволил «приобрести самые разнообразные познания в нашей административной службе, и им я обязан тем, что во многих случаях моей последующей работы я оказался более подготовленным, нежели многие из моих сослуживцев»[67]. Это же качество отмечали и его современники[68]. Возможно, служба в тюремном управлении наряду со свойствами характера, сформировавшими с детства, способствовали развитию качеств В. Н. Коковцова по обережению государственного имущества и финансов от посягательств многих лиц в дальнейшем. Эти же черты, вероятно, предопределили чрезмерный педантизм и бережливость в выделении средств на развитие хозяйства страны в бытность В. Н. Коковцова министром финансов.

К концу 1870-х гг. относится знакомство В. Н. Коковцова с будущей женой, Анной Федоровной Оом, отец которой, Федор Адольфович Оом, был действительным статским советником[69]. Она помогала своему мужу на протяжении всей его жизни. Ей посвящено много теплых строк в воспоминаниях В. Н. Коковцова. В 1904–1913 гг. она возглавляла благотворительный дамский кружок, который ставил своей целью «помощь семействам погибших на Дальнем Востоке низших чинов, снабжением вдов и сирот их предметами одежды»[70].

Из наиболее важных событий, повлиявших на мировоззрение В. Н. Коковцова в этот период, следует отметить его заграничную командировку, которая была предпринята с целью знакомства с организацией тюремного дела за границей[71]. Прямых данных об этом не имеется, но знакомство с устройством жизни в Западной Европе так или иначе должно было заставить задуматься и навести государственного служащего на невольные сравнения.

В 1890–1896 гг. В. Н. Коковцов служил в Государственной канцелярии. Этот орган был образован для объединения деятельности Государственного совета и ведения его делопроизводства; возглавлял весь процесс государственный секретарь[72]. Центром, где собирались чиновники канцелярии, был читальный зал Государственного совета (куда сами члены Совета заходили редко)[73]. Служба заключалась в том, что члены Государственной канцелярии, в основном молодежь, считывали корректуры журналов Совета и составляли справки по назначенным к слушанию проектам. «Справки составлялись, за редкими исключениями, из одних статей действующего закона, относящихся к рассматриваемому проекту, и имели целью облегчить членам Совета ознакомление с ними, освобождая их от необходимости разыскивать нужные статьи в 16 томах нашего свода»[74]. Служащие в основном работали по домам, встречаясь в читальном зале за кофе и приходя лишь на заседания Совета в Мариинский дворец. Нужные статьи вырезались из законодательства, наклеивались на листы бумаги и отправлялись в Государственную типографию, где печатались по числу членов Совета. При этом изводилось большое число экземпляров свода законов, а члены Государственного совета, по свидетельству В. И. Гурко, почти не пользовались этими справками[75]. Работа в этом органе имела такие положительные стороны как знакомство с министрами, обсуждение политических новостей. Фаворитизма и продвижения по протекции в этом государственном органе не было, продвинуться по служебной лестнице вверх можно было только исключительно за счет работоспособности и эрудиции в законодательстве и политической жизни.

В воспоминаниях Коковцов отметил, что служба в Государственной канцелярии дала ему «возможность близко изучить вопросы бюджета и государственного хозяйства и подготовиться к следующим шести годам»[76]. И это утверждение понятно, поскольку наряду с должностями сначала помощника статс-секретаря, а затем статс-секретаря, он был председателем хозяйственного комитета Государственной канцелярии. Статс-секретарями в этот период являлись лица, ведавшие делопроизводством департаментов. Это были люди с большим опытом, они «быстро усваивали самые разнообразные, иногда совершенно им не известные перед тем вопросы. Конечно, знакомились они с вопросом лишь теоретически, книжно. Непосредственно народная жизнь им была мало знакома и еще менее выдвигавшиеся ее развитием новые запросы и требования»[77]. В Государственной канцелярии основная работа способствовала, что являлось общепризнанным фактом, «общему развитию, логическому мышлению, усвоению сущности изучаемого вопроса и умению ясно и точно излагать на письме факты и мысли»[78]. Шестилетняя служба в Государственной канцелярии приведет к назначению В. Н. Коковцова на должность государственного секретаря, который имел право личного доклада императору. В 1900 г. он был назначен сенатором с сохранением во всех должностях[79], а в 1902 году — государственным секретарем[80]. Отдел государственного секретаря занимался составлением меморий для членов Государственного совета и императора, но которых он делал пометы — дать обсуждаемому закону жизнь или нет. Именно из Государственной канцелярии начинается тот этап карьеры В. Н. Коковцова, который приведет его в конце концов к министерскому посту. По мнению Д. Н. Шилова, «служащие Государственной канцелярии на рубеже XIX–XX вв. приобрели положение своеобразной гражданской „гвардии“, давшей, в частности, немалое число министров. От чиновников других ведомств их отличал здоровый корпоративный дух… Важная законотворческая работа распределялась по способностям, а не по должностям или стажу… Предметом гордости Канцелярии был ее особый стиль, передававшийся и шлифовавшийся со времен Сперанского, возводивший делопроизводство на уровень высокого искусства и в то же время практичный, необходимый для реальной государственной деятельности»[81].

К этому же выводу приходит Ливен, исследовавший механизмы карьерного роста чиновников дореволюционной России. По его мнению, лица, реально стоявшие у «руля» власти при Николае II, как правило, имели высшее юридическое образование и группировались около Государственной канцелярии и Комитета министров: В. Н. Коковцов, В. К. Плеве, А. В. Кривошеин, П. Н. Дурново, А. С. Стишинский, С. Е. Крыжановский, А. Н. Куломзин[82].

Назначение позволило существенно поправить и финансовое положение семьи. Когда при повышении по службе Коковцова произвели в Государственные Секретари с оставлением звания Сенатора, жалование его увеличилось с 10 000 р., «столовых» в 3000 р. до 18 000 р. в год[83]. По свидетельству А. А. Половцова, назначению на должность государственного секретаря способствовал Плеве[84]. Помимо «протекции», несомненно, определенную роль сыграли и личные качества кандидата: «Смелость в любом направлении ему была совершенно чужда, и от борьбы с силой, которая ему представлялась сколько-нибудь значительной, он всегда отступал и стремился от нее так или иначе уклониться. Сухой, мелочный по природе, он не был склонен жертвовать или хотя бы рисковать собственными интересами. Жизнь свою, а в особенности служебную карьеру, он разметил всю вперед, и хотя поначалу, конечно, вовсе не рассчитывал достигнуть тех ступеней служебной карьеры, до которых его довела его счастливая звезда, но по мере продвижения своего принимал все выпадавшее на его долю как должное и в соответствии с этим расширял предъявляемые им к жизни требования, почитая всякое не осуществившееся его требование за явное нарушение его прав и нанесенную ему незаслуженную обиду»[85]. Другие современники видели у Коковцова не только умение планировать карьеру, но и отмечали его профессиональные качества, знание законодательства, умение красноречиво обосновывать свою точку зрения, европейскую образованность[86].

При вступлении в должность Государственного Секретаря Коковцов прочитал речь перед служащими Государственной канцелярии. В ней он отметил, что с гордостью и смущением осознает себя на этом посту преемником таких государственных деятелей как кн. Урусов, гр. Сольский, Перетц, Половцов, Муравьев, Плеве[87]. Коковцов отметил, что «надо быть очень самоуверенным, чтобы считать себя вполне достойным этой чести. Если что-либо вселяет во мне бодрость к выполнению возложенного на меня долга, то только сознание, что я в течение нескольких лет сам принадлежал к составу Государственной канцелярии и за последние шесть с половиною лет никогда не терял связь с ней, будучи представителем ведомства, почти бессменно дежурившего на заседаниях Совета». По мнению Коковцова, деятельность в Государственной канцелярии требовала «полной беззаветной преданности долгу, большого напряжения умственных сил и исключительных способностей»[88].

Следующие шесть лет — с 1896 по 1902 — В. Н. Коковцов был товарищем министра финансов С. Ю. Витте[89], который немало содействовал его продвижению[90]. Несомненно, что эта напряженная служба, в ходе которой он познакомился с высшими государственными деятелями, постиг работу государственного механизма, предопределила его высокое назначение в будущем.

Между тем нельзя не отметить, что такое стремительное прохождение по служебной лестнице не являлось характерным, несмотря на дворянское происхождение и личные интеллектуальные и профессиональные качества В. Н. Коковцова. Численность чиновничества в период с 1851 по 1903 год возросла, по подсчетам П. А. Зайончковского, в 7 раз: в 1851 г. 1 чиновник приходился на 929 человек, в 1903 году — 1 на 335 человек[91]. В фонде Совета министров отложились документы, среди которых нам встретилась записка канцелярского служителя Департамента железнодорожных дел Министерства Финансов Николая Львовича Павлищева, двоюродного внука А. С. Пушкина на имя министра внутренних дел А. Г. Булыгина[92]. В ней он с горечью пишет о том, что на службе его не замечают, к повышению не представляют, много лет он уже не может продвинуться по карьерной лестнице несмотря на свое дворянское происхождение (личное дворянство): «я однако с грустью вспоминаю о карьере моих родственников, которым судьба или правильные более благоприятные условия, в которых они находились, помогли проявить шире свою деятельность, чем мне грешному, состоящему 10 лет на государственной службе и не двигающему далее „канцелярского служителя“ в то время, когда весьма многие (имеющие одинаковые со мною права — и даже меньшие) на моих глазах исправно шли, благодаря протекторов, по ступенькам „иерархической лестницы“»[93]. Это заявление объясняет механизмы продвижения чиновников в скрытой атмосфере зависти и всевозможных условностей. Покровителями В. Н. Коковцова на начальном этапе карьеры выступили председатель Государственного совета гр. Д. М. Сольский и С. Ю. Витте. Затем его спокойствие и уверенность, по мнению В. И. Гурко, способствовали тому, что он был избран в свой кабинет И. Л. Горемыкиным[94]. Таким образом, если многим чиновникам приходилось, как выразился В. И. Гурко, приводя пример Столыпина, уметь «разбираться в перекрещивающихся в то бурное время влияниях как на престол, так и на общественное мнение» чтобы добиться поставленной цели, то В. Н. Коковцов именно по причине своей политической стабильности и осмотрительной исполнительности попадал в поле зрения министров, которые способствовали его дальнейшему карьерному продвижению. В. И. Гурко выразил это следующим образом: «Основные свойства Коковцова общеизвестны. Вылощенная умеренность и аккуратность. Коковцов был на всех занимаемых им должностях добросовестным работником, стремившимся разобраться до последних мелочей в порученных ему делах и притом неизменно придерживавшимся установленной рутины и чуждый всякой инициативы»[95].

Общественно-экономические взгляды В. Н. Коковцова требуют более точного выражения, поскольку в историографии они не нашли конкретного определения. В этом отношении важным является выяснение тех приоритетов в области экономической теории и политики, на которые он ориентировался в своих действиях.

С. Ю. Витте, под руководством которого В. Н. Коковцов проработал несколько лет, оказал существенное влияние на становление его экономической доктрины. Д. А. Лутохин считал, что С. Ю. Витте «не наполнил свое искусственное сооружение силами русской народной жизни, терпеливой беспритязательностью крестьян воспользовался как эксплуататор, но не как благоразумный хозяин»[96]. По мнению исследователей, необходимо было больше внимания уделять развитию селького хозяйства — И. Ф. Гиндин оценивал политику предшественника В. Н. Коковцова как очень противоречивую, построенную на попытках совмещения капиталистических отношений с сохранением пережитков крепостничества в сельском хозяйстве[97]. Л. Е. Шепелев отметил, что реформистская программа С. Ю. Витте сформировалась благодаря работе его предшественников[98], с «унаследованным» протекционизмом, по его собственному признанию, от Рейтерна и Вышнеградского[99]. Основные идеи в экономической доктрине строились на развитии промышленности: «Современное государство не может быть великим без национальной развитой промышленности … это очевидно из современной действительности и, наконец, это ясно из экономической здравой теории»[100], «создание своей собственной промышленности — это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы»[101].

Говоря о наличии программы преобразований у В. Н. Коковцова, еще современники отмечали, что четкой концепции у него не было. В связи с этим его фигура на политической «арене» выглядела менее колоритной, чем С. Ю. Витте и П. А. Столыпина. Однако Б. В. Ананьич отметил, что и С. Ю. Витте к моменту прихода на должность министра финансов не имел четкой программы: его взгляды «претерпели эволюцию от неприятия капитализма вообще до экономической программы, основанной на протекционизме, привлечении иностранных капиталов и на государственном вмешательстве в хозяйственную жизнь страны, как средствах „достижения национальной промышленности“. Эта программа окончательно оформилась у него после проведения в жизнь денежной реформы»[102]. Тем не менее во многих опубликованных материалах С. Ю. Витте предстает активным реформатором[103] с программой преобразований. На самом же деле, программой «наоборот», заимствованной у своего почитаемого учителя — рейхсканцлера Германской империи Отто Фон Бисмарка, который в период 1871–1890 г., опираясь на согласие рейхстага, провел реформы германского права, системы управления и финансов.

Казалось бы, В. Н. Коковцов должен был воспринять реформаторский потенциал этого государственного деятеля, сумевшего возложить на органы министерства финансов, фактически, скрытое пособничество в предпринимательской деятельности ряда высших чиновников и самого самодержца. В. И. Гурко отмечает, что именно С. Ю. Витте «загубил» «широкий полет мысли»[104] В. Н. Коковцова, состоявшему на должности товарища министра финансов и управляющему теми департаментами министерства, задача которых состояла в возможном накоплении средств казны. Главная работа В. Н. Коковцова состояла в эту пору в отстаивании в Государственном совете тех возражений Министерства финансов, которые оно неизменно предъявляло на всякие требования других ведомств об увеличении ассигнуемых им средств. Витте акцентировал, что увеличение богатства страны, а следовательно, и приток средств в Государственное казначейство зависит не от экономии в расходовании этих средств, а кроется в умелом поощрении развивающихся или способных развиться отраслей национального хозяйства. Раздачу же всевозможных субсидий, ссуд и дотаций он сохранил всецело за собой, причем проходили они через департаменты, Коковцову не подчиненные. В. Н. Коковцову же Витте «предоставил тяжелую и неблагодарную задачу урезывания отпуска государственных средств на все потребности страны, какое бы значение они не представляли. Превратившись в министра финансов, Коковцов сохранил в полной мере те черты часового у казенного сундука, обязанности которого он в течение многих лет исполнял ранее. Логический ум, литературная образованность, весьма гладкая и обстоятельная речь прикрывают у него отсутствие широкого полета мысли и отсутствие фантазии».[105]

В. Н. Коковцов в период работы товарищем министра финансов руководил департаментами государственного казначейства и окладных сборов, а также был председателем Совета по делам казенной продажи питей. Это повлияло на доскональное изучение им вопросов налогообложения и бюджетной политики государства. В 1895–1897 году проводится денежная реформа направленная на ликвидацию инфляционного бумажно-денежного обращения с введением золотой валюты, подготавливаемая ещё при министрах финансов Н. Х. Бунге и А. И. Вышнеградском, — «окончательно упрочившая кредит России и поставившая кредит России в финансовом отношении наряду с другими европейскими державами»[106]. В этот же период в Министерстве финансов разрабатывается реформа «казенной продажи питей» с целью получения дополнительных прямых доходов в казну в виде, фактически, скрытого косвенного налогообложения, которая планировалась в предыдущие годы и основывалась на идее бывшего Екатеринославского губернатора В. К. Шмеппе. Работа В. Н. Коковцова в эти годы в Министерстве финансов, несомненно, способствовала лучшему пониманию государственного финансового устройства. В 1902 году он уже начальник Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей[107].

Следует отметить также, что дальнейшие условия политической жизни, как ее понимали «сверху», не способствовали выработке программы преобразований. В начале деятельности С. Ю. Витте радикально изменились условия функционирования российской цивилизации: происходила трансформация социальной структуры, шло стремительное техническое обновление всех сторон жизни, расширялось политическое участие общества в жизни страны. После ряда известных событий: денежной реформы; аграрных преобразований, начатых П. А. Столыпиным; революционной ситуации 1905–1907 гг.; учреждения Государственной думы, — проблема реформаторских начинаний на некоторое время была «снята». Николай II считал, что во многом проведенные преобразования, в том числе и учреждение Государственной думы, итак являются слишком радикальными. Монархическая власть не предполагала проведение крупномасшабных реформ, хотя стремительное развитие общественной жизни и технический прогресс требовали более широкой и дальновидной модернизационной программы со стороны властей.

Как считали современники, «вполне правильно признав, что Россия в условиях современности не может сохранить своего международного положения, своей независимости от Западной Европы без развития своей находившейся еще в то время почти в зачаточном состоянии промышленности, министр финансов направил к этой цели всю свою кипучую энергию, превратив министерство в супергиганта (свыше 1000 чиновников только в Центральном аппарате). На сельское хозяйство он смотрел как на нечто уже существующее и не требующее искусственной поддержки, а на представителей рентного землевладения как на людей, не способных толково вести какое-либо производство, а тем более содействовать накоплению капиталов в стране, чему Витте придавал особое значение»[108].

В августе 1903 г. Витте был снят с поста министра финансов, причины чего требуют отдельного рассмотрения. В феврале 1904, в возрасте 51 года, Коковцов, давно ожидая этого, был назначен на данную должность и занимал ее до января 1914 г. (с перерывом с октября 1905 по апрель 1906 г.). Первоначально Николай II назначил на этот пост Э. Д. Плеске. В. Н. Коковцов пребывая в это время был в Париже и узнав об этом назначении был огорчен этим, ибо «считал, что имеет гораздо больше права на место министра финансов, нежели Э. Д. Плеске, что, несомненно, верно»[109]. Назначение В. Н. Коковцова министром финансов состоялось в силу открывшейся вакансии после смерти Э. Д. Плеске. Протектировали же назначению влиятельнейшие чиновники того периода Д. М. Сольский и С. Ю. Витте, фактически формирующие его судьбу и карьеру: «Содействовал же я этому назначению потому, что опасался, что последует гораздо худшее»[110]. По версии В. И. Гурко, В. Н. Коковцов был кандидатом, которого проводил министр внутренних дел В. К. Плеве[111].

Итак, в начале карьера В. Н. Коковцова сложилась так, что ему пришлось из-за смерти отца оставить обучение в Петербургском университете и мысли о карьере ученого и посвятить себя, как многие, кто окончил Александровский Императорский лицей, государственной службе. Скорость карьерного роста В. Н. Коковцова была достаточно высока. Этому, несомненно, способствовало его дворянское происхождение, образование, полученное в лицее и частично в Петербургском университете.

Довольно быстрое прохождение по служебной иерархии можно объяснить также такими качествами как работоспособность, ориентация в законодательстве и политических тенденциях. Что касается стратегии, связанной со служебно-житейским успехом, то такой стратегией достижения успеха было умение планировать и конструировать собственный жизненный результат.

Конструирование типа личности российского бюрократа, особенно по таким источникам, как не только его личные воспоминания, но и воспоминания современников, представляет большой интерес, так как это эгоцентричный источник информации. Воспоминания В. Н. Коковцова представляют собой в основном целостный авторский текст, который основан на отрывочных записях, сделанных последовательно ещё в годы своей службы, когда он день за днём набрасывал свои заметки о дневных впечатлениях, не прерывая своих записей даже во время поездок по стране. Разговоры с царем и государственными деятелями он фиксировал практически сразу. Копировал он и содержание важных документов, с которыми знакомился по роду своей деятельности. Подлинники их, а также свои заметки он хранил в своем домашнем архиве[112]. Они составили основу его будущих публикаций и, своего рода, откровений.

Такое дальновидное и бережное отношение практически к любой встреченной информации позволяет сделать вывод о наличии таких черт характера, как педантичность, предусмотрительность, осмысление происходящего в перспективе, осторожное отношение к фактам, ко мнению других. Наличие таких качеств и записей, вероятно, сказалось на развитии умения оценивать политические последствия каких-то событий, ситуации. И это, должно быть, особенно помогало ему в ситуациях, которые требовали дипломатичности.

Дипломатичность была присуща В. Н. Коковцову в различных ситуациях. Например, в случае с назначением В. Н. Воейкова — командира гусарского полка, — главноуправляющим по делам физического развития населения. Николай II по инициативе В. А. Сухомлинова, военного министра, передал подписанный им указ Сенату о назначении В. Н. Воейкова на вышеупомянутую в реальности не существующую должность. Опубликовать и ассигновать этот указ поручалось В. Н. Коковцову, который отказался подписывать его. Объяснил он это тем, что «из-за этого может только произойти величайший скандал, потому что Сенат откажется публиковать такой указ и поставит государя и самого себя в совершенно безвыходное положение»[113]. Представив Николаю II «все заранее приготовленные аргументы», В. Н. Коковцов добавил, что имеет при этом только одну цель — «оберегать вас от неправильных действий отдельных министров… я хочу этим вернее и честнее служить вам, нежели думают служить те, кто молчаливо принимает к исполнению то, что неправильно и даже незаконно»[114]. Видя замешательство Николая, он предложил компромиссный выход по назначению генерала В. Н. Воейкова «на должность по наблюдению и руководству всем делом обучения военному строю и гимнастике во всех средних учебных заведениях всех ведомств и облечь это поручение в форму высочайшего повеления, объявленного всем министрам»[115].

Вероятно, такое поведение В. Н. Коковцова связано с его представлениями о важной роли представительных учреждений, Государственной думы. Поэтому в данной ситуации он активно старался пресечь попытки Николая II в обход Государственной думы, Сенату учредить новое ведомство с подачи министров, понимая, что учреждение такого ведомства повлечет за собой новые расходы, вопрос о которых не может быть решен без участия Государственной думы. Здесь явно налицо негативное отношение В. Н. Коковцова к подобного рода авантюрам. Этот эпизод иллюстрирует и его отношения с императором, свидетельствует о дипломатичности в том плане, что ему быстро удалось найти альтернативное решение и не поставить царя в неловкое положение, чему помогла бесспорная компетентность в делопроизводстве государственных учреждений, их функциях, в механизмах принятия законов. Можно говорить также о взвешенности позиции, о стремлении к логическому обоснованию — Николаю II он привел все заранее заготовленные аргументы[116]. Сам же В. Н. Коковцов считал, что произошедший с В. Н. Воейковым конфликт был каплей в его отставке[117]. В разговоре с Николаем II он подчёркивает, что его цель — «оберегать государя от неправильных действий отдельных министров… вернее и честнее служить вам»[118]. С другой стороны, он отговаривает его от неправомерных по отношению к государственной системе действий. Т. о. «служить вам» приобретает у него значение «служить государству». После третьеиюньского переворота 1907 г. с роспуском II Думы правительственному аппарату еще раз было указано, что законодательство зиждется на изъявлениях личной воли монарха с возможным и вполне правомерным нарушением Основных законов, им же и установленных.

Есть некий элемент отождествления государства и императора, что характерно для людей с монархическими взглядами вообще. С другой стороны, в силу общественной и должностной ответственности, В. Н. Коковцову присуща убеждённость в необходимости защищать государственную систему от абсолютистских, иногда некомпетентных решений императора, тем более подверженного различного рода влияниям. Таким образом, в начале своей крупной государственной деятельности В. Н. Коковцов уже показал себя опытным бюрократом и одновременно преданным в своей политической сущности, а также, несомненно, монархистом. И, хотя А. В. Богданович в дневниковых записях свидетельствует, что «Коковцов, Витте и Победоносцев на заседании у царя говорили за самодержавие»[119], тем не менее его отношения с Государственной думой, которые более подробно будут рассмотрены далее, подтверждают склонность В. Н. Коковцова к конституционной форме правления. Его политические воззрения можно назвать центристскими, поскольку в отношениях с Государственной думой он стоял на позиции сотрудничества с этим органом независимо от предпочтения к какой-либо политической партии. Проблема представлений высших государственных деятелей о монархической власти является мало изученной в отечественной и зарубежной историографии. Несмотря на то, что чиновники не имели права вступать в политические партии и принимать участие в политической борьбе[120], тем не менее их политические пристрастия очень хорошо прослеживаются на общем фоне различных опасных экономических фантазий, многоходовых дворцовых интриг и провокационного внешнего и внутреннего дискредитирующего подстрекательства.

Одной из причин отставки В. Н. Коковцова была толерантность в отношениях с Государственной думой. В ходе этого сотрудничества он постоянно сталкивался с правоконсервативными кругами, которые, добившись его увольнения, настояли на кандидатуре престарелого Горемыкина, выразителя наиболее правого политического курса[121].

В. Н. Коковцов на политической арене был личностью, без сомнения, с достаточным политическим «весом», обладал нужным профессионализмом и необходимыми знакомствами, «словом, был на месте, располагая всеми необходимыми для политического руководителя такого ранга качествами»[122].

Не у всех современников взгляды В. Н. Коковцова вызывали симпатию и понимание.

Особо резкими в плеяде отзывов о рассматриваемой нами личности выглядят характеристики А. В. Кривошеина и А. Н. Шварца. Со А. Н. Шварцем, министром народного просвещения с 1908 года, у В. Н. Коковцова были, «натянутые» отношения. Причиной этому был вопрос о допуске лиц женского пола и еврейской национальности в высшие учебные заведения, по которому В. Н. Коковцов, в отличие от А. Н. Шварца, занимал либеральную позицию. Говоря о своей конфликтности с В. Н. Коковцовым, он выражался примерно так: «С него как с гуся вода. Дня три-четыре притихнет, а там опять за старое»[123]. При этом он выделял целую группу лиц, поддерживающих В. Н. Коковцова: «Пособниками в его тотчас же открытой против меня кампании были прежде всего вскоре после меня назначенный министр торговли и промышленности Шипов и Харитонов, подголоском у них был Извольский, открыто опасавшийся спорить со мной. Уже из этих имен видно, что главными действующими против меня лицами явились матадоры санкт-петербургской бюрократии»[124]. Из приведенных высказываний вряд ли можно сделать какие-либо выводы ввиду пристрастности пишущего. Взаимоотношения В. Н. Коковцова с А. В. Кривошеиным были напряженными из-за вопроса финансирования аграрного развития России. Отсюда нелестные характеристики, обвинения В. Н. Коковцова в «верности своему формализму»[125]. Кривошеин способствовал отстранению В. Н. Коковцова и назначению на должность премьер-министра И. Л. Горемыкина[126].

Николай II «благодарил Коковцова на первом докладе после Совета Министров за то, что, несмотря на его молодые годы, у него такие устойчивые убеждения. Коковцов очень хвалится этим»[127]. Государственный секретарь А. А. Половцов совершенно откровенно заявил, что В. Н. Коковцов — «ярый чиновник с ограниченными способностями, но искусно достигающий личных своих целей при помощи неумолкаемой болтовни, испещренной громкими, закругленными фразами. В бытность его в прошлом году в Москве на съезде заводчиков, он получил от них прозвище „граммофон“»[128].

П. Н. Милюков называл В. Н. Коковцова «испуганным бюрократом»[129], но многие, в том числе и он, находили и за что уважать В. Н. Коковцова: «это был странный человек, этот министр финансов, попавший потом в премьеры за то же свое качество: аккуратность и добросовестность в рамках принятого на себя служения. Там он охранял казенный сундук от посторонних покушений, — в т. ч. и царских. И все мы соглашались с его репутацией „честного бухгалтера“. Здесь он охраняет вверенные ему интересы патрона, — не считая и сам себя ни в коей мере „политиком“, а только верным слугой престола»[130]. В характере В. Н. Коковцова, уточнял Милюков, была черта внутреннего самоуважения и требования признания его от других, которая давала основания шутить над его суетностью и тщеславием. «Я этого суждения, довольно общего, не разделял… То обстоятельство, что В. Н. Коковцов шел на явный неуспех, оставаясь верен себе и своей роли, не могло не вызвать уважения к нему, особенно в связи с его пониманием этой роли»[131].

А. П. Извольский писал, что В. Н. Коковцов — «одаренный исключительными способностями и всесторонне образованный, он прошел по всем ступеням чиновничьей иерархии и приобрел большой опыт не только в финансовых делах, но и в различных областях административной деятельности»[132].

Чиновники министерства финансов отмечали такие качества Коковцова как работоспособность, строгость и требовательность к себе, «сердечное отношение к нуждам чинов ведомства, на какой бы иерархичной ступени они не стояли, во всех житейских невзгодах, обрушивавшихся на них», что породило у лиц, работавших под его руководством «глубокое уважение и искреннюю преданность»[133].

Можно выделить нечто общее во всех этих характеристиках, несмотря на то, что давали их люди, состоявшие в разных отношениях с Владимиром Николаевичем: кто-то восхищался педантичностью и профессионализмом Коковцова, кто-то называл это «формализмом». Тем не менее не оставляет сомнения факт наличия у него собственной позиции, иногда даже слишком конфликтной. Современники отмечали такие качества В. Н. Коковцова, как умение вникать в детали обсуждаемой проблемы, знание законодательства, педантизм, дипломатичность и красноречие.

Развитие таких качеств предполагало работоспособность. Вхождение во все детали делопроизводства требовало времени, не считая обсуждения. А у В. Н. Коковцова вообще это занимало очень много сил и энергии. Например, прошение царю на двух страницах он составлял три дня[134].

Это характеризует индивидуальный стиль деятельности человека и помогает понять, что, очевидно, В. Н. Коковцов не принадлежал к типу реформаторов — разработка программы реформ, возможно, была для него непосильным делом, хотя в бытность его министром финансов он постоянно стремился к сокращению документооборота по ведомству[135].

Таким образом, загруженность текущими делами не предрасполагала В. Н. Коковцова к размышлениям по проблемам переустройства, а собственно выработанная или какая-нибудь заимствованная политическая программа как таковая у него отсутствовала. Возможно, что личные особенности характера В. Н. Коковцова в сочетании с недостатком времени не способствовали ее разработке.

Вместе с тем, исследователи замечают, что В. Н. Коковцов был человеком, который привык много работать[136], поэтому при желании он все же мог уделить время ее выработке. Именно с этой точки зрения, на наш взгляд, стоит посмотреть на его повседневные дела[137]. Большая часть из них была неотъемлемой частью, продолжением его обязанностей как чиновника высокого ранга. Например, В. Н. Коковцов был посетителем светского салона генеральши А. В. Богданович, которая вела дневник, позволяющий нам констатировать этот факт. Её салон был известен своей правоконсервативной ориентацией. С другой стороны, исследователями было замечено, что «у супругов Богдановичей собиралась разношерстная аудитория, объединенная не только приверженностью к стародворянским монархическим идеалам, но и отсутствием каких-либо притязаний на политическую самостоятельность, в равной степени свойственных как правому, так и либеральному дворянству»[138]. Из дальнейшего изложения станет вполне очевидно, что В. Н. Коковцов вполне подходил под это описание. М. Палеолог в дневнике в записи от 22 сентября 1916 г. сообщил, что «обедал сегодня в ресторане „Донон“ с Коковцовым и Путиловым. Бывший председатель Совета Министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме, один превосходит другого» и при этом В. Н. Коковцов заявил, что «мы идем к революции»[139].

Современные оценки чиновничества и его отдельных представителей требуют анализа социокультурной и политической ситуации, в которой действовал человек. При характеристике чиновничества ранее в историографии привлекался не слишком широкий круг источников. Как правило, опора делалась на воспоминания и Табель о рангах. Этот законодательный акт Петра I 1722 года, устанавливающий 14 классных чинов, определил доминирующее значение высшего чиновничества в России. Этот же документ определил, что производство в следующий чин не являлось выборным, в то время как на Западе уже давно существовала конкурсная система. В России такую мысль пробовал провести Сперанский в 1834 году, но указ утвержден не был.

В последнее время круг тем при изучении социальной группы высшего чиновничества значительно расширился.

Большой интерес на данном этапе представляет исследование повседневной жизни, самосознания чиновничества, его политических идеалов, мотивации. Это связано с тем, что во многом чиновничество представляло собой «скелет» государственной структуры. М. Палеолог так выразил эту мысль: «Следуя своим принципам и своему строю, царизм вынужден быть безгрешным, никогда не ошибающимся и совершенным. Никакому другому правительству не нужны в такой степени интеллигентность, честность, мудрость, дух порядка, предвидение, талант; дело в том, что вне царского строя, то есть вне его административной олигархии, ничего нет: ни контролирующего механизма, ни автономных ячеек, ни прочно установленных партий, ни социальных группировок, никакой легальной или бытовой организации общественной воли. Поэтому если при этом строе случается ошибка, то ее замечают слишком поздно и некому ее исправить»[140].

С. Ю. Витте в брошюре «Самодержавие и земство» также выражает взгляд на чиновничество как на становой «хребет» государства[141], а вместе с тем политическая окраска этого «станового хребта» являлась неоднородной[142].

При изучении повседневной жизни и самосознания чиновничества Российской империи, особенно высших государственных деятелей, большое значение имеет исследование таких аспектов как имущественное положение, мотивы поступления человека на государственную службу и цель деятельности уже в бытность высшим государственным деятелем.

По мнению Р. Пайпса, одной из мотиваций русских чиновников было стремление «кормиться от дел», что порождалось правительством, которое «веками не платило жалованья своим чиновникам»[143]. Вряд ли это имело место быть в отношении всей массы чиновничества, особенно высшего. Более того, архивные материалы позволяют сделать вывод, что зачастую царь увеличивал жалованье чиновнику, соглашаясь с просьбами людей, за него хлопотавших[144].

Интерес представляет и мотивация государственной службы чиновничества. Стереотипным представлением является мнение о том, что основная масса высшего чиновничества была, что называется, «серой», неинтеллектуальной, неинтеллигентной, процветали такие явления как «низкая эффективность государственного управления, неправовой характер, произвол чиновников, карьеризм, коррупция и другие не лучшие черты, ярко описанные русскими классиками и иностранцами»[145]. К. Э. Разлогов предложил разделять понятия «интеллектуал» и «интеллигент»: Если для того, чтобы стать признанным интеллектуалом, достаточно образованности и умения формулировать свои мысли, то интеллигент должен быть «хорошим и воспитанным человеком», отстаивающим определенные нравственные постулаты. Далее, речь может идти об уровне образованности и мере влияния на окружающих: «не всякий интеллигент интеллектуал»[146]. Развивая эту мысль, можно сделать вывод о том, что высшие государственные деятели Российской империи — интеллектуалы, но лишь по ряду признаков интеллигенты. В результате можно говорить о том, что высшее чиновничество — особый вид интеллигенции со свойственными этой группе политической культурой, идеалами, мотивацией, жизненными стратегиями, методами достижения целей.

Высшая правительственная элита очень сильно влияла на царя, и естественным желанием являлось быть как можно ближе к лицам императорской фамилии, что позволяло более полно реализовать функцию власти. Делалось это, как правило, через фаворитов. Другим методом являлось заполнение своими приверженцами того ведомства, где чиновник получал должность. Не случайно бывали случаи, когда после увольнения с высшего поста за чиновником высшего класса по собственному желанию увольнялись или, воспользовавшись ситуаций, переводились в другие департаменты и низшие. Примером может служить увольнение с постов министра финансов и председателя Совета министров В. Н. Коковцова. При его увольнении трое сотрудников Министерства финансов не захотели оставаться в министерстве под управлением нового министра П. Л. Барка и просили В. Н. Коковцова помочь им перейти в Государственный Совет, или Сенат, «и, в крайнем случае готовы выйти совсем в отставку, так как решительно не в состоянии продолжать работу в Министерстве финансов при изменившихся условиях»[147].

В. Н. Коковцов был признанным современниками интеллектуалом, профессионалом в своем деле, это был человек-аналитик. В любом случае, подводя итог характеристике В. Н. Коковцова как личности, уместно будет выразить вывод словами начальника его охраны В. Ф. Джунковского: «Это был очень корректный, аккуратный петербургский чиновник, безусловно умный, но и только»[148]. Вместе с тем эта характеристика касается профессиональных качеств В. Н. Коковцова.

В политическом имидже В. Н. Коковцова можно найти некоторые черты интеллигентности: он не был замешан в крупных политических или личных скандалах, с его именем нельзя связать агрессивный стиль межличностных отношений. После отставки на его имя шли сочувственные и приветственные телеграммы, которые позволяют характеризовать его с точки зрения обыденной жизни. Это письма и телеграммы от людей разных социальных групп с широким географическим охватом[149]. Родион Гернгросс, присяжный поверенный, юрисконсульт Государственного дворянского земельного, Крестьянского поземельного, Волжско-Камского банков благодарил В. Н. Коковцова за участие в его судьбе[150], «глубокую скорбь» по поводу отставки выразил Э. Л. Нобель с благодарностью, что Коковцов «всегда с большим терпением» его выслушивал, несмотря на загруженность делами. В заключении он подчеркнул, что «все это время будет для меня светлым периодом как в моей частной, так и в деловой жизни»[151]. Очень много телеграмм в связи с отставкой поступило от простых лиц самых разных званий: токарей, «скромных тружеников»[152].

Итак, можно предположить, что основными факторами, повлиявшими на становление мировоззрения, самосознания В. Н. Коковцова послужили его дворянское происхождение, обучение в Александровском лицее, личное стремление к познанию, высокая работоспособность. В период постепенного прохождения до высших ступеней в чиновничьей иерархии В. Н. Коковцов приобрел большой опыт законодательной, политической, делопроизводственной деятельности. Он вник в основные вопросы государственного управления, имел опыт участия во многих государственных комиссиях, касающихся самых разнообразных вопросов. Все это способствовало более рельефному оформлению таких черт характера, как умеренный консерватизм, европейская образованность, педантизм в работе и учебе. На политической сцене В. Н. Коковцов был фигурой с четко определившимися государственными интересами. Он показал себя государственным деятелем, не претендующим на выдвижение реформаторских программ. Он пытался подстраиваться под существующее течение политической жизни. В сложившейся политической ситуации это устраивало Николая II, от которого зависело, в конечном итоге, назначение чиновника на самые высшие руководящие посты.

Царь хотел изменений исходя из сравнения положения России и других стран. Но при этом важным было, чтобы это шло от его самодержавной воли. Он очень ревниво воспринимал чужую опережающую мысль. Человека, у которого она появлялась, просили изложить ее на бумаге, а правом царя было запустить ее в жизнь, или нет.

В. Н. Коковцов жил в нормированном обществе, в котором стали происходить различные явления, в том числе и модернизации (вестернизации, развития технологий). «Петербург представлял собой крупный культурный центр, где общественное мнение, даже при надлежащей организованности и при стесненной гласности все же играло значительную роль и имело неоспоримое значение и даже силу»[153]. Помимо этого, существовали явления, которые были известны в истории Российского государства с момента его возникновения: социальное недовольство, межсословные противоречия, разрыв в образовательном уровне между слоями общества и прочие явления, которые можно назвать хроническими социальными недугами, которые не хватало времени решить, и они переходили из одного хронологического периода в другой.

В. Н. Коковцов обладал всеми параметрами (происхождение, воспитание, европейская образованность, личные качества) чтобы выступить с реформаторской инициативой. Деятельность В. Н. Коковцова как министра финансов была многогранна, обширна. Предметом его ведения были факторы, находящиеся и вне его профессиональной и личностной компетенции; он мог задействовать различные управленческие рычаги для реализации своей возможной программы преобразований. Вместе с тем условия социокультурной среды были таковы, что ему необходимо было считаться и принимать во внимание не только свои, но и властные полномочия лиц, находящихся выше в управленческой иерархии, в том числе и монарха, дворца, Государственного совета, Государственной думы, Совета министров, прессы и «темных»[154] сил (Распутин, придворный доктор Бадмаев).

После отставки В. Н. Коковцов продолжает быть в курсе всех событий, касающихся не только его прошлой деятельности, но и ситуации в стране. М. Палеолог, приехав к нему в гости в августе 1916 года, нашел его «настроенным более пессимистически, чем когда-либо. Отставка С. Д. Сазонова и генерала Беляева беспокоят его в высшей степени.

— Императрица, — говорит он мне, — будет теперь всемогущей… Эгоистически я поздравляю себя, что я больше не министр, что на мне не лежит никакой ответственности за готовящуюся катастрофу! Но как гражданин, я плачу о своей стране!»[155]. В надвигающейся катастрофе винил В. Н. Коковцов и императора, о котором он говорил в связи с этим, что «его образования недостаточно, и величие задач, решение которых составляет его миссию, слишком часто выходит из пределов досягаемости его понимания. Он не знает ни людей, ни дел, ни жизни. Его недоверие к себе самому и к другим заставляет его остерегаться всякого превосходства. Т. о. он терпит возле себя лишь ничтожества»[156]. Накануне революции М. Палеолог побывал у В. Н. Коковцова вновь — 4 января 1917 года: «Никогда еще бывший председатель Совета министров, пессимизм которого столько раз оправдывался, не формулировал при мне таких мрачных предсказаний. Он предвидит в близком будущем либо дворцовый переворот, либо революцию… Восстание вспыхнет немедленно в случае поражения или голодного кризиса». При аудиенции у царя В. Н. Коковцов просил М. Палеолога «сказать ему все то страшное, что грозит России». Анализ ситуации Коковцовым оправдался.

В. Н. Коковцов не принял революцию, более всего в которой его потрясли толпы «разъяренной черни». События революционного периода в его изложении потрясают. Это — живые воспоминания о кровожадности и разнузданности толпы, об ужасах его ареста, допросах, состоянии переполненных известными людьми тюрем[157]. Нужно отметить, что причин революции В. Н. Коковцов либо не осознавал, либо не стал раскрывать своих размышлений в воспоминаниях. Он говорил только о неправильных действиях министров тех кабинетов, которые были сформированы после его отставки — он считал, что впоследствии они сыграли «очень печальную роль в последние месяцы перед революцией и заплатили своей собственной жизнью за печальные проявления их неумелой деятельности». Своей причастности к случившемуся он либо не допускал и в мыслях, либо не захотел писать об этом.

С большими предосторожностями В. Н. Коковцов с женой смог бежать за границу через Финляндию (один из путей незаконной эмиграции среди множества других[158]). Они остановились в Париже, где их поселили «на левом берегу Сены, в гостинице „Лютеция“, дабы мне было ближе к посольству». Здесь сыграли свою роль его прошлые связи с представителями французской элиты. Из России он эмигрировал в ноябре 1917 года. «С этой минуты, до последних дней 1918 года, началась моя жизнь в качестве эмигранта, и она продолжается уже длинный ряд лет, и кончится она, очевидно, в тех же условиях, когда наступит предел моей жизни. Говорить об этой поре — не представляет уже никакого интереса».

Основная помощь эмигрантам оказывалась на правительственном уровне: только правительства имели возможность расселять беженцев, содействовать их трудоустройству[159]. Все русские эмигранты нуждались в поддержке, и её оказывали также различные организации. Марк Раев сообщает, что сначала практически все русские находились под патронажем российских посольств, назначенных ещё царем или Временным правительством (оно направило в Париж Маклакова, и он фактически представлял интересы русских до тех пор, пока Франция в 1924 году не признала советское правительство)[160]. Посольства же выдавали паспорта. Они располагали средствами из кредитов, выданных ещё царскому правительству, или государственной собственностью России за границей. Послы же обращались к западным правительствам с просьбой о выделении средств для беженцев. С признанием Советского Союза эмигранты были лишены всякого официального представительства и защиты, поскольку новые посольства отказывались признать их. Тогда специальные организации, возглавлявшиеся, как правило, дипломатическими представителями (дореволюционными), курировали их и выдавали документы, которые признавались судами и администрацией Франции. К русским эмигрантам в странах их проживания отношение было различным, известно, что во Франции оно было вообще очень либеральным, а для людей с деньгами ограничений в получении вида на жительство вообще не было. Хотя основная их масса занималась тем, к чему не была подготовлена ранее и еле-еле сводила концы. Большую роль для выживания играли личные контакты.

О конкретной деятельности В. Н. Коковцова в эмиграции существует ряд упоминаний в монографии Л. К. Шкаренкова «Агония белой эмиграции». Прежде всего нужно отметить, что В. Н. Коковцов очень хорошо устроился за границей, как говорил он сам, «благодаря личным связям», на должность председателя International Bank of Commerce. Последний дворцовый комендант В. Н. Воейков, говорил, что «на самом деле, большинство эмигрантов, проев последние спасенные крохи своих состояний, превратились в чернорабочих в приютивших их странах»[161]. Тем не менее и В. Н. Коковцов с горечью писал о «тяжелом», «бесправном положении русских эмигрантов», хотя и устроился несравненно лучше многих своих соотечественников. Относительно жены его сведений нет, женщинам тем более трудно было найти хорошую работу, хотя известно, например, что жена Кривошеина, благодаря знаниям, преподавала в эмиграции историю в русской школе для девочек. В. Н. Воейков, также живший в Париже, говорит, что, «хотя нашу эмиграцию и разделяли личные несогласия, и рознь как в политических, так и в религиозных вопросах, всё же почти не было людей, не мечтающих о том дне, когда все мы вернемся на родину»[162]. Поэтому эмиграцию отличала непримиримая позиция по отношению к Советскому государству. Создавались различного рода объединения. В Париже, например, с лета 1921 года, — съезд русского национального объединения. Б. Савинков создал «Народный союз защиты родины и свободы» и др. Известно, что В. Н. Коковцов участвовал в борьбе против советской власти. В 1921 году, в марте, «Правда» приводила выдержку из милюковских «Последних новостей», которые, «ссылаясь на мнение русских эмигрантских торгово-промышленных кругов, писали о необходимости во что бы то ни стало поддержать тех, кто содействует падению большевиков. „Последние новости“ сообщали, что Российский финансовый торгово-промышленный союз в Париже во главе с Н. Х. Денисовым, международный банк во главе с графом В. Н. Коковцовым, Николь-Мариупольское торговое общество и другие организации капиталистов за рубежом перевели на эти цели крупные суммы»[163]. Ещё одним известным фактом мы располагаем, характеризуя деятельность Коковцова в этот период его жизни. В 20-е годы ВЧК проводила целые операции с целью внедриться во многие зарубежные контрреволюционные организации — для разгадки и предотвращения крупных антисоветских акций. Например, в Париже была проведена крупная операция «Трест», в ходе которой советским шпионам удается завязать отношения с Врангелем и великим князем Николаем Николаевичем. Постепенно в орбиту «Треста» попадают всё новые люди, в том числе и В. Н. Коковцов, и А. И. Гучков. В ходе этой операции поймали крупного шпиона Сиднея Рейли. Это небольшое упоминание Шкаренковым Коковцова позволяет нам живо представить тот род деятельности, которым он был увлечен, в каких кругах общался, каковы были его мысли в тот период. И это упоминание говорит само за себя, подтверждая непримиримую позицию В. Н. Коковцова к новому режиму. Известно также, что он был одним из лидеров одной из 78 эмигрантских организаций в Париже[164].

О повседневных настроениях безбедных парижских эмигрантов подробнее можно узнать из воспоминаний В. Н. Воейкова. Например, он сообщает, что в 1925 году группировка русских эмигрантов организовала в Париже «подобие русского правительства, которое существовало на деньги из сумм, оставшихся за границей и принадлежащих настоящему русскому правительству времен императора Николая II. Главой его был великий князь Николай Николаевич. В нем были только монархисты». Наверняка среди них был и В. Н. Коковцов.

Приводит свидетельства В. Н. Воейков и о наличии политической розни в эмигрантской среде, и о моральных настроениях: «ни одну нацию не стесняют так, как русскую… Т. к. русские, не имеющие уголовного прошлого или коммунистического настоящего, могут, не встречая препятствий со стороны международного права, отправляться без визы только на тот свет»[165]. Как некий идеальный тип, характерный для отношения эмигрантов к новоиспеченному правительству, опять же можно привести слова В. Н. Воейкова. Эмигранты, занимавшие высокое положение до революции в России, показали высокую осведомленность о событиях, происходивших там: «неутешительную картину представляет из себя сегодня матушка-Россия, обращенная в опытное социалистическое поле. Поработители нашей Родины, начав с разгрома интеллигенции и доведя страну до полного разорения, принялись за остатки частного капитала, находившиеся в крестьянских руках. Создав себе верных сотрудников из отбросов „деревенской бедноты“, они постепенно обращали крестьянские хозяйства в т. н. „колхозы“, причем для маскирования своей главной цели — порабощения крестьянского труда — внушали мысль о преимуществах обобществленного землепользования над индивидуальным»[166]. В. Н. Коковцов отличался таким же непримиримым отношением к советской власти, хотя описано это отношение у него менее эмоционально. Но он также анализировал произошедшее в России, а в 1930 году «издал сборник статей, написанных за семь лет, с целью пролить истинный свет на всё дело разрушения, выполненное Советской властью». Предисловие к ней, как сообщает В. Н. Коковцов, написал президент Франции Р. Пуанкаре, с которым он был в очень хороших отношениях. Но у нас этот сборник не опубликован. Кроме того, о его отношении к новой власти мы можем судить исходя из его письма к Кутепову с целью ответить на его запрос относительно расположенных за рубежом больших богатств царской фамилии. Это письмо датируемое 1929 годом, где В. Н. Коковцов, будучи в Париже, в эмиграции, опровергает «целое море лжи и клеветы» в отношении информации об оставшихся больших богатствах царской фамилии за границей, которая была опубликована в одной из американских газет. В письме присутствует несколько оценочных характеристик новой власти в России[167].

В. Н. Коковцов, как и П. Н. Милюков, умер в Париже, в 1943 году. За границей его жизнь также была политически активной, хотя и не в таких масштабах, как ранее. До конца его жизни на антибольшевистскую эмиграцию огромное значение оказывала международная обстановка, но бесконечные заседания разных комитетов не имели результатов[168]. В этих заседаниях В. Н. Коковцов также принимал участие и играл там отнюдь не второстепенную роль, ведь иногда заседания собирались и по его инициативе. Проблемы, решавшиеся там, были самые разнообразные. Например, как следует из его письма Н. Н. Кутлеру от 1929 года, им было специально созвано совещание по вопросу обоснования неправильности напечатанной в одной из американских газет информации о том, что большая часть государственных средств тайно переправлялась царствующей четой за границу[169]. По результатам проведенного совещания Коковцов ответил Н. Н. Кутлеру, что вымысел, прежде всего, всё то, что говорится в статье о несметных богатствах русского Императора и его семьи в виде исторических бриллиантов и всякого рода драгоценностей этого рода… Т. н. «коронные бриллианты» не составляли личной собственности Императора или членов его семьи и не находились в непосредственном его распоряжении, а составляли собственность Государства. Они хранились в совершенно особом порядке и поступали в распоряжение Императора и Императрицы только в особо торжественных случаях, строго определенных государственных церемоний, после которых они снова водворялись на место их постоянного хранения. Ни одна из этих драгоценностей не могла быть им не только присвоена, но и тем более отправлена куда-либо вне России. Все русские, действительно величайшие исторические и материальные ценности, коронные бриллианты, поступили в руки большевиков, когда они захватили власть, и одним из первых их действий было именно завладеть сокровищами, хранившимися в Москве.

Трудно сказать, претерпели ли взгляды Коковцова изменения в связи с нападением в 1941 году на СССР. В этом плане показателен пример Милюкова: «незадолго до смерти он признал и заявил в своей статье, что за разрушительной стороной русской революции нельзя не видеть её творческих достижений. Он оправдывал Сталина при подписании договора 23 апреля 1939 года (возможность оттянуть войну). После Сталинградской битвы многие патриотически настроенные люди верить в победу Германии уже не могли».

Глава II. В. Н. Коковцов — министр: поиск модели экономического развития страны

2.1. Проблемы российской экономики в условиях модернизации и вклад В. Н. Коковцова в их решение

Оценивая масштабы влияния государства на экономику России в начале XX в., можно привести мнение западных ученых, которые считали русское государство самым крупным предпринимателем во всем мире[170]. Прогрессивные экономисты и финансисты Англии давно пришли к классическому пониманию того, что частной собственности как таковой не существует вне государства или над государством, вне финансовой системы или над финансовой системой любого исторического общественного образования. И России, это было, не чуждо, что раскрывается, например, в понятии государственных имуществ ст. 406 последних изданий Законов гражданских (1900 и 1914 гг.) определяет так: «Все имущества, не принадлежащие никому в особенности, т. е. ни частным лицам, ни сословиям лиц, ни дворцовому ведомству, ни уделам, ни установлениям, принадлежат к составу имуществ государственных»[171]. В состав государственных имуществ входили казенные земли, населенные и ненаселенные, пустопорожние и дикие поля, леса, оброчные статьи, морские берега, озера, судоходные реки и их берега, большие дороги, здания, как публичные, так и казенные, заводы.

Российские предприниматели также считали российскую казну самым крупным в мире владельцем недр и поверхностей, самым крупным в мире промышленником и железнодорожником[172]. На российское государственное предпринимательство приходилось 10 % валовой продукции народной хозяйства, такой же была его доля в численности рабочих и служащих[173]. От классического западно-европейского образца российскую модернизацию, отличал ряд особенностей, для характеристики которых И. Ф. Гиндин предложил понятие административно-государственного капитализма[174].

Общепринятым в западной и отечественной социально-экономической литературе является тезис о том, что роль государства в экономике России на всем протяжении ее развития была значительной, если не решающей[175]. Практически все западные исследователи начала XX в. признавали выдающуюся роль государства в процессе осуществления индустриализации России. В этом они справедливо усматривали следствие объективной необходимости[176]. «Все правительства, даже самые абсолютистские, в конечном счете только исполнители экономической необходимости, вытекающей из положения страны»[177]. В соответствии с данной точкой зрения должностное положение высших государственных деятелей определяло масштаб решаемых ими проблем.

Со второй половины 80-х гг. XX в. появляются работы, авторы которых стремились к более объективному и полному рассмотрению факторов экономического развития дореволюционной экономики[178]. Изучаются институциональные рамки — дореволюционные российские предприятия и коммерческие законы, таможенная политика и налоговое законодательство, банковское дело и российский рынок ценных бумаг, иностранные инвестиции.

Согласно теории модернизации, главная задача развития стран задержанного развития состояла в том, чтобы обеспечить рост экономики за счет индустриализации и технического переоснащения производства. Этот путь был избран и в России, модернизационные процессы в которой исследователи относят к азиатскому типу модернизации. Для распределения ресурсов в России был характерен высокий уровень внутренних накоплений и внутренних основных капиталовложений, высокая доля расходов правительства и низкая доля личного потребления, что и являлось типичными чертами «азиатского» пути развития экономики с низким национальным доходом[179].

Как бы ни расходились историографические оценки, два положения не вызывают споров:

1. 1913 год — год наивысшего подъема российской экономики[180].

2. Накануне первой мировой войны Россия была одной из пяти развитых экономических держав (на четвертом месте), однако она отставала от них по уровню дохода на душу населения.

Таким образом, Россия принадлежала к числу государств «догоняющего» типа экономического развития, вступив на путь современного индустриального роста позже стран Западной Европы и США. Антироссийские настроения в зарубежной экономической литературе (в основном германской, контролируемой английским капиталом) начала XX в., резкие и голословные утверждения о нерентабельной экономике России, негативном истолковании последствий промышленно-торговой политики правительства, подрыв кредита имели целью дальнейшее ослабление государства в целом[181]. Это способствовало дальнейшему увеличению временного лага в «догоняющих» отношениях. Испытание войной и революцией показало устойчивость русских финансов, благодаря чему удалось не допустить банкротства, сохранить кредитоспособность и проводить последовательные мероприятия по поддержке частных предприятий тяжелой промышленности.

Традиционно с момента начала индустриализации в России предпочтение отдавалось поддержке тяжелой промышленности как фактору, способному быстрее преодолеть отставание от Запада.

Экономическая политика правительства конца XIX — начала XX вв., таким образом, носит несбалансированный характер. Содействуя развитию капиталистических отношений в экономике России, правительство, тем не менее, не могло преодолеть противоречия и неравномерность в политическом развитии[182], которое не «успевало» за переменами в экономике: до 1905 г. политическая сфера была вообще выведена из процесса модернизации.

Примечательно, мнение А. Г. Донгарова, «в России не стали ждать, покуда отечественный капитал наберет силу и сумеет повернуть скрипучее колесо телеги российского народного хозяйства. Вместо этого допотопную евразийскую колымагу взяли и прицепили к разогнавшемуся „локомотиву“ европейской промышленности», отмечая попутно, что «„чудо“ индустриализации совершилось в России вопреки реформе, а не благодаря ей»[183]. Протекционизм в частном развитии железнодорожного строительства с увеличением мощностей тяжелой индустрии и ростом банковского капитала являлись первоочередными темами модернизации. Одновременно же оно отстаивает систему государственного контроля над экономикой, поддерживает дворянство[184].

В. Н. Коковцов развивал продолжение реформ, начатых ранее в экономической сфере его предшественником С. Ю. Витте, П. А. Столыпиным (в частности, Н. Х. Бунге, например, в этом вопросе ориентировался на западные ценности, но при этом, по мнению В. Л. Степанова, старался учитывать и российскую самобытность[185]).

До начала XX века важнейшие дела по части государственного кредита, а также некоторые дела законодательного характера вносились как правило на обсуждение особой комиссии, образованной впервые еще в 1806 г. и получившей название Комитета финансов. В первой половине XIX века его деятельность касалась разнообразных финансовых вопросов, но главными проблемами, которые рассматривались в нем, были способы покрытия чрезвычайных, преимущественно военных издержек, государственной росписи доходов и расходов, податной системы, внешней и внутренней кредитных операций и денежного обращения[186]. Со второй половины века рассматривались преимущественно вопросы в области государственного кредитования и денежного обращения. Заседания Комитета делаются более постоянными и он становится собранием лиц, призванных совместно с министром финансов обсуждать главные вопросы кредитной политики на развитие различных отраслей экономики и общественной жизни страны, министры согласовывают свою политику с главой правительства[187]. Реорганизованный в 1905–1906 гг. Комитет финансов стал высшим совещательным учреждением «по делам государственного кредита и финансовой политики»[188].

Таким образом, В. Н. Коковцов, как глава финансового ведомства, имел возможность определять приоритеты в выделении средств на развитие отечественной экономики с учетом того, что глава Комитета финансов напрямую подчинялся лично императору. Пребывание в этой должности В. Н. Коковцова составило десять лет. Это довольно значительный срок, достаточный для того, чтобы осветить его деятельность в экономических программах и сделать выводы относительно его согласованности решений с ходом российской модернизации и нуждами общества.

Дела, которые рассматривались в Комитете финансов, отражались в журналах заседаний и затем, если требовалось законодательное решение, докладывались министром финансов (или государственным контролером) в Комитете министров, выносились в Совет министров, Государственный совет, Государственную думу. Если же дело могло быть разрешено властью Комитета министров, то после утверждения журнала царем вопрос получал исполнение.

Многообразные и сложные задачи модернизационного развития и массового чиновничьего «зуда» предпринимательства предопределили нехватку национальных средств, с общественно опасным социально-экономическим осложнением прошедшей русско-японской войны и первой русской революции. В. Н. Коковцов, пребывание которого на посту руководителя, по сути своей «кассово-кредитного» ведомства составило целую эпоху в жизни страны (1904–1914), оказался в сложном положении. От финансовой системы С. Ю. Витте ему «в наследство» достались все как положительные, так и негативные моменты, которые были присущи этой системе.

Система С. Ю. Витте, в своей основе опирающаяся на германскую модель реформ О. фон Бисмарка, вменённая в российскую действительность, не предусматривала широкомасштабной аграрной реформы. Консервация общинных пережитков в народной жизни предопределила диспропорцию темпов развития индустриального и аграрного секторов. В рамках созванного в 1902 г. Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности был намечен ряд преобразований, в будущем определивших столыпинскую реформу, но исполненных результатов здесь глава финансового ведомства не успел добиться по факту своей отставки в августе 1903 г.

По сравнению с С. Ю. Витте В. Н. Коковцов пошел дальше в решении вопроса о поддержке сельского хозяйства, и в целом, выступал продолжателем модернизационной прозападнической политики, начатой М. Х. Рейтерном, Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградским, С. Ю. Витте. Еще М. Х. Рейтерн обращал внимание на то, что «естественные богатства сами по себе не дают дохода, а подать берется с доходов. Естественные богатства служат основанием, на котором сооружается народное богатство, но каково будет здание — это зависит от народа и правительства. „…“ Пока надобно помнить, что Россия преимущественно земледельческое государство, которое никогда не может дать своему правительству таких доходов, как торговое или промышленное»[189].

Реформа 1861 г. по отмене крепостного права не решила коренным образом проблемы улучшения жизни крестьянства. Русское крестьянство и после реформы оставалось самой большой и самой бесправной категорией населения России и являлось основной группой налогоплательщиков.

В модернизационном процессе на всем его протяжении прослеживалось наследие крепостничества, не разрушенного и революцией 1905–1907 гг., которое в дальнейшем сводило на нет модернизационные преобразования, какого бы уровня чиновниками они не были инициированы. Какой бы человек не выступил с инициативой, монаршья воля прошлого не могла им опрокинуться. В этом была своеобразная институциональная нормированность, заданность и устойчивость жизненного уклада России, иммунная сопротивляемость курсам реформ. О том, что самодержавие стояло на пороге окончания своего существования, все понимали, внешний агрессивный капитал заявил о себе в полный рост реальными экономическими действиями и претензиями на властное представительство, а сословное крепостничество все еще «мертвой хваткой» держало экономику. И одним из наиболее тяжелых вопросов в этом направлении был крестьянский вопрос, затрагивающий права абсолютной власти и всех социальных групп, и, не только России.

В период государственной деятельности Коковцова продолжался процесс пересмотра действующего законодательства о крестьянах, который был инициирован в 1893 г. Государственным советом. Губернаторам для решения был специально разослан ряд вопросов, касающихся упорядочения крестьянского быта[190]. В 1897 г. был опубликован «Свод заключений губернских совещаний по вопросам, относящимся к пересмотру законодательства о крестьянах» и перечень законов и постановлений о сельском хозяйстве[191]. В 1898 г. был издан «Сборник постановлений, относившихся к праву лиц сельского состояния»[192]. Таким образом, в обществе появилась информация, печатные издания, знакомящие более широкие социальные слои, и в том числе крестьянство, с их правами. Тем самым был задан вектор обсуждения, в массе всего населения инициировался интерес к проблеме крестьянства. Эта общенародная программа обсуждения земельных отношений и связанных с ними «широких» прав из общественной реформаторской «волны» поднятой в 1861 г. исторически перешла в разрушительные «цунами» 1917 г.

На отчете Псковского губернатора за 1900 г., рассматривавшемся в Комитете министров 12 марта 1902 г., по высказанном губернатором мнению, что «распространение общинного начала на земли, приобретаемые при содействии Крестьянского банка, едва ли соответствует государственной пользе» и что «община может быть только терпима как остаток старины, но не заслуживает дальнейшего распространения», Николай II отметил: «Все это так; но я никогда не решусь покончить с общиной одним подчерком пера»[193]. В Манифесте 26 февраля 1903 г. Николай II возвестил о приступлении к пересмотру законодательства о сельском состоянии. Здесь обозначено по данному направлению «положить неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, изыскивая одновременно способы к облегчению отдельным крестьянам выхода из общины». И далее 8 января 1904 г. в Указе было подтверждено, что в основу пересмотра положения о крестьянах должна быть положена «неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, при условиях облегчения отдельным крестьянам способов выхода из общины»[194]. Таким образом, земельные реформы имели двоякую сущность: и сохранение общинного строя, и вместе с тем его преобразование в форму производительного землевладения.

Последствия мирового экономического кризиса 1900 г., вызванного американо-испанской войной в Мексике, неурожай 1901 г., повинности, рекрутские наборы, «пролетаризация» малоземельного помещичье-дворянского сословия, усиленное разорение крестьян обострили ситуацию в областях и губерниях Европейской России (в административном отношении Россия была разделена на 97 губерний и областей (50 губерний и областей в Европейской России, 8 — в Финляндии, 10 — в Привисленском крае, 11 — в Предкавказье и Закавказье, 9 — в Сибири Восточной и Западной, 9 — в степных, среднеазиатских и закаспийских владениях[195])). 16 ноября 1901 г. была создана межведомственная комиссия под руководством В. Н. Коковцова. Деятельность ее началась со сбора статистических данных и их обработки с целью выявить благосостояние населения среднеземледельческих губерний с 1861 по 1900 г. В результате работы комиссии было обработано множество справочного и статистического материала, однако вопрос о практической помощи крестьянству на период завершения работы комиссии так и остался нерешенным, хотя и было констатировано, что сельское хозяйство находится в упадке[196]. Вместо решения вопроса о земле, комиссия, под давлением земства, практически отклонилась от предусмотренной программы ее занятий и тех проблем, для ликвидации которых была создана. На обсуждение вынесли вопрос о сфере личных прав, определяющих современный порядок жизни крестьян. По существу это были вопросы уже не экономического, а политического направления, поэтому от их решения В. Н. Коковцов разумно уклонился. Земство, таким образом, по существу отодвинуло решение вопроса из практической области в область лозунгов о равенстве крестьян в правах[197]. Деятельность комиссии свелась к рассмотрению вопросов, не входящих в компетенцию комиссии, практических мер выработано не было. Таким образом, из всей работы комиссии усматривается тенденция сохранения прежнего курса на общинность и неотчуждаемость крестьянских надельных земель. При некоторых уступках по условиям облегчения выхода крестьянам из общины в общем работа комиссии В. Н. Коковцова носила консервативный характер и ничего не инициировала.

В 1902 г. было образовано уже на более высоком уровне, нежели комиссия В. Н. Коковцова, Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, с образованием на губернском и уездном уровнях его местных комитетов, в составе которых преобладали представители местных «верхов». Т. е. практически было инициировано общенародное обсуждение «крестьянского вопроса». В. Н. Коковцов являлся членом Особого совещания. Строго определенной структуры оно не имело. По отдельным вопросам, касающимся работы совещания, создавались комиссии, местные губернские и уездные комитеты. Особое совещание решало задачу содействия правительства земским и общественным учреждениям по улучшению и развитию сельского хозяйства. Таким образом, В. Н. Коковцов поддерживал точку зрения, согласно которой крестьянский вопрос требовал дальнейшего разрешения, раз участвовал в работе этой комиссии. Но у отдельно взятого чиновника не было возможности кардинально повлиять на его исход. В воспоминаниях В. Н. Коковцов прямо говорит о том, что он был «противником общинного землевладения», но активного участия в Особом совещании по делам о сельскохозяйственной промышленности не принял[198]. Вывод М. В. Зайцева, что взгляды В. Н. Коковцова на общину «были близки консервативному курсу, главным выразителем которого был министр внутренних дел В. К. Плеве» «за сохранение общины при условии выхода из нее отдельным крестьянам, уже не связанным с ней экономически»[199], представляется неверным.

Основными частными землевладельцами в России были дворяне (см. далее диаграммы 1,2). Казенные и дворянские земли в основной своей массе вступали в сельскохозяйственный оборот в порядке договорных «добровольных» арендных отношений. В. Н. Коковцов считал, что это экономически невыгодно, потому что аренда вообще вызвана главным образом невозможностью вести нормальное хозяйство. Поэтому, разъяснял он, «площадь земель, необходимых для ведения правильного хозяйства на наделе, приблизится к общему размеру арендуемых крестьянами земель»[200]. Но признавая это, он был против того, чтобы безвозмездно выделить средства на наделение крестьян теми 30–35 % арендуемой у помещиков от их общего надела земли, без которого они не могли прокормиться. Аренда создала такие условия зависимости, что крестьянин отдавал 1/3 урожая дворянству.

Диаграмма 1. Землевладение в 50 губерниях и областях Европейской России. 1905 г., млн. дес[201].

Диаграмма 2. Частновладельческие земли. 1905 г., млн. десятин[202].

С целью выработки решений создавались межведомственные комиссии с участием чиновников, во властные полномочия которых входили либо финансы, либо другие «рычаги» управления. Но острота крестьянского вопроса не получила правильной оценки в Особом совещании по делам сельскохозяйственной промышленности. С его помощью хотели, во-первых, возбудить надежду на возможность реформ, а во-вторых, дать возможность «выпустить пар» на местах, «дать возможность высказаться на наболевшие темы», а заодно и на продолжительное время загрузить местные силы работой[203]. Царь ясно дал понять, что со стороны Совещания не допускается выражение мнения о необходимости реформ общегосударственного характера[204]. Высказанные на Совещании мыли о том, что крестьянину надо дать индивидуальную собственность, были расценены как слишком либеральные, так как «в стадном устройстве быта нашего крестьянства высшая полиция усматривала гарантию порядка»[205]. Это Особое совещание просуществовало до 30 марта 1905 г., после чего было упразднено, а его материалы были переданы дальше по соответствующим ведомствам и вновь созданному Особому совещанию о мерах к укреплению крестьянского землевладения. Для Витте такое окончание было неожиданным, так как большой наработанный практический материал никак не реализовался. Среди лиц, которые способствовали его закрытию, сказав царю, что Совещание носит реакционный характер и покушается на «устои», были И. Л. Горемыкин, А. В. Кривошеин и А. Ф. Трепов[206].

Крестьянский вопрос усугубляло, требующее также своего решения, переселенческое дело с самовольным движением за Урал из центральных губерний. Мобильность крестьянского сословия в начале XX в. стала вызывать опасения в сохранении социальной стабильности у правительства. Этому способствовали и крестьянские погромы, прокатившиеся в марте-апреле 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях. Их основанием послужили слухи о том, что царь якобы издал указ, согласно которому крестьяне могут отбирать у помещиков землю и имущество. Общее количество участвующих в погромах составляло 150 тыс. чел., в отдельных нападениях на усадьбы число погромщиков достигало 5 тыс. чел.[207], причем в аграрных беспорядках и грабежах участвовали, как отмечало «Русское богатство», как бедные, так и богатые крестьяне[208].

Погромы поставили вопрос об общине как силе, способной к объединению. Именно поэтому правительство задалось вопросом о своеобразной дифференциации общинников с тем, чтобы часть их выделилась на хутора. С одной стороны, таким образом решалась проблема дезорганизации такой силы как община, с другой стороны, выделившиеся хозяева могли бы стать основой модернизационных процессов в деревне. Но без должного финансового обеспечения они были обречены на пролетаризацию.

По мнению М. В. Губановой, столыпинский вариант развития подразумевал «не американский и не прусский, а „русский путь“ развития смешанной многоукладной экономики, основанной на взаимодействии 4 укладов: государственного, общественного, крупного частного и семейно-трудового. Последний должен был стать, по мнению реформатора, становым хребтом российской экономики»[209].

Таблица 1. Вывоз хлеба и хлебных продуктов из России с 1904 по 1914 г[210].

П. А. Столыпин, как министр внутренних дел, был в первую очередь озабочен внутренним спокойствием и сохранением режима в стране. Поэтому обоснованная им программа выделения из общины частных землевладельцев, имела одной из задач устранение недовольных элементов из деревни, способных инициировать основную массу общинников на изменение существующего порядка землевладения. Очевидно, именно видя в общине политическую силу, за нее «усиленно стояли социалисты всех толков» того времени[211]. Экономически программа П. А. Столыпина была не обеспечена. На этом этапе В. Н. Коковцов не высказывается решительно за или против общины. Как исполнитель, он участвует в различных комиссиях и совещаниях, а там, где требуется, защищает интересы своего ведомства. Известно, что он был против отмены выкупных платежей[212] (на отмену выкупных платежей правительство пошло лишь в результате крестьянских погромов 1905 г.; закон был издан 5 ноября 1905 г. К этому времени выкупные платежи были выплачены крестьянами целиком, а по подсчетам некоторых авторов — с избытком[213]). В правительстве в целом не было общего концептуального подхода, как «сделать наконец из крестьянина „персону“»[214]. Но не «в этом вопросе не только бюрократия, но и общественность проявляли какую-то странную робость»[215]. Из материалов сельскохозяйственного совещания, по мнению С. Ю. Витте, можно было сделать вывод, что предложенные меры предотвратят революцию, и именно поэтому совещание это стало рассматриваться как реакционное[216].

Проблему крестьянского сословия стремились решить различными путями. 4 апреля 1904 г. пост министра внутренних дел занял Плеве, который стремился ограничить размер наибольшего количества земли для крестьян. Крестьянский банк должен препятствовать созданию «крупных крестьянских хозяйств, приближающихся к фермерскому типу»[217]. При этом особенному охранению должны были подлежать, по его мнению, мелкие и средние дворянские землевладения. Он стремился запретить покупать при помощи банка помещичьи имения почти в 30 губерниях России. Началась полемика между министерством финансов и министерством внутренних дел. В результате была принята программа министерства финансов, согласно которой крестьяне участвовали бы более активно в покупке земли.

В. Н. Коковцов со своей стороны считал полезным разработку мер по облегчению крестьянам получения ссуд под залог надельных земель[218]. С 11.07.1903 по 06.05.1905 гг. В. Н. Коковцов участвовал в заседаниях Особого комитета по делам земельного кредита, который был упразднен в связи с учреждением Комитета по земельным делам[219]. В 1906 г. в министерстве финансов был разработан проект о выдаче ссуд под залог надельных земель сельским обществам, подворникам, небольшим группам крестьян, товариществам, образованным для покупки надельных земель. Другим документом, свидетельствующим о том, что В. Н. Коковцов принимал участие в решении крестьянской проблемы, является Особый журнал Совета министров от 22 августа 1906 г.[220] В нем говорилось о «приведении в исполнение предположений Министерства финансов»[221], согласно которым Крестьянскому Поземельному банку вменялось принимать на себя долги от Дворянского Земельного и акционерных земельных банков с характерной оговоркой, что продление выплаты долгов с момента передачи не допускается, и долги подлежат переводу на Крестьянский Поземельный банк на первоначально установленный срок ссуды. Фактически это создавало условия разорения значительной части дворянско-помещичьего сословия, связанного земельными залогами, так как привилегией Дворянского банка было давать дворянам отсрочку выплаты, что не было свойственно Крестьянскому, который переводил земельных собственников на общие основания для погашения долга. На Особом журнале Николай II подписал: «Согласен»[222]. В Государственной думе этот проект в качестве законодательного предположения не получил ни движения, ни разработки. В начале XX в. использование ресурсов кредитной системы в интересах было более широким, чем в конце XIX в.: прирост закладных листов земельных банков (большая часть которого приходилась на долю принадлежавших государству Дворянского и Крестьянского банков) составил в 1908–1914 гг. 50 % прироста всех ценных бумаг против 37 % в 1861–1881 гг., 39 % в 1881–1899 гг. и 35 % в 1900–1908 гг. — соотношение, которого не знала ни одна капиталистическая страна[223]. Земельные собственники включались в использование таких источников дохода, как дивиденды и биржевые операции. Если бы этот проект прошел в жизнь, то создались бы условия дополнительной пролетаризации помещиков, а социальная напряженность увеличилась. Фактически здесь В. Н. Коковцов выступил инициатором разорения слоя средних земельных собственников и таким образом подготавливал земельный фонд для наделения крестьян в ходе реформы П. А. Столыпина. С этой точки зрения можно говорить, что он способствовал продвижению столыпинской реформы, но земельным источником для становления крестьянского отрубно-хуторского хозяйства выступал земельный фонд среднего собственника, связанного заемными отношениями с Дворянским банком.

На этом же заседании Совета министров возник вопрос о покупке высококультурных имений с ценными помещичьими усадьбами, лесными дачами и промышленными заведениями. Несомненно, что многие усадьбы обладали более высокой земледельческой и хозяйственной культурой, чем крестьянские хозяйства. В. Н. Коковцов отметил снижение культуры землепользования при переходе благоустроенных имений в руки крестьян, а также высказал замечание Крестьянскому банку в проведении такой политики, в результате которой ценные владения продавались по заниженной цене крестьянам, в результате чего терялась культура земледелия[224].

Еще одним направлением деятельности В. Н. Коковцова в отношении сельского хозяйства являлось финансирование развития сельскохозяйственного машиностроения[225]. В сельском хозяйстве на Западе в начале XX в. стало применяться много сельскохозяйственных машин. И правительство, и царя тревожило опережающее развитие Европы. С одной десятины в Германии снимали в 4 раза больше зерновых. В России использовали на посев в 1,5 раза больше семян. Конечно, климатические условия в России были хуже, но в Черноземье можно было обеспечить конкурентный с Европой уровень сельскохозяйственной культуры. Развитие сельскохозяйственного машиностроения было объективно необходимо, поскольку ввоз машин из-за границы устойчиво превышал их производство (график 1).

График 1. Ввоз в Россию и внутреннее производство сельскохозяйственных орудий и машин в 1906–1912 гг., (млн руб.)[226].

Столыпинская аграрная реформа отвлекла с денежного рынка страны столько же средств, сколько было направлено на увеличение всех капиталов акционерных обществ, и значительно больше, чем в одну только акционированную промышленность. Аграрная реформа, при всей ее низкой эффективности и недостижимости поставленных целей, была высокозатратной по сравнению с ее результативностью.

В целом вопрос выхода из общины в 1906 г. был практически не обеспечен законодательно. Закон 9 ноября 1906 г. «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования», который предоставлял крестьянам право свободного выходы из общины с укреплением наделов в личную собственность[227], был, но правил выхода не было. Помимо этого, были утеряны книги по сельскому податному счетоводству, и поэтому многие члены общины не знали, сколько еще они должны были внести за свой выход из общины. Недостатком законодательства являлось отсутствие правил, обеспечивающих исполнение требований о выделе и устанавливающих порядок этого выдела[228]. Так или иначе, но закон проводился по 87 статье Основных законов. В. Н. Коковцов был против такого проведения. В основном это трактуется как несогласие В. Н. Коковцова с реформами П. А. Столыпина[229]. М. В. Зайцев не интерпретирует этот факт, считая, что это нужно делать, имея более точные данные[230]. На наш взгляд, аграрная сфера была одним из краеугольных камней в российской модернизации, поэтому вопрос о том, разделял ли В. Н. Коковцов реформу общины, имеет большое значение. Можно предположить, что В. Н. Коковцов, понимая, что община не способствует появлению частного собственника в России, тем не менее, был вынужден ограничивать его появление. Внешние обязательства по займам и устойчивость финансовой системы, российской валюты определяли однозначно его поведение. Он, в силу своего положения, и в силу законодательства, не имел права свободно раздавать денежные средства в обеспечение рискованных, интуитивного и необоснованного характера, проектов. Внесметные расходы итак переходили опасную черту, вымогательства царского двора на содержание, а также военные и военно-морские амбиции, постоянно увеличивали суммы внешней задолженности и текущих расходов. Со временем к этому добавились расходы на финансовую поддержку партий, и их избирательные кампании. Как министр финансов, он должен был сохранять и направлять денежные средства в пределах установленных росписей и смет. Напряжение производительных сил страны достигло своего конечного предела и постепенно оно переходило за границу неповиновения, так как люди были лишены источников для поддержания своих жизненных сил. Вынести однозначную оценку деятельности В. Н. Коковцова и о правильности его поведения как политического деятеля здесь невозможно, поскольку его можно оценить только по его полномочиям как министра финансов за его счетные ошибки, которые В. Н. Коковцов по существу и не совершал.

В решении аграрных отношений и вопросов в ведении министра финансов В. Н. Коковцова были Крестьянский земельный банк и Дворянский поземельный банки, задачей которых с 1895 г. была покупка за счет собственных резервов земель, выставляемых на продажу помещиками, после чего земли ссужались или продавались крестьянам.

6 октября 1906 г. по инициативе В. Н. Коковцова А. В. Кривошеин был назначен заведующим Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками вместе с должностью товарища министра финансов[231]. С этого времени начинается его более активная исполнительная роль в проведении аграрной реформы. Была значительно расширена компетенция Крестьянского банка как главного инструмента государственной земельной политики в области увеличения крестьянского землевладения и его рентабельности.

В начале XX в. в обществе звучали мысли о том, что Крестьянский банк, во-первых, «должен покупать землю на свой собственный счет, где только представляется к тому случай, во-вторых, передавать землю исключительно наиболее нуждающимся в ней крестьянами, и, в третьих, передавать ее без всяких доплат со стороны крестьян на долголетний выкуп. Для этой операции Крестьянскому банку должен быть открыт самый широкий государственный кредит»[232]. К этим соображениям находились подтверждения и в жизни. Сам В. Н. Коковцов предложил такую мысль П. А. Столыпину и А. В. Кривошеину: в условиях крестьянских погромов предложение помещичьей земли к продаже увеличилось, а спроса не было. Банку не оставалось ничего другого, как покупать земли на свой счет до их последующей продажи. Однако, признавая логичность таких мыслей, В. Н. Коковцов обращал внимание, что продавцы ждут расчета наличностью, а наличности на внутреннем рынке в 1910 и 1911 гг. не было в достаточном количестве. Закладные листы Крестьянского банка на рынке не пользовались спросом. Когда П. А. Столыпин и А. В. Кривошеин попытались сподвигнуть Коковцова «нажать» на частные банки, он, аппеллируя ко мнению государственного контролера Шванебаха, дал понять, что и там наличности не достает[233].

Позже В. Н. Коковцов выдвинул инициативу, согласно которой на рынок выпустили не продаваемые на бирже и не котируемые на ней свидетельства именной записи с несколько повышенной по сравнению с закладными листами доходностью. Эти бумаги давали возможность землевладельцам, желающим продать свои земли Крестьянскому банку срочно, получить этот вид облигаций взамен. Бумаги стали объектом спекуляции на внутреннем рынке — появился особый вид дельцов, которые по мере выхода бумаг, постепенно снизили цену на них до 60 %. В результате помещики потеряли 40 % стоимости земли, в чем позже обвиняли Коковцова. Но когда биржа окрепла и кассы снова стали получать приток наличности, он прекратил выпуск этих ценных бумаг[234].

Вокруг царя шла борьба, так как каждый министр имел свою т. н. «камарилью». У В. Н. Коковцова у единственного как министра финансов во всей этой «камарилье» были деньги. Задачей всех этих фигурантов, называемых «камарильей» было запустить в монарше-управленческий оборот свою информацию с той целью, чтобы царь включил механизмы реализации предложенной программы.

К В. Н. Коковцову, как к министру финансов, постоянно обращались инициаторы реформ, но активной поддержки с его стороны по сельскому хозяйству оказано не было. То есть такой поддержки, которая бы стала причиной видимого развития реформы. Такова была индивидуальная стратегия жизненного успеха В. Н. Коковцова — не участвуя в рискованных проектах, он смог десять лет удерживаться на посту министра финансов.

Процесс поиска выхода из кризиса шел по всем слоям общества. Он активно обсуждался в прессе, в разных регионах страны проходили совещания. К решению вопроса были привлечены все внутренние и внешние силы, финансовые и управленческие рычаги. Однако и тогда, и в советский период, и сегодня решение аграрного вопроса по существу не состоялось. Точки зрения были противоречивы. Одни предостерегали наделять крестьян за счет помещичьей земли[235]. Другие говорили, что наделять надо активнее[236]. Настроения в обществе были настолько полярны и «разогреты» разговорами о предстоящей реформе, о ее ходе и последствиях, что в 1914 г. «Северные записки» отмечали, что ГУЗиЗ «чересчур тенденциозно, до опасной крайности увлечено хутороманией и общинофобией»[237].

Несомненно, отдельным сюжетом в увольнении В. Н. Коковцова, а также в результатах его деятельности в модернизационном процессе следует рассматривать конфликт с А. В. Кривошеиным по поводу финансирования сельскохозяйственных программ.

Издания, поддерживавшие политическую группу А. В. Кривошеина, писали, что «по какому-то загадочному ослеплению, доказывающему присутствие в мире темных сил, правительство наше, в лице С. Ю. Витте и В. Н. Кокоцова, не только не боролось с угнетающим народ ростовщичеством, но безотчетно поощряло последнее, финансируя средствами Государственного банка еврейских банкиров, а те — еврейских скупщиков всякого рода. О, если бы этому аду был, наконец, положен предел! О, если бы государственные миллиарды вместо того, чтобы создавать враждебный отечеству еврейский капитал, обратились на создание народного кредита!.. Бесполезен будет и дешевый кредит, если не поставить преграду массовому спаиванию народа»[238].

В основе конфликта лежал вопрос о подведомственности Крестьянского банка. По мнению А. В. Кривошеина, он должен был быть подведомственен ГУЗиЗ, по мнению В. Н. Коковцова — министерству финансов.

Что касается промышленного развития страны, то в начале XX в. ему уделялось повышенное внимание правительства.

Развитие капиталистического производства исторически связывается по мере прогресса средств производства с централизацией капитала. Одной из форм этой централизации являются акционерные компании.

История акционерных обществ в России начинается в 1799 г., когда была основана Российско-Американская компания. В период, когда В. Н. Коковцов был министром финансов, можно отметить резкое увеличение учредительства акционерных компаний разного профиля, их открытие и увеличение капитала в результате их деятельности (см. график 2,3).

График 2. Учредительство акционерно-паевых предприятий в России во временных периодах с 1799 г. до 1917 г[239].

График 3. Данные акционерного учредительства на основные даты с 1861 по 1917 г.[240]

Данные графиков свидетельствуют, что 1911–1913 гг. можно отметить как годы промышленного подъема в России. Как министр финансов В. Н. Коковцов создавал благоприятную среду для возникновения акционерных обществ. Роль акционерных обществ в экономике значительна, поскольку они расширяли инфраструктуру рыночной дореволюционной экономики России, создавали условия дополнительных возможностей и частных инвестиций в народное хозяйство. Из 1087 акционерных предприятий, которые открыли свою деятельность с 1901 по 1913 гг., 30 % по числу и 35 % по капиталу являлись новыми[241].

График 4. Отраслевая структура промышленного производства России (стоимость продукции за год, млн. руб). Всего 1887 г. — 1400,9; 1900 г. — 3086,0; 1913 г. — 6472,1[242].

Особенностью русской финансовой системы было отвлечение большой доли внутренних накоплений (при общей ограниченности их), в государственные займы и особенно непроизводительный ипотечный кредит. Это заставляло В. Н. Коковцова «компенсировать» крупнокапиталистическую промышленность и транспорт привлечением иностранных капиталов, предоставляя им практически особые привилегии и монопольные прибыли[243].

Например, некий французский сенатор, близкий к газете «Radical», принадлежащий к влиятельным кругам третьей республики, занялся железнодорожными подрядами в России[244]. Французские подрядчики не смогли должным образом организовать работу, в результате чего общество железной дороги решило отказаться от услуг Першо. Однако Першо ввез в Россию материалы для работы, которые были конфискованы с помощью полиции. После этого была произведена опись имущества, которое поступило в распоряжение Армавиро-Туапсинской железной дороги. Французские круги обвинили в этом правительство России и потребовали компенсации. Этот конфликт, относящийся к сфере частноправовых отношений между французским строительным подрядчиком Першо и частным Обществом Армавиро-Туапсинской железной дороги, получил неожиданно политический отзвук и повлек за собой дипломатическую переписку по т. н. «делу Першо». Так как вопрос решался через Коковцова, то «Русское богатство» обвинило его в том, что он поддался на шантаж потери благосклонности французского общественного мнения и выплатил, придумав особую систему расчета, эту потерю. Компенсация приобрела окраску выплаты с целью сохранения франко-русского союза, особенно возможности кредита для России во Франции. В прессе это вызвало определенный резонанс, так как в результате Першо, разрабатывая дело по дипломатической линии, получил компенсацию 2,25 млн. руб. при том, что ему уже оплатили 1,2 млн. руб. за выполненные работы по договору[245]

Ещё одним направлением модернизационных преобразований в промышленности было судостроение. После поражения в войне с Японией в России начался период военных реформ и требовались средства на реорганизацию военной промышленности. В центре вопросов о выделении средств находился, как министр финансов, В. Н. Коковцов. От успеха реорганизации армии и военной сферы вообще зависела судьба монархии, и этот вопрос стал ощущаться особенно остро накануне первой мировой войны.

В начале XX в. в области реформирования военной сферы остро ощущалась необходимость поднять престиж военной службы[246]. Однако невозможно было осуществить эти преобразования, не начав реформы общегосударственного масштаба, которые бы в корне переустроили всю систему экономики и правительственные отношения. Но армия переживала трудности из-за плохого финансирования и неудовлетворительной внутренней организации[247]. Хотя реформы по повышению профессионализма военных и можно было признать полезными, «проводившиеся обособленно, вне связи с кардинальным изменением системы государственного управления, военные реформы не могли завершиться успехом»[248].

Наиболее активно русские вооруженные силы стали развиваться после 1907 г., когда в Государственной думе стали активно поддерживаться проекты, направленные на развитие вооруженных сил. Особое значение вопросы государственной обороны приобрели в деятельности III и IV Государственных дум. Военное министерство только в связи с деятельностью III Государственной думы начинает получать активное финансирование на развитие армии и флота.

Прежде чем законопроекты по военному ведомству получали обсуждение в Государственной думе, они рассматривались в Совете министров, где большинством голосов принималось решение по проекту. После этого решение, зафиксированное в Особом журнале Совета министров, рассматривалось императором, который выносил окончательный вердикт. Например, в журнале от 24 февраля 1910 г. Николай II на вынесенное решение о 10-летней программе развития вооруженных сил с отпуском из казны 715 млн. руб. на нужды военного ведомства, написал: «Согласен. Программу выполнить обязательно в 10-летний срок»[249]. Если вопрос вызывал дискуссии в Совете министров, создавались межведомственные совещания для урегулирования противоречий.

В. Н. Коковцов как министр финансов принимал непосредственное участие в ассигновании денежных сумм на развитие русской армии. В период войны с Японией он был занят изысканием средств для ведения военных действий[250]. Вместе с тем вопрос о расходовании денежных средств по назначению всегда был в центре внимания В. Н. Коковцова. Примером может являться случай с «покупкой» аргентинских и чилийских судов[251], когда некая английская фирма вышла на русского статского советника в Пекине Давыдова с предложением приобрести для России лучшие военные суда Чили и Аргентины. План фирмы состоял в том, чтобы приобрести суда якобы для Китая, для чего заключался контракт на сдачу Китаю нескольких судов в кредит с рассрочкою платежей. В действительности суда конфисковывались и препровождались в Россию при военном крейсере, в связи с тем, что, по уговору, «один из ответственных служащих, за уплату, сообщит мне документы из дел фирмы, доказывающие, что суда предназначены в действительности для Японии»[252]. Фирма предоставила Давыдову документы, что китайское правительство согласно приобрести суда, а фирма, отдавая их России, наживает большую комиссию. В. Н. Коковцов 7 августа 1904 г. написал в ответ, что при обсуждении вопроса с Морским министром, «при всей желательности получить крейсера в кратчайший срок во Владивосток, Великий князь также как и я, находит указанную в Вашей телеграмме комбинацию крайне рискованной. Она может привести к тому, что крейсера, купленные на наши деньги, попадут в Японию. Если нельзя изыскать комбинацию, при которой крейсера могли бы быть доставлены нам при условии платежа денег по прибытии их во Владивосток, то следует все это дело покончить как ненадежное»[253]. Но ввиду нужды флота в крейсерах это дело продолжалось до января 1905 г., когда в Париж инкогнито был послан И. А. Вышнеградский. Он имел цель выяснить, что за фирма вступила в игру с правительством России. Вскоре о его прибытии стало известно широким коммерческим кругам, в дело подключились датские посредники, стремившиеся получить вознаграждение за доставку судов, которое превышало стоимость самих крейсеров. В результате от их покупки пришлось окончательно отказаться[254].

Распределение средств на военные нужды было одним из напряженных моментов, поскольку зачастую средства запрашивались на определенное дело (например, на строительство железнодорожной ветки в военных целях[255]), а тратились не по назначению и вернуть их было уже невозможно; к ответственности никто из высших чинов, которые их растратили, не привлекался. Высокопоставленные военные чины получали немалые деньги на личное пользование (например, генерал Куропаткин — не менее 50 000 руб. в месяц, тогда как оклад министра был 10–15 000 руб.) и регулярно просили В. Н. Коковцова об увеличении этих сумм[256]. В. Н. Коковцов очень щепетильно относился к растрате государственных средств, из-за чего возникало мнение, что он недостаточно финансировал развитие тех или иных отраслей.

В 1908 г. в Совете министров обсуждался вопрос о политическом положении дел на Ближнем Востоке. Выяснилось, что в случае необходимости, в районах, примыкающих к кавказской границе России, войска наши к мобилизации не готовы, а их приведение в «боевую готовность, даже без всякого усиления их в счете войсковых частей в других местностях Империи, требует нового расхода до 7 млн. руб.»[257]. Обращаясь к царю, В. Н. Коковцов писал, что он только лишь недавно был поставлен в известность о том, что с финансового ведомства на усиление боеспособности армии военный министр требует 207 млн. руб, не объясняя оснований такой «огромной цифры», «о которой вовсе не упоминалось еще три месяца тому назад, когда проводились сметные исчисления на 1908 год»[258]. Далее В. Н. Коковцов обращал внимание Николая II, что «все происходившие в моем присутствии суждения дозволяют мне даже предположить, что общего плана преобразования наших вооруженных сил в настоящее время еще не существует, что предположения Военного министра еще не согласованы с руководящими взглядами начальника Генерального Штаба, и что Военное ведомство лишено возможности подкрепить свои требования какими-либо точно проверенными основаниями»[259]. В этой связи, обращая внимание, что по росписи на 1908 г. уже предвидится дефицит в 189,6 млн. руб., В. Н. Коковцов говорил о невозможности необоснованной выдачи такой суммы. Между тем после войны с Японией многие государственные деятели, и в том числе В. Н. Коковцов, видели возможную угрозу с ее стороны и осознавали необходимость укрепления войск: «Россия не имеет в настоящее время флота в Тихом океане и Япония остается там хозяином положения»[260]. Решая ситуацию с запрашиваемыми кредитами, он предлагал вынести на обсуждение Государственной думы общий план преобразований и послевоенного восстановления в военной сфере, а уже затем определить необходимую сумму, время ее исполнения и размер ежегодных отпусков по ней[261]. Что касается восстановления армии, то В. Н. Коковцов предлагал со своей стороны в текущем году «ограничиться таким восстановлением лишь на наименее обеспеченной от внешнего нападения границе, а именно в пределах Кавказского военного округа»[262].

В «Воспоминаниях» военный министр В. А. Сухомлинов писал, что в лице П. А. Столыпина встречал всегда более горячую поддержку, чем в лице В. Н. Коковцова[263]. Характеризуя смену портфеля премьер-министра, В. А. Сухомлинов говорил: «Для меня это был выбор самый неблагоприятный. Из-за нашей борьбы в Совете министров по отпуску кредитов на нужды армии, у меня с ним создались самые неприязненные личные отношения»[264]. В. А. Сухомлинов считал, что с 1906 года Коковцов высказывал «враждебное отношение к бюджету военного ведомства»[265]. Описывая межведомственные трения по кредитам В. А. Сухомлинов сказал, что В. Н. Коковцов на этой почве стал «его личным противником»[266]. В должностные полномочия министра финансов входило, при обсуждении в Совете министров, определять — какие требования ведомств подлежат обсуждению в Думе, а какие — нет. В этой связи он мог вычеркнуть многие из того, что испрашивалось. Когда В. А. Сухомлинов выдвинул требование двух миллиардов рублей на восстановление армии после русско-японской войны. Не дав денег на развитие армии (на просьбу В. А. Сухомлинова о двух миллиардах Коковцов заявил, что можно требовать и 20 миллиардов, но страна их дать не может: «из Невы и невского воздуха денег сделать нельзя»)[267], В. Н. Коковцов, по мнению В. А. Сухомлинова, не смог улучшить и финансового положения страны в целом. Последнее обвинение В. А. Сухомлинова не находит подтверждения: бюджет страны значительно улучшился за время, когда В. Н. Коковцов был министром финансов. Во многом это достигалось ценой личных отношений с министрами. В 1908 г. В. А. Сухомлинов выдвинул требование 293 млн. на развитие армии, в 1910 г. морское министерство испрашивало 650 млн. руб., военное — 715, которые были бы забронированы на 10 лет. В. Н. Коковцов не способствовал представлению этих предложений в Государственную думу, отстаивая необходимость ежегодных ассигнований, в чем, несомненно, был прав, исходя из заведенного порядка отпуска средств. Существовала роспись государственных доходов и расходов, и произвол в отношении ведомств был невозможен. Финансирование военного министерства складывалось на протяжении десятков лет, складывался определенный порядок. Сухомлинов же планами общеимперского переустройства армии, не считаясь ни с мнением великих князей, ни императора, навязывая всем свою инициативу, фактически создал условия межведомственного конфликта. Т. е. он начал требовать деньги вперед росписи. Помимо этого, Сухомлинов пытался, как он отмечал в своих воспоминаниях, поставил «главную задачу», которую, однако, осуществить не мог: «устранение влияния на управление государством членов царской фамилии»[268]. В этом, а также в развитии, согласно собственным планам военных сил России, он видел путь спасения России. По этому утверждению можно судить о тех настроениях, которые были характерны для некоторых чиновников дореволюционной России.

В том, что В. Н. Коковцов давал кредиты, требуя отчета о расходовании средств, В. А. Сухомлинов видел последствия личной неприязни к себе. Между тем, очевидно, что основания к требованию отчетности были. Как следует из таблицы, средства действительно зачастую расходовались не по назначению или «оседали» на счетах военного министерства:

Таблица 2. Отпуск средств военному министерству в 1906–1914 гг. и их реальный расход[269].

Довольно большие суммы выделялись и на строительство флота после русско-японской войны. В 1912 г. была принята «малая судостроительная программа» (502 млн. руб. на 5 лет). В ее проведении через Думу В. Н. Коковцов принимал активное участие. Кроме того, через судостроительные заводы, которым казна переплачивала ежегодно 20–25 % от стоимости судов, велось строительство торгового флота[270].

После увольнения В. Н. Коковцова назначенный на должность министра финансов Барк стал более охотно отпускать кредиты, чем поначалу даже вызвал недоумение министров. Морской министр И. К. Григорович, только начав речь и получив ответ на свою просьбу о кредитах удовлетворить их в полном объеме, прокомментировал это так: «Да, перемена большая… Владимир Николаевич (Коковцов) удавился бы, но не согласился бы»[271].

Перспективными отраслями развития в ходе российской индустриализации еще ранее министры финансов наметили прежде всего железнодорожное дело и металлургическую промышленность. В. Н. Коковцов также отводил приоритетную роль этим направлениям. Он отстаивал «возможно широкую помощь частной инициативе и капиталу с целью направить их на путь железнодорожного строительства»[272].

Благоустройство и хозяйственное развитие за счет частного капитала поощрялось не только в железнодорожном, но и других сферах, например, в оросительном деле Туркестана[273], частично в военном деле[274] и др.

В XX век Россия вступила, имея вторую по протяженности железнодорожную сеть в мире после США, причем 40 % ее были построены в 1890-е гг.[275] В среднем в тот период строилось ежегодно по 3 тыс. верст железных дорог, финансирование строительства велось почти исключительно государством, которое являлось и крупнейшим собственником железнодорожных линий, выкупив в 1890-е гг. множество частных дорог у прежних владельцев. Если в 1889 г. 4/5 всей сети принадлежали акционерным обществам и лишь 1/5 — казне, то к 1902 г. картина кардинально поменялась: 2/3 дорог (35,5 тыс. из 53,3 тыс. верст) контролировало государство и лишь 1/3 — частный капитал[276].

В начале XX века в России обострились противоречия, заложенные всем предыдущим ходом исторического развития. Все преобразования в России с 1861 года подходят под определение «модернизация». Инициаторы модернизации выбирали те сферы, которые, по их мнению, нуждались в перестройке.

Российская модель модернизации являлась этатистской, для нее было характерно существование жесткой политической системы старого типа, когда власти являются инициатором реформ и определяют пределы их проведения. В основу проведения реформ вкладывалось решение той группы, которую поддерживал лично император. Такие реформы получили название «революции сверху» (Эйдельман). Для реформ был характерен кабинетный характер их проведения. Модернизация в России носила персонифицированный характер. Особенностью ее являлась также слабая концептуальная проработка программы планируемых предстоящих действий. В целом в ходе модернизации России происходила ее дискретная интеграция в Европу, подтверждением чему служат показатели 1913 года.

2.2. Бюджетная и налоговая политика В. Н. Коковцова

В. Н. Коковцов выделял два периода в своем управлении финансовой системой России: с середины 1904 по 1907 гг. — первый, когда пришлось ликвидировать последствия русско-японской войны и стремиться сохранить те успехи, которые были созданы предшествующей финансовой политикой; с середины 1907 по начало 1914 г. — второй, когда началось государственное финансирование хозяйственного развития страны[277]. Под влиянием урожайных двух лет, 1910–1911 гг. отмечаются экономическим подъемом, расширяется финансирование военно-морских и железнодорожных программ, резко возрастает строительство в городах, отмечается прогресс в машиностроении, происходят изменения в сельскохозяйственной жизни.

График 1. Распределение чистого национального продукта в России в 1894–1913 гг.

(по расчету П. Грегори)[278]

Следует заметить, что председателями Комитета финансов (высший совещательный орган по вопросам финансовой политики, бюджета и кредита[279]) в то время, как В. Н. Коковцов был министром финансов, являлись: Д. М. Сольский (1893–1908), С. Ю. Витте (1909–1915)[280]. Золотое обращение характеризуется относительной устойчивостью, но вместе с тем отмечается понижение процента золотого покрытия все возрастающей массы кредитных денежных знаков.

График 2. Денежная система России в 1987–1914 гг.[281]

Политика В. Н. Коковцова в области финансов в наиболее продолжительный период времени предварительно определялась в совещательном и согласованном порядке делопроизводства комитета, однако с той разницей, что он стремился больше к накоплению, нежели к расходованию средств в соответствии с экономической доктриной С. Ю. Витте в области государственных финансов, которой устанавливалось достижение «бездефицитного бюджета»[282], и придерживаясь этой тенденции далее, определял её «основой не только финансового, но и общеэкономического благополучия государства»[283].

От открытия военных действий с Японией прошло около трех месяцев, а Россия не прибегала ни к внутренним, ни к внешним займам[284]. Требования времени выдвинули министру финансов проявить всю свою дальновидность и осторожность в управлении денежными средствами Империи. Устойчивость бюджета в первые месяцы войны определялась ростом доходов над расходами в предвоенный период. И это позволяло правительству иметь «крупные избытки доходов, которые частью обращались на покрытие чрезвычайных издержек, главным образом по железнодорожному строительству, частью же оставались в виде свободной наличности государственного казначейства»[285]. Таких свободных средств к началу текущего 1904 года, за покрытием всех предстоящих по росписи этого 1904 года чрезвычайных расходов было свыше 130 млн. руб., к которым присоединились затем избытки действительного поступления обыкновенных доходов против смежных предположений, получившиеся за истекшие месяцы 1904 года. Кроме того, были произведены сокращения сметных ассигнований на этот год, чем доставлены казне свободные кредиты на суму свыше 135 миллионов рублей. Автор записки, тем не менее, приходил к выводу, что вскоре России все равно предстоит заключить займ[286].

Отечественные экономисты той эпохи остро критиковали политику Витте за долговую зависимость от европейского рынка. В. Н. Коковцов объяснял эту политику больших заграничных займов «направо и налево» тем, что условия экспортно-импортных отношений однозначно определяли «сводить концы с концами и уравнивать всегда невыгодный для нас расчетный баланс»[287], что можно понять из нижеприведенных данных по результатам внешней торговли, т. е. расчеты за рубежом носили явно неуравновешенный характер представительных и иных расходов и трат.

График 3. Торговый баланс в России в 1880–1913 гг. (млн руб.)[288]

Россия в начале XX в., по меркам развитых стран, оставалась страной с отсталой экономикой: «Кредит внутренний в размерах сколько-нибудь серьезных и значительных возможен только для государств, достигших высокой степени экономического благосостояния, — государств, богатых и обладающих прочно установившейся многовековой культурой. Россия же, хотя и обильна естественными дарами, но, как страна, вышедшая сравнительно недавно на путь экономического прогресса, бедна еще свободными капиталами»[289]. Исходя из этих соображений, В. Н. Коковцов обосновывал, что инвестиционный кредит возможен только из внешних развитых рынков.

Но даже государство с экономикой, гарантированной естественными богатствами, не может получить столько средств, сколько хочет, а лишь столько, сколько ему дадут, тем более для России, считал В. Н. Коковцов, были доступны не все внешние рынки и их определенные сегменты. Проблемы долговых отношений взаимосвязаны и в странах с развитой промышленностью и банковской системой (график 4).

График 4. Золотая наличность и сумма выпущенных банкнот в ведущих европейских государствах на 1 января 1913 г.[290]

Американский фондовый рынок для Российских кредитных операций политически был труднодоступен, а в Англии — ограничен. Из денежных рынков остаются открытыми только рынки Франции и Германии, отчасти Голландии, а остальные страны также, как и Россия, не располагали, по мнению В. Н. Коковцова, свободной наличностью и сами нуждались во внешнем кредите. В начале XX вв. и во Франции, например, связанные с госзаймами платежи составляли более 30 % расходной части бюджета, в Англии — около 20 %, тогда как в России — менее 15 %. Традиционным партнером России в деле заключения займов выступала Франция[291]. Займы в 1913 г. отнимали средств в сумме 424 млн руб., и хотя их удельный вес несколько снизился за счет динамичного роста бюджета, они по-прежнему являлись второй по значимости «непроизводительной» статьей после военных расходов империи[292].

К 1914 г. государственный долг страны, по официальным данным, выражался суммой 8858 млн руб., из них 80 % — займы «на общегосударственные потребности» и остальные 20 % — долги по гарантированным правительством облигациям частных железнодорожных обществ.

Государственный долг России значился на втором месте после Франции и на первом — по абсолютным размерам связанных с займами отчислений.

Прямое привлечение иностранных инвестиций правительства на «общегосударственные потребности» при Коковцове, а в равной мере и до него, направлялись на покрытие военных расходов, для расчетов по просроченным купонным обязательствам, для пополнения оперативной наличности казначейства и кассовых резервов банков, в конечном счете, не в расширение производительных фондов. Министерство финансов направляло свою организационную энергию прежде на выплаты уже имеющихся обязательств казны и выведением баланса бездефицитного бюджета, без чего невозможно достичь стабильных финансовых оборотов.

График 5. Российские ценные бумаги, находившиеся в обращении внутри страны и за границей.[293]

Русско-японская война с сопутствующим ей ростом чрезвычайных расходов заставила Комитет финансов обратить внимание на кредитные операции на европейском и внутреннем рынках для поддержания пошатнувшейся кредитно-денежной системы и бюджетного равновесия. Военные расходы по бюджету составили 2,3 млрд. руб., и финансирование их велось главным образом за счет расширения государственного долга, который за 1904–1905 гг. вырос с 6,6 до 8,7 млрд. руб. «Новые займы последних трех лет, — отмечал государственный контролер П. X. Шванебах в докладе Николаю II, — представляют собой сумму, близкую к той, которая была ассигнована на расходы, вызванные войной с Японией»[294].

При непосредственном участии В. Н. Коковцова успешно были организованы внешние займы на французском и на германском рынке для покрытия военных расходов. Это позволило не вводить новых налогов и сохранить свободный размен банковских билетов на золото[295]. Здесь он был последовательным продолжателем политики своего предшественника С. Ю. Витте, который считал, что займы — «великолепное средство против бедности»[296]. Заграничные займы Российской империи, связанные с именем Коковцова, получали неадекватные оценки современников и общественности, так как общие условия их были очень не выгодны для государственного казначейства в процентном отношении. Однако В. Н. Коковцов всегда стремился к понижению процента, и его политика в этом направлении была признана успешной[297].

Для покрытия расходов по всем статьям русско-японской войны в 1904–1906 гг. реализовано всего займов на 2125 млн руб., в том числе около 1 млрд. руб. составлял долг внешний. При чистой выручке казны в сумме 1913 млн руб. (за вычетом комиссионных посредникам, издержек по выпускам и др.), выплатить по обязательствам предстояло значительно больше — 3944 млн. руб. Бухгалтер государственного казначейства и один из близких сотрудников министра финансов Г. Д. Дементьев подчеркивал, что долги эти на много лет обременили бюджет государства, а платежи по ним «могут захватить несколько поколений, которые фактически расплачиваются по счетам тех, кто вызвал войну…»[298].

Общественно-политическая нестабильность и вооруженные восстания 1905 г. подвели страну к опасной черте экономического хаоса, в котором государственная финансовая система была подвержена испытаниям на приспособляемость и реагирование на бурные изменения в экономических процессах. 4 %-я государственная рента с 94 % номинала в начале 1904 г. упала к концу 1905 г. до 71 %. Под влиянием революционных событий и подстрекательской «партийной» пропаганды на изъятие золотой монеты из касс, золотой запас, представляющий собой государственный фонд золота в слитках и монетах, хранящийся в центральном эмиссионном банке или казначействе страны и используемый как резерв при международных расчетах и выступающее одним из средств обеспечения устойчивости валюты Государственного банка, стал ускоренно сокращатся, на что в декабре 1905 г. в правительственных кругах был поставлен вопрос о прекращении основанного на золоте денежного обращения. Это было бы равносильно признанию государственного банкротства[299]. Расчетные отношения с внешними кредиторами удалось сбалансировать лишь благодаря займу во Франции. Это позволило не вводить новых налогов и сохранить свободный размен банковских билетов на золото[300].

В середине декабря 1905 г. Коковцов с поручением от Николая-II и в качестве агента русского правительства отбыл в Париж решить для России вопрос о значительном кредите. Для свода государственного баланса в 1906 г. нужен был заем в 700 млн. руб., из-за угрозы дестабилизации в золотом обращении и далее всей системы кредита. В результате условных переговоров с влиятельными управляющими парижских банков и государственными лидерами Франции, весной 1906 г. В. Н. Коковцову удалось заключить заем на 2250 млн. франков, или 843 млн. руб. по официальному курсу, и тем самым значительно облегчить нарастающие финансовые проблемы, при выручке 1878 млн. франков, или 83,5 % нарицательной суммы, в 1906 г. Россия частично получила 679 млн. руб., что обеспечило временную устойчивость бюджета. Позже он писал: «Я благодарю судьбу и за то, что мне дано было выстоять около этого великого дела, которому суждено было спасти Россию от финансового расстройства»[301].

Неопределенность организационных и правовых вопросов в заключении займов и увеличивающихся по ним процентным платежам сформировали заинтересованную позицию В. Н. Коковцова в отношении к высшему представительному органу — Государственной думе. Он традиционно придерживался точки зрения о необходимости выборного органа в структуре управления, хотя отлично знал позицию Николая II, и, зачастую, вступал в противоречия с более чем половиной Совета министров по этому вопросу[302].

Невыгодные условия займа и торопливость его заключения до открытия I Государственной Думы не предполагали его публичное обсуждение, хотя по принятым в начале 1906 г. Основным законам Российской империи утверждение бюджета и производимых правительством займов требовало представительного рассмотрения. Обсуждения в Думе всех законопроектов, касающихся бюджета, и, после заключения, утверждались верхней палатой — Государственным Советом и императором, а не единоличным утверждением императора по докладу министра финансов. В порядке, определенном законодательством, В. Н. Коковцов должен был ежегодно вносить на рассмотрение Думы государственный бюджет. Что касалось и займовых операций правительства, которые должны были проходить публичную процедуру согласований.

Его отношения с I и II Думами не сложились. По мнению В. Н. Коковцова, для них было свойственно «огульное осуждение всего слышанного, то же презрение ко всем нам и то же неудержимое стремление сместить власть и сесть на ее место»[303]. С позиций государственного деятеля, высшего царского сановника, В. Н. Коковцов понимал свои выступления в Думе как «борьбу» с «неудержимой злобой расходившегося, „народного представителя“, возомнившего себя уже полновластным хозяином захваченного им положения»[304].

Полномочия Думы устанавливались Основными законами, согласно которым «при обсуждении проекта государственной росписи не могут быть исключаемы или видоизменяемы такие доходы и расходы, которые не внесены в проект росписи на основе действующих законов, положений, штатов, расписаний, а также от Верховного управления последовавших»[305]. С появлением Думы вопросы бюджетной политики впервые стали предметом широкого гласного обсуждения, но и здесь, в частности смета императорского двора, вообще не подлежала думскому обсуждению.

Динамичная работа сложилась у него только с III и IV Государственными думами, где после убийства П. А. Столыпина он выступал одновременно и как председатель правительства. Вопросы государственного бюджета постоянно были в центре критики думских оппонентов В. Н. Коковцова — кадетов П. Н. Милюкова, А. И. Шингарева, Н. Н. Кутлера. Критиковал бюжетную политику В. Н. Коковцова и член Государственного совета проф. И. Х. Озеров, считавший, что необходимо более активно вкладывать средства в развитие, а не только в накопление денег, не находящих применения[306]. В целом государственный бюджет России за период управления В. Н. Коковцовым финансовым ведомством отвечал теоретическим представлениям министра финансов о его сбалансированности. Во многом это было достигнуто за счет собственного потенциала страны: рост косвенных налогов и винная монополия составляли основные источники доходов казны[307].

Устойчивый характер развития финансово-экономическая система Коковцова приобрела после 1907 г., когда стала восстанавливаться хозяйственная жизнь страны. «Я не был новатором в деле управления русскими финансами, и не проложил новых путей для экономического развития страны. Моя роль была гораздо более скромная — я старался сберечь, сохранить и развить то, что было сделано моими предшественниками»[308]. В. Н. Коковцов способствовал выходу из экономического кризиса начала 1900-х гг. и быстрому расширению государственного бюджета. «Для нарастания первого миллиарда обыкновенных доходов, — отмечалось в официальном издании Министерства финансов, — потребовалось 30 лет (1867–1897), для второго — 11 лет (1898–1908), тогда как на третий миллиард доходы увеличились всего только за пять лет». Для В. Н. Коковцова этот третий миллиард являлся «показателем того развития хозяйственной жизни страны, которое дало возможность покрывать столь же быстрое увеличение расходов государства»[309].

В канун первой мировой войны благодаря экономическому подъему 1909–1913 гг. и введенному министром финансов режиму экономии в расходах, доходная часть суммарного российского бюджета приобрела положительный характер.

Официально финансовое ведомство отмечало «ускорению нарастания государственных доходов, бесспорно, в значительной мере содействовало развитие двух крупных хозяйственных операций — железнодорожной и винной»[310]. Протяженность казенных железных дорог превышала 40 тыс. из 70 тыс. верст общероссийской сети.

К «чрезвычайным» затратам бюджета относились прежде всего расходы на ведение войн и на ликвидацию последствий стихийных бедствий (неурожаи, наводнения и т. п.), большую часть которых казна получала за счет внешних и внутренних займов. В результате двойного счета финансовому ведомству удавалось сводить «обыкновенный» бюджет с положительным сальдо, реальный же дефицит проходил по графе бюджета «чрезвычайного»[311].

В 1909 году перед поездкой на Дальний Восток В. Н. Коковцов сообщал Николаю II, что финансы России находятся в полном порядке, но потребуется кредит в 85 млн. руб[312]. По сравнению 1906 г. фонды поднялись на 22 %. «За последние два месяца, — сообщая министр финансов, — Государственный Банк увеличил свой золотой запас на колоссальную сумму — свыше 75 млн. руб.»[313].

Общий золотой запас России «достиг небывалой цифры — 1 425 000 000 руб и такого запаса не имеет теперь ни одна страна мира»[314].

Государственный бюджет 1913 г. (обыкновенный, чрезвычайный и суммарный) по сравнению с 1900 г. представлял следующую картину в динамике:

График 6. Государственный бюджет России в 1900–1913 гг[315].

Винная монополия, как наиболее доходная статья бюджетных поступлений, введенная на территории Европейской части страны в 1895–1897 гг. определяла государство единственным продавцом в сфере крепких напитков, и к 1905 г. покрывала всю империю, включая западно — и восточносибирские области. Продажа спирта, вина и водочных изделий представлялась исключительным правом. Производство спирта и водки производилось на частных заводах только по заказам казны и под наблюдением акцизных чиновников[316].

Источники поступлений в доходную часть обыкновенного бюджета за 1900 и 1913 гг. складывались из следующих статей:

График 7. Доходная часть обыкновенного бюджета по источникам поступлений за 1900 и 1914 гг. (млн руб.)[317]

Доходная часть ординарного бюджета формируемая из прямых (поземельных, имущественных и подати) и косвенных (таможенных, акцизов и сборов) налогов оставалась в рамках 45 %, а вес вненалоговых поступлений, связанных с доходами от казенных имуществ и капитала, составлял около 35 %. Основными статьями дохода стали винная монополия, за первые десять лет XX в. бурно выросшая более чем в 7 раз, и доход от железнодорожного хозяйства: в 1900 г. они обеспечивали свыше 28 % ординарных доходов, то в 1913 г. — за половину (более 50 %). Если прирост доходов от эксплуатации казенных железных дорог может быть занесен в актив финансового ведомства, то усиленная продажа государством водки населению не может быть отнесена к достижениям казны.

«Пьяный бюджет» финансовой системы В. Н. Коковцова был объектом постоянных публичных выступлений различного рода деятелей и особенно с думской трибуны. Винная монополия давала казне значительный доход — приблизительно 80 млн. руб. в год (за 1904–1914 гг — 805,7 млн. руб)[318].

Парируя обвинения в «спаивании народа», Министерство финансов отмечало то, что государство гарантирует потребителю качественный продукт, и отговаривалось низким потреблением алкогольных напитков в России в сравнении с развитыми странами: «По размерам душевого потребления вина Россия занимает предпоследнее место в Европе»[319].

Коммерческий эффект от монополии экономисты высоко не оценивали, т. к. по всему винному хозяйству казна переплачивает на ценах спирта (с потерями от отмены акциза сельских обществ, городов и земств), но чисто бюджетнооборотные результаты монополии, представляющие для правительства основную ценность, не подлежали сомнению. За первый год существования казенной торговли спиртными напитками в 1895, бюджет получил за вычетом всех издержек чистого дохода 16 млн руб., в 1913 г. — 675 млн руб., или примерно 25 % всего ординарного и экстраординарного бюджета. При этом значительная часть поступлений от монопольной торговли водкой определялось ростом цен на нее, достигших к 1908 г. верхнего установленного предела — 8,40 руб. за ведро. По подсчетам М. И. Фридмана казна получила от повышения цен на водку от 13,9 млн руб. (1904 г.) до 96,5 млн руб. (1912 г.). В 1910 г. казна получила 89,5 млн руб., тогда как в 1908 г. эта сумма составляла всего 51,6 млн руб. Выраженный «алкогольный» характер государственной росписи доходов и расходов послужил одним из аргументов для смещения главы правительства Коковцова в начале 1914 г. П. Л. Барк при официальном представлении императору на замещение должности министра финансов определился однозначно: «Нельзя строить благополучие казны на продаже водки, необходимо ввести скорее подоходный налог»[320].

В довоенный период структура российского бюджета не подвергалась значительным изменениям. Расходная часть бюджета определяла непроизводительные (военные, содержание госаппарата, платежи по долгам и займам и др.) и производительные, направленные на финансирование экономики и социально-культурные нужды по государственным программам и имуществу (см. график 8.).

Из данных графика 8 видно соотношение производительной и непроизводительной статей расходного бюджета, которое стабилизировалось: непроизводительная сфера оттягивала на себя значительные суммы, но к 1913 г. её объем несколько снизился (с 61,8 до 59,1 %). Экономический рост и создание предварительных условий для прогрессивной динамики общего развития (расходы на образование), поднялись с 38 % до 41 %. Но результативность по анализу современников, была явно недостаточной для создания равновесной экономики в ряду индустриально развитых держав.

Последовательность В. Н. Коковцова учетной накопительной практике ставила его в жесткие условия оборонительной политики в отношении всех министров, которые изыскивали денежные средства для отраслевого развития и не поддерживали «всеобщее» накопление.

График 8. Структура расходной части государственного бюджета России за 1900 и 1913, 1914 гг. (млн руб.)[321].

И. X. Озеров призывал использовать государственный кредит на постройку железных дорог, улучшение водных путей и т. п., в целях подъема экономического благосостояния населения и индустриального развития крестьянской России[322].

В силу своего подчиненного положения В. Н. Коковцов совершенно отказаться от займов не мог, но принципы от их воздержания ради сохранения бюджетного равновесия им не исключались.

В 1909 г. была проведена очередная кредитная операция в Париже, в основном, для погашения выпуска 1904 г. краткосрочных обязательств казначейства. Синдикат банкиров смог привлечь 525 млн руб. И далее, до первой мировой войны, государственных займов Россия за рубежом не производила. Но гарантированные правительством займы, формально частные, определенные на расширение и модернизацию российской железных дорог получили свое развитие.

Бездефицитный бюджет с золотым обеспечением в отношениях с европейскими кредиторами поддерживал стабильный курс русских государственных фондов на иностранных биржах. Во второй половине 1909 г. под влиянием общего экономического оживления «государственная роспись доходов и расходов», как официально именовался российский бюджет, приобрела положительное сальдо. В этой относительно благополучной ситуации просьбы о новых займах могли только повредить финансовой репутации империи. Идеалом главы финансового ведомства был опиравшийся на внутренние источники, «конституционный», т. е. утвержденный Думой, бюджет, призванный продемонстрировать Европе способность правительства к модернизации и вместе с тем незыблемость финансового положения России.

Успешная стратегия финансовой политики позволила В. Н. Коковцову с уверенностью говорить о хорошем состоянии государственных финансов в 1909 г.[323]

22 сентября 1909 г. он информировал Николая II о росписи доходов и расходов на 1910 г. Обыкновенные доходы были исчислены с избытком в 26 млн. руб. Для покрытия чрезвычайных расходов требовалась кредитная операция в 85 млн. руб., которая была доступна внутреннему рынку, и за границу обращаться не требовалось[324]. Это свидетельствовало о развитии производительных сил страны. Накоплению средств способствовал урожай 1909 г., благодаря чему укреплялся государственный кредит России. По словам В. Н. Коковцова, «наше денежное обращение, благополучно пережившее большие невзгоды, находится теперь, благодаря Богу, в таком положении, в каком оно не было еще ни разу со времен введения золотой валюты в 1897 году»[325]. В доказательство этому В. Н. Коковцов приводил следующие аргументы. В апреле 1909 г. на Берлинском фондовом рынке были выпущены российские железнодорожные облигации, гарантированные правительством, по курсу 88 % за 100. В сентябре 1909 г. такой же выпуск был совершен по цене 93 % за 100, т. е. с повышением на 5 %. Курс российского рубля повысился: при размене на германские марки получалось вместо 216 марок за 100 рублей (как в 1906 г.) свыше 217 марок. В. Н. Коковцов отмечал, что «в связи с таким состоянием курса к нам ежедневно доставляется из-за границы большое количество золота и за последние два месяца Государственный Банк увеличил свой золотой запас на колоссальную сумму — свыше 75 млн. руб. Наш общий золотой запас достиг небывалой цифры — 1 425 000 000 р. и такого запаса не имеет теперь ни одна страна мира»[326]. Коковцов очень переживал за состояние финансов России, поскольку от этого зависел ее международный авторитет: «Дай Бог лишь, чтобы ничто не нарушило этого постепенного, но очевидного и неопровержимого даже нашими недругами, возрождения России»[327].

После увольнения В. Н. Коковцова на его имя пришло много телеграмм от представителей банковских кругов, биржевых объединений и деятелей, акционерных обществ[328]. В некоторых выражалась благодарность за «постоянное столь милостивое отношение к предприятию общества, которое благодаря Вашему Высокому покровительству получило возможность восстановить свою деятельность и этим дать заработок нескольким тысячам трудящихся»[329].

Расходы, определяемые на государственное управление и внешнюю политику, покрывались в большей своей части за счет внутренних накоплений. Железнодорожную сеть же страны на 70 % субсидировали из внешних финансовых и фондовых источников.

Казенный ипотечный кредит, развиваемый Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками, более производительно использовал внутренние накопления и особенно в условиях столыпинской аграрной реформы достиг значительных масштабов. Таким образом, внутренний долг накануне мировой войны выступал целям дополнительного финансирования правительственных программ и расширения операций ипотечных банков, внешние же ресурсы использовались в компенсирующей практике внутренних накоплений, направленных государственным кредитом на непроизводительные обороты.

7 июня 1904 г., в ведение Государственного банка было передано заведывание учреждениями мелкого кредита, которым банк отныне должен был давать ссуды на образование капиталов и формирование оборотных средств[330]. Между тем к 1905 г. эмиссионное право Государственного банка оказалось практически исчерпанным.

В России, необходимо отметить, действовал самый жесткий эмиссионный закон, ограничивающий эмиссию бумажных денег, и со стороны предпринимательских кругов, финансовое ведомство было устойчивым объектом критики, тем более, что политика накопления золотой наличности в 1910-х гг. превратилась в самоцель. В деле кредитования промышленных предприятий роль Государственного банка последовательно переходит к усилившимся частным акционерным банкам, и прежде всего в Петербурге.

Более 15 % внешних долгосрочных обязательств России было размещено в Германии, причем русская казна проводила здесь кредитные операции со времен Бисмарка, и далее в начале XX в., в наметившихся отношениях противостояния блока Антанты и «срединных держав». Осуществленный в апреле 1906 г. международный золотой заем окончательно привязал Россию к Антанте и лишил ее свободы маневра на международной арене.[331] Великобритания по объему «русских долгов» значительно уступала нейтральной Голландии, банкиры которой традиционно оказывали финансовые услуги российским императорам, а США в виде кредитора России определился только в годы первой мировой войны.

Опережающая динамика внутренних капиталовложений к моменту мирового военного столкновения стабилизировала государственный долг России после резкого скачка 1904–1906 гг. и выявила тенденцию к ослаблению внешней зависимости. Структурные изменения государственной задолженности, наряду с бездефицитным бюджетом и основанным на золоте денежным обращением, являлись необходимыми условиями успешного функционирования финансовой системы. Проводимая Коковцовым политика воздержания от новых заграничных займов не отрицала их необходимости для России, и предусматривала лишь «известный» перерыв на международном рынке, уверенно оперирующем русскими фондами. «Для экономического нашего развития, — отмечалось по этому поводу в официальном издании российского финансового ведомства, — мы, вероятно, еще долго будем вынуждены прибегать к помощи иностранного капитала, а следовательно, будем увеличивать нашу заграничную задолженность и текущие по ней платежи»[332].

Удельный вес прямых налогов в России среди стран «большой четверки» отличался самой низкой ставкой, фактически вдвое уступая Германии и Великобритании. Прямое обложение носило выраженное преобладание податей с торговли и промышленности (промысловый налог) над обложением земли и городской недвижимости. Если промысловый налог в 1913 г. составлял 55 % всех прямых сборов, то поземельный с налогом с городских недвижимых имуществ и квартирным — всего 32 %, и это все отражало интенсивный индустриальный рост национального хозяйства на рубеже XIX–XX в., а также являлась следствием целенаправленной налоговой политики в производительное развитие поместного дворянства. В 1896 г. по случаю восшествия на престол Николая II оклад поземельного налога был снижен наполовину и восстановлен в ранее действующих рамках лишь десть лет спустя, тогда как ставки промыслового обложения росли динамично.

К 1906 г. замена раскладочной системы взимания поземельного налога окладной системой не произошла. Проведенные на основании Закона от 8 июня 1893 г. оценочные работы к 1906 г. были еще далеко не завершены. Министерство финансов признавало, что в отличие от западноевропейских стран значение в России государственного поземельного обложения «крайне ничтожно». Тем не менее обложение земель земскими сборами (в 1913 г. по 40 губерниям эта сумма составляла 116 млн руб.), мирскими сборами (около 56 млн руб.) и страховыми платежами (более 22 млн руб. в год) заставляло финансовое ведомство соблюдать в проектах увеличения поземельного налога «большую осторожность»[333]. Налоговая политика правительства в начале XX в. претерпела два этапа. На первом, вплоть до 1907 г., в условиях русско-японской войны и внутренних беспорядков правительство стремилось расширить налоговую базу для расширения государственного бюджета и одновременно сделало ряд налоговых уступок для успокоения податного сословия. Манифестом 3 ноября 1905 г. наполовину были уменьшены, а с 1907 г. окончательно отменены выкупные платежи. Указом 5 октября 1906 г. повсеместно упразднена архаичная подушная подать, взимавшаяся до того в некоторых областях империи. После 1907 г., в условиях наступившего политического «успокоения» страны, Министерство финансов разработало целый пакет налоговых предложений, призванных пополнить доходную часть бюджета. Стратегическая линия правительства, по свидетельству официального издания финансового ведомства, заключалась «в возможном сообразовании податной тяготы с доходностью облагаемых объектов и в устранении неуравнительности обложения»[334].

В качестве компенсации по выпавшим из оборота бюджетным средствам (более 90 млн. руб. ежегодно) были увеличены в объеме прежние подати — ставки промыслового и государственного поземельного налогов, получили развитие пошлины с переходящих имуществ и ставки гербового сбора, что в совокупности прибавило в бюджет 50 млн руб. Те же цели преследовали и меры косвенного обложения — в 1905 г. повышен акциз на пиво, керосин и спички, в 1909 г. — на табак и папиросные гильзы, что определило замещение в бюджете, возникшее после отмены выкупных платежей. Далее, в 1910 г. в результате реформы по обложению городских недвижимых имуществ, утверждена ставка государственного налога в 6 % чистого годового дохода личного владения. Сбор на базе точного учета реальной доходности городской недвижимости в 1911–1912 гг. вырос с 20 млн руб. до 37 млн. рублей.

Проект Министерства финансов о приближении российской податной системы к лучшим мировым образцам и последовательным вводом подоходного налога встретил серьезную оппозицию имущих слоев и не был введен вплоть до мировой войны, и только в 1916 г. было принято положение о подоходном налоге, но реально в императорской России до февраля 1917 г. он так ни разу и не был собран[335].

Депутаты Государственной думы, обсуждая земские и городские вопросы бюджетного устройства, писали: «Россия стоит среди других государств на последнем месте по развитию прямого обложения (к которому причислено все городское и земское обложение) и на первом — по использованию источников косвенного обложения (включая и винную монополию). При такой тяжелой для необеспеченных масс населения структуре своей финансовой системы и весьма небольших затратах по государственному бюджету на производственные нужды страны, Россия отличается крайне слабым развитием бюджетов органов местного самоуправления, почти целиком идущих на удовлетворение культурно-хозяйственных потребностей народа»[336].

Бережливость В. Н. Коковцова не способствовала его популярности среди министров, которые считали приоритетным вкладывать средства в развитие (порой не только в промышленное, но и в личное), а не в накопление[337]. Отдавая должное его профессионализму, министры имели с Коковцовым натянутые, а зачастую и конфликтные отношения. Князь М. Андронников, оправдываясь в письме императору за нападки «Нового времени» на финансовую политику В. Н. Коковцова, сообщал, что причиной тому «гнусная интрига, которая ловкой и умелой рукой ведется против нашего выдающегося государственного деятеля Владимира Николаевича Коковцова»[338]. Газета, по замечанию М. Андронникова, был вынуждена пойти на поводу у «настойчивых и упорных преследователей, поддерживаемых не только некоторыми партиями Государственного Совета и Думы, но и самим Председателем Совета Министров а также и вновь назначенным Министром путей сообщения». Причину этой интриге дал сам В. Н. Коковцов: при «самом решительном закрытии кредита алчным аппетитам многих, даже высокопоставленных лиц, привыкшим смотреть на казну, как на дойную корову», что «давным-давно лишало сна завистливого премьера, случайно выскочившего на вершину власти, этого властью опьяненного и только и думающего как бы избавиться от столь независимого, заслуженного и опытного сотрудника, как Владимир Николаевич Коковцов»[339].

Характеризуя В. Н. Коковцова прежде всего как охранителя государственных средств, у исследователей может создаться впечатление, что эта черта вела к другому — накоплению через повышение налогов. Однако важно отметить, что на высшей финансовой должности он многократно отстаивал перед императором необходимость не увеличивать налоговое бремя населения. На этот счет у него была своя концепция, которая органично вписывалась в финансовое представление о России в целом.

В письме Николаю II, которое было написано в 1905 году во время войны с Японией, Коковцов обращал внимание, что при проведении военных расходов у многих государственных деятелей зародилась мысль о повышении податного обложения. На что Коковцев аргументировал: «для России такой способ представляется недопустимым, что платежные силы ее населения, как о том неоднократно свидетельствовали Государственный контролер и Министерство финансов, уже напряжены до крайней степени… у нас путем введения новых налогов трудно достигнуть значительных результатов в смысле увеличения государственных доходов. Что же касается возлагаемых нередко надежд на привлечение к несению податных тягот все больших, чем ныне, размерах состоятельных классов посредством введения подоходного налога, то установление этого налога с серьезными продуктивными результатами возможно только в государствах, достигших высокой степени благосостояния…»[340]. Несмотря на острую нужду бюджета в деньгах, он просил императора «не изъявлять своего согласия на подобную меру и в тяжелую годину военных невзгод не возлагать на русский народ податной тяготы, превышающей его силы»[341]. В условиях войны значительную сумму дохода могло дать налогообложение предметов массового потребления, но последние, признавал Коковцов, итак были обложены высоко[342].

После увольнения Коковцова многие понимали, что вместе с ним наступает и конец определенному финансовому курсу. В телеграмме, уже бывшему министру, публицист Л. А. Тихомиров писал: «Я к сожалению не думаю, чтобы для России наступили обстоятельства, допускающие безопасное отступление от той осторожной финансовой политики, которой держались Вы и благодаря которой Вы так высоко поставили наши финансы и этим создали условия экономического подъема России»[343].

В рескрипте об отставке В. Н. Коковцова с должности министра финансов Николай II особенно его благодарил за «ревностное отношение к делу и отличающую Вас бережливость», а также за то, что «государственные росписи в течение ряда лет заключаются в превышении доходов над расходами, и свободная наличность средств государственного казначейства достигла небывалых размеров»[344]. Говоря о необходимости смены государственной политики в области финансов, Николай II подчеркнул, что «нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения духовных и хозяйственных сил множества моих верноподданных. А посему необходимо направить финансовую политику к изысканию государственных доходов, добываемых из исчерпаемых источников государственных богатств и от народного производительного труда, при соблюдении разумной бережливости, постоянно соединять заботы об увеличении производительных сил государства с заботою об удовлетворении нужд народа»[345].

Чины ведомства, прощаясь с В. Н. Коковцовым, отмечали в ответной речи, что «бюджет государства является зеркалом, в котором отражается хозяйственная и экономическая жизнь страны, ее рост или упадок»[346] и с этой точки зрения бюджет в период министерства В. Н. Коковцова был в безупречном состоянии. Действительно, если подводить итог, то следует отметить, что если по росписи 1905 г. общий итог обыкновенного и чрезвычайного бюджетов составлял 1 980 000 000 (т. е. около 2 млрд. руб), то в проекте росписи, предложенной В. Н. Коковцовым в Государственную думу на 1914 г. эта сумма составила 3 млрд.535 млн. руб, то есть за 10 лет бюджет увеличился на 78 %. Чины ведомства отмечали: «Каким бы пессимизмом не отличаться, нельзя отрицать, что государство, бюджет которого за 10 лет дал прирост в 78 %, находится не в стадии упадка или статического равновесия своих экономических сил, а в их росте и процветании»[347]. Вместе с тем следует отметить, что процветание национальной экономики связано не с бездефицитным бюджетом, а с тем, куда направляются финансовые потоки.

Поступления доходов с таких статей, которые свидетельствуют о культурном, торговом и промышленном росте увеличились за десятилетие пребывания В. Н. Коковцова в должности министра финансов. Так, в 1905 г. доходы с почтовых, телеграфных сообщений, железных дорог, лесных богатств страны, государственного промыслового налога, гербового сбора определялись в 739 млн. руб, а по смете на 1914 г. исчисляются в сумме 1 миллиарда 430 млн. руб, т. е. дали прирост 94 %[348]. В. Н. Коковцов участвовал в рассмотрении вопросов о предоставлении льгот, ссуд и пособий губерниям, городам, об организации кредита для городов и земств (1911 г.).

В той части бюджета, которая касается удовлетворения духовных и просветительских нужд и некоторых экономических, также виден прогресс: так, расходы по смете министерства народного просвещения, Святейшего Синода, на врачебную помощь и по смете землеустройства и земледелия в 1905 г. определялись 99,8 млн. руб., а по смете на 1914 г исчислялись в 412 млн. руб., то есть расходы эти увеличились за десятилетие на 313 %[349]. За этот же период денежные капиталы в стране выросли на 68 % (с 11,3 млрд. руб. до 19 млрд. руб)[350]. Эти успехи были достигнуты невзирая на последствия русско-японской войны, постоянных неурожайных лет в Приволжских губерниях. Такие успехи вызывали заслуженное удивление финансистов и экономистов в Западной Европе[351].

Уходя в отставку, В. Н. Коковцов так комментировал роспись доходов и расходов на 1914 г.: «Все предусматривавшиеся на 1913 г. расходы, как обыкновенные, так и чрезвычайные, покрылись по проекту росписи сполна ожидавшимися в 1913 г. доходами и притом почти исключительно обыкновенными, так как чрезвычайных поступлений ожидалось в 1913 г. только 10 млн. руб.»[352].

Вместе с тем, в газете «Новое время», критично настроенной к В. Н. Коковцову, М. Меньшиков в язвительной статье «Закат и восход» обращал внимание на то, что рост доходов — не только заслуга Коковцова: «Коковцов должен слушая речи, задать себе вопрос: „Неужто благодаря именно моим трудам повысились доходы от железных дорог, а С. В. Рухлов тут будто бы ни при чем? Неужто же я и лесное ведомство заставил давать доход, как будто нет хозяина лесного ведомства — А. В. Кривошеина? Неужели же я, а никто другой заставил обывателей писать больше писем и посылать больше телеграмм?“»[353]. Автор отмечает, что нелишне было бы и заметить, что кроме Коковцова «действовал же немножко и еще „некто в сером“, именно 180-миллионный народ»[354]. Что касается нового финансового курса, автор статьи связывал его с тенденциями сокращения пьянства и ослаблением алкоголизма в стране[355]: «Сколько мне известно, П. Л. Барк не разделяет весьма распространенного суеверия, будто без водки мы не получим государственного бюджета. Мы его получим может быть с лихвой, если хоть немножко организовать труд народный путем доступного ему кредита»[356]. Автор статьи выражал мнение известной политической группы, принявшей участие в смещении Коковцова — А. В. Кривошеина, С. В. Рухлова и др.

Проведение модернизационных процессов в типовой индустриализации «слаборазвитых стран» большинством западных специалистов по идеалистическим теориям ускоренного развития сводились к следующему[357]: а) поскольку у этих стран нет капиталов для индустриализации, нужно содействовать иностранным капиталовложениям; б) целесообразно поощрять неравенство в доходах, ибо только появление очень больших доходов позволяет осуществлять сбережение, необходимые для последующего роста капиталовложений и национального дохода; в) поскольку люди в традиционном обществе не привыкли сберегать свои доходы, нужно всемерно содействовать появлению класса предпринимателей, который и откроет путь к экономическому развитию. Ядром преобразований в духовной сфере виделись ценности либерализма, а Эйзенштадт считал, что это ядро образует «развитие культурного стереотипа»[358].

Теоретики модернизаций признают, что в разных странах общественная активность вызывается или внутренними причинами острой необходимости экономических преобразований, или уверенной динамичностью более развитых стран. Связующим звеном сложных взаимодействий в организационных изменениях выступает личность, и особенно в формировании программы последовательных мероприятий. Модернизация в России исторически носила персонифицированный характер: ее инициатором выступал монарх. Преобразование экономики и необходимость реформирования управления, тем не менее во главе с монархом, определяло:

а) не давать поводов к умалению международного статуса России как великой державы;

б) вознести самодержавную власть в прогрессивном виде.

В России со времени великих реформ глава государства представлял собой высшего «архитектора» и «гаранта» социального и промышленного развития, и всегда формирующийся слой предпринимателей однозначно зависел от власти с её «правилами игры» для «частного капитала». Постоянная борьба между образом высшего «гаранта» и «мелким» предпринимательством по сегменту личных влияний в общей совокупности чиновничьей камарильи несло для Российской империи известный риск всевозможных и непредвиденных потрясений. Прощать международные долги, обычно в интересах очередных третьих международных взыскателей, по какому-либо субъекту из обоймы международного присутствия, способствовать незаконному обогащению, якобы страдающих стран-дебиторов, становилось для России проблемой.

На фоне функциональных возможностей государства (право собственности на основные железные дороги, управление рынком земли, контроль над финансами) развиваются и усиливаются центробежные тенденции, что позволяет бюрократической элите проводить в какой-то мере бесконтрольную политику, не согласуя ее со слаборазвитыми представителями прогрессивных начал. Модернизация хозяйственной деятельности в силу значимости её для дальнейшего национального развития, по факту отдельно взятого «заговора» повелительных верхов и при минимальном участии общественности, невозможна и обречена на обструкцию. Задачи, решение которых преследовалось еще в эпоху великих реформ, с созданием инфраструктуры для широкого проявления потенциала частной собственности: финансовых систем, бирж, предпринимательства и кооперативного движения во всевозможных организационно-правовых формах, в конечном счете и обозначали направления модернизации.

Российское бюрократизированное правительство определило свои приоритеты в экономической политике:

а) решающая регулятивная роль государства;

б) протекционизм;

в) твердая национальная валюта.

В. В. Алексеев и И. В. Побережников считают, что одной из особенностей российской модернизации является внешний импульс его развития, связанный с использованием зарубежного опыта. Они определяют этот тип модернизации как «феодальный», отмечая в качестве инициатора государство как своего рода «верховного покровителя»[359].

Итак, В. Н. Коковцов, замыкая, фактически, череду талантливых государственных деятелей дореволюционной России, внес значительный вклад в дело модернизации экономики России. И, несмотря на то, что его политика во главе Совета министров зачастую сопровождалась противоречиями и недостаточностью, неполнотой предпринимаемых мер, именно 1913 год, год его полномочий, все исследователи безоговорочно считают годом наивысшего подъема экономики дореволюционной России.

Либеральная пресса критиковала финансовую политику В. Н. Коковцова по нескольким направлениям. Доводами служили положения о росте экспорта хлеба из-за границы; росте вооружений в других странах по сравнению с Россией[360]. Подвергалось анализу либеральной общественности и состояние сельского хозяйства, которое должно «перейти к более интенсивным формам производства на основе современных методов хозяйства или же застыть в своих традиционных формах, что было бы равносильно неуклонному и все более глубокому упадку»[361].

Следует отметить, что еще М. Х. Рейтерн обратил внимание, что в России министр финансов находился в особенном положении: «все другие ведомства имеют общий интерес в увеличении расходов. Не говоря уже о случаях, когда делается расход сомнительной надобности, существует столько предметов, действительно и настоятельно требующих новые положительно полезные расходы. За полезное увеличение расходов все другие ведомства награждаются успехом дела и общею благодарностью», а министр финансов, в случае если он вынужден сокращать расходы, всеми порицается[362], «…но ожидать, чтобы он постоянно делал из дважды два — пять, это значит предаваться намеренному заблуждению»[363].

После отставки В. Н. Коковцова не было экономических сил, которые сожалели бы о его уходе. «Русское богатство» так прокомментировало это: «Хороших слов для него не оказалось ни в правой, ни в умеренной, ни в прогрессивной и левой прессе. И даже в официальных актах, оглашенных одновременно с отставкой, его финансовая политика нашла лишь условную похвалу и довольно решительное неодобрение. Разные внешние обстоятельства, которыми сопровождалась отставка, вызвали некоторое сочувствие к гр. Коковцову, как к человеку. Но и это сочувствие высказали почти одни его ближайшие сотрудники по министерству финансов»[364].

В конечном итоге даже положительные моменты финансово-экономического управления страной под руководством В. Н. Коковцова признавались с оговорками. Содействие учреждению мелкого кредита и кооперативному движению было, но оно признавалось недостаточным, а ввиду отсутствия ряда законодательных актов и трудноосуществимым[365]. Действительно, как показывает конфликт с А. В. Кривошеиным, этот упрек был закономерен.

Второе обвинение В. Н. Коковцову было связано с тем, что он поддерживал высшие классы дворянского сословия, «буквально перекармливая их, давал им больше, чем могла вместить их производительная энергия»[366]. Учрежденный 31 мая 1860 г. Государственный банк России, в котором сосредоточилось все государственное кредитование на краткосрочный период, на протяжении своей деятельности имел свои призванием развивать промышленность, сельское хозяйство. На самом деле Госбанк занимался в большей степени «не кредитованием торговли, промышленности и сельского хозяйства, не совершенствованием разнообразия платежно-расчетных инструментов, а ликвидацией задолженности старых казенных банков, накоплением запаса для денежной реформы, поддержанием вексельного курса кредитного рубля на внешних рынках и периодическим предоставлением „неуставных ссуд“ терпящим бедствие коммерческим банкам»[367]. В. Н. Коковцов, придя к управлению министерством финансов, стал контролировать деятельность Государственного банка. Сумма по учетным операциям и остаткам на специальных текущих счетах под векселя на 1 января 1914 г. составляла 595,7 млн. руб. На этот период банк ссудил на процентные бумаги 202,6 млн. руб., сельским хозяевам дал кредит на 68,1 млн. руб, промышленникам — 16,5 млн. руб[368]. С. Ю. Витте привел данные, что в 1910 г. учетно-ссудные операции Государственного банка, «содействующие высшим классам», достигали максимальной цифры 385 млн. руб., а в 1913 г. они дошли до 1,100 млн. руб.[369]

Таким образом, представление более полной картины социально-экономических преобразований XIX — начала XX вв. определяет и раскрывает в первую очередь развитие национальных правовых институтов России в области аграрного, промышленного и торгового законодательства, а также показывает стагнацию государственного управления при крайне неэффективной финансовой учетной политике, отождествляющей в себе самодержавие и консерватизм.

Рубеж XIX–XX столетий были ознаменованы кардинальными сдвигами во всей системе мирового хозяйства: шел активный процесс модернизации тяжелой промышленности, укрупнение предприятий, их объединение в монополистические союзы. При этом для России остро стоял вопрос определения в выборе долгосрочного приложения финансовых сил. Традиционно он решался путем не частных, а преимущественно государственных инвестиций. В. Н. Коковцов был также проводником этой линии: при нем продолжалось активное финансирование государством железнодорожного строительства. В 1906 г. прекращение выкупных платежей потребовало поиска новых источников инвестиций, одним из них стали иностранные фондовые привлечения. В. Н. Коковцов пытался с посредством оптимизации налогов (при этом он был противником их существенного увеличения) сгладить негативные последствия расширенного давления иностранного капитала и получить возможность расплатиться по внешним займам. В этой ситуации была предпринята попытка увеличения товарности сельского хозяйства через реформы П. А. Столыпина. В. Н. Коковцов поддерживал идеи П. А. Столыпина, но в сельское хозяйство инвестиции делал менее охотно, чем в тяжелую промышленность и железнодорожное строительство. В целом, приоритетная ориентация российской промышленности на иностранные инвестиции привела к тому, что в России к 1914 г. слой отечественных инвесторов так и не сложился. Неумение реализовать в национальных интересах выгоду от увеличения товарности сельскохозяйственного производства, незавершенность аграрной реформы, а также стремление во что бы то ни стало обеспечить бездифицитный бюджет в годы первой мировой войны отрицательно сказались на хозяйстве и способствовали обострению социальных противоречий.

Принимая во внимание зависимость правительства от императора и его окружения, можно констатировать, что декларации ряда главных государственных деятелей о народном благе и процветании России были в основе своей беспочвенными. Бесконтрольность и абсолютизм самодержавия, распространяясь на экономические интересы, не импонировали ни западным цивилизациям, ни прогрессивной Российской интеллигенции.

Это объясняет, почему Россия оказалась единственной в Европе страной, где реформы, ориентированные на экономическую эффективную дифференциацию и создание сильного среднего класса, провалились. В этих условиях выбор действий у Коковцова был ограниченным, что воспринималось им как норма, выступая исполнителем воли Николая II он не претендовал на выдвижение реформаторских инициатив и последовательно проводил инерционную политику модернизационного импульса, вектор которого был повелительно задан еще с 19 февраля 1861 года.

Глава III. Политический курс премьер-министра в условиях трансформационного кризиса Российской империи

3.1. Внутренняя политика правительства под руководством В. Н. Коковцова

До второй половины XIX века в России координация деятельности важнейших звеньев государственного механизма осуществлялась главным образом под личным патронажем монарха. В 1850–60-е годы в центре внимания правящих кругов встал вопрос о координирующем ведомства центре. В 1857 году был создан Совет министров — «высший совещательный орган под председательством императора, образованный для рассмотрения дел, ранее разрешавшихся по личным докладам министров и главноуправляющих»[370]. Совет министров был непостоянно действующим органом, так как зависел только от воли императора, его положение в структуре государственных органов было неопределенным[371]. В его состав входил председатель Комитета министров, министры и главноуправляющие и др. лица[372].

После реформы Совета министров в 1905 г. и учреждения Государственной думы для общественности открылись перспективы быть выслушанными «наверху»: лицам разных сословий была предоставлена возможность через Совет министров на имя Николая II подавать проекты преобразований[373], а не устраивать по этому поводу собрания[374]. Ситуация в стране была настолько напряженной, что общественность сразу же откликнулась на эту возможность: материалы предлагаемых преобразований только за 1905 год составили в фонде Совета министров несколько огромных дел[375]. Многие хотели лично участвовать в преобразованиях[376], правоконсервативные силы наоборот, восприняли преобразования негативно[377]. Так или иначе, но в обществе назрела необходимость реформирования социальной, политической, идеологической сфер жизни.

Анализ Особых журналов Совета министров, в которых отражались наиболее важные государственные дела, подлежащие рассмотрению на заседаниях министров, позволяет сделать выводы о нескольких направлениях внутренней политики, в решении которых принимал участие и Коковцов сначала как товарищ министра финансов, а затем как министр финансов и председатель Совета министров[378]. В период 1905–1914 гг. наиболее важными вопросами во внутренней политике являлись следующие:

1) революционное движение, являвшееся объектом внимания на многих заседаниях Совета министров[379]. В советский период эта политика имела однозначную оценку «карательной»[380], дающей властям «законное» право административного произвола[381]. Действительно, огромные территории страны регулярно объявлялись на особом положении, вводилась усиленная охрана. Из наиболее часто обсуждаемых районов были нефтяной край Баку, степные районы Туркестана, сельские местности Европейской части России, некоторые районы Сибири, а также Санкт-Петербург, Киев, Одесса, Польша[382].

2) национальная политика[383];

3) рабочий вопрос[384];

4) экономические проблемы[385];

5) переселенческое движение и проблемы наделения крестьян землей[386];

6) проблемы выдачи ссуд и помощи населению, пострадавшему от неурожая или стихийных бедствий[387];

7) реформирование в различных областях общественной жизни[388].

Политический курс правительства диктовался ситуацией, которая сложилась в стране, и оценками, которые давали ей различные общественные силы. Сразу после назначения В. Н. Коковцова на должность председателя Совета министров в 1911 г. на его имя стали приходить проекты государственного переустройства. Общественность ждала выражения четкой политической программы. Либеральные силы были настроены на реформирование политической и социальной сфер. Были среди проектов и предложения о необходимости ужесточения внутриполитического курса. В письме М. Т. Веселовского В. Н. Коковцову давалась такая оценка политической ситуации: «Выступление террористов в Киеве несомненно ободрит революцию на дальнейшие дерзкие и неожиданные покушения: будут сделаны все усилия, чтобы создать атмосферу паники и в этом направлении будут работать не только подполье, но и силы подземные, каковы, например, печать известного направления, некоторые фракции Государственной думы и в первую голову университеты»[389]. Автор письма призывал сделать «борьбу с террором делом первейшей необходимости»[390], руководствуясь при этом девизом: «„Убивать и не добивать!“ — это я сам сочинил на улице и едва ли от принципиального сочувствия к самим террористам»[391]. Обосновывая такие меры, М. Т. Веселовский обращал внимание на то, что в стране «повсюду приблизительно тоже: халатность, распущенность, под дымкою вреднейшей иллюзии „успокоения“ толстые залежи социального недовольства, вполне притом уважительного, достойно мотивированного»[392].

Пик политического влияния В. Н. Коковцова пришелся на период 1911-января 1914 г., когда он совмещал пост премьер-министра с постом министра финансов. Это совмещение должностей усиливало его позицию как премьер-министра, но оно же вызывало критику в его адрес. Можем ли мы говорить, что В. Н. Коковцов как председатель Совета министров не смог наладить работу механизма государственного управления, и его действия во многом были предтечей кризиса 1917 года? Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо разобраться в том, какие полномочия, какую свободу действий предоставляла должность премьер-министра в России, были ли у Коковцова планы государственного переустройства или отдельных сфер политической жизни, которые бы он хотел реализовать, занимая этот пост. Помимо этого, следует рассмотреть проблему политической культуры того периода, которая тормозила реализацию реформаторских инициатив. Конечно, личность способна совершать поступки, которые преобразуют обстоятельства жизни, а Россия начала XX века как раз нуждалась в лидере-политике, способном предотвратить скатывание к всеобщему краху.

Существуют разные точки зрения современников относительно назначения В. Н. Коковцова на этот ответственный пост. Многие, например, А. И. Гучков, говорили о спешке при назначении: «Так лавочку не передают своему приказчику, как государь передал Коковцову Россию»[393]. Говорил о поспешности такого назначения и А. Ф. Кони — член Государственного Совета, сенатор, юрист, который позже отрицательно оценивал вообще практически всю кадровую политику и назначения Николая II[394]. Мария Петровна Бок, дочь П. А. Столыпина, положительно оценивала назначение В. Н. Коковцова на пост премьер-министра: «В 1911 году, когда мой отец пробыл у власти всего пять с половиной лет, идеи его ещё не успели пустить корни достаточно глубоко… Когда не стало его, всё здание, построенное им, рухнуло. Первые годы после его кончины оно поддерживалось ещё его верным сподвижником В. Н. Коковцовым, но его управление Россией было, увы, очень непродолжительным»[395]. С. Ю. Витте отразил своё мнение относительно назначения на этот пост Коковцова довольно негативно, так как считал его «по природе умным, но с крайне узким умом, совершенно чиновником»[396]. Тем не менее, он считал, что из трёх претендентов на должность премьер-министра (помимо В. Н. Коковцова — начальник Главного управления землеустройства и земледелия А. В. Кривошеин, министр юстиции И. Г. Щегловитов) В. Н. Коковцов, «как деятель», является «более серьезным, но что касается интриг, то он этим двум не уступит, а может быть, еще в этом роде деятельности посильнее их»[397]. Называя В. Н. Коковцова карьеристом, С. Ю. Витте дал такой прогноз его начинающейся деятельности премьер-министра: «Коковцов может и разделять и не разделять проекты, но будет делать то, что он считает в данный момент для себя выгодным; раз он достиг цели, к которой отчасти стремился, хотя достиг по обстоятельствам, от него не зависящим и им не предвиденным, а именно встал на место Столыпина, он будет продолжать такую политику, какую пожелают наверху, а так как, с другой стороны, и Столыпин тоже вел такую политику, какую желали наверху, для того, чтобы не уйти со своего поста, то, следовательно, Коковцов будет делать то же самое, что делал Столыпин»[398]. Он будет стараться, считал С. Ю. Витте, смягчить крайние направления столыпинских реформ, «дабы его не заподозрили наверху в его либерализме и дабы не лишиться, хотя на золотник, высочайшего благоволения»[399]. Эти мнения свидетельствовали о том, что в Коковцове видели продолжателя политики Столыпина, хотя и обделенного реформаторскими качествами. Камергер И. Тхоржевский, похоже, верно заметил, что «власти Столыпина не было уже дано никому. Крайние русские фланги начали уже брать верх над центром. О вожде-премьере не было уже и помину»[400].

Из наиболее существенных административных достижений В. Н. Коковцова на посту председателя Совета министров являлось изменение внешнеполитического механизма. МИД, ранее напрямую подчиненный царю, а не председателю Совета министров, должен был теперь сообщать премьеру обо всех вопросах внешней политики, имеющих общее значение. Эти вопросы должны были активно обсуждаться Советом министров в полном составе, причем премьер мог сам выносить их на Совет[401]. В. Н. Коковцов подчеркивал, что это необходимо, т. к. «между внутренней и внешней политикой государства имеется… органическая связь», и указывал на необходимость «согласованных действий всего правительства». Он говорил, что нужно учитывать положение «во всех частях государства», а также «торгово-промышленные интересы России»[402].

Стараниями В. Н. Коковцова участие председателя Совета министров в переговорах с главами правительств по международным делам превращало его в их равноправного партнера, чего не было раньше, что с удовлетворением констатировал В. Н. Коковцов после поездки в Европу осенью 1913 года[403]. Итак, в отличие от П. А. Столыпина, который находился в курсе вопросов внешней политики приватным образом (С. Д. Сазонов был его зятем), В. Н. Коковцов добился официального приказания царя сообщать главе кабинета такого рода дела. Тем самым он мог на законном основании влиять на внешнеполитические решения. Т. о., благодаря В. Н. Коковцову роль председателя Совета министров в решении внешнеполитических вопросов существенно возросла. Но Николай II, в принципе, по-прежнему отрицательно относился к этой стороне деятельности главы правительства. По свидетельству В. Н. Коковцова, царь вообще был очень недоволен тем, что «председатель Совета министров близко входит в дела внешней политики»[404]. В частности, обращение иностранных послов и других государственных деятелей к В. Н. Коковцову, а не к главе дипломатического ведомства, считалось нежелательным, хотя в то же время число подобных случаев на практике возрастало[405].

В. Н. Коковцов был сторонником преобразований, которые инициировались бы самим ходом внутренней жизни. В этом направлении им как премьер-министром было предпринято упорядочение отчетности губернаторов[406], которые были непосредственным источником ознакомления Николая II с ходом управления на местах и развитием духовной и материальной жизни населения. В то же время они служили ценным материалом для разработки законных предположений и мероприятий[407]. Эти отчеты о состоянии губернии составлялись ежегодно с 1827 г, когда циркуляром министра внутренних дел начальникам губерний вменено было в обязанность не менее 1 раза в год объезжать все подведомственные им уездные города. О результатах ревизии находящихся в них учреждений докладывалось непосредственно царю[408]. Коковцов считал, что «такое положение всеподданнейших отчетов естественно должно влечь за собою тщательное отношение к этим отчетам в смысле, между прочим, всесторонней разработки новых предположений»[409]. Между тем, во многих отчетах эти преобразования не прорабатывались, а намечались «в виде соображений, причем в некоторых случаях проектируемые мероприятия крупного значения оказывались явно невыполнимыми»[410]. В. Н. Коковцов призывал к более детальной проработке отчетов, на основании которой «наверху» могли бы сделать выводы о необходимых преобразованиях. Данное начинание встретило препятствие со стороны министра внутренних дел Макарова, который, защищая небрежную форму проработки отчетов, считал, что «причины этого явления заключаются, главным образом, в личных качествах и условиях служебной деятельности начальников губерний. Действительно, не подлежит сомнению, что успешное выполнение губернаторами означенной выше ответственной и трудной задачи требует большой опытности, весьма хороших способностей и уменья излагать свои мысли, причем необходимо также и свободное время для зрелого обсуждения накопившегося материала. Между тем не все губернаторы совмещают в себе упомянутые выше качества, а лежащие на них другие служебные обязанности так многочисленны и трудны, что для спокойной кабинетной работы у них не остается ни времени, ни сил»[411]. Заканчивая мысль, Макаров подводил вывод к невозможности предложенных В. Н. Коковцовым мер: «если Ваше Высокопревосходительство признаете безусловно необходимым принять меры к достижению большей правильности и единообразия губернаторских отчетов, то, по моему мнению, скорее следовало бы пересмотреть в Совете министров всю Высочайше утвержденную программу составления этих отчетов, а не ограничиваться частичным ее разъяснением путем отдельных циркуляров»[412]. В. Н. Коковцов, настаивая на необходимости упорядочить эти отчеты, просил Макарова выработать рекомендации и уведомлял его, что передает дело на обсуждение в Совет министров[413].

В отличие от западных парламентарных монархий, царский Совет министров не был ответственным перед представительными учреждениями. Российского премьера назначал и отправлял в отставку только царь[414]. Николай II с самого начала отрицательно относился к идее создания т. н. «объединенного» правительства, т. е. правительства, в котором бы взгляды министров не противоречили точке зрения председателя Совета министров по основным вопросам государственного управления[415]. Позже Николай II прямо говорил, что вступление в состав правительства «целой группы лиц с какой-то программой» было для него неприемлемо[416]. Этим с самого начала была заложена конфликтность в отношения между председателем и отдельными членами Совета министров, что, видимо, было гарантией самодержавной власти для Николая II.

В беседе с А. В. Кривошеиным он в 1913 году прямо заявил, что «политически однородный кабинет не предвиден в установлении о Совете министров»[417]. По его мнению, для объединения деятельности ведомств было достаточно ввести в практику хотя бы совместное обсуждение министрами вопросов управления. При таком отношении к политическим воззрениям министров в любой попытке образования однородного правительства Николай II не усматривал ничего другого, как стремления умалить свою власть. Итак, позиция царя была одной из причин столкновения интересов. Николай II был подвержен различного рода влияниям, и через него правительство было воплощением противостояния различных группировок, преследующих свои интересы. С этой точки зрения можно говорить о том, что даже при наличии программы реформ премьер-министру было довольно сложно провести ее в жизнь. Реорганизованный Совет министров не поколебал и ничем не ограничил самодержавную власть. Из вышесказанного следует, что уже при создании этой должности подразумевалось, что возможности для самореализации при ее занятии будут ограничены.

В связи с этим можно задаться вопросом о причинах, обеспечивающих прочное положение премьер-министра в этом «море подводных течений». Видимо, немаловажное значение имела личность самого премьера, его способности, кадровая политика, умение повлиять на царя при принятии тех или иных решений. Не только политические, административные, профессиональные качества играли роль в способности премьер-министра удержать свое положение, но неформальные связи с членами т. н. «камарильи», фаворитами, членами семьи Романовых, определенные «царедворские» таланты, способности «игры на противоречиях» в окружении Николая II. Именно такими качествами должен был отличаться премьер-министр, чтобы войти в историю как лидер[418].

Свои «всеподданнейшие доклады» министры обязаны были согласовывать с председателем Совета министров. Но так как «всеподданнейшие доклады», представляемые на «высочайшее» одобрение, излагались императору при личной встрече, то есть «кулуарно», они позволяли отдельным министрам проводить решения, минуя Совет министров и точку зрения председателя[419].

С самого начала вступления в эту должность В. Н. Коковцов оказался председателем кабинета, разобщенного во взглядах. Этому размежеванию способствовали отчасти и его первые действия на посту премьер-министра. Дело в том, что В. Н. Коковцов был против того, чтобы устраивать погромы еврейских поселений после убийства П. А. Столыпина[420]. Это было не только выражением его взглядов, но и условием сохранения международного престижа России в глазах кредиторов. Но этого было достаточно, чтобы правые выразили недовольство в его адрес. В этом отношении характерна выписка из письма К. Н. Пасхалова — калужского помещика, дворянина, помощника министерства финансов, действительного статского советника, члена русского собрания, русского монархического союза, Союза Русского Народа Д. А. Хомякову в Москву от 3 октября 1911 года: «… В отношениях своих к иудину племени Коковцов держится того же заблуждения, как и все его предшественники, будто все благополучие России находится в зависимости от благоволения жидовских банкиров»[421]. Правые вообще не склонны были положительно оценивать его назначение. Помощник министра внутренних дел при Столыпине и командир одного из корпусов жандармов П. Г. Курлов писал впоследствии: «5 сентября 1911 года целая эпоха закончилась… и погибла совершенно», т. к. Столыпин заменен был «его личным и политическим врагом». Факты этой «вражды» он привести затруднялся, но его мысль сводилась к заключению, что у Столыпина на первом месте были «интересы государства», а у Коковцова — «свои личные»[422]. Итак, с самого начала вступления В. Н. Коковцова в должность председателя Совета министров его отношения с «правыми» обострились, чему способствовала не только его предыдущая репутация умеренно-консервативного деятеля, но и умеренная национальная политика, в частности, по еврейскому вопросу.

В. Н. Коковцов в 1917 году дал показания в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, опираясь на которые, мы можем охарактеризовать некоторые аспекты его кадровой политики при назначении кого-либо в Совет министров. В период пребывания В. Н. Коковцова на посту председателя Совета министров не все члены кабинета стремились к проведению солидарной с председателем политики. Идейно-политический климат в правительстве характеризовался зачастую враждой на межличностном уровне. Но Владимир Николаевич практически ничего не мог с этим поделать: «Увольнять министров я не мог, я настойчиво просил об увольнении министра народного просвещения Кассо, потому что знал, что он при некоторых достоинствах, которые многие за ним признают, он был человек умный, цельный, но человек озлобленный, узкий, не уважающий чужого мнения, раздражавший людей без всякой надобности, но я успеха в этом отношении не имел»[423]. Назначение, как и увольнение министров, было прерогативой монарха. Добиваться того состава Совета министров, какой был бы желателен ему, Коковцов не мог — он был человек, как он выразился, «другого склада»[424]. Здесь, очевидно, он отметил неспособность жестко требовать от Николая II наличия того состава кабинета, который был удобен для проведения его решений.

В период, когда В. Н. Коковцов был председателем Совета министров, министрами внутренних дел были правые чиновники. При вступлении в должность Коковцова министром внутренних дел, в частности, назначен по просьбе В. Н. Коковцова А. А. Макаров. В письме Николаю II Коковцов рекомендовал Макарова как человека, который будет «достойным доверия» и «спокойно, уверенно и твердою рукою» наведет порядок в стране[425].

Назначения на министерские посты характеризуют кадровую политику Коковцова. С. Ю. Витте считал, что Коковцов указал на Макарова как на «человека очень ограниченного, но ничем не замаранного, по-видимому, человека искреннего, хотя сделанного не из того теста, которое было бы нужно для министра внутренних дел по настоящему времени. Прежде всего, Макаров не имеет, и никогда не будет иметь по качеству своей личности какого-нибудь серьезного авторитета»[426]. А. А. Макаров отличался склонностью к «строгому формализму, который, по свойству его личного характера, осложнялся любовью к канцеляризму. „Бумага“ отнимала у него массу времени: он зачастую работал до раннего утра… Он жизни не знал и смотрел на нее под углом прокурорско-бумажного зрения»[427]. Коковцов, когда просил Николая II назначить Макарова, стремился заверить царя, что никогда не будет «искать какого-либо главенства и готов отдать всю силу моего разумения на то, чтобы облегчить министра внутренних дел»[428]. Очевидно, Коковцов рассчитывал, что Макаров будет обладать по сравнению с ним слабым политическим «весом», и при случае чего его можно будет заменить. Вместе с тем себя Коковцов считал не способным на «низкие интриги»[429].

Затем А. А. Макарова сменил не менее правый Н. А. Маклаков, бывший черниговский губернатор, чуть не закрывший Думу[430] и принявший активное участие в интриге против В. Н. Коковцова[431]. На это агентура председателя Совета министров доносила: «Правые шепчутся между собою и находят, что уход А. А. Макарова является торжеством „коковцовского режима“»[432]. Правые опасались, что с увольнением Макарова из кабинета наступят более либеральные времена. Но это увольнение было проведено с одной целью — назначить на его место Маклакова. В Думе, например, уже вскоре понеслись слухи, что «Маклаков… в полном единении с князем Мещерским, стремится обессмертить свое имя возвращением Государю того неограниченного самодержавия, которое действительно принадлежало царскому роду» и «хочет распустить IV Государственную думу»[433].

Важно отметить, что правая группа: А. А. Макаров (затем Н. А. Маклаков), И. Г. Щегловитов, В. К. Саблер, С. В. Рухлов, вела открытую борьбу с председателем Совета министров. Сторонниками В. Н. Коковцова остались маловлиятельные П. Н. Харитонов, С. Д. Сазонов, С. И. Тимашев[434]. Сам В. Н. Коковцов так оценивал позже в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства «конфигурацию Совета по его составу, по распределению лиц, характеру разногласий»: «Положение Совета министров при мне было довольно оригинальное. В нем, несомненно, было две группы лиц, которые между собой были спаяны, соединены, если можно так выразиться, внешними узами, а внутренние разногласия были с первого дня и совершенно очевидные. В резком несогласии с другими стояла группа лиц Макарова…»[435].

Николай II, как уже было сказано ранее, с самого начала создание однородного кабинета не предполагал. Поэтому В. Н. Коковцов видел безуспешность своих попыток просить его об этом. Следует заметить, что в этом отношении В. Н. Коковцов занял компромиссную позицию. Не продолжая настаивать на увольнении Н. А. Маклакова, он одновременно стремился избежать конфликтности.

Н. А. Маклаков вел «свою игру», открыто заявляя, что объединенного правительства не существует, а то, которое есть, не может обеспечить порядок в стране. Куманин доносил: «По словам Маклакова, думцы считают, что „отсутствие объединенного правительства всего пагубнее отражается на местной жизни“, поскольку влечет за собой дурное казенное правление»[436].

Именно с интригой правых следует связывать отставку В. Н. Коковцова. Этот вывод позволяют сделать не только агентурные сведения[437], но и ряд замечаний представителей высшей бюрократии как российской, так и из-за границы[438]. В. Н. Коковцов сообщал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, что «был уволен в результате „целой цепи охотников“». «Целая совокупность людей и ряд условий сделали это, рано или поздно это должно было быть. Во главе этой охотничьей цепи… стоял князь Мещерский. Мещерский меня не любил с моих молодых лет»[439]. Далее В. Н. Коковцов рассказал, что, будучи еще молодым, он присутствовал на одном обеде, где В. П. Мещерский оклеветал статс-секретаря К. К. Грота, которого В. Н. Коковцов очень уважал. И В. Н. Коковцов сказал прямо, что Мещерский клеветник. Кроме того, Мещерский знал, что В. Н. Коковцов придерживается того строя, который был в 1906 году узаконен. В. Н. Коковцов старался не отказываться выступать в Думе, это считалось лишним со стороны монархистов[440].

В памяти современников В. Н. Коковцов остался как председатель Совета министров без программы действий. Именно это вызывало сожаление: «Ужасно, по моему мнению, — говорил один из них, — то, что на посту Председателя Совета Министров, т. е. руководителя политики, у В. Н. Коковцова никакой системы не было»[441]. Еще один современник — С. Е. Крыжановский, писал: «Нельзя не пожалеть, что власть преждевременно выпала из рук Петра Аркадьевича, чтобы перейти к его преемникам. Развернувшиеся международные события, несомненно, были бы использованы им в интересах России, и уже в силу своего неуступчивого характера он, нет сомнений, оказался бы несравненно выше тех слабых и боязливых людей, в руки которых эта власть попала»[442].

Предстоящая декларация правительства в IV Государственной думе вызывала большие надежды и ожидания, что правительственный курс прояснится. В этом документе излагалась не только точка зрения самого В. Н. Коковцова по коренным вопросам дальнейшего развития: в ней выразилась и позиция Николая II. По словам В. Н. Коковцова, «такой акт как декларация шел как предварительное испрошение»[443]. Таким образом, основной курс выражал Николай II, а его проводником был В. Н. Коковцов. После представления декларации на В. Н. Коковцова посыпались упреки, что в декларации он постарался удовлетворить интересы всех политических сил[444]. Но очевидно, что, прежде всего, такая неопределенная политика была свойственна Николаю II, а В. Н. Коковцов лишь отразил это в своей декларации. С другой стороны, ни В. Н. Коковцов, ни сам царь не были ее авторами: 19 июня 1912 года (декларация же была обнародована 5 декабря 1912 г.) Коковцов запросил у министерств и ведомств сведения и соображения относительно дальнейшего развития официального законодательства для подготовки правительственной декларации, с которой он должен был выступить во вновь созданной IV Государственной думе[445]. Итак, это был коллективный продукт, отражавший настроения того момента в правящих кругах вообще, своеобразная сводная компиляция предложений министерств.

Рассмотрим ту часть декларации, которая касалась, прежде всего, вопросов внутренней политики. В стенографических отчетах Государственной думы декларация была опубликована под заголовком «Заявление председателя Совета министров»[446].

Прежде всего, председателем правительства было заявлено об основной линии деятельности IV Государственной думы. Было подчеркнуто, что правительство продолжает идти по пути правовых преобразований политической системы, начатых 17 октября 1905 года[447].

Важное место в этой декларации сохраняли вопросы национальной политики. Известная позиция Коковцова в этой сфере осталась неизменной: «Под сенью русского двуглавого орла достаточно простора для спокойной жизни всех народностей, населяющих наше отечество»[448]. Однако, несмотря на толерантные взгляды Коковцова в этом отношении национальная политика проводилась очень четко: инородные элементы по отношению к русским и православным вообще были далеко в неравноправном положении. Например, когда в Совете министров рассматривалось частное дело по прошению княгини Е. С. Гедройц о разрешении ей выкупить от лиц русского происхождения ее родовое имение в Подольской губернии, — это прошение было отклонено в основном по тому, что Гедройц — полька римско-католической веры[449].

По трем журналам заседаний Совета министров по вопросу о вольной колонизации Дальнего Востока Николай вынес вердикт: «Конечно только русскими»[450].

В период премьерства В. Н. Коковцова проводится та же линия национальной политики, что и при прежних председателях правительства — защита территорий от иностранного заселения, русификация окраин. На заседаниях Совета министров регулярно рассматривались вопросы окраин. Для упрочения политического положения России на Дальнем Востоке, ослабленного войной с Японией, на одном из заседаний было признано необходимым, наряду с другими мероприятиями, «принять некоторые меры против чрезвычайно усилившегося за последнее время наплыва в Приамурский край представителей Желтой расы, постепенно захватывающих местные природные богатства и вытесняющих из этого края русскую предприимчивость и русский труд»[451]. От местного населения к приамурскому Генерал-губернатору поступали жалобы на «засилье китайцев»[452]. Китайцы могли жить в более неприхотливых условиях, продавали недоброкачественные товары, контрабанду. Лавки китайцев являлись «питательными пунктами для хунхузов и всякого род китайских бродяг, наводняющих нашу тайгу, беспощадно истребляющих пушного и всякого другого промыслового зверя и представляющих явную угрозу для общественной безопасности»[453]. В городах китайцы захватили почти всю торговлю. По донесениям, не было ни одного селения, где бы не было китайской лавки[454]. На заседании 16 июня 1912 г. члены правительства поддержали точку зрения В. Н. Коковцова, который являлся убежденным сторонником защиты русского труда на Дальнем Востоке от представителей «желтой расы»[455]. В. Н. Коковцов высказал мнение, что запретительных мер в этом отношении будет недостаточно, поскольку пока экономически дешевле для русских предпринимателей будет нанимать китайцев, такие случаи будут иметь место. Так как полицейскими мерами здесь не обойтись, В. Н. Коковцов предлагал обратить внимание на способы защиты границы от «проникновения китайцев». Развивая эту тему на совещании, Совет министров принял меры к ограничению провоза китайцами предметов первой необходимости и платья, которые затем перепродаются своим соплеменникам. Отменялся беспошлинный ввоз китайских товаров в пределы пятидесяти верстной полосы, пограничной с Китаем. Вместе с тем приамурскому генерал-губернатору рекомендовалось обратить внимание на санитарные условия содержания рабочих, что удорожило бы труд китайцев. Оригинальной являлась мысль запретить работать в русские праздничные дни. Эта мера обусловливалась тем обстоятельством, что «в то время как рабочих дней в году у русских всего лишь около 290, соперничающие с ними китайцы работают не менее 355 дней в году»[456]. Рекомендовано было начать разработку законодательства об ограничении найма иностранных рабочих на части промышленных, сельскохозяйственных предприятий и золотых приисках (исключая те прииски, где труд китайцев использовался для переработки уже выработанного сырья). Предлагалось также четко определить те области, где бы китайцы могли торговать согласно ст.7 Пекинского договора 1860 г., но не более того. К таким областям предлагалось отнести: города Благовещенск, Владивосток, Зея-Пристань, Николаевск, Никольск-Уссурийский и Хабаровск, а также пятидесятиверстную пограничную с Китаем полосу[457].

Коковцов разделял взгляды на необходимость дальнейшего культурного и экономического развития и освоения Дальнего Востока. Китайская Восточная железная дорога постоянно находилась в поле его зрения[458]. Этому способствовало и то, что как министр финансов Коковцов выполнял обязанности шефа Пограничной стражи. В случае военной угрозы со стороны Китая В. Н. Коковцов предлагал задействовать как военных служащих КВЖД[459].

Что касается финляндского вопроса, то его постановка вообще была связана с тем, что в 1909 году Столыпин «переносит центр тяжести с Гучкова на Балашова, с „реформ“ на национализм»[460]. Суть «похода на Финляндию» в основном сводилась к нивелировке полномочий сейма[461]. Столыпин так сформулировал главную задачу правительства и Думы в отношении Финляндии: остановить процесс, который при дальнейшем попустительстве приведет «к почти полному обособлению этой страны»[462]. Остановить же его можно только постоянно наблюдая за учреждениями Финляндии, управляя ее телеграфом, железными дорогами, таможней и т. д. Ряд законопроектов был поставлен на повестку дня Думы в октябре 1911 года, т. е. уже после смерти Столыпина (законопроект о запрещении воинской службы гражданам Финляндии[463]), и были приняты в течение четырех заседаний. Во всеподданнейшем докладе Николаю II 4 ноября 1911 г. В. Н. Коковцов писал, что после его объяснений по финляндскому вопросу «отношения между Думою и Правительством приняли чрезвычайно благоприятное настроение. Не знаю только надолго ли. Прежние пересуды, всевозможные басни и прямые измышления совершенно прекратились и так называемое консервативное большинство, состоящее из октябристов, националистов и правых стало проявлять не только на словах, но и на деле готовность идти навстречу желаниям правительства»[464]. Казалось, это только начало похода на Финляндию. Но на деле вплоть до 1917 года ничего сколько-нибудь значительного против Финляндии предпринято не было. На наш взгляд, это связано, прежде всего, с особенностями видения национального вопроса В. Н. Коковцовым. Есть много данных, свидетельствующих о том, что политику национализма он не поддерживал[465]. Его участие в правительственной поддержке «финляндских» законопроектов, на наш взгляд, можно связать со стремлением В. Н. Коковцова обеспечить себе поддержку со стороны правых в начале деятельности в III Государственной думе. Как отмечал он позже, речь в поддержку этих законопроектов «обеспечила мне на некоторое время очень хорошее положение в Думе»[466]. О своей политически несогласованной речи в отношении Финляндии в октябре 1911 г. он оправдывался в письме к Николаю II: «я отнюдь не желал допустить какой-либо „программной декларации… Для меня выше всего знать впечатление и суждения Вашего Императорского Величества и я буду ожидать их, хотя бы в самой краткой форме, с величайшим нетерпением. Они необходимы мне для того, чтобы я мог избежать повторения в будущем ошибок, если одна из них совершена мною в настоящем случае“[467]. Стиль письма свидетельствует о том, что Коковцов стремился создать благоприятное впечатление о себе и „наверху“, и в Государственной думе.

Польский вопрос наряду с финляндским также являлся одним из актуальных для национальной политики. Весной 1905 г. полякам было разрешено преподавать польский родной язык и пользоваться польским языком на переменах, но крупномасштабная реформа в этом направлении так и не состоялась[468]. Данная политика не претерпела существенных изменений и в период премьерства В. Н. Коковцова, хотя в 1913 г. готовился законопроект о даровании Польше самоуправления[469]. Министр внутренних дел Маклаков писал Николаю II о недопустимости введения в польских государственных учреждениях польского языка, иначе все окраины потребуют того же, „русской государственности и даже единству России будет нанесен большой удар и большое искушение“, и империя развалится[470].

В декларации В. Н. Коковцов наметил важнейшие направления деятельности правительства в нескольких областях жизни: первыми были заявлены меры „в области местного самоуправления“. Критику вызвало предложение о „налаживание земского и городского самоуправлений“. Председатель Совета министров пояснил, что его он провозгласил пока в качестве проекта преобразования.

В отношении крупномасштабных реформ в области земского самоуправления В. Н. Коковцов был настроен, видимо, нерешительно[471]. Следует отметить, что земская тема в начале XX века заняла особое место во внутренней политике правительства в связи с поисками выхода из обострявшегося политического кризиса. Поводом к полемике послужили разрабатывавшиеся в МВД проекты распространения земств на неземские губернии и некоторого расширения их хозяйственной компетенции. Определенная децентрализация управления и расширение местного самоуправления рассматривалось некоторыми представителями российской бюрократии как средство укрепления основ самодержавия, местной хозяйственной организации и одновременно как способ удовлетворения некоторых претензий оппозиционных кругов общества[472]. В. Н. Коковцов, заняв пост премьер-министра, отказал земцам в проведении любых мероприятий. Г. Е. Львов, с трудом выпросивший у П. А. Столыпина разрешение на предоставление помещения для заслушивания докладов о работе земств, добился личной встречи с В. Н. Коковцовым. Но она оказалась безрезультатной. В. Н. Коковцов заявил ему, что земцев „нельзя никуда пускать. На практике вы всегда захватываете больше, чем вам разрешено“[473]. В III Думе правительство проводило земские реформы, которые, однако, были не такими крупномасштабными, как требовала жизнь. В качестве примера приведем конкретные законопроекты в этом направлении. Еще в конце III Думы В. Н. Коковцов внес на обсуждение законопроект „Об отпуске сверхсметного кредита в 3 000 000. р. на выдачу ссуд земствам на неотложные сметные расходы“. Под этим подразумевалась помощь „земствам, пострадавшим от неурожая в прошлом году“ с рассрочкой долга на три года[474].

Еще через несколько заседаний был внесен законопроект министра финансов и министра внутренних дел „Об улучшении земских и городских финансов“[475], на который депутатами возлагались немалые надежды. Речь шла „о снятии некоторых повинностей с земств и городов и о принятии некоторых земских расходов на счет казны“, однако сразу же оговаривалось, дабы не возбуждать лишних надежд, что „коренного вопроса об улучшении земств и городов этот доклад не касается“[476]. Все вносимые по земствам законопроекты принимались почти единогласно. От этого звучного законопроекта депутаты ждали особенно многого. При обсуждении вопроса почти все выступавшие высказывались в духе Шингарева: он сказал, что земский вопрос — „один из самых главных вопросов страны… огромной важности“, от которого зависит „правильное развитие культуры нашей страны“[477]. Однако уже несколько часов спустя всем стало ясно, что представитель министра финансов в Государственной думе, выдвигая на обсуждение столь громкий проект, имеет ввиду, как он пояснил, дотации на определенную цель. До депутатов стало доходить, что министерство финансов хочет „дать столько, чтобы не было заметно“[478]. Улучшение финансового положения городов, как пояснил, наконец, спустя несколько часов, помощник министра финансов, предполагалось через такую меру, как возврат городам стоимости воды, потребляемой расположенными в них военными частями. Т. е. речь шла о конкретной сумме — получить городам облегчение на сумму 5 000 000. р.[479]. Член думы Петровский, тогда как другие подвергли такую скупость осуждению, призывал не упустить шанс и принять „хотя бы одну статью, которая городам давала бы какой-нибудь плюс“[480]. Другие же предлагали взять в казначейство ряд более существенных городских расходов — например, на полицию. Но представитель министра финансов отклонил вопрос об ассигновании средств на содержание городовых и полиции, так как „определить эти расходы одной статьей невозможно“[481].

Закончив обсуждение этого вопроса, представитель министра финансов внес на обсуждение следующие вопросы, с которыми он пришел в Думу: „Законопроект об увеличении кредита на выдачу мелочных пособий семьям умерших и отставных членов министерства финансов“[482], и подобные не крупномасштабные законопроекты. Такова была в целом политика в отношении земств в то время, когда председателем Совета министров был В. Н. Коковцов. Суть „земской политики“ была вполне определенна — никаких кардинальных новшеств при сохранении видимости, что работа в этом направлении какая-то делается. Работа эта действительно была, но результаты ее были не такими значительными, как того требовала ситуация и добивались либеральные слои общества.

Тем не менее ситуация начала XX века требовала от него признать необходимость реформирования этой области, поэтому в декларации в начале деятельности IV Государственной думы дано такое размытое объяснение конкретного плана дальнейших действий, которое еще „требует длительных соображений в виду значительной сложности некоторых его сторон“[483].

Либеральная общественность требовала более широких прав для земств. На имя Коковцова приходили проекты, законодательную сторону которых он обсуждал с министром внутренних дел. В этой переписке Макаров согласился, что „потребность в союзах и объединениях земских учреждений для совместной деятельности по осуществлению экономических и других мероприятий, входящих в круг их ведения, в настоящее время признается действительно назревшей“[484]. Критикуя размытость мер по развитию земского движения в декларации Коковцова, Марков-2 справедливо отметил: „Почему необходима реформа самоуправления? Сие осталось неизвестно, ибо сам председатель министров сказал, что это преобразование требует тщательных соображений“[485]. Так что один из коренных вопросов, требующих разрешения, остался в продекларированном виде, о возможных путях его осуществления ничего сказано не было[486].

Специальное место в декларации занимали „Меры к непосредственному упорядочению различных сторон местной жизни“. Под этим подразумевались: вопросы „народного здравия“, „общественного призрения“, законопроекты по страховому, пожарному и дорожному делу. „Область обеспечения прав личности“ предполагалось привести в желаемый вид путем внесения законопроектов „о неприкосновенности личности и об исключительном положении“, о „неприкосновенности прав отдельных лиц“. Это удовлетворило ожидания центра, откуда депутаты выкрикнули „браво“[487]. В качестве положительных мер, предложенных в этой области, можно отметить проекты нового устава о печати „в целях правового развития свободы слова“, на что некоторые отреагировали словами Маклакова: „Еще только разрабатывается?“[488] В этой области, пояснил Коковцов, „правительство вполне сознает всю желательность замены административных репрессий судебным порядком преследования правонарушений в области печатного слова“[489]. Правые ожидали большего от правительственных мер в отношении печати, которая, по их мнению, была настроена на революционную агитацию. Заявление Коковцова о судебных преследованиях делало вопрос разрешимым в плоскости закона. Это не могло удовлетворить ожиданиям консервативных групп, которые видели силу правительства именно в возможности применения административных мер. В период, когда Коковцов возглавлял Совет министров, активное развитие получили такие направления внутренней политики как развитие образования[490], медицинского дела[491].

Что касается страховых проектов, то их разработка велась в Министерстве Промышленности и торговли начиная с XIX века. К разработке были предложены меры о горнозаводских кассах, об обеспечении рабочих дешевым и здоровым жильем, врачебной помощью. Обсуждение этих вопросов было активным в период с 1906 по 1913 гг.[492] В этот период решение рабочего вопроса не раз находилось в непосредственном ведении В. Н. Коковцова[493]. Финансовые игры в „страхование“ с принуждением населения заключать обусловленные срочные сделки „на срок“ позволяли делать значительные изъятия денежной массы из реального сектора экономики и переводить их в непроизводительное самосодержание и роскошное времяпровождение значительной социальной субстрате, позиционирующей себя в прогрессивном качестве.

Ранее, созданный Н. Х. Бунге институт фабричных инспекторов постоянно изменял свою природу и организацию под влиянием рабочей политики министерства финансов[494]. Через фабричную инспекцию создавался механизм взаимодействия правительства и представителей рабочих. 12 августа 1897 г. МВД издало циркуляр о борьбе со сходками и стачками. Согласно четвертому и восьмому параграфам этого циркуляра всех активных участников стачек требовалось обыскивать, арестовывать и высылать. Московская же администрация акцент сделала на втором и пятом параграфах, согласно которым требовалось предотвращать „по возможности, поводы к неудовольствию в тех случаях, когда рабочие имели основание жаловаться“[495]. Это послужило основанием для назначения в Москву комиссии во главе с тайным советником В. Н. Коковцовым. Официально российские промышленность находилась под руководством министерства финансов. Отношения между рабочими и собственниками предприятий регулировала фабричная инспекция. 12 марта 1898 г. министерство финансов предписало членам фабричной инспекции „никоим образом не передавать своих обязанностей полиции“. Московское охранное отделение, как считал В. Н. Коковцов, взяло на себя роль „высшего суда“, выступив в качестве защитника прав рабочих перед чинами фабричной инспекции[496].

В решении рабочего вопроса В. Н. Коковцов был инициатором программы, которая, в конечном счете, была утверждена царем 21 января 1905 г. Она сводилась к четырем пунктам: учреждение больничных касс и примирительных камер, сокращение рабочего дня, пересмотр закона о стачках[497]. В 1905 г. В. Н. Коковцов выступил перед предпринимателями с просьбой рассмотреть требования рабочих беспристрастно, но промышленники отказались от этого предложения[498].

В период премьерства В. Н. Коковцова обострилась социальная напряженность в стране, отмечалось резкое увеличение числа забастовок[499]. Учащаются забастовки на фабриках и заводах, и особенно с нестабильной привлеченной рабочей стратой со скрытым протестным потенциалом. В фондах Совета министров сохранилась большая коллекция донесений инспекторов о росте числа стачек[500]. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков писал С. И. Тимашеву: „Забастовочное движение в Санкт-Петербурге, заметно разрастаясь, все более охватывает предприятия по обработке металлов и в особенности те из них, которые заняты выполнением заказов военного и морского ведомств“[501]. Обращая внимание на экономический характер требований бастующих, Маклаков не видел прямых поводов вмешиваться правительственной власти. Вместе с тем он обращал внимание на то, что систематическое распространение стачек среди тех предприятий, „бездействие которых при современных политических условиях угрожает самым важным государственным интересам, требовало бы самого серьезного внимания, тем более что ничтожность поводов, которые нередко выставляются причинами забастовки, заставляет предполагать другие скрытые побуждения и возможность влияния извне“[502]. В целом можно сделать вывод, что правительство политически неверно оценивало мотивы бастующих.

В качестве мер Н. А. Маклаков предлагал, чтобы органы фабричной инспекции и администрация фабрично-заводских предприятий осведомляли полицию обо всех случаях движения рабочих и причинах забастовки, инициаторах, а также выдвигали бы меры по ликвидации забастовки[503]. Неблагонадежных предлагал „удалять с завода с выплатой зарплаты на несколько дней вперед, что дало бы возможность полиции взять их под усиленный надзор как безработных“[504].

В ответном письме министр торговли и промышленности С. И. Тимашев высказал мнение, что удаление рабочих приведет к росту агитации, а уголовное преследование находил нежелательным. Наиболее разумным он считал вынести рабочий вопрос на заседании Совета министров[505]. В целом Тимашев не оценивал ситуацию как особо тревожную[506] и не усматривал в забастовочном движении каких-либо особо тревожных признаков. Не говоря уже о том, что, как показывает опыт, рабочие обычно пользуются подобными переживаемому периоду оживления экономической жизни для усиленного предъявления к работодателям своих требований»[507]. Карательную политику Тимашев предлагал использовать очень осторожно, «дабы не вызвать оправдательными приговорами вящего развития преступной среди рабочих агитации»[508].

В. Н. Коковцов по этому поводу, правда, в отношении антизабастовочных мер правительства на Кавказе, а не в Санкт-Петербурге писал, что следует восстановить меру, предложенную губернатором: привлекать к уголовной ответственности рабочих, которые забастуют на предприятиях, «имеющих общественное и государственное значение (выработка электрической энергии, водоснабжение, охрана промыслов и перекачка нефти)»[509].

Рассмотрев дело в Совете министров, решили, что наиболее целесообразным решением будет, в пределах разумного, возбуждение судебного преследования против забастовщиков во всех подходящих под признаки вышеприведенных статей закона случаях. «Только при повсеместном, однообразном соблюдении этого требования в сознании рабочих вкорениться уверенность, что виновные всегда несут заслуженное наказание, а с тем вместе немало облегчиться и задача власти»[510]. Правительство считало, что главное — устранение «зачинщиков и подстрекателей», чем можно будет достигнуть «оздоровления рабочей среды»[511]. В Совете министров считали, что забастовки возникают «преимущественно на почве неудовольствия предъявляемых рабочими к работодателям экономических требований и лишь впоследствии приобретают политический характер»[512]. Одной из первоочередных мер, по мнению правительства, могло бы быть «более отзывчивое отношение к указанным требованиям, поскольку они оказываются непреувеличенными и действительно оправдываются повсеместно наблюдаемым ныне вздорожанием жизни»[513]. Министр внутренних дел проинформировал Коковцова, что меры, рекомендованные на заседании Совета министров от 8 августа, взяты на усмотрение и Министерство внутренних дел дало соответствующие распоряжения губернаторам[514].

Циркулярное письмо министра внутренних дел губернаторам, градоначальникам и Варшавскому обер-полицмейстеру свидетельствует, что на деле он проводил те меры, которые были рекомендованы Советом министров[515]. Во-первых, он предлагал наблюдение за фабрично-заводскими предприятиями органами фабричной инспекции и полиции; во-вторых, считал, что взыскания должны взиматься и не подвергаться сложению; в третьих, признавал «уголовную репрессию по тому впечатлению, которое она производит на рабочих, весьма действенным средством для борьбы с забастовочным движением». При этом он обратил внимание, что необходимо предварительно собрать вполне основательные фактические данные, а уже на их основании, выяснив, по соглашению с прокурорскою властью, достаточно ли их для обвинения, привлекать к ответственности лишь действительных зачинщиков и руководителей забастовок, «избегая случаев массового судебного преследования»[516]. В четвертых, если все меры по прекращению забастовочного движения окажутся безуспешными, и заводоуправление будет рассчитывать рабочих, предлагалось настоять, чтобы расчет был обязательно произведен в установленный срок, а по истечении его заработная плата всех рабочих, не явившихся за расчетом, должна быть сдана в депозит подлежащего судебного учреждения. При соблюдении этих условий все рабочие считались бы выбывшими из предприятия. «После чего, как безработные, принадлежащие к наиболее беспокойному и сомнительному элементу населения, они должны были быть подчинены самому строгому наблюдению со стороны органов местной полиции»[517].

В октябре 1913 г. департамент полиции инициировал учреждение примирительных судов для разбора споров между работодателями и рабочими[518].

Правительство, таким образом, пыталось найти пути урегулирования конфликтов, понимание их главной причины было политически верным. В министерстве внутренних дел считали, что «очагами забастовочного движения обыкновенно являются те предприятия, в которых по тем или иным обстоятельствам условия труда и вознаграждения рабочих оказываются более тягостными и неравномерными, чем в других предприятиях»[519]. Поэтому МВД идет на такой шаг как наблюдение за предприятиями «и, в случае обнаружения в них значительных уклонений от средней нормы, оказать возможное воздействие на фабричную администрацию, дабы она озаботилась урегулированием, по соответствию с другими однородными предприятиями, условий расценки, рабочей платы, сверхурочных работ, продолжительности рабочего дня и пр.»[520]. МВД подчеркивало, что, в целом соглашаясь с формулировкой причин забастовок, данной Советом министров («переживаемым ныне периодом оживления промышленной деятельности, которым пользуются рабочие для усиленного предъявления к работодателям экономических требований»), следует признать, что забастовки «нередко возникают не только в силу неумеренных требований рабочих, но и по вине самих же работодателей»[521]. Приводя в качестве примеров понижение расценок на труд, МВД обращало внимание, что иногда поводы к забастовке намеренно создавались самими фабрикантами. Фабриканты, тяготясь уступками, сделанными ими в прежнее время рабочим, рассчитывали таким образом произвести новый набор их на других, более выгодных для себя условиях. Наконец, бывали случаи, когда забастовка вызывается заводовладельцем, предвидящим невозможность выполнить принятые на себя обязательства, дабы этим путем оправдать свою неисправность перед контрагентами[522].

Основываясь на докладах и статистических данных, причины забастовочного движения министерство внутренних дел видело в действиях фабрикантов. В справках приводились данные, что петербургские фабриканты хотят организовать «локаут, дабы объединить свои действия в борьбе с притязаниями рабочих и понудить их на уступки угрозою лишить упорствующих заработка на всех входящих в локаут предприятиях»[523]. Еще одной причиной МВД называло цеховую солидарность рабочих, когда к забастовщикам примыкали новые цеховые группы, «требования обобщаются и распространяются, возникают столкновения; агитация органов прессы и революционных кружков усиливает взаимное ожесточение и упорство … среди рабочих в последнее время устанавливается такая согласованность действий, которая указывает на их тесную сплоченность и организованность»[524]. В качестве мер, которые могло бы предпринять правительство, МВД, опираясь на примеры европейской жизни, предлагало создание «такого органа, который, обладая достаточной авторитетностью и компетентностью в разрешении вопросов рабочей жизни, имел бы своею обязанностью наблюдать за взаимными отношениями предпринимателей и рабочих, устранять поводы к взаимным претензиям при самом начале или же еще до возникновения и приводить к мирному соглашению споры между рабочими и хозяевами»[525]. В этот орган министр внутренних дел предлагал не включать выборных от противоборствующих сторон, а организовать его в составе губернатора или градоначальника, старшего или участкового фабричного инспектора и члена окружного суда для правильного юридического решения вопроса. Помимо этого, министр внутренних дел обратил внимание на отсутствие в законе нормы, которая бы отделяла наказание зачинщиков в случае, если бы требования были не революционно-политическими, а экономическими, имеющими под собой реальные основания[526].

Таким образом, межведомственная переписка по рабочему вопросу свидетельствует, что правительство под руководством В. Н. Коковцова достаточно лояльно пыталось найти компромисс между рабочими и предпринимателями и решить проблемы экономических требований. Вывод М. В. Зайцева о том, что В. Н. Коковцов отстаивал свои ведомственные интересы и интересы предпринимателей[527] в этом вопросе представляется неподтвержденным. Скорее можно говорить о стремлении В. Н. Коковцова к компромиссу, в то время как общая политика правительства, складывавшаяся из многих составляющих, была на стороне предпринимателей. В советское время, согласно тому, что субъектами политической жизни были по существу государство и народ, это понимание политических процессов постарались экстраполировать и на дореволюционный период. Однако в начале XX в. сил влияния было больше. Развивающаяся индустриализация делала одной из таких самостоятельных сил предпринимательство, которое, не руководствуясь директивами правительства, само выстраивало отношения с наемными рабочими и определяло рабочую политику. Процесс регуляции этих отношений со стороны правительства составлял одну из проблем политической жизни. Ее нерешенность вела к росту числа забастовок. Нельзя отрицать и того фактора, что из числа забастовок в это время наибольшее число МВД относило к забастовкам политическим. Об этом свидетельствуют ведомости забастовочного движения из материалов МВД[528], в которых дается анализ требований рабочих в результате 256 забастовок на 253 предприятиях.

Из таблицы 1 следует, что, несмотря на преобладание политических забастовок, число рабочих дней, потерянных вследствие экономических забастовок почти в два раза выше, что объясняется более длительным протеканием экономических забастовок.

Таблица 1. Забастовочное движение в 1910–1912 гг[529].

Из 62 закончившихся забастовок экономического характера 28 (менее половины) окончились, по данным МВД, отказом фабрикантов удовлетворить требования рабочих, а 34 — частичным или полным удовлетворением требований рабочих[530]. Очевидно, можно сделать предположение, что в этом случае в дальнейшем забастовка могла принять политическое направление: раз фабрикант отказывает требованиям рабочих, нужно найти орган, способный защитить их права. А если правительство бессильно, то соответственно, встает вопрос об эффективности государственного механизма. Даже критично настроенная газета «Новое время» признавала «большое практическое значение» идеи о создании примирительных судов[531].

В октябре 1913 г. происходит смена правительственного курса в отношении к бастующим. Их число по данным ноября увеличивается[532], по данным декабря — уменьшается по сравнению с ноябрем 5 раз (число бастующих сокращается в 8 раз)[533]. Основными причинами забастовок называются: «недовольство против личного персонала фабричных и заводских управлений, штрафование рабочих, невыдача в срок причитающегося заработка, увольнение с фабрик рабочих или наоборот, оставление в среде рабочих тех из работающих, на удалении которых настаивали рабочие»[534], были отмечены требования сокращения рабочего времени с 10 до 9,5 часов в день. Политические забастовки составляли 10 % от общего числа забастовок (против 47 % в ноябре), а число участников составило 38,4 % общего числа забастовщиков (в ноябре 68,9 %). Из 47 закончившихся забастовок около 2/3 закончились безуспешно для рабочих[535]. В этих условиях неотрегулированность как рабочего времени, так и правительственного воздействия на фабрикантов способствовала эскалации кризиса. Маклаков предлагал обходиться вообще в решении этого вопроса силами фабрично-заводских управлений. Тимашев переправил Коковцову для ознакомления письмо Маклакова, где последний высказал мысль, что применение мер административного воздействия «без особо важных побудительных причин к рабочим, состоящим еще на фабриках и заводах, я нахожу не только незаконным, но даже вредным, ибо это почти всегда служит поводом к запросам в Государственной думе, которые, вызывая всеобщее внимание и даже сочувствие в некоторых кругах общества, укрепляют самосознание рабочих, служат моральною поддержкою забастовщикам и нередко вызывают даже прилив материальных пожертвований в их пользу»[536]. Все решение проблемы Маклаков видел на уровне фабричной администрации в увольнении зачинщиков с выплатой заработной платы вперед за несколько дней. В ответном письме Тимашев призывал быть более осторожным и умеренным при арестах рабочих[537].

В этих условиях забастовки и стачки уже не рассматриваются правительством «как чисто экономические явления и требуют особо бдительного к себе отношения со стороны государственной власти в качестве показателя направления и силы противогосударственной деятельности стоящих за ними революционных кружков»[538]. Маклаков предложил создать межведомственное совещание из представителей МВД, Министерства путей сообщения, Торговли и промышленности, финансов, Министерства юстиции, военного и морского министерств. В конце 1913 г. группа Маклакова приобрела в правительстве большое влияние за счет коалиции с Кривошеиным. С этого момента борьба с забастовочным движением выступает одной из наиболее важных задач государственной власти. Это было продиктовано не только заботой о промышленности, но и обязанностью правительства охранять порядок и безопасность в государстве. Наконец, меры эти были необходимы и в интересах самого рабочего населения, в огромном большинстве своем являющегося лишь слепым орудием в руках своих вожаков и противоправительственных партий, стремящихся при посредстве безработной, обнищавшей и озлобленной рабочей массы достигнуть своих политических целей[539]. Одним из выводов, который отразился в журнале заседания Совета министров, было заключение, что «стачки, поскольку они обуславливаются экономическими причинами, составляют явление, вытекающее из общего строя современной промышленной жизни, основанной на свободе труда»[540].

На протяжении всего начала XX в. вплоть до революции проблема стачек и забастовок являлась одной из актуальных и регулярно рассматривалась в Совете министров. В период премьерства Коковцова был разработан проект Особых правил для борьбы с железнодорожными забастовками[541]. В целом Совет министров проводил достаточно определенный курс по борьбе со стачечным движением: на заявление 30 членов Государственной думы о законодательном предположении о свободе стачек на заседании Совета министров было дано заключение, что такое предположение является «неприемлемым»[542].

Таким образом, в правительстве на момент отставки Коковцова так и не сложилось четкой единодушной программы в отношении рабочего движения. Однако в целом можно отметить, что анализ обсуждений требований рабочих позволяет согласиться с утверждением Т. Шанина, что «требования рабочих систематически отвергались и они вынуждены были отступить со многих завоеванных ими в 1905 г. позиций. Тюрьмы, ссылки и „черные списки“ обезглавили рабочих, удалив наиболее политически активных их членов»[543]. Однако эта политика не была единодушной — в составе правительства были как либерально, так и реакционно настроенные личности в отношении рабочей политики. Коковцов в данном вопросе разрабатывал меры, заложенные еще в порядке обсуждения в 1904–1905 гг. с законодательной точки зрения, стремясь придерживаться существующего порядка и вместе с тем экономически облегчить положение рабочих с помощью мер страхования, открытия больничных касс, сокращения рабочего времени[544]. В целом же «либерально-реформистское решение рабочего вопроса, даже весьма умеренное по своим масштабам, оказывалось невозможным при самодержавном строе и неспособности промышленной буржуазии на какие-либо социальные компромиссы»[545]. Очевидно, что в дореволюционной России соблюдалось право собственности, и правительство могло урегулировать рабочий вопрос только совместно с предпринимателями. Владельцы предприятий в основном не шли на уступки в отношении требований рабочих, и вопрос переходил из экономической области в политическое недовольство государственным управлением вообще. Поэтому можно согласиться с выводом, что в России «фактически было предопределено революционное решение рабочего вопроса»[546]. Очевидно, что правительство ни до, ни после В. Н. Коковцова не смогло выработать стратегии однозначного урегулирования рабочего вопроса, кроме как силовыми методами.

В области народного просвещения председатель Совета министров наметил программу действий, в основном касающуюся расширения сети учебных заведений, но в незначительном объеме. Речь шла об открытии нескольких институтов, в т. ч. на Кавказе и в Сибири. Все меры должны были преследовать одну цель: «распространять среди нашего населения истинное просвещение, основанное на началах веры и нравственности, преданности своему царю и любви к родине»[547]. Это уже отвечало требованиям и ожиданиям правых.

Далее шли меры в области народного хозяйства, включая сюда и сельское хозяйство, и промышленность. Цель была ясна: «содействовать росту народного благосостояния»[548]. Однако принципиальных мер намечено не было.

Обсуждение декларации осуществлялось не только с думской трибуны, но и в кулуарах. Благодаря опубликованным «Донесениям Куманина» стали известны детали неофициальных мнений относительного этого документа. После выступления В. Н. Коковцова Куманин доносил некоторые наиболее яркие из подслушанных в кулуарах отзывов. Приведем самые характерные:

«Еп. Никон: В своей речи председатель Совета министров угодил и правым, и левым, и центру. К сожалению, председатель Совета министров не пользуется доверием правых.

Шидловский: Нет программы, а есть перечисление огромного числа законопроектов, которых не съешь и в пять лет.

Шингарев: Речь бледна, слишком много общих мест, недостаточно ярко охарактеризованных. Одно заглавие реформ ничего не говорит о их содержании»[549].

Итак, отзывы в кулуарах Государственной думы отмечали слабость речи председателя Совета министров. С думской трибуны депутаты говорили об этом открыто. Пуришкевич, например, выражая точку зрения «правых», охарактеризовал речь В. Н. Коковцова как «не что иное, как сухое оглавление большого многотомного труда»[550], имея ввиду проговаривание председателем правительства намерений без конкретных мер воплощения программных заявлений. Что касается политического курса, то здесь определенности не возникло: «Было упомянуто о наших девизах, но было упомянуто и о других девизах, которыми руководствуются левые фракции. И вот эти-то колебания, эти качели, на которых качался здесь Председатель Совета министров, лишили нас возможности поддерживать его…»[551]. Завершил Пуришкевич свое выступление знаменитыми словами, что программа В. Н. Коковцова — это «не путеводная звезда русской государственности, а млечный путь, туманность», поскольку документ содержит много «лазеек, от каждого ее пункта можно отказаться, указавши, что он был понят не так»[552].

Речь не вполне удовлетворила Думу из-за своей недостаточной определенности. Действительно, некоторые из провозглашенных мер оправдывали ожидания момента, как-то: земские проекты, усовершенствование паспортной системы, продолжение столыпинских реформ и некоторые другие. В остальном же курс был достаточно размытым. Ярко либеральной политики не проводилось, хотя либеральными можно назвать проекты из области «обеспечения прав личности». С другой стороны, четкой программы реформирования этой сферы не предполагалось: в декларации был представлен лишь перечень предполагаемых мер, явившихся результатом коллективной ведомственной мысли, где отразились точки зрения различных авторов — представителей высшей бюрократии. «Восприятие правящей бюрократии оппозиционерами-либералами имело ярко выраженный двойственный характер: они признавали работоспособность и мощь прави тельственного аппарата, но в то же время всячески подчеркивали непрофессионализм якобы заведомо присущий представителям государственной власти»[553].

В. Н. Коковцов был лишь проводником, огласившим ее стремление к примирению основе такой программы, где нашлось бы место интересам всех политических групп. Изжить оппозиционность за счет примирения на основе подобной программы — так можно, на наш взгляд, охарактеризовать точку зрения верховной власти в период, когда должность председателя Совета министров занимал В. Н. Коковцов.

Конечно, подобные стремления не были характерны только для названного периода, но дело в том, что в условиях нарастания кризиса государственной системы, в преддверии революционных событий 1917 года, они не отвечали ожидаемым либеральными кругами общественности переменам. Либерально настроенные круги общества оценивали эту программу как ничего выдающегося собой не представлявшую: «Программа как программа, очередная программа. Но разве это нужно России? России нужны крупные реформы, размах и изобретательность. Мы обязаны идти вперед, потому что весь мир идет вперед, и если мы отстанем, нас сомнут»[554]. «Но сейчас я думаю, — добавлял он свои размышления по прошествии лет к воспоминаниям, — … В. Н. Коковцов не был виноват. Как не был виноват весь класс, до сих пор поставлявший властителей, что он их больше не поставляет. Был класс, да съездился!» Вот так — вырождением правящего класса, объяснял позже Шульгин ситуацию с декларацией Коковцова[555].

В III Государственной думе В. Н. Коковцову «в наследство» от П. А. Столыпина перешли два вопроса — рабочий вопрос и вопрос о Финляндии, названный в советской историографии «походом на Финляндию»[556]. Рабочий вопрос достался П. А. Столыпину как проблема, возникшая в ходе революции 1905 года.

В 1905 году В. Н. Коковцов принимал активное участие в разрешении проблем «сословия фабричных людей»[557]. Министерство финансов еще до революции говорило о том, что «существовавший тогда взгляд на существо рабочего вопроса в России, будто условия фабричной жизни у нас и на Западе совершенно различны» — устарел[558]. Министерство внутренних дел было не согласно с этой точкой зрения. В результате с целью объективно разобраться в существе рабочего вопроса в 1905 году создали комиссию по рабочему вопросу, которая получила в обиходе название «комиссия Коковцова»[559], так как В. Н. Коковцов, в то время министр финансов, был ее председателем. Программа, которую выработала «комиссия Коковцова», целиком исходила из посылки, что в России рабочий вопрос носит такой же характер, как и на Западе, и решать его нужно следующим образом: организовать больничные кассы на базе совместных взносов рабочих и хозяев, сократить рабочий день с 11,5 до 10 часов, пересмотреть статьи закона, карающие за забастовки[560]. Во время премьерства П. А. Столыпина обсуждение этих вопросов, можно сказать, только началось, причем в обстановке яростного сопротивления фабрикантов[561]. Было организовано еще несколько комиссий, совещаний, но острота вопроса не способствовала его скорому решению. К маю 1911 года страховые законопроекты в III Государственной думе были закончены только в первом обсуждении, а второе и третье обсуждения правооктябристское большинство перенесло на последнюю, пятую сессию, т. е. на осень 1911 года, не подозревая, что им придется это делать тогда, когда вдохновителя этих законопроектов, П. А. Столыпина, уже не будет в живых. Вместо него защищать статью о лечении рабочих в Думу придут Тимашев и новый председатель Совета министров В. Н. Коковцов. Уже сам этот факт свидетельствует не только о том, что правительство заняло здесь твердую позицию, но также говорит, что В. Н. Коковцов разделял мнение о необходимости социальной поддержки рабочих с 1905 года и до 1911, т. е. был в этом вопросе последователен. Особенно сильную критику В. Н. Коковцову пришлось выдержать со стороны октябристов: «Защищаемый нашим правительством проект… вполне отвечает планам социал-демократии… В этом вопросе, — говорил Тизенгаузен под смех слева и голоса справа „правильно“, — и наше правительство, и социал-демократия… идут рука об руку к одной цели»[562].

10–11 января 1912 года страховые проекты были приняты Государственной думой и переданы в Государственный совет. После этого их утвердил царь, и они стали законами. Страховые законопроекты в конечном итоге явились одной из причин, обостривших отношения между правыми и октябристами. Ленский расстрел явился причиной обвинений октябристов правыми в том, что они «потеряли меру в своих притязаниях и не боятся для защиты своих привилегий проливать кровь рабочих, создающих им колоссальное богатство»[563]. Касаясь темы Ленского расстрела, заметим, что правительственный отчет о вмешательстве войск в конфликт озвучил в III Государственной думе А. А. Макаров, министр внутренних дел, а не председатель Совета министров. Этот сюжет нашел отражение в «Воспоминаниях» В. Н. Коковцова, где он осуждает речь, произнесенную А. А. Макаровым, что свидетельствует о том, что позиции председателя Совета министров и министра внутренних дел по этому вопросу не совпадали. Дело в том, что министр внутренних дел завершил выступление словами: «Так было — так и будет», желая сказать этим, что всякие попытки к бунту будут подавляться любыми средствами[564]. Слова А. А. Макарова «произвели на Думу и печать ошеломляющее впечатление»[565]. Желая сгладить конфликт, В. Н. Коковцов предложил назначить для объективного выяснения ситуации «лицо, компетентность и служебное прошлое которого не может вызывать каких-либо сомнений»[566]. Это несколько успокоило депутатов, но коковцовская «точка зрения очень не понравилась не только Макарову, но и Щегловитову»[567]. Как было показано выше, отношения В. Н. Коковцова с ультраправыми в Совете министров были напряженными не только по этому вопросу[568].

По мнению М. Ф. Гайда, «в последние годы существования Российской империи сановники, за редкими исключениями, воспринимали Государственную думу как неудобного оппонента, однако полагали, что она в целом представляет страну. Они исходили из того, что ее нельзя распускать, наоборот, с ней можно и нужно работать, воспитывая ее и влияя через нее на остальную Россию. В кризисной ситуации считали возможным сговориться и разделить ответственность»[569].

В период премьерства Коковцова Совет министров занимал позицию защиты интересов фабрикантов и предпринимателей. Действия министров были направлены на то, чтобы избежать ситуации, когда «собственники предприятий могли бы оказаться в руках рабочих, которые, под угрозою приостановления работ, влекущего за собою крупные для промышленников штрафы, могли бы домогаться осуществления своих чрезмерных требований»[570]. С этой целью было принято решение об освобождении заводов от штрафов за опоздания в постройке, вызванные забастовками рабочих. Однако при этом оговаривалось, что такие забастовки не должны быть вызваны действиями самого заводского комитета и действительно препятствовали исполнению заказа, нарушая ход работы[571].

Таким образом, в отношении рабочего вопроса правительство стремилось к разумному компромиссу. Вместе с тем, на законодательное предложение 30 членов Государственной думы[572] однозначно было определено, что свобода стачек, забастовки и бойкот наказуемы. В противном случае это повело бы за собой «полную безнаказанность открытых выступлений против существующего государственного и общественного строя»[573]. Само законодательное предположение содержало довольно дерзко сформулированные требования. Так, оно содержало такие пункты: «1. Рабочие пользуются правом стачек. 2. Всякого рода действия, учиненные по соглашению двух или более рабочих для защиты рабочих, правовых и политических интересов, ненаказуемы, поскольку они ненаказуемы без такого соглашения…5. Должностные или частные лица, учиняющие препятствия осуществления прав, вытекающие из ст.2. сего закона, подлежат заключению в тюрьме на срок не свыше 6 мес…»[574]. Таким образом, рамки возможного компромисса были достаточно ограничены. Либерализм был недопустим и в отношении избирательных прав женщин, что было «признано всеми ведомствами неприемлемым», «не соответствующим бытовому укладу нашего государства»[575].

Следует отметить, что правительство, как и другие политические силы, прикладывало определенные усилия по приобретению политического влияния через прессу. Пресса в начале XX в. давала в основном критичную оценку действий правительства. Проправительственные редакции зачастую просили финансирования у министра финансов[576] и поэтому в основном безоценочно излагали факты правительственной жизни. В конце XIX — начале XX в. происходил рост общей грамотности населения[577], активно развивалась печать, которая поражала своим разнообразием. За период с 1901 по 1916 год выходило более 14 тысяч газет и журналов[578]. Наиболее известные газеты с оценкой событий политической жизни издавались в Москве и Санкт-Петербурге. Правительство стремилось выдержать в отношении прессы рекомендацию, данную Николаем II в резолюции на одном из адресованных ему писем: «Действительно отвратительные статьи. Раз газеты толкают на революцию — следовало бы их прямо закрывать. Нельзя законными мерами бороться с анархией. Правительство обязано спасать народ от вливаемого в него яда, а не сидеть только на законе»[579]. Рассматривая этот вопрос на заседании Совета, министры пришли к выводу, что существующие правила о печати не могут дать действительных рычагов воздействия, а «число газет, поддерживающих основы существующего государственного строя, крайне ограничено и они весьма мало распространены»[580]. Между тем вопрос этот представлялся довольно серьезным, поскольку со времен Французской революции 1789 года в России правительство видело в прессе «сильнейшее разрушительное орудие в руках революционной партии»[581].

П. А. Столыпин первоначально не допускал В. Н. Коковцова к вопросу о финансировании прессы. Лишь став председателем Совета министров, Коковцов узнал, что при Столыпине финансировались в основном правые органы печати, близкие к черносотенным и националистическим организациям — «Земщина», «Русское знамя» и мн. др[582]. В. Н. Коковцов счел такое финансирование неоправданным, т. к. в условиях развития идеологических брожений в стране эти газеты своей роли не выполняли. В результате их финансирование было существенно урезано, что повлекло недовольство В. Н. Коковцовым со стороны правых.

Освещая политические новости, журналисты давали оценку личных качеств министров, стремились дать исчерпывающий анализ ситуации. Естественно, что зачастую этот анализ отражал точку зрения тех кругов, мнение которых являлось определяющим для редакции. Так, С. Ю. Витте приводит факт, что Г. П. Сазонов, издающий газету «Голос земли», занялся издательством журнала «Экономист». В этом журнале финансовая политика Коковцова подвергалась резкой критике[583]. В. Н. Коковцов, по мнению Витте, переживал эти нападки и «принял меры, чтобы нападки эти прекратились, и дал „Экономисту“ прямые и косвенные субсидии в виде объявлений, которыми этот журнал, очень мало читаемый, держится и в настоящее время»[584]. Политическая «окраска» Г. П. Сазонова определялась, по мнению С. Ю. Витте, его дружественными отношениями с Распутиным[585]. Вероятно, этим объясняется столь либеральная политика в отношении этого журнала, в то время как в целом в данный период цензурная политика отражалась в «наложении крупных денежных штрафов за печатание „вредных“ статей»[586], а также издании множества ограничивающих циркуляров[587]. Нападки на финансовую политику В. Н. Коковцова на страницах журнала прекратились, однако Сазонов, используя полученные преимущества, получил от министра финансов проект Хлебного банка, который затем успешно продал (в виде проекта «Русско-английского банка»)[588]. В дальнейшем на средства министерства финансов Сазоновым была учреждена новая газета, «которая имела ввиду восхвалять Коковцова»[589].

Документов, подтверждающих прямое финансирование отечественных газет правительством В. Н. Коковцова, не встретилось, но в ОР РНБ сохранилась смета, указывающая какие суммы тратило министерство финансов в 1904–1905 гг. на ассигнование французских газет с целью обеспечить положительную оценку за рубежом действий России в борьбе с Японией[590]. По этой смете газета Figaro, например, получала ежемесячно с октября 1904 по март 1905 по 5 тыс. руб. Порядка 20 французских газет получали в период войны финансирование от 5 тыс. до 150 руб. ежемесячно.

Официальные издания выражали однозначно положительную оценку действий правительства. На страницах «Санкт-Петербургских ведомостей», «Правительственного вестника», «Вестника финансов, промышленности и торговли» (органа министерства финансов) часто освещались вопросы финансовой политики В. Н. Коковцова, а сюжеты внутренней политики находили отражение в сводке новостей и постановлений. Главной задачей «Правительственного вестника» в целом была активная пропаганда действий правительства, а также борьба с оппозиционной прессой[591]. «Вестник финансов, промышленности и торговли» содержал в общем отделе доклады министра финансов царю по поводу государственной росписи доходов и расходов.

В целом политика В. Н. Коковцова в отношении прессы не являлась карательной. П. Л. Горемыкин, например, на посту премьер-министра стремился к ограничению деятельности средств массовой информации[592]. Только откровенно обличающие правительство во взятках и коррупции издания, как, например, социалистическая газета «Гроза», подвергались гонениям, за что «бросали в тюрьму без замены штрафами»[593]. Редактор «Грозы», тем не менее, считал себя защищающим существующий строй через обличение его пороков и просил личной аудиенции у В. Н. Коковцова, вопрошая, требуется ли молчать «даже о подготовке к революции, если в ней участвуют сановники»[594]. Например, он считал, что ген. Сухомлинов, оставаясь на посту после обнаруженных подлогов его жены, готовит тем самым революцию в армии, вселяя неуважение к командующему составу, а Саблер — революцию в православии, устраивая гонения на ереси. Указывая, что «Гроза» при В. Н. Коковцове 5 раз подвергалась штрафам по 2,5 тыс. руб., редактор призывал не поддерживать хотя бы такие газеты как «Речь», которые он считал гораздо более революционными.

Зачастую оппозиционная политике Коковцова пресса была проводником идей конкурирующих с ним бюрократических групп. Примером может служить кампания против Коковцова в «Новом времени», газете, в целом проправительственной. Самодержавие регулярно выплачивало достаточно большие суммы редакции «Нового времени». В 1927 г. в журнале «Красный Архив» были опубликованы архивные документы министерства финансов, правда, относящиеся к 1916 году. Из них следует, что по желанию Николая II газете «Новое время» должна быть выдана ссуда под 160 паев газеты, один пай при этом составлял 5500 рублей[595]. П. Л. Барк предложил осуществить эту операцию секретно через Волжско-Камский банк. Далее в документах указано, что из суммы 880 000 руб., которая была установлена в качестве ссуды, до февральской революции «Новое время» получило 425 403 рубля[596].

В. Н. Коковцов писал в «Воспоминаниях», что не во всем правительство могло повлиять на прессу. В частности, когда в «Новом времени», «Речи» и «Русском слове» началась кампания против Распутина, Коковцов с министром внутренних дел А. А. Макаровым предприняли меры воздействовать на редакторов. В. Н. Коковцов считал, что газетные статьи о связях Распутина с царской семьей «играли в руку всем революционным организациям, расшатывая в корне престиж власти Монарха, который держится, главным образом, обаянием окружающего его ореола, и с уничтожением последнего рухнет и самый принцип власти»[597]. Однако эти попытки воздействия не принесли ожидаемых результатов. Как следует из высказывания Коковцова, он понимал, что пресса является мощным рычагом, способным как поднять авторитет государственного деятеля, так и понизить его.

В 1907 году В. Н. Коковцов писал: «Как у нас, так и за границей, хорошо известно, что из всех влиятельных органов печати „Новое время“, хотя и представляет совершенно частное издание, обыкновенно довольно точно отражает взгляды правительственных сфер»[598]. Открытая кампания против В. Н. Коковцова началась в «Новом времени» в конце 1912 г. В целом эта газета получала регулярные субсидии в виде рекламных объявлений от правительства[599]. С момента кампании в «Новом времени» против политики В. Н. Коковцова тем более становится очевидной интрига против него в бюрократических кругах, видимо, составивших более сильную коалицию, нежели сподвижники В. Н. Коковцова. Письмо кн. М. М. Андронникова Николаю II[600] по поводу нападок на премьер-министра газеты «Новое время», в издании которой он принимал участие в то время, содержало сведения, согласно которым эта кампания не являлась объективным выражением ни общественного мнения, ни даже мнения редакции «Нового времени». В нем князь пытается объяснить механизмы «той гнусной интриги, которая ловкой и умелой рукой ведется против нашего выдающегося государственного деятеля Владимира Николаевича Коковцова»[601]. Объясняя действия своей газеты, кн. Андронников писал: «Наш официоз „Новое время“ неоднократно выступая с обличительными статьями против некоторых господ министров, на этот раз выбрал мишенью своих нападок Владимира Николаевича Коковцова, имея у себя за кулисами настойчивых и упорных преследователей, поддерживаемых не только некоторыми партиями Государственного Совета и Думы, но и самим Председателем Совета министров, а также вновь назначенным Министром путей сообщения». Он имеет ввиду «Рухлова, этого краснобая и властолюбца», целью которого было «окончательно отравить жизнь Владимиру Николаевичу, постепенно выжить его из ведомства, а его портфель передать Рухлову»[602]. В. Н. Коковцова кн. М. М. Андронников считал «самоотверженным и неутомимым работником, блистательно разрешавшим такие колоссально трудные задачи, как поддержание курса в печальную годину войны, в столь решительном закрытии кредита алчным аппетитам многих, даже высокопоставленных лиц, привыкших смотреть на казну, как на дойную корову; всегда ко всем справедливого, тонкого знатока своего финансового механизма, превосходного оратора»[603]. Рухлов же, по мнению князя, «доселе так ничего не создал, а только разрушает»[604]. Предостерегая, кн. Андронников указывал, что такие интриги в правительстве — это преступление, чудовищная безнравственность, «издевательства и инсинуации над самыми ответственными из своих членов», что грозит «тяжелыми и прискорбными последствиями как Династии, так и стране»[605]. Необходимо, считал князь, обуздать интриги и нападки, «не отнимая у них права спокойной и серьезной критики»[606].

Таким образом, часто т. н. «общественное мнение» становилось выражением воли высокопоставленных лиц, поэтому говорить о том, что В. Н. Коковцов был объектом нападок всей общественности, вряд ли возможно. А. Н. Боханов связывает нападки «Нового времени» с деятельностью против Коковцова биржевого дельца И. П. Мануса и председателя правления Русско-Азиатского банка А. И. Путилова, которые желали отстранения В. Н. Коковцова с министерских постов[607].

Впоследствии В. Н. Коковцов сохранил дружеские отношения с кн. М. М. Андронниковым, переписываясь с ним по разным поводам[608]. В свою очередь кн. М. М. Андронников просил Коковцова даже после отставки содействовать назначению разных его знакомых на те или иные должности, например, некоего Леляльского на должность помощника надзирателя в управлении акцизными сборами[609].

Либеральные издания, представленные журналами «Вестник Европы», «Русское богатство» и «Северные записки», достаточно критично оценивали внутреннюю политику правительства Коковцова. С их страниц регулярно раздавались требования свободы печати[610]. Критичная оценка действий правительства в «Русском богатстве» была характерна не только для правительства В. Н. Коковцова. В 1911 г. на страницах журнала периодически появляются статьи о разгоне студенческих сходок[611], столыпинских репрессиях[612], о нарушении 87 статьи Основных законов[613], идет речь о кризисе власти Столыпина: «около Столыпина нарастает недовольство, о причинах говорить не будем»[614]. В октябре 1911, после смерти Столыпина в журнале появляется статья «Не добром помянут», в которой автор напоминает читателям о столыпинских виселицах, казнокрадстве при нем, путанице с землеустройством и делает вывод, что «Столыпин умер, но столыпинское время не кончилось»[615]. Анализ статей в «Русском богатстве» за 1911–1913 гг. (раздел «Хроника внутренней жизни») позволяет говорить о постоянных «нападках» на премьер-министра В. Н. Коковцова. Курс редакции был взят на обоснование «слабости власти», в результате чего в России «была утрачена мораль подданных»[616].

В августе 1912 г. редакция журнала дает такую политическую оценку ситуации в высшем управлении: «Говорят, у кормила высокой политики происходит „кавардак“: в полном разгаре вавилонское строительство… Все против всех…Каждый день приносит новый поворот правительственного калейдоскопа… Нет никакой идейной борьбы, а есть борьба личностей. Микроб личной политики, привитый России покойным премьером, заразил весь наш правящий организм. Стан высшей бюрократии теперь — четвертая Дума. В. Н. Коковцов будто бы желает, чтобы IV Дума была повторением Третьей, несколько лишь поправее. Его антагонисты… с Саблером во главе норовят по возможности усилить в ней клерикальный элемент»[617].

А. Петрищев, рассматривая в «Русском богатстве» развитие политического курса в России после смерти П. А. Столыпина, подводит своеобразный итог деятельности Коковцова после его отставки. По мнению автора, он «пал жертвою собственной системы»[618]. Критикуя в целом тенденцию политического развития, журналист характеризует В. Н. Коковцова как «тормоз реакции»[619].

И. Брусиловский в статье «Сановная Россия и деловая Европа» касается отдельного эпизода в деятельности В. Н. Коковцова — поездки в Германию. Критикуя речь В. Н. Коковцова перед западными журналистами, которая, по мнению И. Брусиловского, была направлена на то, чтобы произвести «благоприятное» впечатление на Западе, автор статьи выражал мнение, что речи В. Н. Коковцова не отображали реального положения дел в России. По мнению И. Брусиловского, В. Н. Коковцов стремился произвести впечатление на деловые круги Европы, и это у него получилось. Отталкиваясь от этого, автор рассуждает о неспособности власти признавать «правды о русской жизни»[620]. Этой же теме посвящена статья В. Кузьмина-Караваева в «Вестнике Европы»[621]. Автор анализирует интервью В. Н. Коковцова иностранным журналистам, и с горечью делает вывод, что В. Н. Коковцов на Западе говорит одно, а в России с думской трибуны — другое: «В. Н. Коковцов ничего не имеет против Думы, которая не отражает собою голос страны и голос которой до страны не доходит»[622]. Таким образом, либеральная пресса достаточно мягко критиковала правительство.

Кадетская газета «Речь», фактическим редактором которой был П. Н. Милюков, уделяла достаточно много внимания анализу политической ситуации и действий правительства. Типичными названиями статей при этом были: «За правдой», «Жандармская расправа», «Кровавая трагедия в тюрьме» и др., касающиеся отдельных эпизодов внутренней политики.

Подводя итоги, следует отметить, что перед первой мировой войной власть предоставила возможность для нападок на себя в первую очередь тем, что отсутствовала четкая политическая программа дальнейшего развития страны. Многие реформы были провозглашены, но реальных действий по их воплощению в жизнь не происходило. Совет министров не отличался единообразием политических позиций. С этой точки зрения координация деятельности государственных учреждений была довольно сложна. Каждый из министров, пользуясь правом личного доклада царю, старался идти в обход мнения председателя. Во время В. Н. Коковцова в должности председателя Совета министров обострились противоречия, причины которых не только были заложены при формировании этого учреждения (неоднородность состава правительства), но и заключались в личностном факторе: деликатный характер В. Н. Коковцова способствовал тому, что правым удалось приобрести решающее влияние на царя и открыто развернуть интригу против председателя.

Что касается конкретных реформ, то Коковцова беспокоила прежде всего их эффективность и финансовая сторона. Во многом его рассуждения оказывали положительный эффект, несмотря на то, что, казалось бы, проведение реформы встречало препятствие с его стороны. Таким образом средства зачастую расходовались более рационально.

Например, в начале XX века одной из проблем являлось преобразование полиции в империи. Когда этот вопрос был вынесен на обсуждение в Совете министров, реформа трактовалась как «серьезный шаг к коренному преобразованию нашего обветшалого полицейского строя»[623]. Коковцов, соглашаясь в целом с такой необходимостью, отметил, что финансовая сторона реформы является для государства «положительно непосильной»[624]. Он отмечал, что цель реформы не может быть достигнута через объединение полиции, как это предполагали ее разработчики. Коковцов считал, что «создается лишь исключительно привилегированное положение для высших чинов Жандармского Корпуса, из числа коих должны обязательно назначаться будущие помощники губернатора по полицейской части»[625]. Эти вновь назначенные помощники, как предполагалось, будут заведовать на местах как чинами полиции, так и корпуса жандармов, «и в результате окажется, что вся местная полицейская сила сосредоточиться в руках старших чинов Корпуса Жандармов, отчего влияние их возрастет, конечно, в чрезвычайной степени в ущерб, однако, общей полиции»[626]. В. Н. Коковцов полагал, что жандармерия поглотит полицию, рознь между ведомствами усилится, а цель реформы достигнута не будет. Оговариваясь, что на высказанном он готов не настаивать, Коковцов обратил внимание на чрезмерную стоимость реформы, «не соответствующую финансовым силам страны, не соображенную с общим состоянием государственного хозяйства и даже не установленную комиссией в сколько-нибудь точных цифрах»[627]. В. Н. Коковцов подсчитал, что реформа потребует увеличения доходов казны на 30 млн. руб. в год[628].

В целом внутренняя политика В. Н. Коковцова не была реакционной. Вряд ли В. Н. Коковцов, как и другие высшие чиновники, мог кардинально усовершенствовать российский политический режим и систему власти. Его бюрократическая практика не претендовала на выдвижение реформаторских программ по кардинальному государственному переустройству, а была более ориентирована на поддержание существующего строя с сохранением тех конституционных нововведений, которые были заложены в 1905 г. В целом это устраивало Николая II, от которого зависело, в конечном итоге, назначение лиц на самые высшие руководящие посты в Империи. Император, олицетворяя собой вершину политической пирамиды власти в дореволюционной России, самовластно задавал политические приоритеты и культуру среды, в которой действовали государственные деятели. Именно в этом кроется причина «крахов» представителей высшей бюрократии (С. Ю. Витте, П. А. Столыпин, В. Н. Коковцов и др.).

3.2. Николай II, В. Н. Коковцов и Государственная дума: межличностные и политические аспекты взаимоотношений

Во взаимоотношениях ведомств, государственных организаций и политических сил часто играет роль т. н. личный фактор — т. е. субъективные ориентации человека и понимание им политического и социального пространства. Изучая отношение к событиям исторических персоналий, мотивацию конкретного выбора, «исследователи очень быстро пришли к выводу о необходимости системного анализа таких проявлений, выяснения интегрирующей сущности человека, которая собственно и определяла вектор происходивших в его сознании психологических процессов, кристаллизовалась в мотивировке и мотивации поступка»[629]. В «Воспоминаниях», касаясь своих взаимоотношений с царской четой, В. Н. Коковцов делает такую оговорку: «мне, кто был в течение десяти лет близким свидетелем всей жизни мучеников, кто видел от государя столько милостивого внимания к себе, и столько явного, чистого, делового доверия, — просто нельзя прикасаться к имени государя и императрицы иначе, как с величайшей деликатностью, дабы не оставить впечатления, что личное самолюбие, или еще того хуже — желание оправдать себя и обвинить тех, кто уже не может ответить словом справедливого опровержения, двигало моими побуждениями»[630]. Итак, в этом утверждении В. Н. Коковцов закладывает платформу для критики. Сделав эту оговорку, мы можем сказать, что отношение В. Н. Коковцова к императору характеризовалось некой двойственностью. В. Н. Коковцов воспринимал Николая II критически, а не так априори положительно как ультрамонархисты. С другой стороны, его взаимоотношения с императором характеризовались нежеланием обострять отношения. В «Воспоминаниях» В. Н. Коковцова часто присутствуют критические замечания в адрес политической тактики Николая II. Примером может служить дело Богрова. Следствие установило виновность целой группы лиц, допустившей то, что убийство П. А. Столыпина стало возможным, Совет министров решил предать их всех суду[631]. Тем не менее Николай II решил прекратить следствие. В. Н. Коковцов расценил это с политической точки зрения как признание санкционированности убийства П. А. Столыпина[632]. Именно об этом он и сказал царю, несмотря на то, что знал о бесцельности таких утверждений[633].

В воспоминаниях довольно часто можно встретить размышления о не взвешенности суждений Николая II[634]. Не разделял В. Н. Коковцов и его отношения к Государственной думе, точнее, его методы взаимоотношений с ней. В. Н. Коковцову с политической точки зрения казалось нелогичным то, что Николай II так откровенно показывает свое нежелание сотрудничать с этим учреждением. Примером может быть обещание Николая II принять членов III Государственной думы. Внезапно царь передумал, но В. Н. Коковцов убеждал его, что во имя сохранения престижа и авторитета не только Николая II, но и России (на международном уровне) членов Думы нужно принять после окончания последней сессии, тем более, раз им уже было это обещано[635]. «Государь посмотрел на меня с видимым раздражением и, отчеканивая каждое слово, сказал мне: „Значит, я просто обману Думу, если не приму ее членов“, на что я ответил: „Да, ваше величество, вы дали через меня категорическое обещание…“[636].

Итак, В. Н. Коковцов сумел в результате настоять на объективно необходимом решении. Но впоследствии ему казалось странным, что взаимоотношения с Государственной думой Николай II строил, базируясь на своих субъективных предпочтениях и оценках: „Не знаю только, что я скажу им; их речи опять были мне очень неприятны и даже возмутительны, и едва ли я могу воздержаться от того, чтобы не высказать им этого“[637]. В. Н. Коковцов помог составить ему набросок обращения, которое Николай II воспроизвел, изъяв выражения одобрения деятельности Думы, и добавил свою фразу: „Меня чрезвычайно огорчило ваше отрицательное отношение к близкому моему сердцу делу церковноприходских школ, завещанному мне моим незабвенным родителем“[638]. По словам В. Н. Коковцова, „эта вставка произвела ошеломляющее впечатление на большинство членов Думы. Быстро все разъехались, и в тот же день Государственная дума подавляющим большинством голосов отклонила несколько последних кредитов на те же церковноприходские школы…“[639]. Мы подробно приводим здесь один из фактов, наглядно свидетельствующий о диаметральной противоположности взглядов В. Н. Коковцова и Николая II на принципы взаимоотношений с Государственной думой. Этот вопрос сыграл впоследствии роковое значение для карьеры В. Н. Коковцова. Его противники из числа ультрамонархистов, зная об этих противоречиях между председателем и царем, сумели убедить Николая II в возможности разогнать Думу (что им помешал осуществить В. Н. Коковцов), о чем будет рассказано далее.

Контактировать Коковцову с царем приходилось очень часто и регулярно. Методом отчетности его перед царем являлись т. н. „всеподданнейшие доклады“[640]. В день доклада В. Н. Коковцов обыкновенно ехал на поезде утром со „всеподданнейшим докладом“ из Петербурга либо в Царское, либо в Гатчину, либо морским путем в Петергоф. После того, как его приглашали в кабинет для доклада, первое, на что он обращал обычно внимание, было расположение духа, настроение Николая II. В воспоминаниях довольно часто встречаем упоминания о подобных наблюдениях: „Государь был чрезвычайно доволен и несколько раз, прерывая мой доклад, говорил мне, что я доставил ему большое удовольствие“[641]. Очевидно, этому придавалось очень важное значение, В. Н. Коковцов даже дословно записывал, приходя домой то, что именно сказал ему император[642]. Можно сделать вывод, что важно это было потому, что настроение императора в момент прихода к нему с докладом являлось индикатором состояния положения чиновника. Точно также большое значение имели обстоятельства, когда императрица выражала желание поговорить[643]. Обо всех этих подробностях неизменно сообщалось знакомым[644], после чего новость разносилась по чиновничьему Петербургу.

Во время „всеподданнейшего доклада“ заслушивались вопросы не только относительно работы того ведомства и тех дел, которых доклад касался, но и другие вопросы, например взаимоотношения внутри Совета министров. Именно всеподданнейшие доклады были той формой общения, посредством которой каждый министр мог проводить свою политику, интриговать против соперников[645].

Именно во время этих докладов В. Н. Коковцову и стало ясно, что „под влиянием односторонних обстоятельств или по личным взглядам монарха, но несомненно, что во многих отношениях учреждения Государственной думы и Государственного Совета его стесняли, и это он испытывал в форме довольно определенной, и это даже иногда проскальзывало“[646]. Тем не менее, как будет показано далее, в Государственной думе Коковцов проводил политику, больше имевшую видимость либеральной. И хотя по существу она таковой не являлась, в целом, на наш взгляд, создавалась хотя бы формальная причина, по которой Николай II мог в какое-то время разочароваться в назначенном им премьере, что и случилось.

Императрицу В. Н. Коковцов характеризовал как женщину, влекомую религиозными настроениями[647]. Именно это предопределило ее отношение к Распутину как к „Другу“, а В. Н. Коковцова сделало её врагом. П. Л. Барк обращает внимание, что с убийством Г. Распутина политический климат не изменился. А „те, кто думал, что все зло происходило от него и его влияния в Царской Семье и что новая эра начнется, как только он исчезнет, — ошиблись“[648]. Распутин, по мнению П. Л. Барка, был эпизодом, а не причиной революции и несомненной „находкой для оппозиции, которая воспользовалась его существованием чтобы дискредитировать императорскую власть“[649]. Очевидно, Коковцов как опытный бюрократ понимал это. Основа противоречий, которые нашли выход в 1905–1917 гг., была заложена еще до начала XX века. Напор, который делался элементами оппозиции и эксцессы, которые его сопровождали, увеличивали реакцию и приводили к совсем иным результатам, чем те, которых они хотели достигнуть.

На всеподданнейших докладах В. Н. Коковцов имел неосторожность выражать несколько раз свое отрицательное отношение к Распутину — „Другу“ царской семьи. Он занимал на этот счет позицию, которую выражало большинство монархистов: „18 февраля 1912 год. С печальным, подавленным чувством сажусь писать. Более позорного времени не приходилось переживать. Управляет теперь Россией не царь, а проходимец Распутин, который громогласно заявляет, что не царица в нем нуждается, а больше он, Николай“[650]. Вопрос о Распутине в отношениях с императорской властью заслуживает отдельного внимания. Председатель Совета министров представил целый доклад по поводу Распутина. К этому докладу присоединился министр двора Фредерикс. В докладе В. Н. Коковцов высказывал соображения о необходимости удаления Распутина. Это объяснялось не только взглядами на нравственный облик монархической власти, но и тем, что „жизнь Распутина требовала громадных сумм… В последнее время, — писал его секретарь Арон Симанович, — по распоряжению царя из министерства внутренних дел отпускались ежемесячно 5 тысяч рублей, но при широком образе жизни Распутина и его кутежах этой суммы никогда не хватало“[651]. Неприязненное отношение к „сибирскому варнаку“[652] Распутину сыграло немалую роль при увольнении В. Н. Коковцова. Николай II отнесся к компании против Распутина „с совершенно несвойственным ему раздражением“[653]. Этого не мог допустить бережливый В. Н. Коковцов, к тому же осуждавший вообще близость к трону этого человека. Как известно, Распутин был фаворитом Александры Федоровны. Именно поэтому В. Н. Коковцов писал в воспоминаниях, что „императрица была бесспорно главным лицом“, определившим его отставку[654].

Итак, отношения председателя Совета министров с Николаем II регламентировались не только принятым этикетом, но и личными взаимоотношениями. Именно с позиций своего восприятия В. Н. Коковцов описывал монарха в Чрезвычайной следственной комиссии, отмечая, что „при кажущейся чрезвычайной доступности и необычайной вежливости не всегда можно было уловить, как протекала сама мысль“ Николая II и „то движение души, которое явно шло против“[655]. Из этого становится понятным, что В. Н. Коковцов считал, что Николай II вправе скрывать свои мысли по государственному управлению от премьер-министра, а себе же отводил роль их угадывать. Цель Коковцова в этих взаимоотношениях не отличалась во многом от той, которая была принята в среде высшей бюрократии — не затруднять, не ставить в неудобное положение, и уж тем более не расстраивать монарха своими предложениями[656]. Именно в этом ракурсе следует понимать слова В. Н. Коковцова: „Докладчик, который умел то, что самое непреложное для монарха, облечь в форму деликатную, всегда мог рассчитывать быть выслушанным и достигнуть своего“[657]. Вышеприведенные примеры позволяют сделать вывод о той политической культуре, которая определяла в конечном итоге реализацию функций управления. Вряд ли такая „непрозрачность“ политических предпочтений Николая II способствовала эффективности государственного управления.

В. Н. Коковцов не проводил своего ярко выраженного политического курса, поэтому конфликтностью его взаимоотношения с царем не характеризовались.

В. Н. Коковцов был назначен в соответствии с теми представлениями о необходимости дальнейшего развития, система которых сложилась в уме Николая II. Другими словами это выразила кн. Святополк-Мирская: „При таком государе, мне кажется, никакой министр ничего не сможет сделать“[658]. В направлении защиты императора от Государственной думы развивались отношения правительства с представительным учреждением[659].

С самого начала деятельности Государственной думы правительство видело в ней орган, проявляющий „неуважение к органам исполнительной власти“ и имеющий намерение „изменить все основы нынешнего государственного и общественного строя. Дума, подчинившаяся с первых шагов своей деятельности влиянию крайних партий, стала и продолжает быть центром активной революционной пропаганды и точкой опоры для революционной журналистики“[660]. В 1904–1905 гг. В. Н. Коковцов принимал участие в обсуждениях по учреждению Государственной думы. Его взгляды относительно необходимости представительных учреждений в России претерпели серьезные изменения под влиянием революционных событий в 1905 году[661].

На заседании Совета министров 7 и 8 июня 1906 г., когда председатель И. Л. Горемыкин, а также большинство членов Совета (Барон Фредерикс, Генерал-лейтенант Редигер, Князь Ширинский-Шихматов, Вице-адмирал Бирилев, Тайные советники Шванебах и Стишинский, Генерал-Майор Шауфус и действительные статские советники Столыпин и Щегловитов) высказались категорично за разгон Думы, оставшиеся в меньшинстве Коковцов, гофмейстер Кауфман и камергер Извольский „немало не отрицая крайней опасности современного положения“ считали, что это „роковой шаг, последствия которого неисчислимы“[662]. Это связано с тем, что обозначился бы явный разрыв правительства с обществом, „без поддержки которого немыслима между тем никакая созидательная работа, а следовательно невозможно и действительное успокоение страны“[663]. Правая группа Совета признавала невозможными уступки, поскольку иначе неизбежно повторится та политика, „которую вел Граф Витте с 17 октября по конец ноября, то есть политика боязливых уступок и деморализации администрации при растущей дерзости революционных партий“[664]. Таким образом, Коковцов выступил как либерал. Он обратил внимание, что средства для контакта с Думой еще не исчерпаны, и следует постараться „найти какую-либо возможность к совместной работе с Думою или по крайней мере к установлению известного общения с более умеренными ее членами“[665]. Более того, Коковцов, Извольский и Кауфман высказали мнение, что если действующему составу Совета министров взаимодействие с Думой кажется непосильной задачей, то „то ему надо уступить место другим деятелям, которым она представлялась бы более доступною“[666], конечно, с согласия монарха[667]. Этой же позиции и подобных же методов В. Н. Коковцов будет придерживаться и в период своего премьерства.

Рассмотренной эволюцией взглядов можно объяснить то, что в 1917 году на вопрос председателя Следственной комиссии Временного правительства относительно „общего направления“ деятельности его кабинета В. Н. Коковцов ответил, что „основной лейтмотив моей деятельности заключался в том, чтобы искать пути и способы вести дело в возможном соглашении с законодательными учреждениями“[668].

В период своего „премьерства“ В. Н. Коковцов, скорее всего, пытался удовлетворить требованиям всех сторон (императорской чете с ее нелюбовью к представительным учреждениям, правым, либеральной оппозиции, финансовым кругам, заграничным кредиторам России), и выработать компромиссную политику в отношениях со всеми фракциями Государственной думы. Это отчетливо было видно в период его сотрудничества с IV Государственной думой. Очевидно, такую политику можно назвать прогрессивной в условиях той политической культуры, которая была характерна для государственных учреждений дореволюционной России и приоритеты которой определялись, как правило, только монархом.

Отношения с Государственной думой в период премьерства Коковцова были продиктованы желанием сотрудничать с ней. В основе такой политики был определенный принцип — Коковцов, по его словам, „старался быть вне всяких партий, отстаивая взгляды правительства, и был, насколько умел, независимым“[669]. Под этим подразумевалось то, что В. Н. Коковцов не имел „своих“ партий в Государственной думе: „Я, по складу своего характера, не могу быть в руках какой-либо группы, которая желает владеть мной“[670]. В то же время есть сомнения, была ли эта позиция его личной. Дело в том, что с самого начала его вступления в должность председателя Совета министров Александра Федоровна предупредила В. Н. Коковцова, чтобы он не вступал „на путь этих ужасных политических партий, которые только и мечтают о том, чтобы захватить власть и поставить правительство в роль подчиненного их воле“[671]. Эти слова для будущего развития России носили вполне пророческий характер.

От сотрудничества с Думой В. Н. Коковцов не отказался, однако оно и не привело к принятию каких-то кардинально важных мер. Председатель Совета министров, руководствуясь желанием монарха, да, по-видимому, и своими собственными убеждениями, создал собственную тактику взаимоотношений с Государственной думой, в которой отработал несколько способов блокировки инициатив и вообще возможности принятия каких бы то ни было крупномасштабных проектов, что будет рассмотрено в истории его взаимоотношений с IV Государственной Думой.

Помимо того, что его сковывало молчаливое обещание не „вставать на путь этих ужасных политических партий“, проблема выбора собственного политического курса была осложнена тем, что по роду занимаемой должности В. Н. Коковцов был обязан финансировать правые организации и поддерживать правые партии при выборах в Думу[672]. В Следственной комиссии в 1917 году В. Н. Коковцов указал, что непосредственно „давление на избирательные собрания“ оказывал министр внутренних дел»[673].

Итак, В. Н. Коковцов говорил о своей непричастности к «практике» проведения выборов. С другой стороны, он однозначно заявил, что «правительство никогда, ни в одном государстве не является совершенно бездеятельным и равнодушным зрителем выборной кампании, что правительство не может стоять в этом отношении со сложенными руками и не ограждать своих интересов до известной степени»[674]. На наш взгляд, отрицание им участия в выборах сопряжено с конъюнктурой политической ситуации в период его ареста. Обстоятельства были таковы, что он должен был во имя спасения жизни отрицать финансирование правых организаций в период выборов. Давление правительства на выборы было излюбленной темой левых фракций Думы. Они несколько раз хотели сделать запрос председателю Совета министров о стеснениях выборов в Третью Думу, потом так же в Четвертую — путем устранения нежелательных кандидатов через высылки, «искусственно создаваемые процессы, произвольно исправленные списки»[675]. Владимир Николаевич заявил, что «относился к этому безучастно и спокойно»[676]. Современники Коковцова из высшей бюрократии сомневались в непричастности В. Н. Коковцова к выборам[677]. В. Н. Коковцов в эмиграции признался в воспоминаниях в субсидировании правых организаций[678].

При всех обстоятельствах, стеснявших выбор характера взаимоотношений с Государственной Думой, у В. Н. Коковцова был своеобразный принцип — не применять 87 статью Основных Законов России, согласно которой в случае прекращения заседаний Государственной думы «если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость», Совет министров обсуждает законы и через председателя Совета министров передает их на утверждение императора в виде «высочайших указов», а они сразу вступают в силу[679]. В. Н. Коковцов «смотрел на 87 статью как на крайнюю необходимость, которая могла быть оправдана только чрезвычайными государственными обстоятельствами, и, насколько мне память не изменяет, 87 статья за два с половиной года, которые я был председателем Совета министров, совершенно не применялась»[680]. В. Н. Коковцов считал, что предпочтительнее был иной путь — проведение законопроектов путем дебатов в Думе «без насилия над законом»[681].

Позиция В. Н. Коковцова в отношении сотрудничества с представительными учреждениями характеризовалась стремлением поиска форм взаимодействия. Однако, будучи такой по форме, по существу Коковцов стремился не выдвигать крупных реформ и масштабных законопроектов. Впоследствии современники отмечали, что В. Н. Коковцов «в отличие от большинства своих коллег не питал предубежденности к Думе и показал себя склонным к искреннему сотрудничеству с этим учреждением…»[682]. С этой точки зрения мы можем отметить, что позиция В. Н. Коковцова по вопросам взаимоотношений правительства с Государственной думой была более толерантной, чем у многих его современников, особенно из числа высшей бюрократии. Она больше отвечала правовым нормам и обстоятельствам его времени. Однако, хотя В. Н. Коковцов практически декларировал свои намерения о тесном сотрудничестве с Думой, на деле он проводил не такую однозначную политику. Со стороны правых в адрес В. Н. Коковцова начались даже обвинения в «левизне» взглядов.

Чаще всего В. Н. Коковцов отстаивал сохранение Думы, руководствуясь исключительно соображениями о престиже страны на европейском финансовом рынке, от которого была зависима Россия, часто бравшая кредиты, в основном, во Франции[683]. Но остальным членам кабинета, видимо, не хотелось вникать в эти подробности и сложности министра финансов. В. Н. Коковцов, внешне оставаясь по отношению к Думе терпимым, на деле проводил не совсем удачную политику блокировки думских инициатив. И вскоре большинство членов IV Государственной думы поняли ее суть. Смысл такой политики состоял в создании бесконфликтных отношений с императором. Однако правые не желали вдаваться в такие хитросплетения и подробности, а предпочитали действовать более ясно. Как вспоминали современники, черносотенцам В. Н. Коковцов казался слишком «европейским», его не любили за то, что «золотой дождь он не направляет на помещичьи земли»[684]. В. П. Мещерский в своих «Дневниках» обвинял В. Н. Коковцова в том, что он «„кокетничает“ с Думой, ухаживает за ней в ущерб достоинству императорского правительства»[685].

Столыпин называл думское законотворчество «дорогой в никуда»[686] и пытался обосновать в III Государственной думе право правительства на чрезвычайное законодательство по 87 статье. Следует ли, спрашивал он, продолжать корректно и машинально вертеть правительственное колесо, изготовляя проекты, которые никогда не должны увидеть света, или правительство вправе вступить в «борьбу за свои политические идеалы» во имя «прочности государственных устоев»[687]. Коковцову подобные вопросы если и приходили на ум, то он их не высказывал, а действовал так, как от него требовали обстоятельства, то есть его обещание лично императрице «не вставать на путь этих ужасных политических партий»[688], и в общем-то его взаимоотношения с III Государственной думой, а затем в большей мере с IV Думой, можно назвать реализацией тезиса Столыпина относительно «дороги в никуда». В. Н. Коковцов нашел собственный способ удовлетворить требованиям всех сторон и остаться верным самому себе при сохранении «status quo». В докладах и письмах Николаю II он постоянно, используя соответствующую стилистику, проводил мысль о том, что Дума — тот орган, где он совершенно не стремится быть популярным, а если такое и происходит, то случайно. Например, характеризуя ход прений о недороде и помощи населению, он писал Николаю II, что они носили очень «странный и вполне бестолковый характер. Мне пришлось говорить без перерыва 2 1/4 часа и показать все что сделано и делается правительством; оппозиционные элементы Думы в течение 4 заседаний дискредитировали правительство, оглашая всякое множество сведений, иногда безусловно измышленных… для всех было ясно до очевидности, что голод был только предлогом, а нужно было просто начинать предвыборную агитацию и проявлять известную удаль в нападках на правительство»[689].

В конце пятой, заключительной сессии III Государственной думы, В. Н. Коковцов настоял на приеме ее членов императором. В этом вопросе обнаружилось явное нежелание Николая II идти на контакт с депутатами, но ему пришлось уступить настояниям В. Н. Коковцова.

В целом в правительстве положительно оценили работу с III думой. При проведении выборов в IV Государственную думу А. В. Кривошеин писал Коковцову письмо о необходимости частичного переизбрания депутатов III Думы в IV, поскольку «во всех крупных вопросах о позитивных начинаниях III Дума — национальном, военно-морской обороны, аграрном, народного просвещения, бюджетном — большинство третьей Думы проявило и свою готовность работать и политическую уравновешенность»[690].

Выборы в новую Думу внушали правительству серьезные опасения. «Близость надвигающегося перелома обязывает, — продолжал А. В. Кривошеин, — по моему убеждению, каждого участника текущей государственной работы задуматься над вопросом: нельзя ли сберечь хоть часть накопленного III Думой опыта, хоть часть сделанных нами политических приобретений?»[691]

Итоги выборов в IV Государственную думу, которые состоялись в 1912 г., показали, что в IV Думе преобладающее количество мест получили националисты, октябристы и кадеты. В этой Думе одной из главных проблем было формирование т. н. «большинства», способного принимать выдвигаемые правительством законопроекты[692]. Но такое большинство, несмотря на несколько основательных попыток сближения фракций, так и не сложилось по нескольким причинам. Из них наиболее существенными были не только объективные трудности сближения партий, базирующихся на разных политических принципах, но и ряд причин, имеющих непосредственное отношение к председателю Совета министров. Т. н. «работоспособное большинство» не могло составиться по причине неопределенности предпочтений председателя правительства. Как было сказано выше, опираться на какую-либо партию или группу В. Н. Коковцов не находил для себя возможным. Коковцов хотел опираться на возможно большее количество партий[693]. С одной стороны, такую политику можно было бы назвать компромиссной, но на деле она никаких результатов не давала. Это вызывало недоумение фракционных лидеров. 11 марта 1913 года Куманин доносил: «Совершенно непонятно, — говорил Балашев, — почему в Думе, где явное большинство в составе октябристов, националистов и правых было не прочь работать с нынешним кабинетом, расползлось. Правда, председатель Совета министров делает вид, что желает опираться на все партии, и что он одинаково расположен и готов помочь и октябристам, и националистам, и правым. Однако такая тактика при междупартийной розни приводит лишь к тому, что ни одна фракция не получает уверенности в соблюдении ее наиболее жизненных интересов и поневоле каждая настораживается»[694].

Вскоре думцы решили действовать решительнее и начать переговоры о думском большинстве с председателем Совета министров. Цель была одна: выяснить, на какую или на какие партии рассчитывает опираться В. Н. Коковцов. Переговоры представителей думских фракций о желательной коалиции вел с председателем Совета министров П. Н. Балашев, который сказал председателю, что есть возможность образования большинства из националистов, представителей центра, октябристов и умеренно-правых, от которых должны будут отойти крайние правые. «В. Н. Коковцов, как передают, считал более желательным образовать большинство с участием прогрессистов, среди которых есть много людей умеренных, с которыми правительство могло бы столковаться. Конечно, при этих услових придется отодвинуть разрешение трудных принципиальных вопросов…»[695]. Такова была типичная черта взаимоотношений В. Н. Коковцова с Государственной Думой — опираться на возможно большее количество политических партий, групп, сил, депутатов, и ни на кого конкретно.

Одной из групп, стремившихся наиболее последовательно стать поддержкой В. Н. Коковцову, была сначала партия националистов, а затем одна из групп этой партии, поскольку процесс дробления, охвативший националистов в конце III Думы, еще более усилился в IV[696]. Однако националисты зря рассчитывали стать опорой председателя правительства. Позже Коковцов так охарактеризует их: «эта партия совершенно ничтожная, не имеющая никаких корней, на нее опираться все равно, что опираться на георгин, георгин ведь не поддержит»[697]. Оценка Коковцова была вполне обоснована. А. Я. Аврех приводит сведения, что наличность этой партии составляла всего 59 рублей, на съезд прибыло всего около 60 человек, и этот же съезд принял постановление о благодарственности Балашову относительно того, что он полностью содержал партию[698]. Тем не менее именно со стороны одной из групп, отколовшейся от фракции националистов, последовало желание стать опорой правительству Коковцова. Это была группа П. Н. Крупенского, который из части националистов организовал фракцию «консервативных конституционалистов». По начальным буквам и по фамилии В. Н. Коковцова эту группу прозвали «партия „ко-ко“»[699]. Вскоре Крупенский в целях привлечения в ряды работоспособного большинства членов Государственной думы заявлял в кулуарах, что партия центра — это партия правительства вообще и В. Н. Коковцова в особенности. Из показаний В. Н. Коковцова в 1917 году следует, что серьезно он к этой идее не относился. Тем не менее вскоре появляются сведения о том, что В. Н. Коковцов встречался с Крупенским[700]. После этой встречи Крупенский решил изменить программу составления большинства: «По новому проекту Крупенского, в состав центра должны войти октябристы, группа умеренно-правых, организованная Крупенским, националисты во главе с П. Н. Балашевым и вторая группа умеренно-правых, которая займет место между националистами и крайними правыми»[701].

Из этого можно сделать, по крайней мере, два вывода. Первое — определенно выявляются политические предпочтения В. Н. Коковцова, его умеренно-консервативные позиции. Второе — несомненно, что, постоянно обдумывая возможные варианты составления большинства, В. Н. Коковцов стремился включить в него возможно большее количество политических групп. На наш взгляд, это было сознательным шагом к блокировке создания такого расширенного большинства, т. к. председатель Совета министров несомненно должен был знать, насколько проблематично объединение столь широкого числа разнообразных политических групп. Правые не хотели просто сдавать свои позиции — они создали затруднение в переговорах о коалиции, потребовав «допущения правых вмешиваться в исполнительные функции правительства»[702].

В. Н. Коковцов не мог, естественно, допустить такого в силу не только своих умеренно-консервативных убеждений, но и политики «для всех». Предопределенно, что это еще раз настраивало правых против него. Агентурные сведения в министерство внутренних дел доносили: «Злобой дня служит слух, пущенный и поддерживаемый неведомо кем. Идут слухи, что против премьер-министра ведется сильная интрига, автором которой являются и правые, и националисты. Источник подобного слуха об интриге понятен: правые утверждают, что премьер „заигрывает“ с оппозицией. Интрига, как она рисуется в кулуарах, сводится к следующему: правые желают, пустив в ход свои связи, представить не то вполне обоснованный доклад, не то адрес, из которых должно явствовать: „Покойному Столыпину удалось подавить гидру революции, а нынешний премьер быстрыми шагами идет к тому, чтобы дать этой гидре ожить“»[703].

В. Н. Коковцов пытался сотрудничать с Государственной думой, налаживая неформальное общение с рядовыми членами Думы, что само по себе является нормальной практикой взаимоотношений, но в условиях напряженных отношений и попыток сближения это приобретало другой оттенок. Тем самым создавалась видимость расположенности председателя правительства к Государственной думе, но эта видимость не предрасполагала к дальнейшему сближению в силу небольших полномочий власти рядовых думцев. Именно поэтому в Думе, как доносил Куманин в январе 1913 года, высказывалось желание, чтобы Коковцов не шел «окольными путями» и обращался бы не к рядовым думцам, а «непосредственно к тем, кто имеет за собою организованную фракционную силу. Этот прямой путь был бы приветствуем и вывел бы Думу из мертвой зыби»[704].

Мы можем констатировать тот факт, что в начале деятельности IV Думы В. Н. Коковцов, как новый премьер-министр, был «на гребне волны»[705]. Сначала в настроении Думы к нему чувствуется определенный оптимизм и надежды, которые, однако, себя не оправдали. Вскоре уже правительственный чиновник Куманин доносил, что и националисты, и октябристы «соглашаются образовать большинство для проведения известных законопроектов, но отнюдь не для поддержания правительства и тех вопросов, которые оно желало бы проводить через Государственную думу»[706]. Итак, националисты недовольны, правые тоже. Это один из методов блокировки думских инициатив, которые были в арсенале В. Н. Коковцова: высказывание желания привлечь как можно большее количество партий для вхождения в желательную коалицию, что было невозможным, т. к. «на практике партийные шоры так тяжелы, что выбиться из них нет сил, а личное самолюбие, желание лидеров, чтобы переговоры непременно велись через их посредство и знаменовали бы их исключительную близость к престолу, так жгучи, что слишком мало остается надежды на возможность компромисса»[707]. Председателю Совета министров следовало бы бросить «конституционные переговоры и вместо них огласить, что необходимо проведение определенных законопроектов. Тогда думцы бросили бы политиканствовать и принялись бы за дело, а на почве дела без разжигающих партийные страсти переговоров выковалось бы прочное деловое большинство»[708]. Так советовали Коковцову некоторые современники, не предполагавшие, что председателя Совета министров эта ситуация устраивала.

Исходя из того, что политику взаимоотношений Коковцова с фракциями Государственной думы можно определить, как стремление создать безоппозиционную в отношении к правительству Думу методами проведения политики «для всех», можно рассматривать и его декларацию, основные положения которой были изложены ранее.

В. Н. Коковцов, не желая вступать в противоречия ни с одной из политических сторон, проводя политику с нечетко выраженным политическим курсом, идеологом которой на самом деле выступал не он, а Николай II, только способствовал эскалации кризиса. Именно поэтому, на наш взгляд, даже назначение престарелого И. Л. Горемыкина после В. Н. Коковцова на должность председателя Совета министров было встречено некоторыми депутатами радостно — это вносило определенность хотя бы в том плане, что политический курс был взят на реакцию и не был размытым[709].

В Государственной думе был заведен порядок рассмотрения дел, согласно которому все законодательные заявления передаются в соответствующую комиссию для представления доклада по вопросу о желательности этого закона. Все законодательные заявления, признанные Государственной думой желательными и разработку которых правительство оказалось брать на себя, передаются для выработки законопроекта в соответствующую комиссию[710]. Коковцов обратил внимание, что законодательные мнения, признанные Государственной думой желательными и разработку которых правительство взяло на себя, передаются, вопреки точному смыслу ст.57 Учреждения Государственной Думы, иногда тоже в соответствующую комиссию для параллельной разработки. При рассмотрении этих дел думские комиссии обращаются через Секретаря Государственной Думы к министрам и главноуправляющим с просьбами не только о сообщении необходимых сведений, но также и о командировании должностных лиц для дачи объяснений. Коковцов считал, что «подобного рода обращения Секретаря Государственной думы вызывают со стороны министров и главноуправляющих разнообразную практику, причем одни из них сообщают секретарю Думы все просимые сведения и командируют своих представителей в комиссии, другие же отказывают и в том и в другом»[711]. В. Н. Коковцов считал, что «такое разнообразие практики не соответствует необходимому единству в действиях объединенного правительства, и находя, что передача всех изложенных выше дел в комиссии является вопросом внутреннего распорядка Государственной думы, действующей иногда даже несогласно в точным смыслом закона, я полагал бы, что подобного рода просьбы Секретаря Государственной думы, в виде общего правила, не подлежат удовлетворению»[712]. В. Н. Коковцов предлагал предварительно обсуждать дела в Совете министров, а затем выносить свое решение в Государственную думу и лишь в отдельных случаях непосредственно удовлетворять просьбы Секретаря Государственной думы. Эта мера получила отрицательный отклик общественности[713]. «Новое время» писало, что правительство, дав «новое толкование ст. 57 Учреждения Государственной думы… находит неправильным институт параллельной разработки законодательных предположений, возникших в порядке думской инициативы»[714].

Не способствовало поддержанию авторитета В. Н. Коковцова в Государственной Думе то обстоятельство, что в правительстве шла интрига, имевшая целью его увольнение. Это стали замечать в Государственной думе, говоря о разрозненности в Совете министров: «П. Н. Балашев находит, что хотя и не устранена надежда на возможность образования думского большинства, но реальное его осуществление затруднено той разрозненностью, которая существует в правительстве. У нас, говорит Балашев, нет объединенного правительства, каждый министр преследует свои цели, имеет свою политику, эта рознь отзывается и в Государственной думе; некоторые фракции готовы идти за одними министрами, а некоторые за другими. Такое положение продолжаться не может, и я имею основания полагать, что мы накануне очень серьезных перемен в высшем правительстве»[715].

Вскоре депутаты открыто говорят, что нет смысла вести переговоры, так как «уход В. Н. Коковцова — вопрос нескольких недель, а может быть, и нескольких дней», и возможно, скоро придется вести переговоры с другим лицом. Следует отметить, что эти разговоры фиксируются уже за год до его отставки[716], это позволяет сделать вывод об активном развитии интриги внутри правительства.

О несогласованной работе правительства открыто стали говорить октябристы — правительственная партия при Столыпине, но «центральные» октябристы еще были готовы поддерживать председателя Совета министров, считая, что правильнее было бы ополчиться против Маклакова[717]. Левые же октябристы утверждали, что нужно бороться против Коковцова с целью сподвигнуть его «добиться такого кабинета, в котором все министры подчинялись бы его указаниям, или, уступить место другому, который действительно сможет, исполняя монаршую волю, быть главою и председателем правительства, а не только своего ведомства»[718]. Таким образом, можно сделать вывод о том, что фиксируемую существующую раздробленность фракций усугубляло то обстоятельство, что в правительстве не только не было единства, но и велась борьба против председателя правительства. Это не способствовало поддержке его политического авторитета.

Обострило ситуацию, а с другой стороны отвечало общему направлению действий В. Н. Коковцова в отношении к Думе еще одно обстоятельство — т. н. министерская «забастовка». Основные события ее были таковы. При рассмотрении в Думе бюджета на 1913 год Марков-2 обвинил министра финансов в «самовлюбленности», в «опьянении химерами нашего пьяного бюджета» и пр.[719] Эта выходка была заранее подготовлена лидерами фракции правых и преследовала двоякую цель: спровоцировать разгон Думы и одновременно подорвать престиж премьер-министра[720]. На заседании Совета министров 12 июня Маклаков предлагает воспользоваться выходкой Маркова-2, чтобы распустить Думу и не очень торопиться с новыми выборами. На наш взгляд, это был не только удачный момент осуществить ту программу, для проведения которой Маклаков и был выдвинут на этот пост стараниями Мещерского (разгон Думы)[721], но и шанс спровоцировать членов Думы обвинять в ее закрытии именно В. Н. Коковцова. И действительно, в Думе в это время «идут страстные споры о том, друг или враг Государственной думе статс-секретарь В. Н. Коковцов»[722]. Но большинство министров во главе с председателем нашло, что выступление Маркова не является достаточным основанием для роспуска Думы. Было решено, что министры не будут посещать Думу, пока она в целом не выразит порицание Маркову-2[723]. Из-за отсутствия министров затормозилась работа в думских комиссиях. Правительство не стало отвечать на запросы. Министерский конфликт желали урегулировать все. Однако часть националистов с Балашевым были склонны «продлить соглашение с правыми и продолжить кампанию против В. Н. Коковцова»[724].

Через два года после назначения В. Н. Коковцова на этот пост и за полгода до его отставки ситуация стала совсем уже однозначной. Помимо того, что взаимодействие так и не было налажено, общественный статус председателя Совета министров пал совершенно. Резюме «большого кворума» думских деятелей содержало такой вывод: «Никаких надежд на образование в IV Государственной думе какого бы то ни было большинства нет и быть не может… Если в IV Государственной думе и возможны какие-нибудь соединения, то только в виде отдельных соглашений на почве деловой экономической программы, чуждой всякой политической окраски. И нельзя винить Государственную думу в этой крайней разобщенности, ибо нет единения и среди правительства, а следовательно, нет и возможности ни получить от такого правительства, ни самим провести какую бы то ни было даже самую минимальную законодательную программу»[725]. Однако в планы В. Н. Коковцова не входило выдвижение такой программы, о которой говорили думские деятели, поскольку ни на страницах его воспоминаний, ни по другим источникам упоминаний о ней не встречается.

Итак, сначала депутаты не понимали, что В. Н. Коковцов не был заинтересован в организации работоспособного большинства в IV Государственной Думе. Уже в середине декабря председатель Думы Родзянко будет высказываться более определенно: «идея образования нового центра — утопия, работать вместе с В. Н. Коковцовым невозможно»[726].

Такие разговоры фиксируются не только в кулуарах Государственной думы, с трибуны депутаты открыто критикуют отсутствие консенсуса: «Где это сотрудничество, для того чтобы реформировать? Законодательство? Учреждения, которые призваны законодательствовать? Кто у нас в настоящее время законодательствует? В массе — вермишель…»[727].

В либеральной прессе также обращали внимание на необходимость реформ и сложившуюся ситуацию в Государственной думе, которая получила название «думская скука»[728]. Крайне правые, по мнению «Русского богатства», имели три цели: «свалить Коковцова, свалить президиум, внести боевую ноту во внешние отношения или, по крайней мере, свалить министра иностранных дел Сазонова»[729].

Именно по причине недовольства правительственным курсом, который характеризовался не только размытостью политических предпочтений (исключая то, что было лишь известно об умеренно-консервативных взглядах председателя правительства), но и неспособностью наладить бесконфликтное взаимодействие хотя бы с одной думской фракцией, — именно по этой причине депутаты ждали увольнения В. Н. Коковцова, а когда это случилось, то увольнение уже не рассматривалось как нечто неожиданное[730].

Отсутствие механизмов продуктивного взаимодействия в отношениях Коковцова с Государственной думой было одной из основных причин, повлекшей за собой увольнение, но самостоятельного значения этой причине как фактору отставки приписывать нельзя, поскольку неопределенность эта отражала стремление Николая II сохранить видимость добрых отношений с представительными учреждениями, не влекущей за собой кардинальных политических преобразований, как того требовали депутаты, выражая объективные потребности модернизационного периода.

Другими словами, своей политикой без особых политических предпочтений В. Н. Коковцов не смог найти, да и не искал, реальной поддержки в Государственной думе. При этом В. Н. Коковцов руководствовался в большей мере, как он сам выразился, тем, что к нему «предъявляют сверху требования быть по возможности объективнее и не стоять в зависимости от какой-либо партии»[731]. В этом отношении он был типичный исполнитель. Он старался не обмануть ожидания Николая II, в то же время ему не хотелось говорить об этом открыто. Он признал свои стремления оправдать ожидания монарха только в эмиграции[732].

Вряд ли В. Н. Коковцов, как и другие высшие чиновники, мог кардинально усовершенствовать российский политический режим и систему власти. В этом, вероятно, кроется причина «крахов» представителей высшей бюрократии разного калибра (С. Ю. Витте, П. А. Столыпин, В. Н. Коковцов и др.). Проблему противовеса Государственной думе «самодержавие решало путем усиленного пополнения назначенной части Государственного совета бюрократами-сенаторами и представителями высшего ведомственного чиновничества, являвшимися, с точки зрения власти, носителями государственного смысла, призванными как нейтрализовать поверхностные увлечения Думы, так и компенсировать отсутствие у большинства ее депутатов опыта государственной деятельности»[733].

Таким образом, человеку, действовавшему в рамках данной политической системы приходилось неизбежно считаться с теми политическими ориентирами, которые задавала среда. Политические мнения В. Н. Коковцова выстраивались неминуемо по правилам игры системы. Отсюда — непоследовательность его шагов, неустойчивость как политика. Вместе с тем, задаваясь вопросом о том, что было реальным политическим кредо В. Н. Коковцова в отношениях с Государственной Думой, следует исходить из того, что он действительно стремился по форме сотрудничать с ней, не способствовал крайним мерам в отношении нее с самых первых дней ее работы, и обеспечивал себе поэтому явный неуспех «наверху». Он не был типичным бюрократом. Этот человек был интеллектуалом, которого знала вся Европа. Он стремился обеспечить выгодное положение России на международной арене, отлично понимая, что Россия — страна задержанного развития. В. Н. Коковцов хорошо понимал свою роль, этим объясняется его высказывание в частном письме к Гурлянду, что «давно было видно, что „ставка“ поставлена не на наши взгляды и что они были „биты“ задолго перед тем, что был „добит“ я»[734].

Можно предположить, что именно с отставки В. Н. Коковцова начинается период т. н. «министерской чехарды», которая, по мнению некоторых исследователей, явилась в результате одним из «наиболее заметных явлений того периода политической истории России, который непосредственно предшествовал февральской революции»[735]. Признав, что назначение П. Л. Горемыкина вслед за В. Н. Коковцовым на должность премьер-министра было неудачным политическим ходом, Николай II вскоре назначает Б. Штюрмера, стремясь к контакту с Государственной думой[736].

Николай II, подверженный различного рода влияниям, терпел В. Н. Коковцова только до тех пор, пока интрига против него не развернулась в полном объеме. На это наслоилось обстоятельство, по которому В. Н. Коковцов сначала в высшей степени устраивал царскую чету — его готовность не опираться ни на какие политические партии. Но после того, как в IV Государственной думе, как будет ясно из дальнейшего изложения, возможность нахождения консенсуса между народными представителями и правительством уже найти не надеялись, В. Н. Коковцов в роли проводника именно такой политики Николая II не устраивал. Взгляды Николая II изменились под влиянием кн. Мещерского, уловившего в настроениях царя негативное отношение к представительным учреждениям и разработавшего план разгона Думы[737].

Интрига вышла на решающий виток, когда на пост министра внутренних дел был назначен Н. А. Маклаков. В. Н. Коковцов был против этого назначения, а Николай II, зная об этом, назначение подтвердил, руководствуясь, очевидно, мыслью о том, что объединенное правительство — конкурент его власти. В это время группа Мещерского начала оказывать на него решающее влияние. В. Н. Коковцову было известно, что Маклакова протежирует князь Мещерский. О том, что результатом такого назначения будет «немедленная интрига против меня, чему обстановка кн. Мещерского даст подходящую почву», В. Н. Коковцов сказал Николаю II. На это царь ответил, что В. Н. Коковцов «обычный пессимист, что Маклаков… способный… и что он получил сведения, что это удачный выбор»[738]. Со стороны В. Н. Коковцова отношения к Маклакову были «очень дурные»[739]. Его письмо с просьбой не назначать Н. А. Маклакова содержало такую характеристику последнего: «Недостаточно образован, малоопытен и едва ли сумеет снискать себе доверие законодательных учреждений и внушить авторитет в своем ведомстве»[740]. Но В. Н. Коковцов ошибся. Перед открытием второй сессии IV Думы Маклаков, инспирируемый кн. Мещерским, воспользовался отъездом Коковцова в Париж, чтобы снова поднять вопрос о роспуске Думы. 14 октября 1913 года он обратился к Николаю II с письмом, в котором предлагал роспуск Думы, если она не сбавит оппозиционный тон. Одновременно он внес в Совет министров постановление об объявлении столицы на чрезвычайном положении, что было одобрено Советом министров. На его журнале Николай II написал: «Согласен. Срок созыва новой Государственной думы должен быть значительно отдален»[741]. Дальнейшее нежелание большинства министров идти на обострение отношений с Думой исследователи склонны связывать с неудачей, постигшей В. Н. Коковцова в Париже, где он вел переговоры о железнодорожном займе. Ему были предложены невыгодные условия, при переговорах указали на то, «что творится в России, на шаткое положение Думы, на министерскую „забастовку“»[742] и пр. Получив известие о готовящемся государственном перевороте, В. Н. Коковцов телеграфировал в Петербург о желательности отложить роспуск Думы до его возвращения. В результате решено было Думу сохранить[743]. Но вскоре настроение Николая II изменилось и Н. А. Маклакову было указано «на необходимость считаться с общественным мнением и не вносить раздражения в местные общественные круги теми приемами управления, которые, собственно говоря, не представляют собою ничего нового сравнительно с государственным укладом, существовавшим до 1905 года»[744]. Вот наглядный пример, шаткости политических предпочтений Николая II не до конца продуманной позиции. Такая изменчивость не могла способствовать устойчивому положению премьер-министра, поскольку вынуждала последнего постоянно лавировать. В силу исторически сложившейся традиции управления в России правила политической «игры» диктовал Николай II. В современных исследованиях признается то, что он желал блага своей стране, но все же был нерешительным человеком, был не способен адекватно оценивать политическую ситуацию[745]. В прессе назначение И. Л. Горемыкина практически всеми однозначно трактовалось как курс на реакцию[746]. «Утро России» критично говорило о «новом курсе» И. Л. Горемыкина: «Тезисы» нового курса несложны. Во-первых: «Положение, при котором закон, принятый в Думе, хотя бы он был вполне совершенен, может погибнуть в Государственном совете, нетерпимо». Во-вторых: «Мы попали в законодательный тупик, — машина бездействует». И, в третьих: «Уничтожьте Думу, и народ этого не заметит»[747]. «Русское слово» называло программу И. Л. Горемыкина «туманной и маловразумительной»[748]. Вскоре И. Л. Горемыкин заметил, что его кабинет считают «переходным» и будущее покажет, правильно ли это[749].

По мнению А. Вуда, в начале XX века процесс модернизации замедлился. Причиной этого стало противоречие между модернизацией и отсталостью страны, которое определяло и политическую систему России. Попытки придать монархии конституционный характер были «политическим абсурдом»[750]. В. Н. Коковцов стремился именно к тому, чтобы придерживаться конституционной составляющей политической системы с сохранением самодержавия, но практически в России это оказалось неосуществимо. Вопрос о самом характере политического строя дореволюционной России до сих пор остается полемичным. Но многие авторы сходятся в том, что на «эволюционное совершенствование России» в «сторону укрепления конституционных основ» не хватило времени[751]. Царь очень сомневался, по свидетельству министров, «в правильности того решения, которое он принял в 1906 году, когда отказался от самодержавия и учредил Государственную думу»[752]. Императрица не оставила мысль, что Николай — самодержавный правитель и «что все его подданные должны быть только послушными исполнителями его повелений»[753]. Это противоречие «наверху» отражалось на всей системе государственного механизма, в котором не было согласованности между многими звеньями, а зачастую и поощрялись противоречия. П. Л. Барк отмечал, что во время Николая «нет и не может быть объединенного правительства, как у наших союзников, а есть начальники отдельных ведомств, получающие личные инструкции от государя»[754].

Таким образом, взаимоотношения В. Н. Коковцова с Государственной думой следует рассматривать как попытки председателя Совета министров утвердить, укрепить свои позиции в этом учреждении, наладить сотрудничество с думским большинством. Вместе с тем, сотрудничество это не имело под собой реальных политических устремлений В. Н. Коковцова начать действительно что-то изменять в существующем государственном строе, развитии общественной жизни. Все проекты были направлены на поддержание ранее выдвинутых политических инициатив. Действия В. Н. Коковцова на посту председателя Совета министров имели цель в рамках принятого политического этикета продолжать политику, устраивавшую в основной своей части царскую чету, но вместе с тем и направленную на сохранение конституционных основ, которые были заложены в 1905 г. В какой-то момент действия противной В. Н. Коковцову стороны привели к тому, что влияние интригующей группы ультраправых, учитывая настроения царя, стало преобладающим. Появились новые фавориты — кн. Мещерский, Н. А. Маклаков, доказывающие, что можно без особых усилий разогнать нелюбимую царем Государственную думу. В. Н. Коковцов не сотрудничал с политическими партиями, однако он призывал царя сохранять хотя бы внешнюю видимость дружественного отношения к Государственной думе, что не укладывалось в понимание политической картины жизни Николая II. Недовольство членов Государственной думы проводимым председателем Совета министров курсом, где отсутствовала определенность, стало также одной из причин отставки.

Заключение

Жизненный путь В. Н. Коковцова связан с экономически напряженным и институционально неуравновешенным моментом российской истории, когда самодержавный режим вынужден был санкционировать возникновение демократических конституционных форм законотворчества. Выполняя функции министра финансов, а затем и председателя Совета министров, он оказался среди лиц, которые принимали главное участие в инициировании, разработке и проведении модернизационных реформ в правовой, экономической и политической системах. Десятилетний период деятельности В. Н. Коковцова на «главном» посту финансового ведомства, в компетенцию которого входило также таможенное управление и тарифная политика железных дорог, КВЖД и проблемы внешней политики на Ближнем (Персия) и Дальнем (Китай, Япония) Востоке, а также корпус пограничной стражи, определил целую эпоху в политике начала XX века.

В рамках персональной истории место В. Н. Коковцова в управленческом аппарате определяется тем положением, которого он достиг благодаря личным качествам, образованию, стремлению вникнуть в законодательную суть дела, профессионализму. В целом В. Н. Коковцова можно охарактеризовать как умеренно консервативного чиновника с ориентацией на западные ценности. Он являлся деятелем переходной эпохи, который начал карьеру в период обозначившегося принудительного переустройства «старой» России, что особенно заметно в его роли главы правительства.

Судьба В. Н. Коковцова как чиновника и политика сложилась удачно в карьерном отношении. Его отставка состоялась накануне первой мировой войны, и это давало ему повод не связывать последующие общественные потрясения с причинами своей предыдущей деятельности. Однако с одного из влиятельных постов он ушел вынужденно, будучи побежденным коалицией политических сил, стремившихся к более активному развитию событий. На вершине политической пирамиды абсолютной власти в дореволюционной России стоял монарх, устанавливающий и утверждающий беспрекословные приоритеты. Его позиция определяла поведение и культуру среды, в которой действовали государственные деятели. Николай II не предполагал создание Совета министров, членов которого могли бы объединить близкие политические взгляды, дополнительно чему способствовали и иностранные именитые советчики. Очевидно, именно поэтому в период премьерства В. Н. Коковцова против него смогла развиться интрига, инициаторами которой были правые члены правительства во главе с Н. А. Маклаковым. Параллельно интриге внутри правительства, развивается недовольство внутри Государственной думы политикой В. Н. Коковцова, а именно — нечетким политическим курсом. В. Н. Коковцов не заручился поддержкой ни одной политической партии ни в III, ни в IV Государственной думе, хотя постоянно декларировал подобные намерения. Именно поэтому в IV Государственной думе так и не сложилось работоспособное большинство — председатель Совета министров не предполагал обсуждения крупномасштабных законопроектов. Политической программы у В. Н. Коковцова не было. Именно поэтому не только интригующие против В. Н. Коковцова члены Совета министров, но и депутаты не отнеслись к его отставке как к неожиданности, ибо пребывание В. Н. Коковцова на посту председателя Совета министров характеризовалось полным застоем в административном отношении, несмотря на достигнутые успехи в некоторых отраслях экономики. С этой точки зрения даже назначение И. Л. Горемыкина рассматривалось многими как «прорыв» в плане определенности политического курса, хоть и означающий переход к реакции, стагнации политической жизни.

Крупномасштабных реформ В. Н. Коковцов не проводил, но курс на модернизацию России продолжал. Для социально-экономического и политического развития России начала XX в. было характерно обострение борьбы прогрессивных и консервативных тенденций. Россия вступила в трансформационный кризис и деятельность В. Н. Коковцова на посту председателя Совета министров пришлась на переходную эпоху. Он пытался приспособиться, быть толерантным к меняющимся условиям развития — как политических, так и экономических. Недостаточная четкость правительственных мер и невозможность удовлетворить все возрастающие потребности активизировала процесс деструктивного социального развития, что способствовало обострению социально-политической ситуации в стране. В. Н. Коковцов строил свою программу с учетом интересов монарха, российской самобытности, интересов западных стран, но при этом не брал на себя задачу радикального реформирования существующего государственного строя.

Национальное хозяйство Российской империи по причинам неравномерного и неустойчивого развития его составляющих экономических укладов с несогласованной правительственной политикой и одновременной активизацией либеральных настроений создали опасное противостояние общественных сил, сословий и властной неразберихи. Желание высших чиновников разных ведомств и губернско-земских новаторов принять участие в преобразованиях крестьянского уклада без правовой защиты, вылилось в государственный эксперимент, с провозглашенной целью поднять производительность и благополучие податного сословия. Конечным результатом явилось массовое недовольство, дальнейшее усложнение поземельных отношений, волнения, проявившееся в массовых выступлениях, восстаниях и погромах. В. Н. Коковцов был осторожным противником общинного землевладения и стремился поддерживать реформы, начатые при П. А. Столыпине через предоставление обоснованного кредита. Вместе с тем это направление деятельности Крестьянского банка, который находился в ведении В. Н. Коковцова, являлось не таким широким, как того требовали обстоятельства.

Финансово-экономическая стратегия В. Н. Коковцова на посту министра финансов способствовала аккумуляции внутренних средств для потенциального развития отраслей промышленности. Эта политика помогла преодолеть негативные последствия русско-японской войны, создала предпосылки для дальнейшего развития многоукладной экономики Российской империи: мелкотоварного производства, мануфактуры и фабрично-заводских предприятий. Главными организационно-правовыми формами модернизационных процессов в России выступили акционерные банки и общества с преобладающей долей иностранного капитала. В экономической политике В. Н. Коковцов ориентировался на развитие предпринимательской активности и поддержку столыпинских реформ в целом, хотя и не так активно, как того требовала общественность. Политика В. Н. Коковцова не привела к интенсивному развитию класса средних собственников в России: финансирование сельского хозяйства являлось недостаточным.

Определяя значение финансовой деятельности В. Н. Коковцова в решении модернизационных проблем страны в начале XX века, можно сделать вывод, что его уравновешенный управленческий талант не столько способствовал экономическому прогрессу страны, сколько консервации традиционных экономических отношений в России через придание им инвестиционной составляющей развитых европейских стран.

Объективные положительные стороны деятельности В. Н. Коковцова состояли в том, что в сфере экономики продолжалось создание основ крупной российской промышленности, происходило расширение инфраструктуры рыночного хозяйства, Россия все значительнее интегрировалась в систему мирового хозяйства. В социальной сфере происходило преодоление общественной градации, увеличивалась вертикальная мобильность населения, возникли условия формирования гражданского общества. В. Н. Коковцов, вынужденный добиваться кредитов и благосклонного расположения в Западной Европе, поддерживал этот путь. Таким образом, его роль заключалась в умеренной поддержке модернизации России с ориентиром на вестернизацию.

История российской модернизации показывает, что реформаторство в России носило патерналистский характер и не затрагивало самодержавных основ власти, реформы носили ограниченный, вынужденный характер. Деятельность В. Н. Коковцова шла в русле потребностей российской самоорганизующейся самобытности с её стремлением создать «объединенное» правительство, сотрудничать с Государственной думой, не обостряя межличностные отношения с Николаем II.

Из тех мер и результатов деятельности В. Н. Коковцова, которые не способствовали активным модернизационным преобразованиям, можно назвать следующие. В. Н. Коковцов опирался (в силу тех факторов социокультурной среды, которые повлияли на становление его личности (дворянское происхождение, образование, служба на государственных должностях и постепенное карьерное восхождение)) на поддержку существующего государственного и политического строя без стремления к его усовершенствованию (не говоря уже о стремлении к реформаторству). Он был проводником политики, общие черты которой определялись Николаем II. Учитывая динамику промышленного подъема ряда государственных образований, монархия должна была соотносить свою политику с нуждами общества и внешними угрозами. Однако политические и экономические мероприятия в период деятельности В. Н. Коковцова в целом носили охранительный характер и, несмотря на реформирование политической сферы, предпринятое в 1905 г., несоответствия между ожиданиями народа и реальной действительностью увеличивались. Как глава правительства В. Н. Коковцов способствовал накоплению политических и экономических проблем, из которых наиболее острыми были социальные противоречия и тревожные ожидания. Мощным катализатором для их развития стала первая мировая война и революция.

Приложение

Письма

Письмо В. Н. Коковцова И. Я. Гурлянду[755]

Глубокоуважаемый

Илья Яковлевич!

Сердечно благодарю Вас за Ваше милое письмо и за все, в нем написанное. И мне останутся навсегда дороги воспоминания о нашей совместной работе, в которую Вы вкладывали весь свой талант и всю Ваше проницательность. Уже давно было видно, что «ставка» поставлена не на наши взгляды и что они были «биты» задолго перед тем, что был «добит» я. — Ошибаюсь ли я, или просто у меня не хватает левых сто рук, приспосабливающихся ко всему — покажет недалекое будущее, а пока — позвольте Вас просить сохранить ко мне те добрые отношения, которые Вы мне дали. Господь — выше нас и Его (слово неразборчиво).

Сердечно Ваш

Подпись Коковцова.

30/I. 1914.

Письмо кн. М. Андронникова[756]

Ваше Императорское Высочество! Имею честь препроводить при сем Вашему Высочеству копию моего письма Его Императорскому Высочеству Государю императору, из которого Ваше Высочество изволит усмотреть ту гнусную интригу, которая ловкой и умелой рукой ведется против нашего выдающегося государственного деятеля Владимира Николаевича Коковцова.

Наш официоз «Новое время» неоднократно выступал с обличительными статьями против некоторых господ министров, на этот раз выбрал мишенью своих нападок Владимира Николаевича Коковцова, имел у себя за кулисами настойчивых и упорных преследователей, поддерживаемых не только некоторыми партиями Государственного Совета и Думы, но и самим Председателем Совета Министров а также и вновь назначенным Министром путей сообщения. Государственные заслуги Владимира Николаевича, возвышенно-благородного по своему образу мыслей, решительного во всех своих действиях, самоотверженного и неутомимого работника, блистательно разрешавшие такие колоссально трудные задачи, как поддержание курса в печальную годовщину войны, в самом решительном закрытии кредита алчным аппетитам многих, даже высокопоставленных лиц, привыкшим смотреть на казну, как на дойную корову; всегда ко всем справедливого, тонкого знатока своего финансового механизма, превосходного оратора, — все это давным-давно лишало сна завистливого премьера, случайно выскочившего на вершину власти, этого властью опьяненного и только и думающего как бы избавиться от столь независимого, заслуженного и опытного сотрудника, как Владимир Николаевич Коковцов.

Назначение на пост министра путей сообщения креатуры и друга инициатора одного из главных виновников несчастной нашей войны — Великого Князя Александра Михайловича — тайного советника Рухлого, этого краснобая и властолюбца было сделано с тою целью, чтобы окончательно отравить жизнь Владимиру Николаевичу Коковцову, постепенно выжить его из ведомства, а его портфель передать Рухлову.

Столыпин, по своей уравнительной близорукости, всегдашней спутнице самодурства, не замечает и не понимает того, что уход такого человека, как Владимир Николаевич, из состава министров подкапывает тот прочный фундамент, на котором в данное время зиждется ореол того же Столыпина.

Кроме того, уход Владимира Николаевича произведет такие неблагоприятные перемены в общем положении, которые трудно даже теперь себе представить. Одно бегство более-менее выдающихся теперь в министерстве финансов сановников и чиновников, не желание служить с Рухловым, который до сих пор ничего не создал, а только разрушает — одно это будет немаловажною причиною в деятельности финансового аппарата.

Интрига вообще свойство присущее человеческой натуре и искоренить ее конечно нельзя. Но интрига проводимая при помощи стоящего во свояси с Правительством органа — это уже настоящее преступление, которое не терпит ни одно цивилизованное государство.

Вот почему я неоднократно позволял себе указывать и теперь утверждаю, что правительство допускающее такую чудовищную безнравственность, как издевательства и инсинуации над самым ответственным из своих членов, доказывает полную свою несостоятельность и бессилие грозящие тяжелыми и прискорбными последствиями, как Династии, так и стране.

Необходимо обуздать, необходимо твердым и сильным словом запретить официальным органам нападки на личности того или другого государственного деятеля, не отнимая у них права спокойной и серьезной критики.

У Министра Внутренних дел не только в распоряжении целое Главное Управление по делам печати, на обязанности которого следить за преступлениями печати, но и тысячи способов к искоренению этого зла, было бы лишь желание, а этого именно и не видно! Вот в чем весь ужас, вот в чем несчастье!

Простит Ваше Высочество за беспокойство, причиняемое Вам этим моим письмом, но Ваше Высочество всегда так милостиво изволите относиться к моим писаниям, что я счел себя обязанным поставить Вас в известность того, что творится у нас в данное время.

Имею честь быть Вашего Императорского Высочества, Всепреданнейший, верный слуга и убежденный почитатель

Михаил Андронников.

Фотографии

Владимир Николаевич Коковцов с женой, Анной Федоровной Ом в эмиграции

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Французские парспорта В. Н. Коковцова и А. Ф. Ом.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Внук В. Н. Коковцова Николай де Флиге.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Внук В. Н. Коковцова Владимир де Флиге.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Правнук В. Н. Коковцова Жерар де Флиге, сын Владимира де Флиге, с женой Флоранс. На месте фотографии стояла пятиглавая церковь. Фотография сделана в родовом гнезде Коковцовых — Горны, на границе Новгородской и Вологодской губерний в 2004 г.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Свадьба праправнука В. Н. Коковцова Эрвана, сына Жерара. 2005 г.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

В этой церкви на кладбище де Сент-Женевьев де Буа похоронен В. Н. Коковцов. На ступенях церкви — Президент Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевский, родственник В. Н. Коковцова в России.

Фотография и информация к ней предоставлена Президентом Фонда им. В. Н. Коковцова «Капитал» А. Г. Андреевским.

Список источников и литературы

ИСТОЧНИКИ

Архивные материалы

Российский государственный исторический архив

Ф. 40 (Всеподданнейшие доклады по части торговли и промышленности и договоры с иностранными государствами (коллекция))

Ф.560 (Общая канцелярия Министерства финансов)

Ф.563 (Комитет финансов)

Ф. 565 (Департамент государственного казначейства)

Ф.587 (Государственный банк Министерства финансов)

Ф. 691 (Семенников В. П.)

Ф. 694 (Сольский Д. М.)

Ф.966 (Коковцов В. Н.)

Ф.1276 (Совет министров)

Ф.1162 (Фонд Государственной канцелярии и Государственного Совета)

Ф.1278 (Государственная дума)

Ф.1284 (Департамент общих дел МВД)

Ф.1343 (Третий департамент Сената)

Ф.1405 (Министерство юстиции)

Ф.1409 (Собственная Его Императорского величества канцелярия)

Ф. 1569 (Извольский П. П.)

Ф.1571 (Кривошеин А. В.)

Ф.1617 (кн. М. М. Андронников)

Ф. 1622 (Витте С. Ю.)

Ф.1629 (Гурлянд И.Я)

Государственный архив Российской Федерации

Ф. 601 (Император Николай II)

Ф. 543 (Коллекция рукописей Царскосельского дворца. 1863–1916 гг.)

Российская национальная библиотека (Отдел рукописей)

484 (Собрание материалов по истории финансов в России)

585 (Платонова С. Ф.)

760 (Таганцева Н. С.)

781 (Толстого И. И.)

Российская государственная библиотека (Научно-исследовательский отдел рукописей)

Ф. 70 (Герье В. И.)

Ф. 260 (Рябушинский)

Ф. 358 (Рубакин Н. А.)

Ф.664 (Богданович Е. В.)

Опубликованные

Публикации документов

1. 9-е января 1905 г. // Красный архив. 1925. Т 4/5 (11/12).

2. Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю II о необходимости установить и затем непреложно придерживаться определенной программы торгово-промышленной политики империи// Материалы по истории СССР. М., 1959. Т.6.

3. Граф С. Ю. Витте и Николай II в октябре 1905 г. // Былое. 1925. № 4(32).

4. Дело о Ленском расстреле 1912 г. в Совете министров // Красная летопись. 1930. № 2.

5. Заседания Совета министров 3 и 11 февраля 1905 г. в записях Э. Ю. Нольде // Археографический ежегодник за 1989 г. М., 1990.

6. К переговорам Коковцова о займе в 1905–1906 гг. // Красный архив. 1925. Т. 3 (10).

7. Коковцов В. Н. Поступление обыкновенных государственных доходов за пятилетие 1887–1891 гг. в сравнении с смежными за то же время назначениями. Краткие соображения к исчислению государственных доходов на 1894 г. СПб., 1893.

8. Коковцов В. Н., Рухлов С. В. Систематический сборник узаконений и распоряжений по тюремной части. СПб., 1890.

9. Материалы по истории франко-русских отношений за 1910–1914 гг. М., 1922.

10. Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). Л.-М., 1925.

11. Новые документы об Алжезирасской конференции и займе 1906 г. // Красный архив. 1931. Т. 1(44).

12. О капиталах русского императорского дома // Москва. 1990. № 12.

13. О порядке рассмотрения государственной росписи доходов и расходов/ Реформы 1905–1906 гг. СПб., 1906.

14. Особый журнал Совета министров. Заседания 7 и 8 нюня 1906 года // Родина. 1989. № 12.

15. Переписка В. Н. Коковцова с Э. Д. Нецлиным // Красный архив. 1925. № 3.

16. Переписка и другие документы правых // Вопросы истории. 1998. № 11–12.

17. Переписка Николая и Александры Романовых. Том 3–5. Пг.: Государственное издательство, 1923.

18. Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями. Изд. 2-е. М., 1951.

19. Петербургская крупная буржуазия в январские дни 1905 года // Красная летопись. 1925. Т. 1(12).

20. Петербургское градоначальство и 9-е января // Красная летопись. 1925. Т. 1(12).

21. Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II. Берлин, 1922.

22. Портсмут // Красный архив. 1924. Т 6; Т.7.

23. Проект манифеста о событиях 9 января // Красный архив. 1925. Т. 4–5(11–12).

24. Промышленность и торговля в законодательных учреждениях. 1907–1912 гг. СПб., 1912.

25. Рабочий вопрос в комиссии В. Н. Коковцова в 1905 г. М., 1926.

26. Рейтерн М. Х. О преобразовании русской финансовой системы (Записка 1857 г.). Публикация, вступительная статья и комментарии С. Г. Беляева // Нестор. 2000. № 2. С.9–27.

27. Речи министра финансов статс-секретаря В. Н. Коковцова по бюджетным вопросам в заседании Государственной думы 16, 20 и 28 февраля 1909 г. СПб., 1909.

28. Россия и Алжезирасская конференция // Красный архив. 1930. Т. 4/5(41/42).

29. Русские финансы и европейская биржа в 1904–1906 гг. М.; Л., 1926.

30. Царизм в борьбе с революцией 1905–1907 г. М., 1936.

Материалы делопроизводства

1. Агентурные сведения департамента полиции МВД. Не ранее 18 декабря 1912 года / Переписка и другие документы правых 1911–1913 гг. // Вопросы истории. 1999. № 12.

2. Всеподданнейший доклад государственного контролера за 1905 г. СПб., 1906.

3. Всеподданнейший отчет члена Государственного совета, сенатора, тайного советника Манухина по исполнению высочайше возложенного на него 27 апреля 1912 года расследования о забастовке на Ленских промыслах. СПб., 1912.

4. Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия 5. Часть 3. СПб.,1912.

5. Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия 5. Часть 4. СПб.,1912.

6. Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Спб, 1912.

7. Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 3. СПб., 1913.

8. Государственная Дума. Созыв III. Обзор деятельности Государственной думы III созыва 1907–1912 гг. Составлено Канцеляриею Государственной думы. Ч.1. СПб., 1912.

9. Государственная Дума, 1906–1917: Стенографические отчеты (В сокр. В 4 томах). М.: Фонд «Правовая культура», 1995.

10. Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы // Вопросы истории. 1999. № 1–12; 2000. № 1–5.

11. Допрос С. Е. Крыжановского / Падение царского режима. Л.: Государственное издательство, 1925. Т.5. С.384–385.

12. Интересная находка. Заседание Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Свидетельские показания графа В. Н. Коковцова // Вопросы истории. 1964. № 2,4.

13. Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний, сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч.1.

14. Особые журналы Совета министров Российской империи, 1909–1917 гг. М.: РОССПЭН, 2001.

15. Претензии Советского государства к странам, ответственным за интервенцию и блокаду. 8 мая 1922 г. Приложение. Баланс № 1. Пассив России по довоенной ее задолженности за границей //Документы внешней политики СССР. Т. V. М., 1961.

16. Рабочий вопрос в комиссии В. Н. Коковцова. М., 1926.

17. Свод заключений губернских совещаний по вопросам, относящимся к пересмотру законодательства о крестьянах. СПб., 1897. Т.I–III.

18. Совет Министров Российской империи. 1905–1906. Документы и материалы / Сост. С. С. Атапин, Б. Д. Гальперина. Л., 1990.

19. Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: бумаги А. Н. Яхонтова. СПб., 1999.

20. Третья Государственная Дума. Материалы для оценки ее деятельности. СПб.: Санкт-Петербургская типография «Печатный труд», 1912.

Мемуары, дневники

1. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991.

2. Александра Федоровна. Слова добрые: Дневник. Записи 1908–1915 гг. М., 1998.

3. Бадмаев П. А. За кулисами царизма. Л., 1925.

4. Барк П. Л. Июльские дни 1914 года // Возрождение. La Rennaissance. Литературно-политические тетради. Paris. 1955 № 43,48; 1959. № 91; 1965. № 157–168; 1966. № 169, 170, 172–180; 1967. № 181–184.

5. Баташев П. Н. «Лена» в 1912 г. (Воспоминания председателя стачечного комитета) // История пролетариата СССР. 1932. № 10.

6. Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990.

7. Бок М. П. Воспоминания о моем отце. М., 1992.

8. Бюлов Б. Воспоминания. М.:Государственное социально-экономическое издательство, 1935.

9. Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1991. В 2 тт.

10. Воейков В. Н. С царем и без царя. М., 1995.

11. Воспоминания М. М. Ковалевского // История СССР. 1969. № 5.

12. Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. СПб., 1993.

13. Гучков А. И. Александр Иванович Гучков рассказывает… М., 1993.

14. Ден Ю. А. Подлинная царица: Воспоминания близкой подруги императрицы Александры Федоровны. СПб., 1999.

15. Джунковский В. Ф. Воспоминания. М.,1999. Т. 1, 2.

16. Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской // Исторические записки. 1965. Т.77.

17. Дневник А. А. Половцева // Красный архив. 1923. № 4.

18. Иванов И. Д. Между III и IV Государственной думой. СПб., 1912.

19. Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989.

20. Илиодор. Святой черт. Б.г. Б.м.

21. Клячко-Львов Л. М. Повести прошлого. М., 1929.

22. Клячко-Львов Л. М. За кулисами царского режима (воспоминания журналиста). Л., 1926. Т.1.

23. Коковцов В. Н. Воспоминания из детства и лицейской поры. М., 2011.

24. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919 гг. М.: Современник, 1991.

25. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919. М.: Наука, 1992. Т. 1, 2.

26. Кони А. Ф. Николай II / Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994.

27. Кривошеин К. А. Судьба российского реформатора. М., 1993.

28. Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора. // Вопросы истории. 1997. № 2.

29. Крыжановский С. Е. Воспоминания. Берлин, 1928.

30. Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1991.

31. Курлов П. Г. Конец русского царизма. Пг.-М., 1923.

32. Ломан Ю. Воспоминания крестника императрицы. СПб., 1994.

33. Лопухин А. А. Отрывки из воспоминаний. М.-Пг., 1923.

34. Лопухин В. Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел // Вопросы истории. 1966. № 9–11.

35. Львов Г. Е. Воспоминания. М., 1998.

36. Маклаков В. А. Власть и общественность на закате старой России. Париж, 1928.

37. Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954.

38. Мартынов Е. И. За что я был предан суду и осужден. М., 1914.

39. Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. Т. 1, 2.

40. Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992.

41. Ознобишин А. А. Воспоминания члена IV Государственной Думы. Париж, 1927.

42. Отец Георгий Щавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб, 1994.

43. Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991.

44. Поливанов А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. М., 1924.

45. Распутин Г. в воспоминаниях участников и очевидцев (Из материалов Чрезвычайной комиссии Временного правительства). М., 1990.

46. Родзянко М. В. За кулисами царской власти. М., 1991.

47. Романов А. М. Воспоминания. М., 1999.

48. Российский императорский дом: Дневники, письма, фотографии. М., 1992.

49. Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991.

50. Сапилов Е. В. Третья Государственная Дума (1907–1912 гг.) (Из записок депутата). М., 1993.

51. Симанович А. Распутин и евреи. М. Б.г. Б.и.

52. Соловьев Ю. Я. Воспоминания дипломата. 1893–1922. М., 1959.

53. Суворин М. А. Дневник. М., 1992.

54. Сухомлинов В. Воспоминания. М.-Л., 1926.

55. Тимашев С. И. Кабинет Столыпина. Из «Записок» министра торговли и промышленности// Русское прошлое. 1996. № 6.

56. Тхоржевский И. Последний Петербург // Нева. 1991. № 4–10.

57. Тхоржевский И. И. Последний Петербург. Воспоминания камергера. СПб., 1999.

58. Фабрицкий С. Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта государя императора Николая II. Берлин, 1926.

59. Шарапов С. Ф. Опять сначала … (Размышления перед Третьей Думой). М., 1907.

60. Шварц А. Н. Моя переписка со Столыпиным. Мои воспоминания о Государе. М., 1994.

61. Шереметев Д. С. Из воспоминаний о Государе императоре Николае II. Брюссель, 1936.

62. Шидловский С. Воспоминания. Ч.1, 2. Берлин: Отто Кирхнер и К., 1923.

63. Шуленбург В. Э. Воспоминания об императрице Александре Федоровне. Париж, 1928.

64. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 г. М, 1990.

65. Юсупов Ф. Ф. Перед изгнанием. 1887–1919. М., 1993.

Периодическая печать

1. Биржевые ведомости. Январь — февраль 1914 г.

2. Вестник финансов, промышленности и торговли. 1900–1914 гг.

3. Вечернее время. 1914 г.

4. Голос Москвы. Январь — февраль 1914 г.

5. День. 1914 г.

6. Земщина. Декабрь 1912 г.

7. Московские ведомости. Январь — февраль 1914 г.

8. Новое время. 1911–1914 гг.

9. Правительственный вестник. 1911–1913 гг.

10. Раннее утро. Декабрь 1912 г.

11. Речь. Декабрь 1912 г.

12. Россия. Декабрь 1913 г.

13. Русская мысль. 1911–1913 гг.

14. Русское богатство. 1911–1914 гг.

15. Русское слово. Январь — февраль 1914 г.

16. Санкт — Петербургские ведомости. Декабрь 1912 г.

17. Северные записки. 1914 г.

18. Слово. 1911 г.

19. Утро России. 1911–1914 гг.

Справочные издания

1. Альманах современных русских государственных деятелей. СПб., 1897.

2. Высшие и центральные государственные учреждения России 1801–1917 г. СПб., 1998. Т.1–3.

3. История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. В 4 тт. М.: Книга, 1983.

4. Менделеев И. П. Хронологический перечень циркуляров по тюремной части, помещенных в систематическом сборнике узаконений и распоряжений издания В. Н. Коковцова и С. В. Рухлова (1890 г.). Составил помощник ревизора Тамбовской контрольной палаты И. П. Менделеев. Изд. неофиц. Тамбовская типография губернского правления, 1890.

5. Статистический ежегодник России 1915 г. Отдел Х.

6. Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902.

7. Министерство финансов. 1904–1913 гг. СПб, 1914.

8. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи. СПб., 1801. Ч.VI.

9. Открытый архив: Справочник опубликованных документов по истории России XX в. из государственных и семейных архивов (по отечественной периодике 1985–1995 г.). М. Изд-во ЗАО «Принт-сервис», 1997.

10. Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995.

11. Русская периодическая печать (1895 — октябрь 1917 гг.). Справочник. М., 1957.

12. Русский провинциальный некрополь. М., 1914. Т.1.

13. Список гражданским чинам первых четырех классов. СПб., 1913. Ч.1.

14. Статистика землевладения 1905 г. Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1914.

15. Статистический ежегодник России 1915 г. Отдел Х.

16. Статистический справочник по аграрному вопросу. Вып. III. Ч.2.

17. Энциклопедический словарь / Издатели Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Спб,1895. Т. 30.

18. Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917. Биобиблиографический справочник. СПб., 2002.

Сборники законодательных актов

1. Законодательные акты переходного времени (1904–1908 гг.). СПб., 1909.

2. Полное собрание законов Российской империи. Собрание III.

3. Правила о составе и компетенции Комитета Финансов // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1906. Т.2. № 14. С.2.

4. Сборник постановлений, относившихся к праву лиц сельского состояния. СПб., 1898.

5. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем сенате. СПб., 1900–1912.

ИССЛЕДОВАНИЯ

Монографии

1. Аврех А. Я. Распад Третьиюньской системы. М., 1985.

2. Аврех А. Я. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991.

3. Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. 1912–1914. М., 1981.

4. Аврех А. Я. Царизм и Третьиюньская система. М.,1966.

5. Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989.

6. Аврех А. Я. Царизм и IV Дума (1912–1914 гг.). М., 1981.

7. Адамов В. В. Вопросы истории капиталистической России. Проблема многоукладности. Сб. ст. Свердловск, 1972.

8. Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. С. Ю. Витте и его время. СПб., 1999.

9. Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. Л., 1991.

10. Ананьич Б. В. Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

11. Ананьич Б. В. Российское самодержавие и вывоз капиталов: 1895–1914 гг. Л., 1975.

12. Ананьич Б. В. Россия и международный капитал. 1897–1914. Очерки истории финансовых отношений. Л., 1970.

13. Антонова С. И. Периодическая печать как исторический источник по истории СССР (1895–1917 гг). М., 1966.

14. Аронсон Г. Россия накануне революции. Мадрид, 1986.

15. Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. Новосибирск, 1997.

16. Барышников М. Н. Политика и предпринимательство в России: (Из истории взаимодействия в начале XX века). СПб., 1997.

17. Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб.,2002.

18. Биография как вид исторического исследования: Сб. науч. тр. Тверь, 1993.

19. Боброва Е. Ю. Основы исторической психологии. СПб., 1997.

20. Бовыкин В. И. Из истории возникновения Первой мировой войны. М., 1961.

21. Бовыкин В. И. Очерки истории внешней политики России конца XIX — начала XX века. М., 1960.

22. Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. К изучению социально-экономических предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1988.

23. Боголепов М. И. Государственный долг. СПб., 1910.

24. Богомазов Г. Г., Дроздова Н. П. Роль государства в экономике России в конце XIX — начале XX в./ История финансовой политики в России. СПб., 2000.

25. Бородин А. П. Государственный Совет России (1906–1917). Киров, 1999.

26. Боханов А. Н. Крупная буржуазия России конца XIX — начала XX века. М., 1992.

27. Боханов А. Н. Буржуазная пресса России и крупный капитал. Конец XIX в. — 1914 г. М., 1984.

28. Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993.

29. Бразоль Б. Л. Царствование императора Николая II 1894–1917 в цифрах и фактах. Минск, 1991.

30. Валевский А. Л. Основы биографики. Киев, 1993.

31. Василевский Е. Г. Идейная борьба вокруг столыпинской аграрной реформы. М., 1960.

32. Веселовский Б. История земства за 40 лет. СПб, 1911. Т.4.

33. Витте С. Ю. — выдающийся государственный деятель России: Тезисы докладов и сообщений научной конференции. СПб., 1999.

34. Витте С. Ю. — государственный деятель, реформатор, экономист. М., 1999.

35. Витчевский В. Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней. СПб., 1909.

36. Вишневски Э. Капитал и власть в России: Политическая деятельность прогрессивных предпринимателей в начале XX века. М., 2000.

37. Вишневски Э. Либеральная оппозиция в России накануне Первой мировой войны. М., 1994.

38. Власть и реформы. М., 1995.

39. Власть и реформы: от самодержавной к советской России. СПб., 1996.

40. Водовозов В. В. Граф С. Ю. Витте и император Николай II. М., 1992.

41. Вощинин В. Переселенческий вопрос в Государственной думе III созыва. Итоги и перспективы. СПб., 1912.

42. Вуич Н. И. Исторический обзор деятельности Комитета министров 1894–1902 г. СПб., 1902.

43. Ганелин Р. Ш., Куликов С. В. Основные источники по истории России конца XIX-начала XX в. СПб., 2000.

44. Герье В. Е. Значение Третьей думы в истории России. Ч.1. СПб., 1912.

45. Гиндин И. Ф. Государственный банк и экономическая политика царского правительства. 1860–1892. М., 1960.

46. Гиндин И. Ф. Русские коммерческие банки. М., 1948.

47. Голицын П. Первый век Сената. СПб., 1910.

48. Государственная деятельность П. А. Столыпина: Сб. ст. М., 1994.

49. Государственные деятели России конца XIX — начала XX веков. М., 1995.

50. Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX в.). Новые подсчеты и оценки. М., 2003.

51. Гросул В. Я. Русское общество XVIII–XIX веков. Традиции и новации. М., 2003.

52. Грунт А. Я., Фирстова В. Н. Россия в эпоху империализма. 1907–1917 гг. М., 1960.

53. Девятова Ю. Н. Научная биография как вид исторического исследования. Тверь, 1999.

54. Дементьев Г. Д. Во что обошлась нашему казначейству война с Японией. Пг., 1917.

55. Демин В. А. Государственная дума: механизм функционирования. М., 1996.

56. Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М., 1990.

57. Дубровский С. М. Столыпинская земельная реформа. Из истории сельского хозяйства и крестьянства России в начале XX века. М., 1963.

58. Думбадзе В. А. Генерал-адъютант В. А. Сухомлинов. Пг., 1914.

59. Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. Л.,1997.

60. Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг.: Разложение третьиюньской системы. Л., 1988.

61. Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в Первую мировую войну. Л., 1967.

62. Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л., 1978.

63. Еропкин А. В. Что делала и что сделала Третья Государственная дума (ответ кадетам). СПб., 1912.

64. Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983.

65. Ефремов П. Н. Внешняя политика России (1907–1914 гг.). М., 1961.

66. Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

67. Заславский Д. Рыцарь монархии Шульгин. Л., 1927.

68. Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов. Л., 1991.

69. Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России в 1907–1914 гг. М., 1992.

70. Зырянов П. Н. Столыпин П.: политический портрет. М., 1992.

71. Игнатьев А. В. Внешняя политика России. 1907–1914. Тенденции. Люди. События. М., 2000.

72. Игнатьев А. В. Граф С. Ю. Витте — дипломат. М., 1989.

73. Ильин В. В., Панарин А. С., Ахиезер А. С. Реформы и контрреформы в России: циклы модернизационного процесса. М., 1996.

74. Иностранное предпринимательство и заграничные инвестиции в России. Очерки. Рук. проекта В. И. Бовыкин. М., 1997.

75. Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации / О. М. Медушевская. М., 1998.

76. Исторические персоналии: мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПб., 2002.

77. История внешней политики России конца XIX — начала XX века. М., 1997.

78. История отечества: люди, идеи, решения. М., 1991.

79. История государства Российского. Жизнеописания. XX в. М., 1999.

80. Источниковедческие и методологические проблемы биографических исследований. Сборник материалов научно-практического семинара. СПб., 2002.

81. К вопросу о «русском золотом запасе за границей». СПб., 1914.

82. Кавторин В. В. Первый шаг к катастрофе: 9 января 1905 г. СПб., 1992.

83. Каспэ С. И. Империя и модернизация: общая модель и российская специфика. М., 2001.

84. Клейнов Г. М. Граф С. Ю. Витте (Жизнь и деятельность). СПб., 1906.

85. Корелин А. П., Степанов С. А. С. Ю. Витте — финансист, политик. Дипломат. М., 1998.

86. Королева Н. Г. Первая российская революция и царизм: Совет министров России в 1905–1907 гг. М., 1982.

87. Кострикова Е. Русская пресса и дипломатия накануне Первой мировой войны, 1907–1914. М., 1997.

88. Кризис самодержавия в России. 1895–1917 гг. Л., 1984.

89. Кром М. М. Историческая антропология. СПб., 2000.

90. Куплеваский Н. О. Исторический очерк преобразования государственного строя в царствование императора Николая II. СПб., 1912.

91. Лаверычев В. Я. Царизм и рабочий вопрос в России (1861–1917 гг.). М., 1972.

92. Лаверычев В. Я. Государство и монополии в дореволюционной России. М., 1982.

93. Лившин Я. И. Монополии в экономике России. М., 1961.

94. Литвинов-Фалинский В. П. Наше экономическое положение и задачи будущего. СПб., 1908.

95. Литвинов-Фалинский В. П. Фабричное законодательство и фабричная инспекция в России. СПб., 1904.

96. Лодыженский К. История русского таможенного тарифа. СП.,1886.

97. Локоть Т. В. Бюджетная и податная политика России. М., 1908.

98. Лосицкий А. Выкупная операция. СПб., 1906.

99. Лутохин Д. А. Граф Витте как министр финансов. Пг., 1915.

100. Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. Т.2. М., 1952.

101. Лященко П. И. Крестьянское дело и пореформенная землеустроительная политика. Ч.2. Томск, 1917.

102. Макаров С. В. Совет министров Российской империи. 1857–1917. Государственно-правовые проблемы. СПб., 2000.

103. Мартынов С. Д. Государство и экономика: система Витте. СПб., 2002.

104. Мигулин П. П. Русский государственный кредит (1769–1906). Т.III. Харьков, 1907.

105. Микулин А. А. Фабричная инспекция в России. 1882–1906. Киев, 1906.

106. Милюков П. Н.: историк, политик, дипломат. Материалы международной конференции. М., 2000.

107. Миронов Б. Социальная история России периода империи (XVIII-начала XX в.): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2 тт. М., 1999.

108. Михалевский Ф. И. Золото как денежный товар. М., 1937.

109. Некрасов С. М. Лицей после лицея. М., 1997.

110. Немчинов В. С. Сельскохозяйственная статистика с основами общей теории. М., 1945.

111. Ниселович Л. Н. Еврейский вопрос в III Государственной Думе. СПб., 1908.

112. Обнинский В. П. Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М., 1992.

113. Озеров И. Х. Атлас диаграмм по экономическим вопросам. Вып.1. Наш государственный долг. СПб., 1908.

114. Озеров И. Х. Оборотная сторона нашего бюджета. М., 1909.

115. Озеров И. Х. Очерк развития и деятельности государственных сберегательных касс. СПб., 1912.

116. Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 2003.

117. Опыт российских модернизаций XVIII-начала XX в. / Отв. ред. А. П. Алексеев. М., 2000.

118. Островский И. В. Столыпин и его время. Новосибирск, 1992.

119. Очерк развития и деятельности государственных сберегательных касс. СПб., 1912.

120. Пайпс Р. Русская революция. М., 1991. Т. 1, 2.

121. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

122. Памятная книжка лицеистов. СПб., 1907.

123. Памятная книжка лицеистов за рубежом, 1811–19 октября (1 ноября) 1961. Париж, 1961.

124. Парамонов В. Н., Калягин А. В., Коротаева Т. В. Проблемы альтернатив в отечественной истории XIX–XX вв. Самара, 1992.

125. Пасхалов К. Н. Погрешности обновленного 17 октября 1905 года государственного строя и попытка их устранения. М.,1910.

126. Первушин С. А. Хозяйственная конъюнктура. Введение в изучение динамики русского народного хозяйства за полвека. М., 1925.

127. Переселенческий вопрос в Государственной Думе III созыва. СПб., 1912.

128. Персональная история. М., 1999.

129. Петров В. С. Государственное страхование рабочих по законам 23 июня 1912 г. Харьков, 1913.

130. Плимак Е. Г., Пантин И. К. Драма российских реформ и революций (сравнительно-политический анализ). М., 2000.

131. Погребинский А. П. Очерки истории финансов дореволюционной России. М., 1954.

132. Погребинский А. П. Государственные финансы царской России в период империализма. М., 1968.

133. Податная инспекция в России (1885–1910 гг.). СПб., 1910.

134. Покровский С. А. Внешняя торговля и внешняя торговая политика России. М., 1947.

135. Постигая прошлое и настоящее: Межвуз. сб. науч. тр. Саратов, 1993.

136. Проблемы социально-экономической истории Росси. СПб., 1991.

137. Проскурякова Н. А. Земельный кредит и мобилизация земельной собственности в России в конце XIX — начале XX вв. М., 1992.

138. Рабочее движение в России. 1895-февр.1917. Хроника. Вып. 1,2,3.

139. Раев М. Россия за рубежом. М.,1994.

140. Реформы или революция? Россия 1861–1917. Материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992.

141. Родионов А. Российская государственность на переломных этапах XX в.: Опыт исторического анализа. М., 1996.

142. Романов Б. А. Витте накануне русско-японской войны. Пг., 1922.

143. Романов Б. А. Очерки дипломатии русско-японской войны, 1895–1907. М.-Л., 1955.

144. Романов Б. А. Россия в Манчжурии. Л., 1928.

145. Российские консерваторы. М., 1997.

146. Российские реформы на рубеже XIX–XX вв.: Очерки экономических реформ. М., 1993.

147. Россия на рубеже веков. М., 1993.

148. Россия на рубеже XIX–XX вв.: Материалы научных чтений. М., 1999.

149. Рязанов В. Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX–XX вв. СПб., 1998.

150. Русский денежный рынок. 1908–1912. СПб.,1912.

151. Самофалов В. Прямые и косвенные налоги. СПб., 1906.

152. Сидельников С. М. Аграрная политика самодержавия в период империализма. М., 1980.

153. Сидельников С. М. Образование и деятельность Первой Государственной думы. М., 1962.

154. Сидоров А. Л. Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1957.

155. Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960.

156. Сироткин А. П. Великие реформаторы России. М., 1991.

157. Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи. 1906–1917 гг.: Историко-правовой очерк. М., 1998.

158. Смирнова О. А. Россия на пороге XX в.: Общественно-политическая дискуссия о путях социально-экономического развития страны. Оренбург, 1995.

159. Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. Л.,1981.

160. Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1907–1914 гг. Л., 1990.

161. Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX века. Л., 1973.

162. Соловьева А. М. Железнодорожный транспорт России во второй половине XIX века. М., 1975.

163. Соловьева А. М. Промышленная революция в России в XIX в. М., 1990.

164. Социально-экономическая история России. М., 1986.

165. Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг.: Борьба вокруг «ответственного министерства» и «правительства доверия». Л.,1977.

166. Статистика стачек в России и в других индустриальных странах Европы и США / Под ред. И. Д. Ковальченко. М., 1986.

167. Степанов В. Л. Бунге: судьба реформатора. М., 1998.

168. Столыпин П. А. и исторический опыт реформ в России: Тезисы докладов конференции. Омск, 1997.

169. Струве П. Б. Граф С. Ю. Витте. Опыт характеристики. М.-Пг., 1915.

170. Тарле Е. В. Граф С. Ю. Витте. Опыт характеристики внешней политики. Л., 1927.

171. Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России начала XX века. М., 1990.

172. Тарновский К. Н. Советская историография российского империализма. М.,1964.

173. Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России. Начало XX в. Советская историография середины 1950–1960-х гг. М., 1990.

174. Тарновский К. Н. Формирование государственно-монополистического капитализма в России в годы первой мировой войны. М., 1958.

175. Тимошинина Т. М. Экономическая история России. М., 1998.

176. Третья Государственная Дума (Обзор и оценка работы). СПб., 1912.

177. Фирсов Н. Н. Николай II. Опыт личной характеристики преимущественно на основании дневника и переписки. Казань, 1929.

178. Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы Первой мировой войны. Совет министров в 1914–1917 годах. Л., 1988.

179. Фридман М. И. Наша финансовая система: Опыт характеристики. СПб., 1905.

180. Хромов П. А. Экономическое развитие России в XIX–XX веках. 1800–1917. М., 1950.

181. Хрулев С. С. Финансы России в связи с экономическим положением ее населения. СПб., 1908.

182. Цаголов Н. А. Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права. М., 1956.

183. Чарнолуский В. И. Спутник народного учителя и деятеля народного образования. СПб., 1908.

184. Чаянов А. В. Капиталы крестьянского хозяйства и его кредитование при аграрной реформе. М., 1917.

185. Черменский Е. Д. Вступление России в период империализма. М., 1955

186. Черменский Е. Д. Буржуазия и царизм в первой русской революции. М., 1970.

187. Черменский Е. Д. Россия в годы подъема рабочего движения перед первой мировой войной. М., 1954.

188. Черменский Е. Д. Россия в период империалистической войны. 1914 — март 1917 гг. М., 1951.

189. Черменский Е. Д. Россия в период столыпинской реакции. 1907–1912 гг. М., 1954.

190. Черменский Е. Д. Четвертая Государственная дума и свержение царизма в России. Л., 1976.

191. Чернуха В. Г. Крестьянский вопрос в правительственной политике России (60–70 годы XIX в.). Л., 1972.

192. Чихачев Д. Н. Политическая программа П. А. Столыпина. СПб, 1914.

193. Чуваков В. Н. Незабытые могилы: Российское зарубежье: Некрологи 1917–1997 гг. В бтт. М., 1999.

194. Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905–1907 гг. — 1917–1922 гг. М., 1997.

195. Шацилло К. Ф. Россия перед первой мировой войной. 1912–1914 гг. М., 1974.

196. Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны: 1904–1914 гг. М., 1968.

197. Шелымагин И. И. Фабрично-заводское законодательство в России второй половины XIX в. М., 1947.

198. Шелымагин И. И. Законодательство о фабрично-заводском труде в России 1900–1917 гг. М., 1952.

199. Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия в 1904–1914 гг.: Проблемы торгово-промышленной политики. Л., 1987.

200. Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М.,1988.

201. Шкуратов В. А. Историческая психология. М., 1997.

202. Экономика российской цивилизации. М., 1995.

203. Экономическая история: Реформы и реформаторы. М., 1995.

204. Экономическое и социально-политическое развитие пореформенной России. Горький, 1986.

205. Ясницкий Г. И. За кулисами великой катастрофы: трагическая эпоха, 1890–1918 гг. Сан-Франциско, 1987.

Статьи

1. Абросимова Е. Дума или говорильня? // Родина. 1996. № 4.

2. Аврех А. Я. III Дума и начало кризиса третьиюньской системы (1908–1909) // Исторические записки. 1955. № 53.

3. Аврех А. Я. Аграрный вопрос в III Думе // Исторические записки. 1958. № 62.

4. Аврех А. Я. Вопрос о западном земстве и банкротство Столыпина // Исторические записки. 1961. № 70.

5. Аврех А. Я. Ленский расстрел и кризис третьиюньской системы // Вопросы истории. 1962. № 4.

6. Аврех А. Я. Столыпинский бонапартизм и вопросы военной политики в III Думе // Вопросы истории. 1956. № 7.

7. Аврех А. Я. Третьиюньская монархия и образование третьиюньского помещичье-буржуазного блока // Вестник Московского университета, серия «ист-фил». 1956. № 1.

8. Аврех А. Я. Третьиюньская монархия и рабочий вопрос // История СССР. 1966. № 1.

9. Ананьич Б. В. Проблемы российского реформаторства // Знание — сила. 1992. № 2.

10. Ананьич Б. В. Финансовый кризис царизма в 1905–1906 гг. / Внутренняя политика царизма. Л., 1967.

11. Андрюшин С. А. Банковская система России: аналогия реформ с древнейших времен до первой мировой войны / История финансовой политики в России. СПб., 2000.

12. Белецкий С. П. Григорий Распутин // Былое. 1922. № 20.

13. Беляев С. Г. Финансы России XIX-начала XX вв. в новейших монографических исследованиях отечественны историков // Нестор. 2000. № 2.

14. Беляев С. Г. П. Л. Барк: этапы карьеры // Из глубины времен. СПб., 1996. Вып.7.

15. Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб, 2002.

16. Бестужев И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики накануне Первой мировой войны (1910–1914) // Исторические записки. 1965. Т.75.

17. Бовыкин В. И. Актуальные проблемы экономической истории // Новая и новейшая история. 1996. № 4.

18. Бовыкин В. И. Банки и военная промышленность России накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1959. № 64.

19. Бовыкин В. И. Введение / В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. М.,1992. Т.1.

20. Бовыкин В. И. Из истории франко-русских отношений накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1955. № 50.

21. Бовыкин В. И. К вопросу о роли иностранного капитала в России // Вестник Московского университета, серия 8, история. 1964. № 1.

22. Бовыкин В. И. Русско-французские противоречия на Балканах и Ближнем Востоке накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1957. № 59.

23. Бовыкин В. И. Социально-экономические предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции// Коммунист. 1977. № 8.

24. Бовыкин В. И. Проблемы перестройки исторической науки и вопрос о «новом направлении» в изучении социально-экономических предпосылок Великой октябрьской социалистической революции// История СССР. 1988. № 5.

25. Бовыкин В. И. Стачечное движение в России в 1895–1913 гг.: структура и связь с развитием промышленности и изменением экономического положения пролетариата (опыт корреляционного анализа) // История СССР. 1986. № 3.

26. Бовыкин В. И., Бородин Л. И., Кирьянов Ю. И. Динамика промышленного развития в России (1896–1910 гг) // История СССР. 1983. № 3.

27. Бовыкин В. И., Гиндин И. Ф., Тарновский К. Н. Государственно-монополистический капитализм в России // История СССР. 1959. № 3.

28. Бондарев А. К. Философия персонализма и историческая психология / Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПБ., 2002.

29. Бородин А. П. Государственный Совет и указ 9 ноября 1906 г. (Из истории аграрной реформы Столыпиина) // Отечественная история. 1994. № 2.

30. Бородин А. П. Правая группа Государственного Совета в 1906–1917 гг. // Отечественная история. 1998. № 3.

31. Бородин А. П. Третьиюньский блок и крушение политики мирного реформирования самодержавия // Вопросы истории. 1982. № 8.

32. Бородин А. П. Усиление позиции объединненного дворянства в Государственном Совете в 1907–1914 гг.// Вопросы истории. 1977. № 2.

33. Боханов А. Н. Подоходный налог и крупная буржуазия в России // Исторические записки. Т.114. М., 1986.

34. Векшина Ю. А. В. Н. Коковцов на посту председателя Совета министров / Русь, Россия. Политические аспекты истории: Материалы двадцать четвертой Всероссийской заочной научной конференции / Науч. ред. С. Н. Полторак. СПб.: Нестор, 2002. С.126–128.

35. Векшина Ю. А. Запад и Восток в геополитических планах Председателя Совета министров В. Н. Коковцова (1911–1914) / Россия, Запад и Восток: история взаимоотношений: Материалы двадцать девятой Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2003. С.18–20.

36. Векшина Ю. А. Повседневные занятия высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века в контексте исторического пространства города (на примере председателя Совета министров В. Н. Коковцова) / История Санкт-Петербурга глазами современного ученого (к 300-летию со дня рождения города): Материалы 30-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2003. С.68–70.

37. Векшина Ю. А. Межличностные отношения в среде высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века /Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX в. — начало XXI в.): Материалы V Всероссийской научной конференции с международным участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября — 3 октября 2003 г.) / Отв. Ред. В. Г. Рыженко, В. П. Корзун. Омск: ОмГУ, 2003. С.225–229.

38. Векшина Ю. А. Председатель Совета министров В. Н. Коковцов как государственный деятель // Вестник Челябинского государственного университета. Серия «история». 2003. № 2. С.107–128 (1,6 п. л).

39. Векшина Ю. А. Изменение межличностных отношений в среде высшей бюрократии Санкт-Петербурга накануне первой мировой войны / Войны, военные конфликты, терроризм как проявление экстремальных ситуаций в жизни людей: исторический опыт и уроки: Материалы 31-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2003. С.61–64.

40. Векшина Ю. А. Письма и всеподданнейшие докладные записки министра финансов В. Н. Коковцова Николаю II как источник по истории модернизации /Народ и власть: исторические источники и методы исследования: Материалы XVI науч. конф. Москва, 30–31 янв. 2004 г. РГГУ. М., 2004.С.151–154.

41. Векшина Ю. А. Современные тенденции в оценке высшего чиновничества Российской империи начала XX века / Классы и социальные группы в судьбах России: Материалы 32-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2003. С.285–288.

42. Векшина Ю. А. Возможности осуществления реформаторских программ и борьба за власть в кругах высших государственных деятелей Российской империи в начале XX века / История России сквозь призму борьбы за власть: Материалы 34-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2004. С.79–82.

43. Векшина Ю. А. Деятельность В. Н. Коковцова в контексте российской модернизации / Герои и антигерои в исторической судьбе России: Материалы 35-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб.: Нестор, 2004. С.91–96.

44. Вишневски Э. Изменение в расстановке политических сил в России в 1910–1912 гг. / Россия в XX веке. Историки мира спорят. М., 1994.

45. Волк С. С. Граф В. Н. Коковцов и его воспоминания / В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. М., 1991.

46. Выбор пути экономического развития России 1892–1914 гг. // История СССР. 1991. № 3.

47. Гальперина Б. Д. Несостоявшаяся концессия / Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

48. Ганелин Р. Ш., Флоринский М. Ф. Министр финансов П. Л. Барк в годы первой мировой войны (По публикациям А. Н. Яхонтова и материалам его архива) / История финансовой политики в России. Сб. ст. СПб., 2000.

49. Георгиев А. В. Царизм и российская дипломатия накануне Первой мировой войны // Вопросы истории. 1988. № 3.

50. Герасименко Г. А. Обострение борьбы в деревне в годы столыпинской реформы // Вопросы истории. 1983. № 4.

51. Герасименко Г. А. Противодействие крестьян столыпинской аграрной политике // История СССР. 1984. № 3.

52. Гетрелл. Экономическое и социальное развитие Росии в начале XX века / Реформы или революция? Россия 1861–1917 гг. СПб., 1992.

53. Гефтер М. Я. Царизм и законодательное «регламентирование» деятельности синдикатов и трестов в России накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1955. № 54.

54. Гиндин И. Ф. К вопросу об экономической политике царского правительства в 60–80-х гг. XIX века // Вопросы истории. 1959. № 5.

55. Гиндин И. Ф. Об особенностях экономической политики царского правительства в конце XIX — начале XX в. // Материалы по истории СССР. Т. VI. Вып. IV. М., 1959.

56. Гиндин И. Ф. Коммерция и политика (Из истории франко-русских взаимоотношений 1912–1913 гг.) // Французский ежегодник. 1962. М., 1963.

57. Гиндин И. Ф. Политика царского правительства в отношении промышленных монополий // Об особенностях империализма в России. М., 1963.

58. Гиндин И. Ф. Антикризисное финансирование предприятий тяжелой промышленности (кон. XIX-нач. XX вв.) // Исторические записки. 1980. Т.105.

59. Глебова И. И. Отечественные публикации по истории высшего аппарата (конца XIX-н. XX вв.) // Государственные институты России: Прошлое и настоящее. Материалы межвузовской научной конференции памяти И. П. Ерошкина. М., 1996.

60. Гордеева И. Изучение социальной истории России второй половины XIX-начала XX в.: «микроисторический подход»/ Образы историографии: Сб. статей. М., 2000.

61. Горфейн Г. М. Основные источники по истории высших и центральных учреждений XIX-начала XX в. / Некоторые вопросы изучения исторических документов XIX-начала XX в. Л., 1967.

62. Гофф Жак Ле. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? // THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. 1994. Vol. 2. № 4.

63. Гуревич А. Я. Историческая наука и историческая антропология // Вопросы философии. 1988. № 1.

64. Дворецкий Е. В. Дипломатические отношения в России и Италии в период итало-турецкой войны. 1911–1912 гг.// Исторические записки. 1973. № 92.

65. Денежное обращение и финансовое положение России (1904–1907 гг.) // Исторический архив. 1956. № 3.

66. Деренковский Г. М. Французско-русская морская конвенция 1912 г. и англо-русские переговоры накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1949. Т.29.

67. Дмитриев А. Л. Винные налоги и винная монополия в России в XIX — начале XX в. / История финансовой политики в России. СПб., 2000.

68. Добротвор Н. М. О выборах в III Государственную думу по рабочей курии // Вопросы истории. 1955. № 1.

69. Дорожкин А. Г. Экономическая политика самодержавия и промышленное развитие России второй половины XIX — начала XX вв. в освещении германских историков XX в. / Проблемы российской истории. Магнитогорск, 2003. Вып. II.

70. Дубенцов Б. Б. Численность российского чиновничества в к. XIX — н. XX вв.// Россия в XIX веке: политика, экономика, культура. СПб., 1994.

71. Дубенцов Б. Б., Куликов С. В. Социальная эволюция высшей царской бюрократии во второй половине XIX — начале XX в. / Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

72. Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства (выбор пути экономического развития России 1892–1914) // История СССР. 1991. № 3.

73. Дякин В. С. Из истории экономической политики царизма в 1907–1914 гг // Исторические записки. 1980. Т.105.

74. Дякин В. С. Земство в третьиюньской монархии (структура избирателей и гласных)// Исторические записки. 1987. Т.115.

75. Дякин В. С. Земство и самодержавие в третьиюньской монархии / Вопросы истории России XIX-н. XX вв. Межвуз. Сб. ЛГУ, 1983.

76. Дякин В. С. Сфера компетенции указа и законна в третьиюньской монархии // Вспомогательные исторические дисциплины. Л.: Наука, 1976. Вып. VIII.

77. Ежуков Е. «…Я не Эдисон.»: Штрихи к портрету шефа пограничной стражи В. Н. Коковцова // Пограничник. 1993. № 10.

78. Емелях Л. И. Крестьянское движение в Полтавской и Харьковской губерниях в 1902 г. // Исторические записки. 1951. Т.38.

79. Ерофеев Н. Д. Уровень жизни населения в конце XIX-начале XX века // Вестник Московского университета, серия 8, история. 2003. № 1.

80. Ерофеев Н. Д. Уровень жизни населения в конце XIX-начале XX века // Вестник Московского университета, серия 8, история. 2003. № 1.

81. Желтова В. П. Статистика стачек в России в 1910-марте 1912 г.// История СССР. 1979. № 5.

82. Зырянов П. Н. Третья Дума и вопрос о реформе местного суда и волостного управления // История СССР. 1969. № 6.

83. Зырянов П. Н. Земельно-распределительная деятельность крестьянской общины в 1907–1914 гг.// Исторические записки. 1988. № 116.

84. Зырянов П. Н. Полтора века споров о русской общине / Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

85. Иванов А. Е. Университеты России в 1905 году // Исторические записки. 1971. Т.88.

86. Иванов Л. М. Некоторые итоги и задачи изучения истории нового революционного подъема (1910–1914 гг.)// Большевистская печать и рабочий класс в России. М., 1965.

87. Иванова Н. А. Октябрьско-ноябрьские стачки 1912 г. в России // История СССР. 1965. № 2.

88. Игнатьев А. В. С. Д. Сазонов. // Вопросы истории. 1966. № 9.

89. Иерусалимский А. Ф. К вопросу развития крестьянского движения в 1910–1914 гг.// История СССР. 1959. № 4.

90. Иоффе Г. З. Распутиниада: большая политическая игра. // Отечественная история. 1998. № 3.

91. Ипполитов Г. М. Как трудно удержаться от соблазна биографию писать… Или рассуждения о сложностях исследования исторических персоналий // Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПБ., 2002. С.36.

92. Ипполитов Г. М. Как трудно удержаться от соблазна биографию писать… Или рассуждения о сложностях исследования исторических персоналий // Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПБ., 2002.

93. Искандеров А. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1993. № 3,5, 7; 1994. № 1, 6; 1997. № 1–12.

94. Календарова В. В. Либеральные идеи в России в начале XIX в.: попытки правительственной пропаганды (опыт количественного анализа содержания первых министерских журналов) // Источник. Историк. История. Сборник научных работ. Вып.1. СПб.,2001.

95. Калмыков С. В. К истории монополизации промышленности России (1913–1916) // Советские архивы. 1990. № 4.

96. Караваева И. В., Мальцева В. А., Белова Г. И., Пастушенко Т. Н. Финансовые просчеты в экономической политике России на рубеже XIX–XX вв.// Финансы и кредит. 2003. № 23.

97. Клименко Н. К. Голгофа // Возрождение. La Rennaissance. Литературно-политические тетради. Paris, 1959.

98. Клименков В. П. Государственная политика в сфере военных заказов и кредитов (1907–1914 гг). / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

99. Ковалев Д. В. Из истории модернизационных процессов в крестьянском хозяйстве России конца XIX-первой трети XX века (по материалам Подмосковья)// Отечественная история. 2002. № 5.

100. Ковалев Д. В. Из истории модернизационных процессов в крестьянском хозяйстве России конца XIX-первой трети XX века (по материалам Подмосковья)// Отечественная история. 2002. № 5.

101. Козлов С. А. Аграрная модернизация центрально-нечерноземной России в к. XVIII-нач. XX в. (основные этапы) // Отечественная история. 2004. № 2.

102. Корбут М. К. Страховые законопроекты в III Государственной думе // Материалы по истории социального страхования. Сб.1. С., 1928.

103. Корелин А. П. Социально-экономическая проблематика российского империализма в новейшей советской историографии / Новейшие исследования по истории России периода империализма в советской и зарубежной историографии. М., 1985.

104. Королева Н. Г. Новейшая советская литература по проблеме правительственного лагеря в царской России в н. XX в./ Новейшие исследования по истории России периода империализма в советской и зарубежной историографии. М., 1985.

105. Королева Н. Г. Реформа Совета министров России в 1905 году // Советские архивы. 1972. № 1.

106. Королева Н. Г. Первая русская революция и царизм // История СССР. 1984. № 6.

107. Королева Н. Г. Совет министров в 1907–1914 гг. // Исторические записки. 1984. Т.110.

108. Кошкидько В. Г. К в поросу о характере государственного строя Российской империи в 1906–1917 гг./ 1917 г. и российский парламентаризм. Конференция. СПб., 1998.

109. Кром М. М. Политическая антропология: новые подходы к изучению феномена власти в истории России// Исторические записки. М., 2001. № 4 (122).

110. Кромм М. М. Историческая биография: новая жизнь старого жанра // Источниковедческие и методологические проблемы биографических исследований. Сб. мат. науч. — практ. семинара. СПб., 2002.

111. Кромм М. М. Политическая антропология: новые подходы к изучению феномена власти в истории России // Исторические записки. М., 2001. № 4 (122).

112. Крупина Т. Д. К вопросу о взаимоотношениях царского правительства с монополиями // Исторические записки. 1956. Т.57.

113. Кузнецов В. Д. Империя двуглавого орла накануне XX в./ История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

114. Кузьминов А. Новые взгляды на историописание / Образы историографии: Сб. статей. М., 2000.

115. Куликов В. И. Особые совещания во внешнеэкономическом механизме российской монархии/ История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы всемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

116. Куликов С. В. Назначение Бориса Штюрмера председателем Совета министров: предыстория и механизм // Источник. Историк. История. Сборник научных работ. Вып.1. СПб., 2001.

117. Куликов С. В. Практика пополнения назначенной части Государственного совета (1906–1917)/1917 г. и российский парламентаризм. СПб., 1998.

118. Куприянов А. И. Историческая антропология. Проблемы становления/ Исторические исследования в России: тенденции последних лет. М., 1996.

119. Курносов А. А. Личность в истории // История СССР. 1977. № 4.

120. Лаверычев В. Я. К вопросу о вмешательстве царизма в экономическую жизнь в России в н. XX в./ Самодержавие и крупный капитал в России в конце XIX-начале XX века: Сб. ст. М., 1982.

121. Ланкин В., Пантин В. Драма российской индустриализации // Знание-сила. 1993. № 5; 1994. № 2.

122. Лапина С. Н., Лелюхина Н. Д. Государственное предпринимательство в России и его участие в регулировании экономики (опыт начала XX в.) / Экономическая история России XIX–XX в.: современный взгляд. М.,2001.

123. Ларский И. Вопросы текущей жизни. Стачечное движение 1911 г. // Современный мир. 1911. № 12.

124. Ларский И. Новости внутреннего управления // Современный мир. 1913. № 7.

125. Лачаева М. Ю. Синдром узнавания и проблемы познания известной личности/ Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПБ., 2002.

126. Леви Дж. Биография и история / Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996.

127. Лизунов П. На фондовом рынке (канун I мировой войны) // Былое. 1996. № 2.

128. Луцкий Е. Столыпинская аграрная политика // Исторический журнал. 1939. № 6.

129. Любаров П. Е. Третья Государственная дума и вопрос о страховании рабочих в казенных предприятиях // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1967. № 2.

130. Любина Т. И. Биография «маленького человека»: задачи и особенности источниковой базы / Источниковедческие и методологические проблемы биографических исследований. Сб. мат. науч. — практ. семинара. СПб., 2002.

131. Миронов Г. Ф. В. Н. Коковцов.// Маркетинг. 1995. № 3.

132. Нарский И. В. Представления о «современности» в новейшей западной историографии // Вестник Челябинского университета. Серия 1. История. 1998. № 1.

133. Нефедов С. А. Первые шаги на пути модернизации России: реформы середины XVII в.// Вопросы истории. 2004. № 4.

134. Ольховский Е. Р. Российское земство и проблемы сельского хозяйства в конце XIX — начале XX века / Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

135. О порядке рассмотрения государственной росписи доходов и расходов/ Реформы 1905–1906 гг. СПБ., 1906.

136. Осипов С. В. Император Николай Второй: трагедия личности как часть трагедии народа / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

137. Павлова Т. А. Историческая биографистика в СССР // Новая и новейшая история. 1990. № 2.

138. Петров Ю. А. Российская экономика в начале XX в./ Россия в начале XX века. М., 2002.

139. Петров Ю. А., Семенова А. В. Российское предпринимательство XVI — начала XX в. К завершению исследовательского проекта Института российской истории РАН // Отечественная история. 1998. № 6.

140. Плискевич Н. М. «Третий путь», которым мы уже прошли// Общественные науки и современность. 1999. № 6.

141. Поликарпов В. В. К. Н. Тарновский и «новое направление» в изучении социально-экономической истории России конца XIX-начала XX века / Константин Николаевич Тарновский. Историк и его время. Историография. Воспоминания. Исследования. СПб., 2002.

142. Потолов С. И. Царизм, буржуазия и рабочий вопрос в первой русской революции (Бакинская совещательная компания 1906–1908 гг. / Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX века. Сборник статей и материалов, посвященный памяти О. Н. Знаменского. СПб., 1994.

143. Пушкарева Г. В. Государственная бюрократия как объект исследования // Общественные науки и современность. 1997. № 5.

144. Разлогов К. Э. Интеллигенция VS Интеллектуалы / Культура и интеллигенция России между рубежами веков: Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX-начало XX в.): Материалы V Всерос. науч. конф. с междунар. участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября — 3 октября 2003 г.). Омск, 2003.

145. Райский Ю. Л. Направление поземельного кредита акционерных земельных банков в период столыпинской аграрной реформы // Вопросы истории и методики. Курск, 1973.

146. Репина Л. П. «Персональная история»: биография как средство исторического познания// Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1999.

147. Репина Л. П. Персональная история и интеллектуальная биография// Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 8. Специальный выпуск: Персональная история и интеллектуальная биография. М., 2002.

148. Репина Т. А. Николай II — обреченность личности / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

149. Российская модернизация: проблемы и перспективы// Вопросы философии. 1993. № 7.

150. Румянцева М. Ф. Историческое время: историко-теоретические, индивидуально-психологические и моральные аспекты.// Мир психологии. 1999. № 4.

151. Сазонова Е. А. Российская монархия и неизбежность ее упадка / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

152. Сальникова А. А. Историк и автобиография // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 8. Специальный выпуск: Персональная история и интеллектуальная биография. М., 2002.

153. Сапрыкин В. О. Борьба фракций III Думы по вопросам государственной обороны // Весник Моск. ун-та или ВИ. 1994. № 6.

154. Семенников В. Вступительная статья / Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). Л.-М., 1926.

155. Симонова М. С. Борьба течений в правительственном лагере по вопросам аграрной политики в конце XIX века// История СССР. 1963. № 1.

156. Симонова М. С. Отмена круговой поруки // Исторические записки. 1969. Т.83.

157. Скляров Л. Ф. Вопрос о переселении крестьян в Сибирь в III Государственной Думе // Ученые записки педагогического института Герцена. Т.131.

158. Смирнова Е. Ю. Реформа Комитета финансов в 1906 г. // Источник. Историк. История. Сборник научных работ. Вып.1. СПб.,2001.

159. Соловьев Ю. Б. Франко-руский союз в его финансовом аспекте (1895–1900) // Французский ежегодник. 1861. М., 1962.

160. Соловьева А. М. К вопросу о роли финансового капитала в железнодорожном строительстве России накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1956. № 55.

161. Степанов В. Л. И. А. Вышнеградский // Отечественная история. 1993. № 4.

162. Степанов В. Л. М. Х. Рейтерн // Отечественная история. 1994. № 6.

163. Степанов В. Л. Социальное законодательство О. Фон Бисмарка и законы о страховании рабочих в России // Отечественная история. 1997. № 2.

164. Тилли Чарлз. Микро, макро или мигрень? // Социальная история. Ежегодник. 2000. М., 2000.

165. Третьяков А. В. Смута начала XX в. и низшая сельхозшкола России/ Смутное время. История и современность. Материалы Двадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.75–78.

166. Тютюкин С. В. Некоторые проблемы истории российского самодержавия н. XX в. в современной российской историографии / Самодержавие и крупный капитал в России в конце XIX-начале XX века: Сб. ст. М., 1982.

167. Ульянова Г. Н. Образование и просвещение. Печать / Россия в начале XX века. М., 2002.

168. Урибес Э. Правящие круги России и Балканский кризис 1911 г.// Исторические записки. М., 1980. № 5. С.45–72.

169. Федотова В. Г. Неклассические модернизации и альтернативы модернизационной теории// Вопросы философии. 2002. № 12. С.3–21.

170. Федотова В. Г. Типология модернизаций и способов их изучения // Вопросы философии. 2000. № 4.

171. Филоненко А. Л. Российский путь экономического развития /Проблемы российской истории. Магнитогорск: МаГУ, 2003. Вып. II.

172. Финансовое положение царского самодержавия в период русско-японской войны и первой русской революции // Исторический архив. 1955. № 2.

173. Флоринский М. Ф. Кабинет П. А. Столыпина и проблема единства государственного управления в 1906–1911 гг // Вестник Санкт-Петербургского университета. 1993. Вып.2.

174. Флоринский М. Ф. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг.// Вестник ЛГУ. Серия «история». 1978. № 2.

175. Флоринский М. Ф. К истории образования и деятельности малого Совета министров (1906–1914) // Вестник Ленинградского университета. Серия «истории, языка, литературы». 1977. № 2. Вып.1.

176. Холманских А. Е. Реформы в российской армии в период русско-японской войны и первой мировой войны // Вестник Московского университета. Серия 8, «история». 1999. № 2.

177. Хорос В. Г. Оглянись, понимая // Новое литературное обозрение. 2000. № 5.

178. Черменский Е. Д. Царизм и третьеиюньская дума // Вопросы истории. 1973. № 1.

179. Чубарьян А. О. Современные тенденции социальной истории // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998.

180. Шалагинова Л. М. Отклики на Ленские события в России (обзор материалов ЦГАОР СССР за 1912 г.) // Исторический архив. 1962. № 1.

181. Шацилло К. Ф. Финансовый капитал и развитие морского судостроения промышленности накануне Первой мировой войны // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1958. № 3.

182. Шацилло К. Ф. Иностранный капитал и военно-морские программы России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1961. Т.69.

183. Шацилло К. Ф. Из истории экономической политики царского правительства в годы первой мировой войны / Об особенностях империализма в России. М., 1963.

184. Шацилло К. Ф. Русский либерализм в конце XIX — начале XX вв. / Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

185. Шебалдин Ю. Н. Государственный бюджет царской России в начале XX в.// Исторические записки. Т.65. М., 1959.

186. Шепелёв Л. Е. Акционерный капитал в России: политика и динамика развития / История финансовой политики в России. СПб., 2000.

187. Шепелев Л. Е. Граф В. Н. Коковцов в эмиграции / Зарубежная Россия.1917–1939 гг. Сб. ст. СПб., 2000.

188. Шепелев Л. Е. К вопросу о методах и источниках изучения истории государственных учреждений России XIX — начала XX века / Археографический ежегодник. 1970. М., 1971.

189. Шепелев Л. Е. Проблема источниковедческого изучения делопроизводственных документов государственных учреждений XIX — начала XX века / Источниковедение отечественной истории. М., 1976.

190. Шилов Д. Н. Министры финансов царской России: краткий обзор/ История финансовой политики в России: Сб. статей. СПб., 2000.

191. Яковенко И. Г. Свежий взгляд на историю: (Размышления культуролога о книге В. Хороса «Русская история в сравнительном освещении») // Общественные науки и современность. 1999. № 1.

192. Ямщиков С. В. Российская монархия и народ в начале XX в. / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000.

Диссертационные исследования

1. Вайсберг И. Совет объединенного дворянства и его влияние на политику самодержавия в 1906–1917 гг. Автореф. … канд. ист. наук. М., 1956.

2. Волхонский М. А. Национальная политика и правительственные круги накануне и в годы Первой русской революции. Дисс. … канд. ист. наук. М., 2003.

3. Галямичева Н. Н. Думская деятельность П. Н. Милюкова. Автореф. … канд. ист. наук. Саратов, 1996.

4. Губанова М. В. Содержание и направленность аграрной реформы П. А. Столыпина. Дисс. … канд. экон. наук. СПб., 1995.

5. Доу Бо. Политическая модернизация России: сущность, проблемы, современные альтернативы. Дисс. …канд. политолог. наук. М., 1995.

6. Ефремов П. Н. Внешняя политика России в период 1907–1914 гг. Дисс. … докт. ист. наук. М., 1963.

7. Жуйкова Т. Н. Государственная деятельность С. Ю. Витте (1880–1903). Дисс… канд. ист. наук. Воронеж, 1995.

8. Векшина Ю. А. Социально-экономическая политика В. Н. Коковцова в контексте российской модернизации. Дисс…канд. ист. наук. Челябинск, 2004.

9. Зайцев М. В. Государственная деятельность В. Н. Коковцова (1896–1914 гг.). Дисс…канд. ист. наук. Саратов, 2003.

10. Иванова М. А. Роль В. А. Маклакова в общественно-политической жизни России. Дисс…канд. ист. наук. М., 1997.

11. Крупина Т. Д. Монополистический капитал в России и царское самодержавие (1907–1914 гг). Автореф.… канд. ист. наук. М., 1954.

12. Леднева И. В. Либеральная оппозиция в Третьей Государственной думе: 1907–1912 гг. Дисс…канд. ист. наук. СПб., 2002.

13. Ромов Р. Б. Фракция правых в III Государственной думе (1907–1912). Дисс…канд. ист. наук. М., 1999.

14. Рухтаева Л. В. Идея монархической власти в Российской политической культуре конца XIX-начала XX в. Дисс. …канд. философ. наук. Екатеринбург: Уральск. гос. унт им. А. М. Горького, 1995.

15. Соколова Е. А. Эволюция общественно-политических взглядов В. Н. Коковцова: 1866–1943. Дисс…канд. ист. наук. М., 2008.

16. Соловьева А. Г. Горемыкин И. Л. и Коковцов В. Н. — российские премьеры. Дисс…канд. ист. наук. Самара., 2005.

17. Соломатина Е. Д. Историческая эволюция российского либерального сознания в начале XX в. (1905–1914 гг). Автореф. … канд. ист. наук. Курск, 2003.

18. Соломко В. С. Роль Петербурга в социально-экономической жизни России начала XX века. Автореф. … канд. ист. наук. Тбилиси, 1985.

19. Степанов В. Л. Социально-экономические реформы Н. Х. Бунге. Дисс. … докт. ист. наук. М., 1999.

20. Тимошенко А. И. Изменения в государственном механизме Российской империи в период первой мировой войны. Автореф. … канд. ист. наук. Л., 1968.

21. Флоринский М. Ф. Совет министров России в 1907–1914 гг. Дисс…канд. ист. наук. Л., 1978.

22. Флоринский М. Ф. Самодержавие и проблема единства государственного управления в период первой мировой войны (1914-февраль 1917 гг.). Дисс. … докт. ист. наук. Л., 1980.

23. Шатина Н. В. Местный государственный аппарат самодержавия в борьбе с первой российской революцией. Автореф. …канд. ист. наук. М., 1989.

24. Шумилов М. М. Министерство торговли и промышленности России в 1905–1914 гг. Дисс. …канд. ист. наук. Л., 1978.

Иностранная литература

1. Allan P. Pollard. The fall of The Russian Monarchy. New-York, 1961.

2. Black C. The Modernization of Russian Society // The Transformation of Russian Society: Aspects of Social Change Since 1861. Cambridge, 1960.

3. Black C. The Dynamics of Modernization: A Study in Corporative History. N. Y., 1966.

4. Eisenstadt S. N. Modernization: project and change. Englewood Cliffs, 1966.

5. Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, 1962.

6. Gerschenkron A. Russian Agrarian Policies and Industrialization, 1861–1917 // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 6. Cambridge: Cambridge University Press, 1965.

7. Gregory P. Russian National Income, 1885–1913. Cambridge University Press, 1982.

8. Late Imperial Russia. 1890–1917. London, 1999.

9. Lieven D. Nicolas II Emperor of all the Russias. 1993.

10. Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. L., 1989.

11. Modernization and Revolution: Dilemmas of progress in late Imperial Russia. New-York, 1992.

12. Modernization and Revolution. New-York, 1961.

13. Pollard Allan P. Russia under The Last Tsar. University of Minnesota Press, Minneapolis, 1971.

14. Russia in transition 1905–1914: Evolution or Revolution? / Edited by Robert H. McNeal. University of Massachussetts, 1972.

15. Russia The politics of Rural Russia. 1905–1914. / Edited by Leopold H.Haimson. Indiana University Press, 1979.

16. The fall of The Russian Empire / Edited by Edward Chmillewski. New-York, London, Sidney, Toronto, 1973.

17. Wilson Colin. Rasputin and the fall of the Romanovs. New-York, 1964.

18. Wood A. The Origins of the Russian Revolution. 1861–1917. Ind Methuen, 1987.

Примечания

1

Российская модернизация: проблемы и перспективы // Вопросы философии. 1993. № 7.

2

Gerschenkron A. Russian Agrarian Policies and Industrialization, 1861–1917 // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 6. Cambridge: Cambridge University Press, 1965; Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений: к изучению предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции. М.,1988; Бовыкин В. И. Проблемы перестройки исторической науки и вопрос о «новом направлении» в изучении социально-экономических предпосылок ВОСР // Истории СССР. 1988. № 5; Поликарпов В. В. Новое направление в старом прочтении // Вопросы истории. 1989. № 3; Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX-начало XX в.). Новые подсчеты и оценки. М., 2003.

3

Лачаева М. Ю. Синдром узнавания и проблемы познания известной личности/ Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПб., 2002. С.14.

4

Там же.

5

Боголепов М. И. Государственный долг. СПб., 1910.

6

Озеров И. Оборотная сторона нашего бюджета. М., 1909.

7

Фридман М. И. Наша финансовая система: Опыт характеристики. СПб., 1905.

8

Романов Б. А. Россия в Маньчжурии (1892–1906). Очерки по истории внешней политики самодержавия в эпоху империализма. Л., 1928.

9

Семенников В. Вступительная статья / Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). Л.-М., 1926. С.11.

10

Поликарпов В. В. К. Н. Тарновский и «новое направление» в изучении социально-экономической истории России конца XIX — начала XX века / Константин Николаевич Тарновский. Историк и его время. Историография. Воспоминания. Исследования. СПб., 2002. С.47.

11

Тарновский К. Н. Формирование государственно-монополистического капитализма в России в годы первой мировой войны. М., 1958; Он же. Советская историография российского империализма. М.,1964.

12

Гефтер М. Я. Царизм и законодательное «регулирование» деятельности синдикатов и трестов в России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1955. Т.54. С. 170–193.

13

Гиндин И. Ф. Об особенностях экономической политики царского правительства в конце XIX — начале XX в. // Материалы по истории СССР. Т. VI. Вып. IV. М., 1959; Он же. Гиндин И. Ф. Коммерция и политика (Из истории франко-русских взаимоотношений 1912–1913 гг.) // Французский ежегодник. 1962; Он же. Политика царского правительства в отношении промышленных монополий // Об особенностях империализма в России. М., 1963; Он же. Антикризисное финансирование предприятий тяжелой промышленности (кон. XIX-нач. XX вв.) // Исторические записки. 1980. Т.105.

14

Крупина Т. Д. К вопросу о взаимоотношениях царского правительства с монополиями // Исторические записки. 1956. Т.57.

15

Лаверычев В. Я. Государство и монополии в дореволюционной России. М., 1982.

16

Поликарпов В. В. Указ. соч… С.47.

17

Гиндин И. Ф. Антикризисное финансирование… С.147.

18

Погребинский А. П. Государственно-монополистический капитализм в России. М., 1959; Он же. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. М., 1968.

19

Там же. С.12.

20

Погребинский А. П. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. С.3.

21

Там же. С.68.

22

Ананьич Б. В. Финансовый кризис царизма в 1905–1906 гг. / Внутренняя политика царизма. Л., 1967; Он же. Россия и международный капитал (1897–1914): Очерки истории финансовых отношений. Л., 1970; Он же. Российское самодержавие и вывоз капиталов. Л., 1975.

23

Шебалдин Ю. Н. Государственный бюджет царской России в начале XX в. // Исторические записки. 1959. Т.65.

24

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960.

25

Шацилло К. Ф. Иностранный капитал и военно-морские программы России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1961. Т.69. С. 73–100; Он же. Из истории экономической политики царского правительства в годы первой мировой войны // Об особенностях империализма в России. М., 1963.

26

Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. К изучению социально-экономических предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1988; Он же. Банки и военная промышленность России накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1959. № 64; Он же. Из истории франко-русских отношений накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1955. № 50; Он же, Гиндин И. Ф., Тарновский К. Н. Государственно-монополистический капитализм в России // История СССР. 1959. № 3.

27

Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. Л., 1991; Он же. Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX–XX века. СПб., 1999.

28

Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. Л., 1997.

29

Дякин В. С. Из истории экономической политики царизма в 1907–1914 гг. // Исторические записки. 1983. Т.109; Он же. Деньги для сельского хозяйства (выбор пути экономического развития России 1892–1914) // История СССР. 1991. № 3.

30

Шацилло К. Ф. Финансовый капитал и развитие морского судостроения промышленности накануне Первой мировой войны // История науки. Научные доклады высшей школы. 1958. № 3; Он же. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны: 1904–1914 гг. М., 1968; Он же. Россия перед первой мировой войной. 1912–1914 гг. М., 1974; Он же. Финансовый капитал и развитие морского судостроения промышленности накануне первой мировой войны // История науки. Научные доклады высшей школы. 1958. № 3.

31

Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия в 1904–1914 гг.: Проблемы торгово-экономической политики. Л., 1987.

32

Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л., 1978.

33

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. Л., 1981; Он же. Самодержавие и дворянство в 1907–1914 гг. Л., 1990.

34

Аврех А. Я. Царизм и третьеиюньская система. М.,1966; Он же. Царизм и IV Дума. 1912–1914 гг. М., 1981; Он же. Распад Третьиюньской системы. М., 1985; Он же. Царизм накануне свержения. М., 1989.

35

Черменский Е. Д. Борьба классов и партий в IV Государственной думе. Дисс…докт. ист. наук. М., 1947; Он же. Россия в период столыпинской реакции (1907–1912 гг.). М., 1954; Он же. Четвертая Государственная дума и свержение царизма в России. Л., 1976; Он же. Буржуазия и царизм в первой русской революции. М., 1970; Он же. Россия в период столыпинской реакции. 1907–1912 гг. М., 1954; Он же. Вступление России в период империализма. М., 1955; Он же. Россия в период империалистической войны. 1914 — март 1917 гг. М., 1951; Он же. Россия в годы подъема рабочего движения перед первой мировой войной. М., 1954.

36

Кризис самодержавия в России. 1895–1917 гг. Л., 1984.

37

Королева Н. Г. Совет министров в 1907–1914 гг. // Исторические записки, 1984. Т.110; Она же. Первая русская революция и царизм // История СССР. 1984. № 6; Она же. Реформа Совета министров России в 1905 году // Советские архивы. 1972. № 1.

38

Лаверычев В. Я. Царизм и рабочий вопрос в России (1861–1917 гг.). М., 1972.

39

Флоринский М. Ф. Совет министров России в 1907–1914 гг. Дисс…канд. ист. наук. Л., 1978.

40

Он же. Самодержавие и проблема единства государственного управления в период первой мировой войны (1914–1914 гг). Дисс…докт. ист. наук. Л., 1980.

41

Флоринский М. Ф. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг. // Вестник ЛГУ. Серия «история». 1978. № 2; Он же. К истории образования и деятельности малого Совета министров (1906–1914) // Вестник Ленинградского университета. Серия «истории, языка, литературы». 1977. № 2. Вып.1; Он же. Кабинет П. А. Столыпина и проблема единства государственного управления в 1906–1911 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. 1993. Вып.2; Он же. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг. // Вестник Ленинградского университета. 1978. № 2. Вып.1.

42

См.: История государства Российского. Жизнеописания. XX в. М., 1999. Кн.1, 2; История отечества: люди, идеи, решения. М., 1991; Островский И. В. П. А. Столыпин и его время. Новосибирск, 1992; Российские консерваторы. М., 1997; Сироткин А. П. Великие реформаторы России. М., 1991; Корелин А. П., Степанов С. А. С. Ю. Витте — финансист, политик. Дипломат. М., 1998; Осипов С. В. Император Николай Второй: трагедия личности как часть трагедии народа / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции СПб., 2000; Репина Т. А. Николай II — обреченность личности / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000; Степанов В. Л. Бунге Н. Х.: судьба реформатора. М., 1998 (работа написана на основе материалов кандидатской диссертации автора, защищенной в 1987 г.); Он же. И. А. Вышнеградский // Отечественная история. 1993. № 4; Он же. М. Х. Рейтерн // Отечественная история. 1994. № 6; Беляев С. Г. П. Л. Барк: этапы карьеры // Из глубины времен. СПб., 1996. Вып. 7; Он же. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб, 2002.

43

Жуйкова Т. Н. Государственная деятельность С. Ю. Витте (1880–1903 гг): Автореф…канд. ист. наук. Воронеж, 1995; Цечоева М. И. Социально-экономические реформы С. Ю. Витте и их последствия (1892–1903 гг.): Автореф…канд. ист. наук. М., 1996; Колонтаева А. В. С. Ю. Витте и аграрный вопрос в России (1892–1906 гг.): Автореф…канд. ист. наук. М., 1998; Лазуткин А. А. Стабилизация финансовой системы Российской империи в министерство И. А. Вышнеградского (1887–1892): Автореф…канд. ист. наук. М., 1994; Зайцев М. В. Государственная деятельность В. Н. Коковцова (1896–1914 гг). Автореферат…канд. ист. наук. Саратов, 2003.

44

Бондарев А. К. Философия персонализма и историческая психология / Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПб., 2002. С.25.

45

Allan P. Pollard. The fall of The Russian Monarchy. New-York, 1961. P.119.

46

The fall of The Russian Empire / Edited by Edward Chmillewski. New-York, London, Sidney, Toronto, 1973; Late Imperial Russia. 1890–1917. London, 1999; Modernization and Revolution. New-York, 1992; Russia The politics of Rural Russia. 1905–1914. / Edited by Leopold H.Haimson. Indiana University Press, 1979; Russia in transition 1905–1914: Evolution or Revolution? / Edited by Robert H. McNeal. University of Massachussetts, 1972; Modernization and Revolution. New-York, 1961; Wilson Colin. Rasputin and the fall of the Romanovs. New-York, 1964.

47

Allan P. Pollard. Op. sit.; Allan P. Pollard. Russia under The Last Tsar. University of Minnesota Press, Minneapolis, 1971.

48

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. L., 1989.

49

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917. СПб., 2002. С.342.

50

Lieven D. Op.sit. P. 78.

51

Гайда Ф. А. Русские либералы в восприятии правящей бюрократии в период кризиса третьеиюньской системы (1911–1917) // Отечественная история. 2007. № 4.

52

Смирнова О. А. Общественно-политическая жизнь России на рубеже XIX–XX веков и дебаты о перспективах индустриального развития страны. Дисс.… канд. ист. наук. М., 1994. С.3.

53

Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С.257.

54

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

55

Энциклопедический словарь / Издатели Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Спб,1895. Т. 30.С.627.

56

Русский провинциальный некрополь. М., 1914. Т.1. С.415.

57

Коковцов В. Н. Обрывки воспоминаний из моего детства и лицейской поры. М.,2011.

58

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. Р.83.

59

Ybid.

60

Ybid.

61

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.243. Дело о службе Члена Государственного Совета Статс-Секретаря, Действительного Тайного Советника В. Н. Коковцова. Формулярный список о службе. Л.221.

62

ОР РНБ. Ф.760. Архив Н. С. Таганцева. Д.233. Письма В. Н. Коковцова к Н. С. Таганцеву. 1875–1917 гг.

63

Там же. Л.102 об.

64

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919. М., 1992. Книга 1. С.22.

65

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.243. Дело о службе Члена Государственного Совета Статс-Секретаря, Действительного Тайного Советника В. Н. Коковцова. Формулярный список о службе. Л.221.

66

Там же.

67

Там же. С.23.

68

Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989. С. 64–65.

69

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. С.338.

70

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.477. Переписка и отчетность благотворительного дамского кружка. Л.3.

71

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

72

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. СПб., 2000. Т.1. С.28.

73

Гурко В. И. Указ. соч. С.110.

74

Там же. С.111.

75

Там же.

76

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

77

Гурко В. И. Указ. соч. С.112.

78

Там же. С.113.

79

РГИА. Ф.560. Оп.1.Д.136. Л.20 об.

80

Там же.

81

Шилов Д. Н. Министры финансов царской России: краткий обзор/ История финансовой политики в России: Сб. статей. СПб., 2000. С. 248–249.

82

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. Р.83.

83

Там же. Л.27–29.

84

Дневник А. А. Половцова. 1905–1908 // Красный архив. 1923. Т.4. С.135.

85

Гурко В. И. Указ. соч. С. 545–546.

86

Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 30–31; Дневник А. А. Половцова. С.138.

87

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.242.Л.22–22 об.

88

Там же.

89

РГИА. Ф.560. Оп.23. Д.136. О назначении товарища Государственного секретаря д.с.с. В. Н. Коковцова товарищем министра финансов, управляющим министерством финансов и министром.

90

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М.,1991. С.462.

91

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С.221.

92

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д.7. Дело Канцелярии Совета министров по экспедиции. Приложения к 1-ой мемории Особого, в составе Совета Министров, Присутствия 10 апреля 1905 г., Высочайше рассмотренной 15 апреля 1905 г. (В описи — «Записки, письма и предположения разных лиц о государственных преобразованиях»). Л.221–228 об.

93

Там же. Л.223.

94

Гурко В. И. Указ. соч. С.544.

95

Там же. С.545.

96

Лутохин Д. А. Граф С. Ю. Витте как министр финансов. Пг., 1915. С.42.

97

Гиндин И. Ф. Об основах экономической политики царского правительства в конце XIX-нач. XX вв. // Материалы по истории СССР. М., 1959. Т.6. С. 159–165.

98

Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия во второй половине XIX века. Проблемы торгово-промышленной политики. С.34.

99

Там же. С.175, 194.

100

Витте С. Ю. Воспоминания. Т.2. С.482.

101

Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю II о необходимости установить и затем непреложно придерживаться определенной программы торгово-промышленной политики империи// Материалы по истории СССР. М., 1959. Т.6. С.177.

102

Ананьич Б. В. Россия и международный капитал. 1897–1914. Очерки истории финансовых отношений. С.52.

103

Ананьич Б. В. Проблемы российского реформаторства // Знание — сила. 1992. № 2; Выбор пути экономического развития России 1892–1914 гг. // История СССР. 1991. № 3; Реформы или революция в России 1861–1917. М., 1992; Российские реформы на рубеже XIX–XX вв.: Очерки экономических реформ. М., 1993; Симонова М. С. Борьба течений в правительственном лагере по вопросам аграрной политики в конце XIX века // История СССР. 1963. № 1.

104

Гурко В. И. Указ. соч. С.545.

105

Там же.

106

Витте С. Ю. Воспоминания. Т.1 С.156

107

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136.Л.20 об.

108

Гурко В. И. Указ. соч. С. 245–246.

109

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М.,1991. С. 413.

110

Там же. С. 463.

111

Гурко В. И. Указ. соч. С.275.

112

Коковцов В. Н. Указ. соч. Т.1. С.23.

113

Коковцов В. Н. Указ. соч. Т.1. С.129.

114

Там же. С.130.

115

Там же. С.141.

116

Коковцов В. Н. Указ. соч. С.130.

117

Там же. С.142.

118

Там же.

119

Богданович А. В. Указ. соч. С.327.

120

Особый журнал Совета министров. 4 августа 1906 года. Об ограничении должностных лиц и служащих в государственных учреждениях по вольному найму в праве участвовать в политических партиях и союзах и о преграждении таковым лицам противоправительственной агитации / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 146–151.

121

Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. С. 327.

122

Миронов Г. Ф. С.140.

123

Шварц А. Н. С.19.

124

Там же. С.19.

125

Милюков П. А. Т.1. С.372.

126

Кривошеин К. А. С. 11, 12.

127

Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской за 1904–1905 гг. // Исторические записки. 1965. Т.77. С.240.

128

Дневник А. А. Половцева. С. 104–105.

129

Милюков П. А. Т.1. С.372.

130

Там же. Т.2. С.88.

131

Там же.

132

Извольский А. П. Указ. соч. С. 64–65.

133

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.1098. Л.5.

134

Коковцов В. Н. Указ. соч. М.,1992. Т.1. С. 248.

135

РГИА. Ф.560. Оп.26.Д.695.О сокращении канцелярской переписки. 1907 г.

136

Lieven D. Nicolas II Emperor of all the Russias. Р.182.

137

Векшина Ю. А. Повседневные занятия высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века в контексте исторического пространства города (на примере председателя Совета министров В. Н. Коковцова) / История Санкт-Петербурга глазами современного ученого (к 300-летию со дня рождения города): Материалы 30-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб., 2003. С. 68–70; Она же. Межличностные отношения в среде высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века /Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX в. — начало XXI в.): Материалы V Всероссийской научной конференции с международным участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября — 3 октября 2003 г.) / Отв. Ред. В. Г. Рыженко, В. П. Корзун. Омск, 2003. С. 225–229.

138

Российские консерваторы. С.295.

139

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С.195.

140

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С.425.

141

Витте С. Ю. Самодержавие и земство. Штутгарт, 1903.

142

См.: РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.703. О политической неблагонадежности управляющего Иркутской Казенной палатою надворного советника Смирнова и служащих в Забайкальской казенной палате коллежского асессора Яхимовича, колл. рег. Остерникова, писцов: Черных, Кропачева и Ефимова. 1907–1914.

143

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 369.

144

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.242. Л.1–37 об.

145

Мартынов С. Д. Государство и экономика: система Витте. СПб., 2002. С. 322.

146

Разлогов К. Э. Интеллигенция VS Интеллектуалы /Культура и интеллигенция России между рубежами веков: Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX-начало XX в.): Материалы V Всерос. науч. конф. с междунар. участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября — 3 октября 2003 г.). Омск, 2003. С. 207–208.

147

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.2. С.67.

148

Джунковский В. Ф. Указ. соч. М., 1992. Т.1. С.639.

149

РГИА. Ф.966. оп.2. Д.20. Л.1–264.

150

Там же. Л.14а.

151

Там же. Л.18–18 об.

152

Там же. Л.44–58.

153

Гурко В. И. С.156.

154

Там же. С.26, 27.

155

Палеолог М. С.182.

156

Там же. С. 183.

157

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 456–470.

158

Раев М. Указ. соч. С. 36–38.

159

Там же. С. 43–44.

160

Там же. С.263.

161

Воейков В. Н. Указ. соч. с. 336.

162

Там же. С. 331.

163

Шкаренков Л. К. Агония русской эмиограции. С. 57–58. Подробнее: Политическая история русской эмиграции. 1920–1940. Документы и материалы. М., 1999.

164

Шкаренков Л. К. С. 177.

165

Воейков В. Н. Указ. соч. С. 334.

166

Там же. С. 334.

167

О капиталах русского императорского дома // Москва. 1990. № 12.

168

Шкаренков Л. К. Указ. соч. с. 245.

169

О капиталах русского императорского дома // Москва. 1990. № 12. С. 186.

170

Фридман М. И. Наша финансовая система: Опыт характеристики. СПб., 1905. С. 8.

171

Цит. по: Богомазов Г. Г., Дроздова Н. П. Роль государства в экономике России в конце XIX — начале XX в. / История финансовой политики в России. СПб., 2000. С.15.

172

Там же.

173

Лапина С. Н., Лелюхина Н. Д. Государственное предпринимательство в России и его участие в регулировании экономики (опыт начала XX в.) / Экономическая история России XIX–XX в.: современный взгляд. М., 2001. С.17.

174

Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России. Начало XX в. Советская историография середины 1950–1960-х гг. М., 1990. С.218.

175

Богомазов Г. Г., Дроздова Н. П. Указ. соч. С.15.

176

Дорожкин А. Г. Экономическая политика самодержавия и промышленное развитие России второй половины XIX— начала XX в. в освещении германских историков XX в./ Проблемы российской истории. Магнитогорск, 2003. Ч.II. С.53.

177

Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями. Изд. 2-е. М., 1951. С.162.

178

Проблемы социально-экономической истории Росси. СПб., 1991; Социально-экономическая история России. М., 1986; Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России. Начало XX в. М., 1990; Экономическое и социально-политическое развитие пореформенной России. Горький, 1986.

179

Грегори П. Указ. соч. С.28.

180

Там же. С.20.

181

Дорожкин А. Г. Указ. соч. С.57.

182

Гиндин И. Ф. К вопросу об экономической политике царского правительства в 60–80-х гг. XIX века // Вопросы истории. 1959. № 5. С.63.

183

Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М., 1990. С.31.

184

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1999. С.405.

185

Степанов В. Л. Социально-экономические реформы Н. Х. Бунге. Дис…докт. ист. наук. М., 1999. С.321.

186

Правила о составе и компетенции Комитета Финансов // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1906. Т.2. № 14. С.2.

187

ПСЗ III Т. 25. № 26 820.

188

ПСЗ III. Т.26. 1906 г. Отд.1. № 27 632.

189

Там же. С.20.

190

Кризис самодержавия в России. С.46.

191

Свод заключений губернских совещаний по вопросам, относящимся к пересмотру законодательства о крестьянах. СПб., 1897. Т.I–III.

192

Сборник постановлений, относившихся к праву лиц сельского состояния. СПб., 1898.

193

Особый журнал Совета министров 10 октября 1906 года. О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования /Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. III. М., 1982. С.466.

194

Там же.

195

Кризис самодержавия в России. С.12.

196

Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний, сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч.1.

197

Гурко В. И. Указ. соч. С.295.

198

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.1. С.198.

199

Зайцев М. В. Указ. соч. Автореф… С.15.

200

Цит. по: Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. С.13.

201

Сост. по: Кризис самодержавия в России. С.14.

202

Сост. по: Кризис самодержавия в России. С.14.

203

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. С.11.

204

Там же.

205

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1997. Т.2. С.220.

206

Там же. С.221.

207

Емелях Л. И. Крестьянское движение в Полтавской и Харьковской губерниях в 1902 г. // Исторические записки. 1951. Т.38. С. 168–169.

208

Гурко В. И. Указ. соч. С.207.

209

Губанова М. В. Содержание и направленность аграрной реформы П. А. Столыпина. Дисс… канд. экон. наук. СПб., 1995. С.6.

210

Сост. по: Статистический ежегодник России 1915 г. Отдел Х. С. 1–12.

211

Гурко В. И. Указ. соч. С.396.

212

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

213

Лосицкий А. Е. Выкупная операция. СПб., 1906.

214

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

215

Гурко В. И. Указ. соч. С.396.

216

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

217

Кризис самодержавия. С.65.

218

Особый журнал Совета министров 17 октября 1906 г. По проекту правил о выдаче Крестьянским Поземельным Банком ссуд под залог надельных земель / Особые журналы Совета министров Царской России. 1906. III. М., 1982. С.511.

219

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т.1. С.54.

220

Особый журнал Совета министров 22 августа 1906 года. О предоставлении Крестьянскому Поземельному Банку при производстве операций по землям, заложенным в Особом Отделе Государственного Дворянского Земельного банка, принимать на себя долги означенному кредитному учреждению / Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. II. М., 1982. С. 280–282.

221

Там же. С.281.

222

Там же. С.280.

223

Гиндин И. Ф. Русские коммерческие банки. М., 1948. С. 237–238.

224

Особый журнал Совета министров 22 августа 1906 года. По вопросу о покупке Крестьянским Поземельным Банком имений с ценными владельческими усадьбами, лесными дачами и промышленными заведениями / Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. II. М., 1982. С.283.

225

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.34. Особый журнал Совета министров от 23 августа 1911 г. О мерах поощрения русского сельскохозяйственного машиностроения. Л.121–129 об.

226

Чаянов А. В. Капиталы крестьянского хозяйства и его кредитование при аграрной реформе. М., 1917. С.7.

227

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем сенате. СПБ., 1906. Отд.1. С. 3509–3514.

228

Особый журнал Совета министров 10 октября 1906 г. О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования / Особые журналы Совета министров Царской России. 1906. III. М., 1982. С.458.

229

Кризис самодержавия в России. С.320.

230

Зайцев М. В. Указ. соч. С.113.

231

РГИА. Ф.1571. Оп.1. Д.44.

232

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Взгляд на решение аграрного вопроса в России. По поводу резолюции аграрного совещания 28–29 апреля 1905 года. Доклад И. Е. Рачкова, читанный в Подольском обществе сельского хозяйства в Виннице. Л.6–9.

233

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.1. С. 198–199.

234

Там же. С.200.

235

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Доклад Подольскому обществу сельского хозяйства. Л.3–5.

236

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Взгляд на решение аграрного вопроса в России. По поводу резолюции аграрного совещания 28–29 апреля 1905 года. Доклад И. Е. Рачкова, читанный в Подольском обществе сельского хозяйства в Виннице. Л.6–9.

237

Петрищев А. Хроника Внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 3. С.338.

238

Меньшиков М. Закат и восход // Новое время. 1914. 8 (21) февраля. № 13 168. С.1.

239

Сост. по: Шепелёв Л. Е. Акционерный капитал в России: политика и динамика развития / История финансовой политики в России. СПб., 2000. С. 96–99.

240

Сост. по: Шепелев Л. Е. Указ. соч. С.103.

241

Там же. С.101.

242

Сост. по: Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. М., 1988. С.63. Табл.5.

243

Гефтер М. Я. Царизм и законодательное «регулирование» деятельности синдикатов и трестов в России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1955. № 54. С.172.

244

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 3. С. 320–321.

245

Подробнее: Гиндин И. Ф. Коммерция и политика (Из истории франко-русских взаимоотношений 1912–1913 годов) // Французский ежегодник. 1962. М.,1963. С. 237–258.

246

Холманских А. Е. Реформы в российской армии в период русско-японской войны и первой мировой войны // Вестник Московского университета. Серия 8, «История». 1999. № 2. С.36.

247

Там же.

248

Там же. С.37.

249

Особый журнал Совета министров 24 февраля 1910 года. О мерах к усовершенствованию государственной обороны и о порядке покрытия вызываемых сими мерами расходов / Особые журналы Совета министров. 1910. М., 2001. С.128.

250

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.472. Л.8–10 об.

251

РГИА. Ф.560. Оп.28. Д.318. О приобретении аргентинских и чилийских военных судов в 1904 г.

252

Там же. Л.1–1 об.

253

Там же. Л.2–2 об.

254

Там же. Л.58.

255

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Кн.1. С.44.

256

Там же. С.45.

257

ГА РФ. Ф.543. Оп.1. Д.299. Всеподданнейший доклад В. Н. Коковцова по вопросу об отпуске средств на усиление боеспособсности нашей армии. Л.1–2.

258

Там же. Л.2 об-3.

259

Там же. Л. Зоб

260

ГА РФ. Ф.543. Оп.1. Д.298. Копия письма В. Н. Коковцова к П. А. Столыпину по поводу бюджета на 1907–1908 гг. на содержание войсковых частей, сформированных во время войны с Японией. Л.1–1 об.

261

ГА РФ. Ф.543. Оп.1. Д.299. Всеподданнейший доклад В. Н. Коковцова по вопросу об отпуске средств на усиление боеспособности нашей армии. Л.4.

262

Там же.

263

Сухомлинов В. Воспоминания. М.-Л., 1926. С.10.

264

Там же. С.12.

265

Там же.

266

Там же.

267

Там же.

268

Там же. С.213.

269

Сост. по: Зайцев М. В. Дисс… С.181.

270

Шацилло К. Ф. Финансовый капитал и развитие морской судостроительной промышленности России накануне первой мировой войны // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1958. № 3. С.95.

271

Цит. по: Ганелин Р. Ш., Флоринский М. Ф. Министр финансов П. Л. Барк в годы первой мировой войны (По публикациям А. Н. Яхонтова и материалам его архива) / История финансовой политики в России. Сб. ст. СПб., 2000. С.186.

272

РГИА. Ф.966. Оп.2. Д.15. Л.2 об.

273

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 5 декабря 1912 г. О разрешении частным предпринимателям оросительных работ в Туркестанском крае. Л.635–637.

274

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 29 ноября 1912 г. По вопросам: 1) о переоборудовании казенных горных заводов, удовлетворяющих потребностям государственной обороны, и 2) о привлечении частной предприимчивости к изготовлению предметов артиллерийского вооружения. Л.129–130.

275

Соловьева А. М. Железнодорожный транспорт России во второй половине XIX века. М., 1975. С.271.

276

Министерство финансов. 1802–1902. СПб., 1902. С.246, 581.

277

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.2. С. 305–306.

278

Сост. по: Россия 1913 год. С.36.

279

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т.1. С.69

280

Там же. С.71.

281

Сост. по: Россия 1913 г. С.173.

282

Витте С. Ю. Конспекты лекций о народном и государственном хозяйстве. СПб., 1912. С.485.

283

Коковцов В. Н. Указ. соч. Т.2. С.364.

284

ОР РНБ. Ф.484. Собрание материалов по истории финансов в России. Д.249. Записка о финансовом положении России в период русско-японской войны. 21 апр. 1904 г. Л.1.

285

Там же. Л.1 об-2.

286

Там же. Л.5–6.

287

Мигулин П. П. Русский государственный кредит (1769–1906). Т.III. Харьков, 1907. С.1108.

288

Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1913 г. СПб., 1914.С. 638; Россия 1913 год. С. 211

289

РГИА. Ф.560. Оп.28. Д. 312. Л.19.

290

Сост. по: Русский денежный рынок. 1908–1912. СПб.,1912.; Россия 1913 год. С.156, 174.

291

Гиндин И. Ф. Коммерция и политика (Из истории франко-русских взаимоотношений 1912–1913 годов) // Французский ежегодник. 1962. М., 1963. С. 237–257; Соловьев Ю. Б. Франко-русский союз в его финансовом аспекте (1895–1900) // Французские ежегодник. 1861. М., 1962. С. 162–205.

292

Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1915 г. Пг., 1915. С.38, 77–81.

293

Сост. по: Россия 1913 г. С.179, 180, 181.

294

Всеподданнейший доклад государственного контролера за 1905 г. СПб., 1906. С.11.

295

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 2003. С.210.

296

Ананьич Б. В. Россия и международный капитал. 1897–1914 гг. Л.,1970. С.233.

297

Примером может служить заключение займа 1906 г. во Франции, когда банки запросили 8 % комиссионных, а В. Н. Коковцов снизил до 5,5 %. (В. Н. Коковцов. Указ. соч. Книга 1. С. 130–147).

298

Дементьев Г. Д. Во что обошлась нашему казначейству война с Японией. Пг., 1917. С.30, 33.

299

Ананьич Б. В. Финансовый кризис царизма в 1905–1906 гг. / Внутренняя политика царизма. Л., 1967. С.308.

300

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 2003. С.210.

301

РГИА. Ф.666. Оп.2. Д.7. Л.2 об.

302

Особый журнал Совета Министров. № 4. Заседания 7 и 8 июня 1906 г.// Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год./Сост. Гальперина Б. Д., Иванов А. Е. М., 1982. С. 34–35.

303

Коковцов В. Н. Указ. соч. Книга 1. С.217.

304

Там же. С.218.

305

О порядке рассмотрения государственной росписи доходов и расходов/ Реформы 1905–1906 гг. СПб., 1906. С.222.

306

Озеров И. Оборотная сторона нашего бюджета. М., 1909. С. 101, 110, 139.

307

Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995. С.154.

308

Коковцов В. Н. Воспоминания. Т.2. С.365.

309

Министерство финансов. 1904–1913. СПб., 1914. С.ХY.

310

Министерство финансов. 1904–1913. СПб., 1914. С.4.

311

Шебалдин Ю. Н. Государственный бюджет царской России в начале XX в. // Исторические записки. Т.65. М., 1959.

312

ГА РФ. Ф.601. Оп.1. Д.1267. Письмо и записки министра финансов Коковцова Николаю II по разным вопросам. Л.3–6.

313

Там же. Л.5.

314

Там же. Л.5 об.

315

Сост. по: Министерство финансов. 1904–1913 гг. СПб., 1913; Россия. 1913 год. С.153.

316

Власть и реформы. С.409.

317

Сост. по: Россия 1913 год. С. 154; Проект государственной росписи доходов и расходов на 1914 год с объяснительною запискою министра финансов. Ч.1 СПб., 1913. С. 75–76.

318

Дмитриев А. Л. Винные налоги и винная монополия в России в XIX — начале XX в. / История финансовой политики в России. СПб., 2000. С.137.

319

Министерство финансов. 1904–1903. С.120.

320

Воспоминания П. Л. Барка, министра финансов российского императорского правительства // Возрождение. Париж. 1965. № 147. С.61.

321

Сост. по: Шебалдин Ю. Н. Государственный бюджет царской России в начале XX в. // Исторические записки. Т. 65. М. 1959. С. 190.

322

Озеров И. Х. Атлас диаграмм по экономическим вопросам. Вып.1. Наш государственный долг. СПб., 1908. С.20.

323

РГИА. Ф.691. Оп.1. Д.10.

324

РГИА. Ф.691. Оп.1. Д.11. Письма председателя Совета министров, статс-секретаря В. Н. Коковцова императору Николаю II 1909–1912. Письмо от 22 сентября 1909 г. Л.1 об.

325

Там же. Л. Зоб.

326

Там же. Л.4–4 об.

327

Там же. Л.6.

328

РГИА. Ф.966. Оп.2. Д.20.Л.34–36, 60, 70–71.

329

РГИА. Ф.966. Оп.2. Д.20.Телеграмма от общества «Богатырь». Л.34.

330

См.: Корелин А. П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце XIX — начале XX в. М., 1988. С. 109–119.

331

См. Ананьич Б. В. Россия и международный капитал, 1897–1914: Очерки истории финансовых отношений. Л., 1970. С. 154–177.

332

К вопросу о «русском золотом запасе за границей». СПб., 1914. С.12.

333

Барк П. Л. Финансовая политика России 1914–1917 г. С. 116.

334

Министерство финансов. 1904–1914. С.103.

335

Боханов А. Н. Подоходный налог и крупная буржуазия в России // Исторические записки. Т.114. М., 1986. С.113.

336

РГИА. Ф.1276. Оп.7. Д.96. Дело канцелярии Совета министров по проекту об улучшении земских и городских финансов. Л.2.

337

Судьба века. Кривошеины. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2002. С.161.

338

РГИА. Ф.1617. Оп.1. Д.25. Л.1–2 об.

339

Там же.

340

РГИА. Ф.560. Оп.28. Д. 312. Л.18–18 об.

341

Там же. Л.20.

342

Там же.

343

РГИА. Ф.966. Оп.2. Телеграмма от Л. А. Тихомирова от 31 января 1914 г. Л.19–19 об.

344

Речь. 1914. № 30. 31 января. С.1.

345

Там же.

346

Торгово-промышленная газета. 1914.№ 32. 7 февраля. С.1.

347

Там же.

348

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.1098. Л.5.

349

Там же.

350

Там же.

351

Там же.

352

РГИА. Ф.966. Оп.1. Д.10. Роспись государственных доходов и расходов на 1914 г. и материалы к составлению ее. Справки о состоянии государственного казначейства к нач.1914 г.

353

Меньшиков М. Закат и восход // Новое время. 1914. 8 (21) февраля. № 13 168. С.1.

354

Там же.

355

Там же.

356

Там же.

357

Levy M. Modernization and the Structure of Societies. Princeton, 1966. Р. 518–519.

358

Eisenstadt S.N. Op.cit. P.5.

359

Опыт российских модернизаций XVIII–XX в. / Отв. ред. В. В. Алексеев. М., 2000.

360

Русское богатство. 1913. № 7. С. 275–279.

361

Витчевский В. Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней. СПб., 1909. С. 361–362.

362

Рейтерн М. Х. Указ. соч. С.19.

363

Там же. С.20.

364

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 3. С.318.

365

Там же.

366

Там же. С.319.

367

Андрюшин С. А. Банковская система России: аналогия реформ с древнейших времен до первой мировой войны / История финансовой политики в России. СПб., 2000. С. 63–64.

368

Там же.

369

Петрищев А. Указ. соч. С.319.

370

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. СПб., 2000. Т.1. С.80.

371

Там же. С.81.

372

Там же. С.80.

373

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д.4.О предоставлении, в связи с указом 18 февраля 1905 г. права разным организациям и частным лицам подавать через Совет министров на имя Николая II записки и предположения о государственных преобразованиях.

374

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д.5. По докладу министра внутренних дел А. Г. Булыгина Николаю II о прниятии мер для предупреждения использования в целях антиправительственной пропаганды собраний разных обществ и организаций, созываемых для обсуждения вопросов о государственных преобразованиях в связи с рескриптом 18 февраля 1905 г.

375

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д. Д.7–11. Записки, письма и предположения разных лиц и организаций о государственных преобразованиях и мерах борьбы с революционным движением, присланные во исполнение указа 18 февраля 1905 г. и рассмотренные царем; РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д. Д.12–26.

Записки, письма и предположения разных лиц и организаций о государственных преобразованиях и мерах борьбы с революционным движением, присланные во исполнение указа 18 февраля 1905 г. и оставленные без последствий.

376

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д.27.Ходатайства и письма разных лиц о предоставлении им службы для участия в разработке мер государственного переустройства.

377

РГИА. Ф. 1276. Оп.1. Д.31. Письма и телеграммы разных лиц с протестом против бесчинств местных властей и черносотинцев, вызванных изданием Манифеста 17 октября 1905 г.

378

Совет Министров Российской империи, 1905–1906. Документы и материалы / Сост. С. С. Атапин, Б. Д. Гальперина. Л., 1990; Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год / Редакционная коллегия: В. И. Бовыкин, Б. Д. Гальперина, В. Я. Лаверычев, Л. И. Панин, И. А. Торопов, Л. Е. Шепелев. М., 1982; То же. 1907. М., 1985; Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909 год. М., 2000; Особые журналы Совета министров Российской империи. 1910 год. М., 2001; Особые журналы Совета министров Российской империи. 1911 год. М., 2002.

379

Особый журнал Совета министров 11 июля 1906 года. По делу об отмене обязательного постановления И.д. Минского Губернатора / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 88–89; Особый журнал Совета министров 25 июля 1906 года О продлении срока действия положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия и дальнейшем оставлении некоторых местностей Империи в состоянии усиленной охраны / Там же. С. 128–130.

380

Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.13.

381

Там же.

382

Особый журнал Совета министров 6 июня 1906 года. По вопросу о кредите на содержание полицейских установлений в г. Баку в усиленном составе / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.25; Особый журнал Совета министров 27 июня 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 63–64; Особый журнал Совета министров 18 июля 1906 года Об объявлении некоторых местностей Томской губернии, взамен чрезвычайной, в положении усиленной охраны / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 95–97; Особый журнал Совета министров 6 июля 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 82–83; Особый журнал Совета министров 18 июня 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.51; Особый журнал Совета министров 6 июля 1906 года/ Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 80–81; Особый журнал Совета министров. 10 июня 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.44.

383

Особый журнал Совета министров 8 августа 1906 года По делу о предоставлении евреям права открывать повсеместно частные учебные заведения всех типов на основании закона 19-го февраля 1868 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 203–208; РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.34. Особый журнал Совета министров о воспрещении евреям приезда на Сибирские ярмарки. Л.43–44.

384

Особый журнал Совета министров 4 июля 1906 года о сокращении в течение летнего периода рабочего времени в мастерских Средне-Азиатской и Ташкентской железных дорог/ Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 76–79.

385

Особый журнал Совета министров 17 августа 1906 года О сокращении некоторых кредитов по государственным росписям 1906 г. и предшествующих лет / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. II. М., 1982. С. 255–73–75; РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.34. Особый журнал Совета министров от 23 августа 1911 г. О мерах поощрения русского сельскохозяйственного машиностроения. Л.121–129 об.

386

Особый журнал Совета министров 27 июня 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 73–75;

387

Особый журнал Совета министров 27 июня 1906 года об отпуске из пожарного капитала 15 000 р. в пользу погорельцев Самарской губернии / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 59–62; Особый журнал Совета министров 25 июля 1906 года Об отпуске средств на оказание населению продовольственной помощи в 1906 году / Там же. С. 109–118; Особый журнал Совета министров 25 июля 1906 года Об ассигновании 1 100 000.руб. на работы, предпринимаемые Министерством Путей Сообщения в Приволжских губерниях для оказания трудовой помощи населению, пострадавшему в текущем году от неурожая / Там же. С. 119–123.

388

Особый журнал Совета министров 18 июля и 8 августа 1906 года. По проекту положения о съездах представителей промышленности и торговли/ Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 152–154; Особый журнал Совета министров 8 августа 1906 года. По вопросу о введении в Российской империи всеобщего начального обучения / Там же. С. 164–197; Особый журнал 17 августа 1906 года. По вопросу об учреждении военно-полевых судов / Там же. 1906. II. С. 241–251.

389

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.911. Л.45–45 об.

390

Там же. Л.45 об.

391

Там же. Л.46.

392

Там же. Л.51.

393

Богданович А. В. Указ. соч. С. 339.

394

Кони А. Ф. Николай II // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб.,1994. С.165.

395

Бок М. П. П. А. Столыпин. Воспоминания о моем отце. М., 1992. С.344.

396

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 489.

397

Там же.

398

Там же. С.511.

399

Там же.

400

Тхоржевский И. Последний Петербург // Нева. 1991. № 5. С.199.

401

Флоринский М. Ф. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг.// Вестник Ленинградского университета, серия «история». 1978. № 2. С. 37–38.

402

Там же. С.38.

403

Коковцов В. Н. Указ. соч. М., 1992. Т.2. С. 280.

404

Там же. С. 282.

405

Флоринский М. Ф. Указ. соч. С. 38.

406

РГИА. Ф.1276. Оп.8. Д.19. По вопросу об упорядочении составления всеподданнейших отчетов губернаторов.

407

Там же. Л.1.

408

Там же. Л.11.

409

Там же. Л.6.

410

Там же. Л.боб.

411

Там же. Л.8–9.

412

Там же. Л.9 об.

413

Там же. Л.24.

414

Королева Н. Г. Реформа Совета министров России в 1905 г.// Советские архивы. 1972. № 1. С.117.

415

Власть и реформы. М.,1995. С. 542.

416

Кризис самодержавия в России. С.171.

417

Кривошеин К. А. Указ. соч., с. 17.

418

Например, С. Ю. Витте поднял против царя бунт своего кабинета, не согласившись с двумя назначениями на министерские посты, произведенными царем. Несмотря на то, что по указу 19 октября 1905 года назначение министров было прерогативой царя, Витте собрал членов своего кабинета на частное совещание и добился единогласного решения о том, что кандидаты царя не отвечают требованию однородности состава правительства. 12 февраля 1906 г. Витте подал всеподданейший доклад о решении совещания министров. Царь капитулировал перед своим кабинетом. (Власть и реформы. С.512.)

419

Королева Н. Г. Указ. соч. С. 116.

420

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 104.

421

Переписка и другие документы правых // Вопросы истории. 1998. № 11–12. С.132.

422

Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1991. С.150.

423

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 108.

424

Там же.

425

ГА РФ. Ф.601. Оп.1. Д.1267. Письмо и записки министра финансов Коковцова Николаю II по разным вопросам. Л.9.

426

Витте С. Ю. Указ. соч. С.490.

427

Курлов П. Г. Указ. соч. С. 152.

428

РГИА. Ф.691. Оп.1. Д.11. Письма председателя Совета министров, статс-секретаря В. Н. Коковцова императору Николаю II 1909–1912. Письмо от 17 сентября 1911 г. Л.8.

429

Там же.

430

Черменский Е. Д. Указ. соч. С. 39–40.

431

Коковцов В. Н. Указ. соч. М., 1991. С. 373–401.

432

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 2. С.19.

433

Черменский Е. Д. Указ. соч. С. 41.

434

Королева Н. Г. Совет министров России в 1907–1914 гг. // Исторические записки. 1984. Т.110. С.120.

435

Интересная находка. Заседание Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Свидетельские показания графа В. Н. Коковцова // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 107.

436

Донесения Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 8. С.22 (от 15 июня 1913 года).

437

Переписка и другие документы правых 1911–1913 гг. // Вопросы истории. 1997. № 12. С. 121.

438

Бюлов Б. Воспоминания. М.:Государственное социально-экономическое издательство. 1935. С.421.

439

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С.110.

440

Там же.

441

Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1991.С.152.

442

Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 2. С.113.

443

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С.100.

444

Там же. С. 99.

445

Кризис самодержавия в России. С.408.

446

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 261–287.

447

Там же. Стб.262.

448

Там же.

449

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 23 февраля 1912 г. Л.129–130.

450

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Л.239–239 об.; Л.242–243.

451

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 16 июня 1912 г. О мерах экономического воздействия к укреплению в Восточной Сибири русского труда. Л.277.

452

Там же. Л.279 об.

453

Там же.

454

Там же. Л.280.

455

Там же. Л.227 об.

456

Там же. Л.278 об.

457

Там же. Л.278 об.-289.

458

РГИА. Ф.560. Оп.38. Д. Д.186, 188.

459

Там же. Д. 186. По поводу предположений о реорганизации службы ж/д войск на КВЖД. Л. 46.

460

Аврех А. Я. Указ. соч., с. 135.

461

Там же. С. 138.

462

Там же. С. 139.

463

Там же. С. 157.

464

ГА РФ. Ф.601. Оп.1. Д.1267. Письмо и записки министра финансов Коковцова Николаю II по разным вопросам. Л.19.

465

Интересная находка… // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 98.

466

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 72.

467

РГИА. Ф.691. Оп.1. Д.11. Письма председателя Совета министров, статс-секретаря В. Н. Коковцова императору Николаю II 1909–1912. Письмо от 29 октября 1911 г. Л.1 об.

468

Дякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (начало XX в.) С.39.

469

РГИА. Ф.691. Оп.1. Д.10. Л.13.

470

Там же.

471

Там же. Стб. 263.

472

Россия на рубеже веков. С. 26–27.

473

Там же. С.168.

474

Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия 5. Часть 4. СПб.,1912. Заседание 139. Стб. 2537.

475

Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия 5. Часть 3. СПб.,1912. Стб.506.

476

Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия 5. Часть 4. Заседание 142, 31 мая 1912 года. Стб. 2886.

477

Там же, стб.2888.

478

Там же, стб.2929.

479

Там же. Стб.2938.

480

Там же. Стб.2936.

481

Там же. Стб.2945.

482

Там же. Стб.3326.

483

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 264.

484

РГИА. Ф.1101. Оп.1. Д.1120. Законодательное предположение о земских съездах и союзах 32 членов Государственной думы и записка министра внутренних дел В. Н. Коковцову.

485

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 264.

486

Там же. Стб. 393. В IV Государственной думе председатель Совета министров отметил, что он считает земскую реформу центральной задачей момента. В IV Государственной думе образовалась особая земская группа, которая в качестве первого пробного вопроса внесла на обсуждение понижение образовательного ценза земских деятелей. Деятельность этой группы у В. Н. Коковцова потому вызвала «сочувствие, что эта группа не задается никакими политическими задачами, а преследует цели чисто культурные». Поэтому он пообещал, что «правительство возьмет на себя разработку проекта земской реформы и разработает ее быстрым темпом.» (Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы // Вопросы истории. 1997. № 2. С.22 (от 15 июня 1913 года.) Таким образом, для председателя правительства была неприемлема вообще какая бы то ни было политическая окраска законопроектов по земской проблематике.

487

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 267.

488

Там же.

489

Там же. Стб. 267–268.

490

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 9 февраля 1912 г. Об открытии новых высших учебных заведений и о расширении существующих. Л.93–9Зоб.

491

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 16 февраля 1912 г. Об учреждении междуведомственной комиссии для пересмотра врачебно-санитарного законодательства. Л.116–119 об.

492

РГИА. Ф.1276. Оп. 4. Д. 125. О разработке законопроекта о страховании рабочих; Об учреждении Совета по делам страхования рабочих 17 февраля 1908- 29 января 1914 г. Справка об учреждении больничных касс, отношении к ним рабочих и о забастовке рабочих на Кыштымских горых заводах на Урале, отказавшихся платить взносы в больничные кассы; РГИА. Ф.560. Оп.26. Д. 547. Печатные материалы по вопросу о продолжительности рабочего времени и об изменении узаконений о праздничных неприсутственных днях. 1905–1909; РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.548. Печатные материалы об обеспечении врачебной помощью рабочих и о страховании рабочих на случай болезни. 1905–1914; РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.708. Печатные материалы о страховании рабочих от несчатных случаев; Большая коллекция переписки, циркулярных писем и материалов обсуждений хранится в НИОР РГБ Ф.260 (Рябушинский). Карт. IX. Д.1–4, 6, 7, 9–13; Карт. XI. Д.7, 8, 18.

493

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.531. О комиссии статс-секретаря Коковцова по упорядочению быта рабочих. 1905 г.; РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.546.Уведомления о предстоящих заседениях Совета министров и Особого совещания для обсуждения положений по рабочему законодательству, черновики замечаний министра финансов по проектам рабочего законодательства.

494

Кризис самодержавия в России. С.75.

495

Кавторин В. Первый шаг к катастрофе. 9 января 1905 г. Л., 1992. С.72.

496

Там же. С.77.

497

Романов Б. 9-е января 1905 г. // Красный архив. 1925. Т.1. С. 10–22.

498

Романов Б. Петербургская крупная буржуазия в январские дни 1905 г. // Красная летопись. 1925. Т.1. С. 47–49.

499

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Особый журнал Совета министров 8 августа 1913 г. о мерах борьбы с рабочими забастовками. Л.26.

500

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Дело о разработке мер по борьбе с забастовками рабочих в период подъема революционного движения.

501

Там же. Л.14.

502

Там же.

503

Там же. Л.14 об.

504

Там же. Л.15–15 об.

505

Там же. Л.16–19.

506

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Особый журнал Совета министров 8 августа 1913 г. о мерах борьбы с рабочими забастовками. Л.26.

507

Там же. Л.27.

508

Там же. Л.27 об.

509

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Дело о разработке мер по борьбе с забастовками рабочих в период подъема революционного движения. Л.23–2Зоб.

510

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Особый журнал Совета министров 8 августа 1913 г. о мерах борьбы с рабочими забастовками. Л.27 об.

511

Там же. Л.28.

512

Там же.

513

Там же.

514

Там же. Л.38–39 об.

515

Там же. Л.39.

516

Там же. Л.40.

517

Там же.

518

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д135. Об учреждении примирительных судов для разбора споров между работодателями и рабочими и о выработке уголовных норм для преследования зачинщиков и агитаторов политических забастовок. Л.42.

519

Там же. Л.42–42 об.

520

Там же.

521

Там же. Л.43.

522

Там же.

523

Там же. Л.4Зоб.

524

Там же. Л.4боб.

525

Там же. Л.47.

526

Там же. Л.52 об-53.

527

Зайцев М. В. Указ. соч. Автореф… С.15.

528

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Ведомости о забастовочном движении в промышленных предприятиях империи, подчиненных надзору фабричной инспекции за время с 1 сентября по 1 октября 1913 г. Л.64–65.

529

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Л.64–65.

530

Там же. Л.70.

531

Проект об учреждении примирительных судов // Новое время. 1913. 27 ноября. С.1.

532

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Забастовочное движение в промышленных предприятиях империи, подчиненных надзору фабричной инспекции за ноябрь 1913 г. Л.87.

533

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Забастовочное движение в промышленных предприятиях Империи, подчиненных надзору фабричной инспекции за декабрь 1913 г. Л.64–65.

534

Там же. Л.121.

535

Там же. Л.124.

536

Там же. Л.127.

537

Там же. Л.130–133.

538

РГИА. Ф.1276. Оп.9. Д.135. Особый журнал Совета министров 24 октября 1913 г. Об образовании междуведомственного совещания по вопросу о забастовках рабочих. Л.94–95.

539

Там же. Л.99.

540

Там же.

541

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. Особый журнал Совета министров 8 мая 1912 г. По проекту особых правил для борьбы с железнодорожными забастовками. Л.209–215.

542

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.42. Особый журнал Совета министров 31 января 1912 г. по заявленному 30 членами Государственной думы законодательному предположению о свободе стачек. Л.34.

543

Шанин Т. Революция как момент истины. С.309.

544

Рабочий вопрос в комиссии В. Н. Коковцова в 1905 г. М., 1926.

545

Потолов С. И. Царизм, буржуазия и рабочий вопрос в первой русской революции (Бакинская совещательная компания 1906–1908 гг. / Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX — начало XX века. Сборник статей и материалов, посвященный памяти О. Н. Знаменского. СПб., 1994. С.137.

546

Там же.

547

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 269–270.

548

Там же. Стб.269.

549

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 2. С. 15.

550

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 1. Заседание 7, 5 декабря 1912 года. Стб. 288–289.

551

Там же.

552

Там же. Стб. 292.

553

Гайда Ф. А. Русские либералы в восприятии правящей бюрократии в период кризиса третьеиюньской системы (1911–1917) // Отечественная история. 2007. № 4. С.42.

554

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 г. М., 1990. С.133.

555

Там же. С. 134.

556

Аврех А. Я. П. А. Столыпин и судьбы реформ в России. С.136.

557

Там же. С. 95–96.

558

Там же.

559

Там же. С. 96.

560

Рабочий вопрос в комиссии В. Н. Коковцова. М., 1926. С. 11–13.

561

Аврех А. Я. Указ. соч. С.98.

562

Государственная Дума: Третий созыв. Сессия 5. Часть 1. СПб.,1911. Стб. 554–555.

563

Цит. по: А. Я. Аврех. Указ. соч. С. 129.

564

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 115.

565

Там же.

566

Там же. С. 116.

567

Там же.

568

Там же. С. 371–401.

569

Гайда Ф. А. Русские либералы в восприятии правящей бюрократии в период кризиса третьеиюньской системы (1911–1917) // Отечественная история. 2007. № 4. С.54.

570

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. «Высочайше» утвержденные Особые журналы Совета министров. Особый журнал Совета министров 5 января 1912 г. Л.19.

571

Там же. Л.19 об.-20.

572

РГИА. Ф.1276. Оп.8. Д.1. По законодательному предположению 30 членов Государственной думы от 7 декабря 1911 г. о свободе стачек. Л.1–1 об.

573

Там же. Л.3-Зоб.

574

Там же. Л.5–7.

575

РГИА. Ф.1276. Оп.8. Д.2. Л.24.

576

НИОР РГБ. Ф.664. Карт.1. Д.6. Письма Е. В. Богдановича к В. Н. Коковцову. Л.1–1 об.

577

Чарнолуский В. И. Спутник народного учителя и деятеля народного образования. СПб., 1908. С.357.

578

Русская периодическая печать (1895 — октябрь 1917 гг.). Справочник. М., 1957. С.8.

579

Особый журнал Совета министров. Заседания 7 и 8 июня 1906 года / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.30.

580

Там же. С.31.

581

Там же.

582

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.2. С.11.

583

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. Т.2. С.333.

584

Там же.

585

Там же.

586

Ульянова Г. Н. Образование и просвещение. Печать / Россия в начале XX века. Исследования. С.616.

587

Антонова С. И. Периодическая печать как исторический источник по истории СССР (1895–1917). М., 1966. С.4.

588

Витте С. Ю. Указ. соч. С.334.

589

Там же.

590

ОР РНБ. Ф.484 Собрание материалов по истории финансов в России. Д.313. Л.1–17.

591

Антонова С. И. Указ. соч. С.12.

592

ГА РФ. Ф.543. Оп.1. Д.236. Всеподданнейший доклад Председателя Совета министров И. Л. Горемыкина «О мерах к обузданию революционной деятельности столичной и провинциальной периодической печати». 4 июня. 1904 г.

593

РГИА. Ф.1276. Оп.8. Д.604. Л.230–232.

594

Там же. Л.231–231 об.

595

Подкуп «Нового времени» царским правительством // Красный архив. 1927. Т.31. С.224.

596

Там же.

597

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.2. С.18.

598

Там же.

599

Боханов А. Н. Буржуазная пресса России и крупный капитал. С.47.

600

РГИА. Ф.1617. Оп.1. Д.25. Письмо кн. Андронникова по поводу нападок газеты. Л.1–2 об.

601

Там же. Л.1.

602

Там же.

603

Там же. Л.1 об.

604

Там же.

605

Там же.

606

Там же.

607

Боханов А. Н. Указ. соч. С.54.

608

Письма В. Н. Коковцова кн. М. М. Андронникову // РГИА. Ф.1617. Оп.1. Д.353. Л.1–2боб.

609

Там же. Л.26–2боб.

610

Русское богатство. 1911. № 11. С. 138–171.

611

Русское богатство. 1911. № 1. С. 38–109.

612

Русское богатство. 1911. № 2. С. 54–77.

613

Русское богатство. 1911. № 4. С. 45–77.

614

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1911. № 3. С.57.

615

Пешехонов А. На очередные темы. Не добром помянут // Русское богатство. 1911. № 10. С. 115–141.

616

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1911. № 9. С.140.

617

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1912. № 7. С. 100–101.

618

Петрищев А. Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 3. С.318.

619

Там же.

620

Брусиловский И. Сановная Россия и деловая Европа // Северные записки. 1913. Ноябрь. С. 196–204.

621

Кузьмин-Караваев В. Вопросы внутренней жизни // Вестник Европы. 1913. № 12. С. 435–439.

622

Там же. С. 437.

623

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.40. «Высочайше» утвержденные Особые журналы Совета министров. Особый журнал Совета министров 12 июля 1911 г. и 31 января 1912 г. О преобразовании полиции в империи. Л.50.

624

Там же. Л.51.

625

Там же.

626

Там же.

627

Там же.

628

Там же. Л.51.

629

Лачаева М. Ю. Указ. соч. С. 14.

630

Коковцов В. Н. Указ. соч. М., 1991. С. 402.

631

Там же. С. 76.

632

Там же.

633

Там же.

634

Там же. С. 132.

635

Там же. С. 132–133.

636

Там же. С. 132.

637

Там же.

638

Там же. С. 133.

639

Там же.

640

Там же. С.344.

641

Там же. С.300.

642

Там же. С.120, 122, 350.

643

Там же. С.110.

644

Там же. С. 99.

645

Королева Н. Г. Совет министров России в 1907–1914 гг. // Исторические записки. М., 1984. Т.110. С.116.

646

Интересная находка. Заседание Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Свидетельские показания графа В. Н. Коковцова // Вопросы истории. 1964. № 4. С.101.

647

Коковцов В. Н. Указ. соч., с.404.

648

Барк П. Л. Глава из воспоминаний // Возрождение. La Rennaissance. Литературно-политические тетради. Paris. 1967. № 182. С.90.

649

Там же.

650

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 2. С.87.

651

Симанович А. Распутин и евреи. М.,(г. не указ.). С.22.

652

Милюков П. Н. Указ. соч. Т.1. С.75; В. Н. Коковцов. Указ. соч. С. 97.

653

Богданович А. В. Указ. соч. С.502.

654

Коковцов В. Н. Указ. соч., с. 417.

655

Интересная находка. Свидетельские показания графа В. Н. Коковцова //Вопросы истории. 1964. № 4. С.99.

656

Коковцов В. Н. Указ. соч. М., 1992. Т.1. С.48.

657

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С.101.

658

Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской // Исторические записки. 1965. Т.77. С.240.

659

Флоринский М. В. Совет министров России в 1907–1914 гг. Дисс…канд. ист. наук. Л., 1978. С. 181–182.

660

Особый журнал Совета министров. Заседания 7 и 8 июня / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.32.

661

Еще когда Мирский предложил свою идею ввести выборных в Государственный совет, Коковцов и Витте, в поддержку позиции Николая II и Победоносцева, настаивали на несовместимости представительства и самодержавия. (Богданович А. В. Указ. соч., с.405.) После событий 9 января 1905 года позиция его кардинально меняется: Владимир Николаевич считает необходимым создание представительных учреждений в России и с самого начала интересуется ходом разработки положения об учреждении Государственной Думы. (В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. М.,1992. Т.1. С.76.) Но раз уж она создана, то нужно с ней как-то считаться. Он призвал Николая 11 принять членов Думы после окончания ее сессии (Там же, с.204).

662

Особый журнал Совета министров. Заседания 7 и 8 июня / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С.34.

663

Там же. С.35.

664

Там же. С.41.

665

Там же.

666

Там же.

667

Там же. С.38.

668

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 108.

669

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. М.,1991. С.65.

670

Там же.

671

Там же.

672

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 2. С. 100–101.

673

Там же. С.99.

674

Там же.

675

Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сесия 5. Часть 3. Заседание 103. Стб. 2063.

676

Интересная находка… // Вопросы истории. 1962. № 2. С. 106.

677

Витте С. Ю. Указ. соч. С. 412.

678

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 80.

679

СЗ 1906. Т.1. Ч.1.

680

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 2. С. 106.

681

Там же. С.96.

682

Извольский А. П. Указ. соч. С. 64–65.

683

Коковцов В. Н. Указ. соч. С.239.

684

Воспоминания М. М. Ковалевского // История СССР. 1969. № 5. С.98.

685

Черменский Е. Д. Указ. соч. С.44.

686

Аврех А. Я. Указ. Соч. С. 201.

687

Там же.

688

Там же. С. 199.

689

ГА РФ. Ф.601. Оп.1. Д.1267. Письмо и записки министра финансов В. Н. Коковцова Николаю II по разным вопросам. Л.20–20 об.

690

РГИА. Ф.966. Оп.1. Д.7. Официальное письмо министра земледелия А. А. Кривошеина председателю Совета министров В. Н. Коковцову о желательности частичных перевыборов членов Государственной думы. Л.1.

691

Там же.

692

Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. 1912–1914 г. М., 1981. С.25.

693

Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы // Вопросы истории. 1999. № 4–5. С.11.

694

Там же.

695

Там же.

696

Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. С.29.

697

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С. 108.

698

Аврех А. Я. Столыпин и судьбы реформ в России. С.179.

699

Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. 1912–1914 гг. С.29.

700

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 1. С.15.

701

Там же. С.12 (№ 16, 3 ноября, 1912 год).

702

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 4–5. С.11.

703

Переписка и другие документы правых 1911–1913 гг. // Вопросы истории. 1999. № 12. С. 121.

704

Донесения Л. К. Куманина…// Вопросы истории. 1999. № 3. С.5.

705

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 1. С.15.

706

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 10. С.22. (от 10 декабря 1913 года).

707

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 4–5. С.11.

708

Там же.

709

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 16.

710

РГИА. Ф.1276. Оп.7. Д.2. Дело Канцелярии Совета министров по поводу внесенных в общее собрание Государственной думы законопроектов, выработанных в порядке Думской инициативы. Л.5.

711

Там же. Л.5 об.

712

Там же. Л.6.

713

Законодательная инициатива и правительство // Вечернее время. 1914. 10 марта. С.1; Законодательная инициатива Государственной думы расширяется // День. 1914. 8 марта. С.1; Парламентский дневник // Биржевые ведомости. 1914. 10 марта. С.1.

714

Недоразумение или система? // Новое время. 1914. 10 марта. С.1.

715

Донесения Л. К. Куманина…// Вопросы истории. 1999. № 4–5. С.13.

716

Там же. С. 14.

717

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. №.8. С.8.

718

Там же. С.10.

719

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 3. СПб., 1913. Стб.65–66.

720

Черменский. Указ. соч. С. 39–40.

721

Там же.

722

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 9. С. 14–15 (от 7 ноября 1913 года).

723

Черменский Е. Д. Указ. соч. С. 41.

724

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 9. С.7.

725

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 8. С. 3.

726

Донесения Куманина…// Вопросы истории. 1999. № 10. С.20.

727

Государственная дума. Стенографические отчеты. Четвертый созыв. Сессия 1. Часть 3. СПб., 1913. Стб.999.

728

Думская скука // Русское богатство. 1913. № 2. С. 372–408; Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1913. № 6. С. 257–258.

729

Хроника внутренней жизни // Русское богатство. 1913. № 4. С. 358–364.

730

Донесения Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 16.

731

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 66.

732

Там же. С. 402.

733

Куликов С. В. Практика пополнения назначенной части Государственного совета (1906–1917) / 1917 год и российский парламентаризм. СПб., 1997. С.17.

734

РГИА. Ф.1629. Оп.1. Д.223. Л.2–3.

735

Куликов С. В. Назначение Бориса Штюрмера председателем Совета министров: предыстория и механизм // Источник. Историк. История. Сборник научных работ. Вып.1. СПб., 2001. С.387.

736

Там же.

737

Черменский Е. Д. Указ. соч. С.39.

738

Интересная находка… // Вопросы истории. 1964. № 4. С.88.

739

Там же.

740

Там же.

741

Черменский Е. Д. Указ. соч. С. 41.

742

Там же.

743

Там же.

744

Донесения Л. К. Куманина… // Вопросы истории. 1999. № 2. С.14.

745

Осипов С. В. Император Николай Второй: трагедия личности как часть трагедии народа / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы Восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000. С. 150–152; Репина Т. А. Николай II — обреченность личности / Там же. С. 147–150.

746

День за днем // Вечернее время. 6 февраля 1914. С.1; Новые планы // Голос Москвы. 5 февраля 1914. С.1.

747

Испытание мастера // Утро России. 5 февраля 1914. С.1.

748

Контуры // Русское слово. 5 февраля 1914.

749

Программа И. Л. Горемыкина // День. 10 марта 1914. С.1.

750

Wood A. The Origins of the Russian Revolution. 1861–1917. Ind Methuen, 1987. P.5.

751

Кошкидько В. Г. К вопросу о характере государственного строя Российской империи в 1906–1917 гг. / 1917 год и российский парламентаризм. СПб., 1997. С.33.

752

Барк П. Л. Глава из воспоминаний // Возрождение. La Renaissance. Литературно-политические тетради. Paris. 1955. № 43. С.8.

753

Там же.

754

Барк П. Л. Воспоминания // Возрождение. La Renaissance. Литературно-политические тетради. Paris. 1966. № 178. С.97.

755

РГИА. Ф.1629. Оп.1. Д.223. Л.2–3. Подлинник. Рукопись.

756

РГИА. Ф.1617. Оп.1. Д.25. Л.1–2 об. Подлинник. Рукопись.

Content

Юлия Векшина
Владимир Коковцов, министр финансов Российской империи

Введение

Глава I. Личность В. Н. Коковцова

Глава II. В. Н. Коковцов — министр: поиск модели экономического развития страны

2.1. Проблемы российской экономики в условиях модернизации и вклад В. Н. Коковцова в их решение

2.2. Бюджетная и налоговая политика В. Н. Коковцова

Глава III. Политический курс премьер-министра в условиях трансформационного кризиса Российской империи

3.1. Внутренняя политика правительства под руководством В. Н. Коковцова

3.2. Николай II, В. Н. Коковцов и Государственная дума: межличностные и политические аспекты взаимоотношений

Заключение

Приложение

Письма

Фотографии

Список источников и литературы

Примечания