Дженнифер Тиге, Никола Зелльмаир

МОЙ ДЕД РАССТРЕЛЯЛ БЫ МЕНЯ

История внучки Амона Гёта, коменданта концлагеря Плашов

Имена действующих лиц частично изменены в целях конфиденциальности

Переводчик Анна Ерхова

Редактор Анна Захарова

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Корректоры М. Прянишникова-Перепелюк, Т. Редькина

Верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Фото на обложке Nikola Sellmair/stern/Picture Press, Hamburg

© 2013 by Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg

© by Jennifer Teege und Nikola Sellmair Original Title: Amon. Mein Großvater hätte mich erschossen

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2023

* * *

Посвящается Й.

Пролог. Находка

Эта женщина кажется мне знакомой. Я стою в Центральной библиотеке Гамбурга и держу книгу в красном переплете, которую только что сняла с полки. На обложке черно-белый портрет женщины среднего возраста. Взгляд у нее задумчивый, немного напряженный, безрадостный. Уголки рта опущены. Женщина выглядит несчастной.

Пробегаю глазами подзаголовок: «Жизнь Моники Гёт, дочери коменданта концлагеря из „Списка Шиндлера“». Моника Гёт! Я знаю это имя. Так зовут мою мать. Когда-то давно она сдала меня в детский приют, и мы не виделись уже много лет.

Я раньше носила фамилию Гёт, она была у меня с рождения. Первые школьные тетрадки я подписывала так — Дженнифер Гёт. Потом меня удочерили, и я взяла фамилию приемных родителей. Мне тогда было семь лет.

Как на этой книге оказалось имя моей матери? Разглядываю обложку. Позади женщины изображен мужчина с открытым ртом и оружием в руке. Он похож на призрака. Судя по всему, это и есть комендант концлагеря.

Я нетерпеливо раскрываю книгу и начинаю листать, сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Здесь не только текст, но еще и множество фотографий. Кажется, я где-то уже видела людей с этих снимков. Высокая молодая девушка с темными волосами на одном из них похожа на мою мать. На другой фотографии женщина постарше сидит в Английском саду в Мюнхене, на ней летнее платье в цветочек. У меня очень мало фотографий бабушки, и каждую я помню досконально, включая ту, на которой у бабушки точно такое же платье. Фотография в книге подписана так: «Рут Ирен Гёт». Так звали мою бабушку.

Это кто, мои родные? Это фотографии мамы и бабушки? Нет, бред какой-то. О моей семье написали книгу, а я об этом ничего не знаю? Исключено.

Лихорадочно листаю дальше. В самом конце, на последней странице книги, я нахожу биографию, и она начинается со слов: «Моника Гёт. Родилась в 1945 году в Бад-Тёльце, Германия». Эти сведения мне известны. Из моих документов об удочерении. И вот они напечатаны здесь, черным по белому. Это действительно моя мать. Речь идет о моей семье.

Захлопываю книгу. Тишина. В глубине читального зала слышится чей-то кашель. Мне хочется убежать отсюда, как можно скорее, и остаться с книгой один на один. Я прижимаю ее к себе, как сокровище, спускаюсь по лестнице и подхожу к стойке выдачи. Даже не замечаю, как выглядит библиотекарь, которой я протягиваю книгу. Выхожу на широкую площадь перед библиотекой. Ноги подкашиваются. Опускаюсь на скамейку, закрываю глаза. За спиной шумит транспорт.

Моя машина стоит напротив, но я пока не в состоянии сесть за руль. Пару раз порываюсь открыть книгу. Мне страшно. Лучше прочту ее дома, не торопясь, от начала до конца.

Несмотря на теплый августовский день, руки у меня ледяные. Звоню мужу: «Приезжай и забери меня. Я тут нашла одну книгу. О моей матери и моих родных».

Почему мать никогда мне об этом не рассказывала? Я что, до сих пор так мало для нее значу? И кто такой Амон Гёт? Что он совершил? Почему я о нем ничего не знаю? И как это все связано со «Списком Шиндлера» и с так называемыми евреями Шиндлера?

Этот фильм я смотрела очень давно. Помню, была середина девяностых, я училась в Израиле. Все тогда обсуждали драму Стивена Спилберга о Холокосте. Я посмотрела ее чуть позже по израильскому телевидению, сидя одна в комнате, которую снимала на Рехов Энгель (улице Ангела) в Тель-Авиве. Фильм меня тронул, но конец показался немного банальным, слишком голливудским.

Я восприняла «Список Шиндлера» просто как очередной фильм. Ко мне он не имел никакого отношения.

Почему никто не сказал мне правды? Неужели мне врали все эти годы?

Глава 1. Я — внучка военного преступника

Холокост в Германии — это семейная история[1].

Рауль Хильберг

Я родилась 29 июня 1970 года. Отец родом из Нигерии, мать зовут Моника Гёт. Мне было четыре недели, когда она отдала меня в католический приют на попечение монахинь.

С трех лет я жила в патронатной семье, в семь лет меня удочерили. Я чернокожая, а мои приемные родители и двое их сыновей белые. Все понимали, что я им не родная. Но мама с папой уверяли, что любят меня ничуть не меньше собственных детей. В детско-родительской группе приюта они играли со мной и с моими братьями, мастерили поделки, занимались физкультурой. В то время родная мать и бабушка еще поддерживали со мной контакт, но потом связь оборвалась. Последний раз я виделась с матерью, когда мне был 21 год.

И вот сейчас мне 38, и я нахожу эту книгу. Почему из сотен тысяч книг я выбрала именно ее? По велению судьбы?

День начинался вполне обыденно. Муж уехал на работу, я отвела сыновей в детский сад, а потом отправилась в город. Я собиралась заскочить в библиотеку, где часто бываю. Обожаю концентрированную тишину, осторожные шаги, шелест страниц, склоненные над книгами спины. В отделе психологии я искала информацию о депрессии. На уровне пояса, между «Искусством любить» (Die Kunst des Liebens)[2] Эриха Фромма и томиком с универсальным заглавием «Вся сила в кризисе» (In der Krise liegt die Kraft) стояла книга с красной обложкой. На корешке я прочитала: «Маттиас Кесслер. И после этого я должна любить отца?» (Ich muß doch meinen Vater lieben, oder?). Имя автора мне ни о чем не говорило, но заголовок заинтересовал. Поэтому я книгу и взяла.

Мой муж Гётц находит меня на скамейке перед библиотекой. Он садится рядом, замечает книгу, быстро пролистывает страницы. Я выхватываю книгу у него из рук. Она принадлежит мне. Это ключ к истории моей семьи. Ключ к моей жизни, который я искала долгие годы.

Меня постоянно преследовало чувство, что со мной что-то не так, — из-за депрессий, общей угнетенности. Насколько глубока была моя проблема, я тогда не осознавала.

Гётц берет меня за руку, мы идем к машине. Путь домой проходит в молчании. Муж отпрашивается с работы до конца дня и берет на себя сыновей.

Я падаю на кровать и читаю, читаю, пока не дохожу до последней страницы. Когда я захлопываю книгу, за окном уже темно. Сажусь за компьютер и всю ночь прочесываю интернет, собирая информацию, которая связана с Амоном Гётом. Такое ощущение, что я захожу в комнату ужасов.

Читаю о том, как в Польше он проводил чистки в гетто, о совершенных им жестоких убийствах, о его псине, натасканной на людей. Только сейчас я начинаю осознавать масштаб преступлений Амона Гёта. Передо мной сразу встают фигуры Гиммлера, Геббельса, Геринга. Я еще не знала подробностей, но очень скоро мне предстояло понять, что персонаж из «Списка Шиндлера» не какая-то выдуманная личность. У него был прототип из плоти и крови. Мой дед. Человек, который уничтожал людей и при этом испытывал удовольствие. Я внучка убийцы.

* * *

У Дженнифер Тиге приятный низкий голос, она говорит с мюнхенским акцентом, округляя «р». У нее открытое лицо без следов макияжа, вьющиеся черные волосы красиво уложены, стройные длинные ноги. На ней отлично смотрятся узкие брюки. Когда Дженнифер входит в комнату, все поднимают голову, мужчины провожают ее взглядом. Она держится уверенно, ступает твердо и решительно.

Друзья описывают Дженнифер Тиге как женщину самодостаточную, с пытливым умом и жаждой приключений. Вот как вспоминает о ней однокашница: «Когда Дженнифер рассказывали о какой-то необычной стране, она с криком „Ничего об этом не знаю, надо ехать!“ тут же отправлялась в Египет, Лаос, Вьетнам или Мозамбик».

Однако, когда речь заходит о ее семейной истории, у Дженнифер начинают дрожать руки. Она плачет.

Книга с библиотечным шифром Mcm O GOET#KESS делит ее жизнь на до и после. До того как книга попала к ней в руки, Дженнифер ничего не знала о семейной тайне.

О ее деде слышал весь мир. Это жестокий комендант концлагеря из фильма Стивена Спилберга «Список Шиндлера». Амон Гёт — собутыльник и антипод Оскара Шиндлера, его ровесника. Убийца евреев против спасителя евреев. В культурной памяти увековечена сцена из фильма, в которой Амон Гёт, разминаясь утром, стреляет в заключенных с балкона своей виллы.

Амон Гёт служил комендантом концентрационного лагеря Плашов в Кракове и виновен в смерти тысяч людей. В 1946 году в Кракове его повесили, а прах развеяли над Вислой. Гражданская жена Гёта, Рут Ирен, любимая бабушка Дженнифер Тиге, впоследствии отрицала его преступления. В 1983-м она покончила с собой, наглотавшись снотворного.

У Дженнифер Тиге немецкие корни: дед, нацистский преступник, и бабушка, его соратница. Мать, выросшая в свинцово-тяжелом молчании послевоенных лет. Вот такая семья. Вот такие предки, о которых Дженнифер, будучи приемным ребенком, страстно желала узнать. Кто же она сама?

Оригинал списка Шиндлера, найденный в 1999 году на чердаке дома в Хильдесхайме. На заднем плане — фотография Оскара Шиндлера (посередине){1}

* * *

Теперь над всем, что у меня есть в жизни, нависает знак вопроса. Близкие отношения с приемными братьями, друзья в Израиле, брак, двое сыновей. Неужели все это овеяно ложью? Я как будто все это время жила под фальшивым именем и всех обманывала.

При этом и я сама оказалась обманутой. Ложью пропитана вся моя история. Мое детство. Моя личность.

Я уже не понимаю, к какой семье отношусь. К приемной или к Гётам? Впрочем, выбирать не приходится. Я из семьи Гёт.

Когда в возрасте семи лет меня удочерили, мне дали другую фамилию, это было легко. Просто выдали новые документы. Приемные родители спросили, не против ли я смены фамилии. Я была не против, а мнения биологической матери узнать не решилась. Мне хотелось наконец-то обрести нормальную семью.

В поисках информации об Амоне Гёте в интернете я наткнулась на сюжет для телепрограммы Arte. Американский режиссер снял документальный фильм о том, как моя мать встретилась с бывшей узницей концлагеря Хелен Розенцвейг, которая работала служанкой на вилле моего деда. По удивительному совпадению, премьера немецкоязычной версии фильма должна была состояться на следующий вечер.

Сначала книга, потом фильм — слишком много всего сразу, слишком стремительно.

И вот вечером мы сидим с мужем перед телевизором. Мать появляется на экране в самом начале фильма. Я подаюсь вперед, хочу как следует все рассмотреть. Как она выглядит, как двигается, как разговаривает. Похожа ли я на нее? Она покрасила волосы в медный блонд, выглядит подавленной. Мне нравится, как она выражает мысли. В детстве эта женщина для меня была просто мамой. Детям все равно, простоватый человек перед ними или образованный. Сейчас я сразу отмечаю, что мать умна, ее интересно слушать.

В документальном фильме показывают одну из ключевых сцен «Списка Шиндлера». Еврейка, инженер и бригадир на стройке, докладывает недавно назначенному коменданту Амону Гёту, что фундамент барака необходимо снести и залить заново. За это Гёт, которого играет Рэйф Файнс, приказывает расстрелять ее на месте. Она произносит: «Господин комендант, я просто делаю свою работу». Файнс в роли Гёта ей отвечает: «Да, а я свою».

Я вспоминаю, как смотрела фильм. Эта сцена меня потрясла. В ней выражено то, что не укладывается в голове: в лагере нет границ и барьеров, нет таких понятий, как человечность и здравый смысл.

И что мне — чернокожей, с друзьями по всему миру — делать со знанием, кто мой дед? Он разрушил нашу семью. Тень его поступков пала сперва на мою мать, потом на меня. Как может мертвый иметь власть над живыми? Неужели депрессия, которая меня мучает, связана с моим происхождением? Я пять лет жила и училась в Израиле — это совпадение или предназначение? Как мне теперь общаться с друзьями-евреями, зная, что дед уничтожал их родных?

Мне снится сон, будто я плаваю в темном озере и вода вязкая, как смола. Вдруг рядом всплывают трупы. Тощие фигуры, почти скелеты, лишенные человеческого облика.

Почему мать не сочла нужным рассказать мне о моем происхождении? Почему другим она сообщает то, что в первую очередь должна знать я? От нее я не услышала ни слова правды, а мне необходима именно правда. На ум приходит знаменитое высказывание Теодора Адорно: «Жизнь в обмане — это не жизнь»[3]. Он вкладывал в эту фразу иное значение, но сейчас мне кажется, что она идеально описывает мою жизнь.

Мать есть мать, несмотря ни на что. У нас всегда были сложные отношения, и виделись мы редко. В книге о Монике Гёт упоминается 1970 год, год моего рождения, но обо мне нет ни слова. Будто меня нет.

Снова и снова я разглядываю одну фотографию в книге, на ней мать выглядит именно такой, какой я помню ее с детства. В глубине души будто отворяется ящик за ящиком: оживают воспоминания о годах, проведенных в приюте, о чувстве безысходности и об одиночестве.

Я словно опять становлюсь беспомощным маленьким ребенком, утратившим надежду, и теряю способность управлять своей жизнью.

Постоянно хочу спать, только спать. Часто не встаю с кровати до полудня. Теперь мне все дается с трудом. Но я должна вставать, должна с кем-то разговаривать. Мне тяжело даже почистить зубы. Включаю автоответчик, перезванивать у меня нет сил. Я не вижусь с друзьями, отклоняю их приглашения встретиться. Что мне им рассказывать? Над чем смеяться? С семьей общаюсь словно через толстое стекло. Как родным понять меня? Я и сама не понимаю, что со мной происходит.

Для меня внезапно стало невыносимо, если рядом кто-то пьет пиво. Его запах вызывает рвотный рефлекс, напоминая о первом муже матери. Он постоянно был пьян и в алкогольном дурмане избивал ее.

Две недели я почти не выхожу из дома. Иногда мне все-таки удается натянуть джинсы вместо домашних штанов, но вдруг накатывает страшная усталость и я спрашиваю себя: «Зачем было принимать душ и переодеваться, если я все равно не выхожу из дома?»

Муж берет на себя заботу о детях, в конце недели покупает продукты, забивает морозилку, готовит еду. Не люблю, когда сыновья сидят весь вечер перед телевизором, в такие моменты я чувствую себя плохой матерью. Поэтому решаю заказать в интернете набор Lego: дети заняты несколько часов и я могу отдохнуть.

Потом снова пытаюсь выйти на улицу, заняться семейными делами, но мне не даются даже самые простые задачи. Торговый центр, где полно людей, действует на нервы. Растерянно разглядываю стеллаж с кофе. Стоп, мне разве не надо на почту? Иду туда, но там слишком большая очередь. Возвращаюсь в супермаркет, застываю перед стеллажом с кофе. Вообще-то я пришла за молоком и хлебом, но уже пора озаботиться обедом — и где его взять? Ладно, обед подождет, пора забирать детей из сада. У меня подскакивает давление. Я словно в плену собственного сознания. Снова ничего не получилось.

В раннем детстве у меня не было матери как таковой, поэтому я хочу дать детям то, чего сама была лишена. Теперь, получается, я их бросаю. Режу хлеб, разогреваю полуфабрикаты. Простая практическая задача. Этого вполне хватит. Старший сын Клаудиус требует внимания. Вечерами он на мне виснет и болтает без умолку, не делая пауз, которыми можно было бы воспользоваться и увильнуть. Я тщетно пытаюсь сосредоточиться, периодически киваю, показывая, будто слушаю. Однако больше всего на свете хочу лечь и укрыться с головой одеялом.

Ну почему моим дедом не оказался, скажем, Лорио[4]?

* * *

Любой, кто связан родственными узами с Йозефом Геббельсом, Генрихом Гиммлером, Германом Герингом или Амоном Гётом, вынужден примириться со своим прошлым. Но как быть с потомками огромного количества менее известных сторонников нацизма и соучастников преступлений?

Социальный психолог Харальд Вельцер в книге «Дедушка не был нацистом» пришел к выводу, что поколению внуков свидетелей Холокоста, то есть сегодняшних тридцати — пятидесятилетних людей, известно большинство исторических фактов о тех событиях и они отвергают нацистскую идеологию еще решительнее, чем предыдущее поколение. И все-таки их строгий взгляд обращен только на политику, не на частную жизнь. Те же самые внуки расценивают своих предков уже иначе: две трети опрошенных возводят их чуть ли не до героев Сопротивления или жертв нацистского режима.

Что конкретно совершили их деды, многие не знают. Для этого поколения Холокост — школьная тема, история преступлений и жертв, отраженная в фильмах и телепередачах. Он будто не касается их собственной семьи, их самих. Вокруг нас слишком много якобы ни в чем не повинных дедушек и семейных тайн. И как только последние свидетели того времени уйдут в мир иной, их внукам будет некого расспросить.

Амон Гёт в 1945 году после ареста американскими военными

* * *

В детстве, смотря на себя в зеркало, я уже понимала, что отличаюсь от других: у меня темная кожа, курчавые волосы. Окружали меня исключительно блондины, взять хотя бы мою приемную семью — родителей и обоих братьев. Я другая — высокая, длинноногая, черноволосая. Тогда, в семидесятых, я была единственной темнокожей девочкой в Вальдтрудеринге, спокойном зеленом районе Мюнхена, где мы жили. В классе пели про десять негритят. Я всегда старалась быть незаметной, чтобы меньше людей замечали мою непохожесть.

После того дня в библиотеке я смотрю на себя в зеркало и ищу сходство. Мне страшно узнавать черты Гётов: мои носогубные складки точь-в-точь как у матери и деда. Сразу появляется мысль изменить их филлером, убрать, стереть с лица!

Я высокая — в мать и деда. Когда после войны Амона Гёта приговорили к повешению, палачу пришлось дважды укорачивать веревку: он недооценил фамильную рослость.

В одном историческом фильме показана казнь моего деда. Необходимо было документально подтвердить, что он действительно скончался. Только с третьей попытки Амон Гёт повис на веревке, сломав шею. Когда я вижу эту сцену, я не знаю, смеяться мне или плакать.

Дед был психопатом, садистом. Он воплощал в себе все то, что я ненавижу. Кем надо быть, чтобы изобретать все новые и новые способы пытать и убивать людей и получать от этого удовольствие? Ни в одном источнике я не нашла объяснений, почему он таким стал. В детстве Амон выглядел вполне нормальным.

Возникает вопрос о крови. Что я могла унаследовать от Амона Гёта? Проявится ли его вспыльчивость во мне или в моих детях? Из книги о матери я узнала, что она лежала в психиатрической клинике. Также упоминались маленькие розовые таблетки, которые моя бабушка хранила в шкафчике в ванной. Я узнала, что это психотропный препарат, его назначают при депрессии, тревожном и бредовом расстройствах.

Я больше не доверяю себе. Вдруг я тоже сойду с ума? Или уже сошла? Я просыпаюсь среди ночи от жутких кошмаров. В одном из них я мчусь по коридорам психушки, выпрыгиваю из окна во двор и в итоге убегаю.

Я записываюсь к психотерапевту, которая помогла мне справиться с депрессией, когда я жила в Мюнхене, и еду к ней в Баварию.

До приема остается немного времени. Я иду в Хазенбергль, бедный квартал Мюнхена. Здесь жила моя биологическая мать. Иногда по выходным она забирала меня к себе. Тут ничего не изменилось, только фасады домов стали пестрыми: серо-бежевые разводы замазали желтой и оранжевой красками. На балконах сушится белье, на лужайках лежит мусор. Я стою перед многоквартирным домом, в нем жила моя мать. Кто-то выходит из подъезда и придерживает мне дверь. Я хожу по этажам, пытаюсь вспомнить, на каком она жила. Кажется, на втором. Ощущаю знакомую подавленность. Мне здесь никогда не нравилось.

Потом я еду на метро в Швабинг, шагаю мимо Йозефсплац с прекрасными старинными церквями, иду на Швиндштрассе. В одном из старых домов с каштанами на заднем дворе жила когда-то моя бабушка. Входная дверь открыта, я поднимаюсь по деревянным ступеням на самый верх. Бабушка была единственной, с кем мне было спокойно и безопасно, но книга о моей семье словно отняла приятные воспоминания. Как бабушка могла полтора года жить на вилле моего деда, которая находилась на территории концлагеря Плашов?

Еще у меня назначен прием в управлении по делам молодежи. Разговариваю с очень милой и отзывчивой сотрудницей. Кое-какие документы мне разрешают прочесть. Я спрашиваю, не отмечено ли где-то, что в детстве мне диагностировали психические расстройства.

Я не знаю многого, что известно другим. Как отвечать на вопросы врача о семейной медицинской истории? Сосала ли я в младенчестве пустышку, какие любила песенки, какая была первая игрушка? Обычно на такие вопросы отвечает мать. А у меня ее не было.

Нет, сообщает мне сотрудница управления, в документах ничего такого нет. Я росла жизнерадостным ребенком, нормально развивалась.

К кабинету психотерапевта я прихожу точно к назначенному времени. Мне необходимо выяснить, какой она тогда поставила диагноз, действительно ли это была депрессия или что-то еще серьезнее. Как она оценивает мое состояние сейчас? Врач успокаивает — тогда она диагностировала именно депрессию. Она добавляет, что, учитывая вопрос, который беспокоит меня сейчас, мне лучше обратиться к ее мюнхенскому коллеге Петеру Брюндлю.

* * *

Психоаналитик Петер Брюндль прекрасно помнит Дженнифер Тиге. «Ко мне пришла уверенная в себе, высокая, красивая женщина и задала конкретный вопрос: как принять семейное прошлое». Брюндль — пожилой мужчина в черном костюме, с седой бородой. Он принимал клиентов в доме старой постройки в Мюнхене, и среди них уже было несколько внуков нацистских преступников. Брюндль говорит: «Насилие и жестокость оставляют глубокий след, который ощущается следующими поколениями. Причем боль приносят не только сами преступления, но и их замалчивание. Этот злосчастный обет молчания в семьях нацистов передается потомкам».

Вина не наследуется, в отличие от чувства вины. По мнению Брюндля, дети преступников бессознательно передают отпрыскам свои страхи, чувство стыда и вины. С этим сталкивается гораздо больше семей в Германии, чем принято думать.

Случай Дженнифер Тиге стоит особняком, поскольку она перенесла двойную травму: сначала приют и удочерение, а потом знакомство с семейной историей.

«Госпоже Тиге крепко досталось, — считает Брюндль. — Даже ее появление на свет можно счесть провокационным, поскольку Моника Гёт родила ребенка от нигерийца. Для Мюнхена начала 1970-х годов это воспринималось как из ряда вон выходящее, а в случае Моники Гёт — дочери коменданта концлагеря — и вовсе неслыханное».

Внуки нацистов, как правило, приходят к Петеру Брюндлю с другими проблемами: депрессией, бесплодием, расстройствами пищевого поведения, страхом неудачи в профессии. Психоаналитик советует им кропотливо изучить прошлое и срубить семейное древо лжи. Только после этого они смогут жить своей, настоящей жизнью.

* * *

Петер Брюндль рекомендует обратиться в Университетскую клинику Гамбурга, в Институт психиатрии. Но специалист, к которому он меня направил, не отвечает на звонки. С каждым днем, проведенным в ожидании, я все больше отчаиваюсь. Мне и правда нужна профессиональная помощь, родным тяжело со мной. Я периодически завожусь, срываюсь на Гётца и на детей. Не могу взять себя в руки, не справляюсь.

Как-то раз прямо с утра я начинаю плакать. Сыновья спрашивают: «Мамочка, ты чего?» Всхлипывая, отвечаю: «Ничего» — и мчусь в отделение неотложной психиатрической помощи при Университетской клинике. Дежурный врач выписывает антидепрессанты. Начинаю их принимать в тот же день.

Через несколько недель я немного восстанавливаюсь. Наконец-то записываюсь к тому психотерапевту по рекомендации. Он встречает меня в безликой приемной. Сразу распознает внутреннюю боль. Когда я рассказываю ему свою историю, он плачет вместе со мной. Становится легче. Больше я не видела у него такой реакции, но в следующие месяцы он всегда рядом.

Снова начинаю бегать. Я люблю находиться наедине с собой. Гулять, выходить на пробежку. Мне очень нравится одна тропинка в лесном массиве Гамбурга. Я бегу в тенистом лесу, дальше по полям, мимо конских пастбищ, потом через небольшой поселок, где в клумбах прячутся садовые гномы. В этом демонстративно идеальном мире есть что-то трогательное. После пробежки у меня ясная голова.

Моя приемная семья еще ничего не знает. Я все ей расскажу перед Рождеством. Мы собираемся в Мюнхене, в доме приемных родителей.

Вот такой подарок я вручила каждому: экземпляр книги о моей матери и толстую биографию Амона Гёта, написанную венским историком, — единственную в своем роде.

Мои приемные родители, Инге и Герхард (мамой и папой я теперь не могу их называть), изумляются и приходят в ужас. Когда я только нашла книгу, у меня мелькнула мысль, что они всё знали о моих биологических родных, но не хотели меня травмировать. Я боялась, что они тоже меня обманывали. Но очень скоро мне стало ясно: родители ничего существенного не утаивали. Их реакция доказывает мою правоту. Они тоже ничего не знали.

Инге и Герхарду всегда было трудно говорить о чувствах. Теперь они цепляются за научные формальности. В биографии Амона Гёта отсутствуют сноски, замечает Герхард. Он уточняет, совпадает ли приведенное количество погибших с данными из других источников. У меня жизнь с ног на голову перевернулась, а они обсуждают сноски! Хорошо, что Маттиас и Мануэль, мои приемные братья, сразу понимают, как важна для меня эта книга.

* * *

Приемная мать Дженнифер Тиге, Инге Зибер, до сих пор помнит, как в тот рождественский вечер та села на диван и попыталась начать разговор. «Дженни заявила, что нам надо кое-что обсудить. Сначала она сидела, молча нас разглядывая, а потом вдруг зарыдала, — рассказывает Инге. — Я сразу догадалась — случилось что-то серьезное». Услышав историю до конца, она обомлела. «У нас с мужем земля из-под ног ушла».

Маттиас, приемный брат Дженнифер, той ночью долго не мог уснуть. «У меня не укладывалось в голове, что выпало на долю Дженни. Эта книга открыла ей совсем другой мир. Иную сторону. Дженни узнала, кто ее предки. Она тщательно исследовала жизнь деда, но еще более досконально — жизнь бабушки и матери».

Дженнифер вдруг стала воспринимать себя частью не только приемной семьи, но и биологической. «Маму с папой это ранило», — признается Маттиас.

Он окружил сестру заботой. «Она была подавлена, убита горем, я ее никогда такой не видел. Дженни всегда выглядела сильной личностью. Из нас троих она была самой смелой и наиболее уверенной в себе».

* * *

В течение следующих месяцев Маттиас, наряду с Гётцем, становится для меня самым ценным собеседником. Он выуживает из интернета всё новые подробности о семье Гёт.

Мои израильские подруги Ноа и Анат заваливают меня письмами: «Дженни, ты куда делась? Почему не пишешь?» Я не отвечаю. Нет ни сил, ни слов. Не хочу причинять подругам боль. Я точно не знаю, где погибали их родственники во время Холокоста. Надо спросить. А что, если они ответят: «В Плашове»?

Жертвы Амона Гёта для меня больше не абстрактная масса незнакомых людей. Думая о них, я вспоминаю стариков, с которыми встречалась во время учебы в Израиле, в Гёте-Институте. Они пережили Холокост, но тем не менее хотели говорить по-немецки и слышать родную речь. У многих было плохое зрение, и я зачитывала им вслух отрывки из немецких газет и романов. Я замечала татуировки с цифрами у них на руках. Впервые в жизни мне захотелось извиниться за принадлежность к немецкой нации. Впрочем, темная кожа оказалась отличным прикрытием. Никто не принимал меня за немку.

Как бы ко мне отнеслись эти старики, узнай они, что я внучка Амона Гёта? Наверное, вообще не захотели бы иметь со мной дела. Увидели бы во мне его отражение.

Муж советует разыскать адрес матери, выплеснуть на нее всю злость, закидать вопросами. А еще рассказать израильским подругам, что произошло.

Не сейчас, говорю я себе. Пока надо подумать. И съездить к могилам. В Краков.

Глава 2. Глава концлагеря Плашов: Амон Гёт, мой дед

Те, кто ему нравился, оставались в живых, а те, кто нет, отправлялись на смерть.

Мечислав «Метек» Пемпер, в прошлом стенографист Амона Гёта

Я осторожно ступаю, шаг за шагом. Пол хлипкий. Старый паркет скрипит и прогибается. Здесь сыро и холодно, воздух спертый. Что там в углу, крысиный помет? Свет сюда почти не проникает. Ни свет, ни воздух. Я медленно иду по дому своего деда — по потемневшему паркету, на котором угадывается узор «елочка». Когда-то здесь находилась комната с охотничьими трофеями. Амон Гёт повесил в ней табличку с надписью: «Кто первым стреляет, тот первый по жизни».

Я хотела увидеть дом, в котором жили бабушка и дед. Экскурсовод — полька, чей адрес я нашла в интернете, — сообщила, что дом сохранился. Сейчас он принадлежит поляку-пенсионеру, который в нем живет и время от времени пускает немногочисленных посетителей. Экскурсовод по телефону договорилась о встрече.

На тихой улице Хельтмана в Плашове, пригороде Кракова, сразу бросается в глаза обветшалый дом, соседствующий с ухоженными особняками. Некоторые окна выбиты, висят грязные занавески: снаружи дом выглядит нежилым. На фасаде виллы висит крупная вывеска: «Sprzedam» («Продается»).

Входная дверь сохраняет следы былой красоты: темно-красное дерево, на котором еще просматривается орнамент, лишь незначительно потускнело. Неопрятный старик впускает нас и ведет по тесному вестибюлю. Экскурсовод Малгожата Керес (буду называть ее просто Малгожата) переводит для меня с польского. Я ей не объясняла, почему дом привлек мое внимание, и она считает меня туристкой, увлекающейся историей.

Осматриваюсь. Со стен отваливается штукатурка. Почти нет мебели. Холод пронизывает до костей. Неприятно пахнет. Потолок подпирают деревянные балки. Надеюсь, дом не обрушится прямо сейчас и не погребет меня под завалом.

В этих шатких стенах живет прошлое.

Прошел год с тех пор, как мне в руки попала книга о матери. За это время я прочла все, что смогла найти о фашистском режиме и деде. Мысли об этом человеке меня преследуют, я с ним день и ночь. Кого я в нем вижу — своего деда или историческую личность? Для меня он существует в обеих ипостасях. Амон Гёт — комендант концлагеря Плашов и мой дед.

В юности я много читала о Холокосте. С классом мы посещали концлагерь Дахау. Книги о национал-социализме я проглатывала одну за другой: «Как Гитлер украл розового кролика» (When Hitler stole pink rabbit)[5], «Кусочек неба» (Ein Stück Himmel), «Дневник Анны Франк» (Het achterhuis)[6]. Я видела мир глазами еврейской девочки, разделяла ее страх, а еще жажду жизни и надежду.

Учитель истории в гимназии показывал нам документальный фильм об освобождении концлагеря. Узники походили на скелеты. Я читала запоем, мне хотелось понять, что побуждало преступников так поступать с людьми. В итоге я сдалась. Существовали разные объяснения, но принять их было выше моих сил. Я поставила точку в размышлениях на эту тему, придя к выводу: никогда бы так себя не повела. Я другая. Немцы сейчас другие.

Впервые оказавшись в Израиле, — мне было чуть за двадцать, — я по-прежнему от корки до корки прочитывала книги, посвященные национал-социализму. Я многое изучила, со многими побеседовала. Казалось, я знаю о Холокосте все. И при этом намного сильнее меня беспокоили темы, которые имели отношение к происходящему здесь и сейчас: конфликт с палестинцами и угроза войны. Так же и у жертв, их детей и внуков, уже появились более насущные вопросы.

Я думала, что все понимаю, но теперь, когда мне около сорока, начинаю словно с чистого листа.

Одной из первых книг читаю классическую работу 1967 года «Неспособность скорбеть» (Die Unfähigkeit zu trauern) Александра и Маргарет Митчерлих. Мне понравился их подход. Они изучали внутренний мир людей, пытались их понять, а не судить. Как практикующие психоаналитики они исследовали пациентов, которые до 1945 года были активными членами СС и других нацистских организаций. Ни раскаяния, ни стыда — казалось, этим людям не знакомо ни то, ни другое. Они, как и многие другие немцы, продолжали жить обычной жизнью, будто никакого Третьего рейха и не существовало. Читая книгу Митчерлихов, я держу в голове семейную историю и думаю о бабушке, которая до последнего отрицала преступления Амона Гёта.

На сегодняшний день вывод, к которому пришли Александр и Маргарет Митчерлих в конце 1960-х, — немцы отказались от прошлого и вытеснили вину, — более не актуален. Судить так, как авторы этой работы, значило бы признать, что каждый представитель немецкой нации нуждается в психотерапевтической помощи.

Также читаю книги потомков нацистов: Рихарда фон Шираха, сына рейхсюгендфюрера Бальдура Бенедикта фон Шираха, и Катрин Гиммлер, внучатой племянницы рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Мне интересно узнать их семейные истории, я ищу сходства.

Я внимательнее присматриваюсь к каждому из своего окружения, все ставлю под сомнение. Отчим моей приемной матери, живший в Вене, участвовал в Североафриканской кампании Эрвина Роммеля. Во время длительных походов в горы он рассказывал нам, детям, увлекательные истории о тех временах, о приключениях честных бойцов в пустыне. Например, о том, как они по утрам пили воду, которая скапливалась на полотнище палатки, и как им однажды пришлось выкапывать машину из песчаной дюны. Сначала мы думали, что наш «дедуля из Вены» — так мы его называли — был личным водителем Роммеля, но нет, он оказался простым солдатом Африканского корпуса. Однажды он сказал, что был в плену, — «поймали проклятые англичане».

Одна из историй служила страшилкой. Якобы на войне одному солдату отрубили голову, а он вдруг начал носиться туда-сюда — как был, без головы. Мы в детстве часто пугали друг друга, пересказывая дедушкины слова.

Командующего Африканским корпусом «дедуля из Вены» превозносил. Мол, Роммель, хитрый Лис Пустыни, не мог быть убежденным нацистом. Все это неправда — так наш дедушка считал. Что же вытеснила из памяти моя приемная семья?

Помню, как мы спорили с приемным отцом. Убежденный пацифист, он был социально активным человеком и в политике придерживался левых взглядов. Но стоило нам поднять тему Холокоста, как он начинал ставить под сомнение количество погибших, допуская, что их было меньше. Его споры с друзьями порой доходили до перепалок. Мы с братьями считали подобные дискуссии пустой тратой времени и не могли понять, почему для отца это было так важно.

И вот теперь во мне нет былой уверенности, что я другая и что прошлое позади. Мой дед — военный преступник. Что это значит для меня и нашего времени?

Мое восприятие реальности меняется. События, произошедшие давно, вдруг становятся близкими. В течение нескольких месяцев я столько всего читала и смотрела, что прошлое будто смотрит на меня в упор. Давнишняя история кажется совсем новой, недавней. Порой, когда я погружаюсь в мир моего деда, мне кажется, будто он совершил преступления буквально вчера, а не столько лет назад.

И вот я в Кракове, на полусгнившей вилле. Сама не очень понимаю, что здесь ищу. Чего я хочу от этого дома, от этого города. Имеет ли вообще смысл здесь находиться? Единственное, что знаю точно: я была обязана приехать в Краков. Незадолго до поездки я лежала в больнице, у меня случился выкидыш.

Чувствую себя разбитой и подавленной. Психотерапевт отговаривал меня от поездки в Краков в таком состоянии, но мне это необходимо именно сейчас. Я прилетела в Варшаву, оттуда поездом отправилась в Краков, где приобрел дурную славу мой дед. Он засыпал этот город пеплом, когда в конце войны приказал выкопать и сжечь останки тысяч погибших узников концлагеря.

Я хочу увидеть, где совершал убийства мой дед. Хочу увидеть прошлое в максимальном приближении — а потом оторваться от него.

Старик, впустивший нас в дом, обводит рукой гостиную на первом этаже, где проходили празднества. Здесь они собирались — мой дед и другие нацисты, — распивали крепкие напитки и вино. Здесь бывал и Оскар Шиндлер. Нынешний хозяин дома ведет меня на террасу. Рассказывает, что Амон Гёт переделывал дом, пристраивал к нему балконы и террасы. Ему было важно, чтобы открывался вид на зелень вокруг.

Когда-то дом явно был красивым, стиль мне нравится. Любопытно, мой дед сам спроектировал перестройку? Он интересовался архитектурой, как и я? Стоп, почему я вообще задаюсь вопросом, схожи наши вкусы или нет? Амон Гёт не тот образцовый дедушка, с которым ищут что-то общее. Свидетельства его злодеяний встречаются на каждом шагу. При этом из книги о матери я узнала, что после окончания войны бабушка еще долго восхищалась манерами Амона Гёта за столом. Вот какой он был утонченный.

Бывшая комендантская вилла Амона Гёта в Плашове, 1995 год{2}

* * *

Это был комендант концлагеря, который придавал огромное значение манерам за столом.

Эмилия Шиндлер, жена Оскара Шиндлера, впоследствии назвала Амона Гёта человеком с раздвоением личности. «С одной стороны, он вел себя как настоящий джентльмен, как типичный житель Вены. С другой стороны, он подвергал евреев, находящихся у него в подчинении, бесконечному насилию. Хладнокровно, со знанием дела убивал людей и при этом был способен уловить фальшивую ноту в записях классической музыки, пластинки с которой постоянно слушал».

Амон Леопольд Гёт родился 11 декабря 1908 года в Вене. Он был единственным ребенком в семье католиков-книготорговцев Берты и Амона Франца Гёта. Мальчика назвали в честь отца и деда. Древние египтяне почитали бога Амона, часто изображавшегося с головой барана. Также Амон — древнееврейское имя, которое означает «художник» или «искусный мастер». Амон был царем Иудеи и приносил жертвы идолам. Его убили слуги в ходе заговора.

Родители Амона Гёта были выходцами из простых семей, но, сколотив состояние на торговле, обзавелись квартирой в зажиточном районе и горничной, вскоре купили и машину. Гёты продавали религиозную литературу, иконы и открытки, потом занялись изданием книг, выпускали военно-историческую литературу, в которой оплакивались жертвы Первой мировой войны. Отец Амона часто ездил в командировки, мать управляла издательством, а за мальчиком присматривала его бездетная тетка.

Амон, или просто Мони, ходил в частную католическую начальную школу. Учился он плохо. Родители в конце концов отправили его за город, в строгий католический интернат. Историк и биограф Гёта Йоханнес Захсленер предполагает, что проявившаяся у Амона впоследствии «склонность к странным садистским шуткам» могла зародиться в этот период. Впрочем, никаких подтверждений этому нет.

Вопреки воле родителей Амон бросил учебу в интернате после десятого класса. Уже в семнадцать лет он увлекся ультраправыми идеями и вступил в фашистские молодежные организации. Он любил спорт и всегда шел напролом — эти качества его новые друзья очень оценили.

В 1931-м он вступил в НСДАП, а вскоре после этого — в СС («охранные отряды»).

Члены подчиняющегося Генриху Гиммлеру элитного подразделения пытали и убивали людей в концентрационных лагерях. «Лучшие из лучших, гордость нации» — так охарактеризовал СС журналист Стефан Леберт. В 1966 году Ганс Эгон Хольтхузен пишет в исповедальном эссе «В СС по доброй воле» (Freiwillig zur SS): «Состоять в этой организации считалось верхом престижа. Черная униформа с эмблемой в виде черепа выглядела шикарно и даже элегантно, это привлекало молодежь, жаждущую избранности, тех, кто считал себя выше того, чтобы слоняться в форме штурмовых отрядов цвета поноса».

Вот и юный Амон Гёт, не преуспевший в школе и задерганный родителями, почувствовал себя в СС кем-то особенным. Позднее он рассказал гражданской жене Рут Ирен Кальдер, что все детство родители не обращали на него внимания, поэтому он отверг мещанские ценности, к которым они его приучали. Впрочем, был период, когда он ненадолго вернулся в лоно семьи, издавал с отцом военную литературу, даже женился на женщине, с которой его познакомили родители и которую он не любил. Брак по расчету вскоре распался.

Поскольку все члены СС были обязаны иметь семью, Амон Гёт женился второй раз. Его избранницей стала спортсменка Анна Гайгер из Тироля, с которой он познакомился на мотогонках. Поскольку цель брака заключалась прежде всего в рождении здорового «арийского» отпрыска, перед церемонией пара должна была пройти несколько тестов, которых требовали в СС, например сфотографироваться в купальнике и в плавках, — так подтверждали отсутствие физических недостатков. Свадебную церемонию провел эсэсовец. Через год Анна Гёт родила сына, но несколько месяцев спустя ребенок умер.

В марте 1940-го Амона Гёта призвали в войска СС, и он переехал из Вены в Польшу. Честолюбие позволило быстро пойти на повышение. Сначала Амон Гёт занимался только административными задачами. В его характеристике от 1941 года есть такие слова: «бескорыстный и инициативный эсэсовец», «преданный фюреру», «расово-ориентированная картина мира». В 1942 году в Люблине — городе на востоке Польши — Амон Гёт получил задание увеличить количество трудовых лагерей, в которых можно было разместить подневольных работников-евреев.

В 1943 году в Познани Генрих Гиммлер произнес перед офицерами СС печально известную речь, в которой пропагандировал идеологию геноцида: «Процветают ли другие народы или дохнут от голода, интересует меня только потому, что мы используем их как рабов, трудящихся на благо нашей культуры. <…> Умрут ли десять тысяч русских баб при строительстве противотанковых рвов, интересует меня только потому, что эти рвы нужны Германии. <…> Также затрону серьезную тему… эвакуации евреев, ликвидации еврейского народа. <…> Многие из нас узнают, каково это, когда перед глазами лежит сотня трупов, пять сотен, тысяча. Выдержать это стойко и исключить человеческие слабости, сохранив достоинство, — вот что нас закалит».

Амон Гёт доказал твердость духа очень скоро. В СС его научили убивать.

* * *

Старик показывает бывшую спальню Амона Гёта. Из потолка торчат крюки. Это для гимнастических упражнений, заверяет меня старик. А может быть, здесь висели качели для любовных утех, продолжает он подмигивая.

Выхожу на балкон и смотрю на холм, поросший кустарником. Дождливый октябрьский день. В лицо дует холодный ветер. Территория лагеря начиналась рядом с домом, после сторожевой вышки и ограды из колючей проволоки. Узников дед видел как на ладони; пара шагов — и он на работе. На обложке книги о моей матери помимо ее портрета напечатали размытую фотографию Амона Гёта: открытый рот, оружие в руке. Голый до пояса, он стоит на балконе в одних шортах. Кто сделал это фото? Бабушка? Амону Гёту явно нравилось оружие, он часто носил его с собой. Это бабушку привлекало или пугало? Что ей было известно? О чем она предпочитала не думать? Не представляю, как можно было здесь жить и не иметь представления о том, что происходит в лагере. Амон Гёт избивал горничную. Бабушка не могла этого не видеть или как минимум не слышать. Вилла не настолько большая.

Когда я накануне вечером ехала в Краков, по дороге в отель я видела Вавельский замок, который когда-то был резиденцией королей Польши. Замок возвышается над Вислой и залит огнями. После вторжения немцев здесь поселился Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Гитлером Польши. Он жил в роскоши, окруженный слугами, сочинял музыку и играл в шахматы. Представляю, каким всемогущим чувствовал себя Франк в этом величественном замке с видом на Краков.

Дом Амона Гёта по сравнению с Вавелем выглядел обычным, даже скромным. Я думала, он будет больше, роскошнее. Трудно вообразить, что здесь проходили торжественные приемы, а хозяин виллы держал в руках судьбы тысяч людей. Обладая неограниченной властью, он цинично ее демонстрировал и возводил в абсолют.

Амон Гёт на балконе своей виллы{3}

* * *

«Я ваш бог, — заявил Амон Гёт заключенным, вступив в должность коменданта концлагеря Плашов. — В Люблине я уничтожил шестьдесят тысяч евреев, теперь ваша очередь».

В Люблине Амон Гёт работал на Одило Глобочника — известного своей жестокостью группенфюрера СС, которому Генрих Гиммлер поручил ликвидацию евреев в оккупированной Польше. Глобочник осуществлял то, о чем говорил Ганс Франк в декабре 1940 года: «За год мне, конечно, не удалось истребить всех без исключения вшей и евреев. Но со временем… наша цель будет достигнута».

Депортации и массовые убийства польских евреев начались задолго до того, как на Ванзейской конференции 20 января 1942 года было подготовлено «окончательное решение еврейского вопроса» — программа уничтожения еврейского населения Европы.

За строительство концлагерей и сооружение газовых камер отвечал Одило Глобочник, начальник Гёта. Наряду с Адольфом Эйхманом Глобочник — «архитектор» массового истребления миллионов людей. В Польше начали функционировать лагеря смерти: Белжец, Собибор, Треблинка.

Вскоре Амон Гёт получил от Одило Глобочника распоряжение очистить гетто. Здоровых жителей отправили на принудительные работы. Слабых и больных, включая стариков и детей, расстреляли. Историк Йоханнес Сахсленер пишет: «Кровавая охота на людей велась по выверенной схеме. <…> В центре ее находился Амон Гёт, позднее занявший руководящую должность».

Гёт быстро обнаружил свою выгоду от массовых убийств. Евреев, которые могли предложить ему ценные вещи, такие как меха, фарфор или драгоценности, не убивали сразу, а отправляли в концлагерь.

Вероятнее всего, именно тогда Амон Гёт начал все чаще прикладываться к бутылке.

Затем честолюбивому эсэсовцу поручили новое задание: депортировать евреев из краковского гетто и создать трудовой лагерь Плашов. Друзьям и отцу в Вене Гёт написал: «Наконец-то я сам себе начальник».

Гетто в Кракове Гёт ликвидировал 13 и 14 марта 1943-го. За два дня было убито больше тысячи человек и депортировано свыше четырех тысяч — в основном в Освенцим.

Оставшихся евреев Амон Гёт перевез из гетто в свои владения — в Плашов, который сперва считался трудовым лагерем, а потом стал концентрационным. Лагерь занимал восемьдесят гектаров[7]. Немецкие оккупанты построили его на месте еврейских кладбищ. На разрушенных могилах воздвигли бараки, а могильными плитами замостили дороги.

* * *

Старик ведет меня в подвал. «Здесь комендант хранил вино», — говорит он. Потом с гордостью демонстрирует ржавую ванну: «Здесь Амон Гёт мылся».

Напротив винного погреба находилась комната горничной, рядом была кухня. Здесь же, в подвале, жила Хелен Розенцвейг — еврейка, служившая у Амона Гёта. Найдя книгу о матери, на следующий день я посмотрела документальный фильм о Хелен.

Здесь, в этом доме, две женщины встретились. Разговор получился грустным. Хелен Розенцвейг ужаснулась внешнему сходству матери с Амоном Гётом. Несмотря на обоюдное стремление, найти общий язык не удалось — между ними стояла сама история. Для Хелен моя мать была отражением Амона Гёта.

В фильме мать пыталась найти объяснение поступкам Амона Гёта, а для Хелен все было однозначно: «Он чудовище. После расстрелов с улыбкой насвистывал песенки. Жаждал крови, как дикое животное. Тут обсуждать нечего».

Потом Маттиас принес мне этот фильм на DVD — на случай, если я захочу его пересмотреть. Сначала я не отрывала глаз от матери, пристально ее разглядывала, анализировала каждое слово. На Хелен я почти не обращала внимания. В начале фильма мать посылает ей письмо, в котором просит о встрече. Она пишет, что поймет, если Хелен испугается ее предложения. Ей и самой страшно.

Поначалу я не придала значения этому письму. Я думала только о том, почему мать нашла время связаться с Хелен, а мне не написала ни строчки. Почему она сочувствует Хелен, а родную дочь оставляет в стороне?

Постепенно мои эмоции отступили на второй план, и я вдруг разглядела Хелен: спустя десятилетия, скованная страхом, она возвращается на виллу, которая была для нее кошмарной тюрьмой. Воспоминания мучают Хелен до сих пор. Она рассказывает, как Амон Гёт ее избивал, скидывал с лестницы и орал: «Шлюха! Шалава! Грязная жидовка!»

В лагере у Хелен был друг, поддерживавший движение Сопротивления. Гёт его расстрелял. Она рассказывает о мужчине, которого полюбила после войны, он тоже был узником концлагеря. В браке они прожили тридцать пять лет, переехали во Флориду, родили детей. Забыть лагерь ему не удалось. В конце концов он покончил с собой. В предсмертной записке были такие слова: «Воспоминания преследуют меня каждый день. Я больше не могу».

Я стою в подвале, в темной комнатке, где жила Хелен. Крохотное окно почти не пропускает свет, виден лишь маленький кусочек сада. Здесь было тепло, Хелен спала не на соломе в продуваемом насквозь бараке, и, в отличие от других заключенных, ее не морили голодом. Ее освободили от тяжелой работы на каменоломне, где не разгибали спину большинство женщин в лагере. Она носила черное платье с белым передником и подавала на стол жаркое и вино. Хелен жила под одной крышей с человеком, который в любую минуту мог ее убить. Она была уверена, что встретит здесь смерть.

* * *

«Кто видел Гёта, тот видел смерть», — сказал один выживший. Лагерь Плашов стал Амону Гёту ареной для зверских убийств.

Об этом свидетельствует множество очевидцев. Стенографист Гёта, еврей Метек Пемпер, вспоминал, как однажды комендант во время диктовки вдруг схватил оружие, распахнул окно и начал стрелять по заключенным. Пемпер услышал крики, а потом Гёт вернулся к письменному столу и спокойно спросил, будто ничего не произошло: «На чем мы остановились?»

Когда Амон Гёт убивал кого-то, он потом уничтожал и родственников этого человека, потому что не хотел видеть в лагере «недовольные» лица.

Стелла Мюллер-Мадей, в прошлом узница Плашова, так описывает коменданта: «Если ему кто-то не нравился, он мог схватить этого человека за волосы и расстрелять на месте. Гёт был рослым, могучим человеком с красивыми, мягкими чертами лица и нежным взглядом. Так выглядел жестокий убийца, чудовище! Как подобное вообще возможно?»

Проводя казни на глазах у всех, Гёт стремился лишить заключенных даже мысли о побеге или сопротивлении. Когда он вешал или расстреливал людей на плацу[8], включали популярную музыку. Если людей было много, их обычно расстреливали около холма, рядом с ямой для трупов.

Лагерь Плашов расширялся, заключенные поступали уже не только из краковского гетто. Здесь оказывались узники из других гетто, поляки, цыгане рома и синти, евреи из Венгрии. Были периоды, когда более двадцати тысяч заключенных жили в ста восьмидесяти бараках концлагеря, обнесенного четырьмя километрами колючей проволоки.

Стремительно взлетев по карьерной лестнице, Амон Гёт стал гауптштурмфюрером. Приумножая благосостояние за счет имущества заключенных, он жил в роскоши. Каждую неделю сапожник изготавливал ему новую обувь, а кондитер пек торты, от которых Гёт растолстел. На вилле устраивались вечеринки. Алкоголь, музыка и женщины должны были поднимать эсэсовцам настроение. Гёт держал лошадей и имел в распоряжении несколько машин. Он любил объезжать лагерь верхом на белом коне и совершать виражи на BMW.

Стенографисту Метеку Пемперу Гёт также надиктовывал письма родным в Вене. В них он не распространялся о повседневной жизни в лагере, а больше спрашивал отца о его издательских делах, а жену — о детях, Ингеборге и Вернере. Если Амон Гёт узнавал, что Вернер поколотил сестру, то отвечал: «Сын весь в меня».

В зависимости от настроения Гёт носил разные аксессуары. Если он надевал белые перчатки или шарф, а к ним фуражку или тирольскую шляпу, заключенные готовились к худшему. У него было две собаки с кличками Рольф и Ральф — дог и метис овчарки. Гёт надрессировал их так, чтобы они кидались на людей.

В 1944 году Гёт распорядился согнать детей в грузовики — на них узников из лагеря Плашов отвозили в газовые камеры Освенцима — и включить вальс, чтобы заглушить отчаянные крики родителей.

Можно решить, что Амон Гёт — идеальный образ для Голливуда. Если Адольф Эйхман долгое время считался воплощением хладнокровного «кабинетного» убийцы, которому все дозволено, то Амон Гёт стал гротескным убийцей-садистом. Образ разъяренного коменданта концлагеря, которого с обеих сторон сопровождали собаки, натасканные на людей, напоминает мрачный архетип, отсылающий к стихотворению Пауля Целана «Фуга смерти»[9]. Стивен Спилберг изобразил Амона Гёта терзающимся психопатом, жестоким, но при этом почти нелепым.

Фильмы и телепередачи, посвященные Гёту, как правило, сопровождаются зловещей музыкой. Но его преступления не нуждаются в музыкальном фоне.

Настолько ужасающими были зверства Амона Гёта, что от них, кажется, проще абстрагироваться. Израильский историк и журналист Том Сегев в диссертации о комендантах концлагерей пишет: «Их нельзя назвать среднестатистическими немцами или рядовыми нацистами. Их отличали не тривиальные проявления зла, а скорее внутреннее соответствие этому злу. Большинство будущих комендантов очень рано примкнули к нацистскому движению; они с самого начала всячески поддерживали „коричневую“[10] политику. В то время основная часть немцев еще не вступила в НСДАП».

Возможно, анализ Сегева чересчур прямолинеен. Неслучайно Марсель Райх-Раницкий, литературный критик, переживший Холокост, выступает против того, чтобы известных национал-социалистов изображали в фильмах исключительно монстрами. «Адольф Гитлер прежде всего был человеком, — пишет Райх-Раницкий. — Кем еще он может быть? Слоном, что ли?»

Нацистских лидеров очень просто демонизировать. Их выставляют, как зверей в зоопарке: вы посмотрите на этих порочных извергов! Если следовать такому пути, не придется задумываться о себе и родных, а также тех, кто соучаствовал нацистам в меньших масштабах, — тех, кто не пускал евреев на порог, кто быстро и не оборачиваясь уходил прочь, когда евреев избивали и крушили их предприятия.

Гёт часто объезжал лагерь верхом{4}

* * *

Амона Гёта называли палачом Плашова. Я снова задаюсь вопросом, как он им стал. Сомневаюсь, что все дело в том, каким было его детство или как сильно он ненавидел евреев. На мой взгляд, все гораздо проще: убийства для Амона Гёта превратились в состязание, своего рода cпорт. В какой-то момент убить человека для него стало равносильно тому, чтобы прихлопнуть муху. Его чувства настолько притупились, что убийства стали развлечением.

Меня в кошмарах преследовала одна история. Рассказывают, что однажды Амон Гёт заметил, как голодная еврейка съела картофелину — одну из тех, которые в огромном котле варила для свиней. Он выстрелил ей в голову и приказал двум мужчинам бросить женщину, еще живую, в котел. Один из мужчин отказался, и Гёт его тоже застрелил. Не знаю, насколько эта история правдива, но я как наяву вижу эту женщину в кипящей воде.

Амон Гёт ставил себя выше других. Он проводил смертные казни под музыку, превращал шарфы и головные уборы в символ смерти, павлином расхаживал по небольшой убогой вилле. Это могло быть даже забавным — если бы люди не погибали. У Амона Гёта нарциссический тип личности, и дело не только в том, что он был самолюбив. Мой дед получал удовольствие, унижая других.

Я читала, как бабушка его идеализировала: Амон Гёт, человек солидный, мужчина ее мечты.

В то же время очевидцы описывают его как вспыльчивого, грубого, несдержанного. Он был зверем. В нем доминировали подчеркнуто мужские черты: властность, деспотичность. Главные понятия — униформа, дисциплина, родина.

Моя мать воспринимала его как отца, а не как коменданта концлагеря. Для нее он близкий человек, хотя она совсем его не знала. Мать была маленькой, когда Гёта повесили. Многие не раз говорили, как сильно она на него похожа. Наверное, для нее это было мучительно.

А я на него похожа? Спасибо цвету кожи, он меня отдаляет от Амона Гёта. Представляю, как мы бы смотрелись рядом. Оба высокие. Мой рост — метр восемьдесят три. Его — метр девяносто три. Для того времени мой дед был великаном.

Вот он в черной униформе с черепом на фуражке, и вот я — его темнокожая внучка. Что бы он мне сказал? К тому же я знаю иврит, так что точно стала бы для Гёта позорным пятном, выродком, порочащим честь семьи. Мой дед меня бы расстрелял.

Бабушку не задевал мой цвет кожи. Она всегда радовалась, когда я приходила в гости. Да, я была маленькая, но дети чувствуют, когда их любят. Бабушка меня точно любила. Мы были очень близки. Но не могу не думать о том, как она обнимала Амона Гёта, когда он возвращался после массовых казней. Как она могла делить с ним ложе и кров? Бабушка говорила, что любила его. Оправдание ли это? И достаточно ли его для меня? Разве допустима мысль, что Амона Гёта было за что любить?

Смотрюсь в зеркало и вижу два отражения. Мое и его. Но есть и третье — моей матери.

У нас троих волевой подбородок. Похожие носогубные складки.

Вот только рост и морщины на лице — это оболочка. А что можно сказать о душе? Много ли во мне Амона Гёта? И сколько Амона Гёта в каждом из нас?

Думаю, в каждом из нас присутствует частичка коменданта концлагеря. Если бы было больше — я бы, наверное, мыслила как нацист и верила в силу крови.

Внезапно в тишине раздается голос Малгожаты — польки, которая переводит для меня слова старика на вилле. Она рассказывает, как однажды встретила дочь Амона Гёта, Монику. Я засыпаю экскурсовода вопросами. Оказывается, мать посещала виллу с польскими школьниками. Среди них был еще один потомок нациста: Никлас Франк, сын Ганса Франка, генерал-губернатора оккупированной Польши.

Малгожата еще не знает, кто я. Спрашиваю, какое впечатление на нее произвела Моника Гёт. «Какая-то она была странная, очень грустная, — отвечает Малгожата. — Ни у Никласа Франка, ни у нее за все время не промелькнуло даже тени улыбки». Потом Малгожата добавляет: «Вот тут она погладила дверной косяк и сказала, что любила отца».

Погладила дверной косяк… Из сотен немецкоговорящих экскурсоводов в Кракове я выбрала именно ту, которая встречалась с моей матерью.

Я рассказываю Малгожате о своем происхождении. Наблюдаю за реакцией: недоверие, недоумение, смущение. Я прошу прощения, что скрыла свою личность, стремясь больше узнать о матери. Надеюсь, Малгожата меня поймет.

Я пообещала себе связаться с матерью до конца года. И вот год почти прошел. Уже осень.

Я хочу написать ей, когда буду чувствовать, что наконец готова.

В документальном фильме, где она встречается с Хелен, в прошлом горничной Амона Гёта, мать постоянно плачет. Видно, что история моего деда лежит на ней тяжким бременем. Краков для нее — особое место. Мне казалось, я смогу лучше ее понять, съездив в этот город.

Старик ведет нас с Малгожатой к выходу. Я плотно закрываю за собой дверь.

Сегодня у меня еще заказана экскурсия в Краков, по следам Оскара Шиндлера.

Ловлю такси, еду в Казимеж к месту встречи. Когда-то здесь находился еврейский квартал. Летом в Казимеже наверняка уютно и живописно, но сейчас темно и мрачно. Брусчатка мокрая от дождя. В нашу программу входит посещение старого еврейского кладбища, синагоги и еще нескольких мест из «Списка Шиндлера». Мы видим идиллические дворики и узкие улочки.

Во многих ресторанах Казимежа подают гефилте фиш (фаршированную рыбу) и кошерное мясо. В любовно обустроенных кафе все дни напролет звучит клезмерская музыка. Ритмы ушедшего времени. Повсюду в этом районе чувствуется музейность, зыбкость.

Тесные улочки и грубая брусчатка напоминают мне Меа Шеарим, квартал ортодоксальных евреев в Иерусалиме. Разница в том, что в Меа Шеарим евреи и сейчас живут, а в Кракове, по словам экскурсовода, еврейского населения осталось всего несколько тысяч человек (перед Второй мировой войной было около семидесяти тысяч). Большинство прогуливающихся сегодня по улицам Казимежа людей, исповедующих иудаизм, — туристы. В экскурсионной группе нас шестеро. Спрашиваю, откуда приехали остальные. Они отвечают: из Польши, США, Франции. Задают мне тот же вопрос. «Из Германии, вот как…» Радуюсь, что они не знают моей фамилии.

О семейной истории я мало кому рассказала: мужу, приемной семье и близкой подруге. И дело даже не в том, что мне стыдно, я просто не понимаю, как об этом говорить. Сложно делиться таким знанием. Я как должна начать разговор? «А, кстати, оказалось, что я внучка военного преступника». Прошлое давит на меня, и я не хочу им никого обременять. По крайней мере пока.

Небольшой группой мы идем дальше, через мост, на другой берег Вислы, в район Подгуже. Сюда согнали в гетто всех евреев города. Сквозь гетто ходил трамвай, на котором жители Кракова добирались в соседний район. На территории гетто никто не садился и не выходил, трамвай шел без остановок, окна и двери запирались. Каково было людям?

Там, где раньше был центр гетто, сегодня стоит огромное офисное здание, и рядом есть автобусная остановка. Поодаль видны уцелевшие фрагменты стен. Эти высокие стены, окружавшие гетто, наверху повторяли форму еврейских надгробий, словно то было послание: никто из вас не выйдет отсюда живым.

Память о жертвах увековечивает площадь Героев гетто. На ней установлены пустые металлические стулья. Это отсылка к тому, как выглядело гетто после выселения: все разгромлено, на улицах ни души, только мебель и личные вещи депортируемых. По-моему, инсталляция слишком отстраненная и неконкретная. Во время чисток в гетто расстреляли сотни людей. Каждый из этих стульев символизирует убитых евреев, однако совершенные здесь зверства остаются абстрактными. Впрочем, как их еще показать? Фильм «Список Шиндлера» нарочито демонстративен, но даже он, по мнению выживших, не передает всего ужаса, виновником которого был Амон Гёт.

* * *

Поляк Тадеуш Панкевич, в то время аптекарь в краковском гетто, описывал Гёта как рослого привлекательного мужчину с голубыми глазами, в черном кожаном пальто и с хлыстом в руке. Очевидцы рассказывали, что во время чистки в гетто Амон Гёт вырывал из рук матерей маленьких детей и швырял их на землю.

Перед выселением в краковском гетто жило около двадцати тысяч человек — на крохотном клочке земли, в постоянном страхе.

Амон Гёт приказал ликвидировать гетто 13 и 14 марта 1943 года. Ранее людей разделили. В гетто «А» поселили годных для работы, их планировалось перевезти в лагерь Плашов. В гетто «Б», которое отделили от гетто «А» колючей проволокой, поместили стариков, больных и детей. Они, по мнению нацистов, подлежали уничтожению.

Сбежать невозможно. Люди Гёта прочесывали улочки, проверяли каждую квартиру, заглядывали под кровати. В больницах пациентов убивали прямо на койке. По словам Тадеуша Панкевича, после выселения гетто выглядело так: «Словно поле боя. Тысячи коробок, брошенные чемоданы… на асфальте, мокром от крови».

* * *

Экскурсия продолжается. Моросит дождь, нужно укрыться. Милая пожилая дама зовет меня под свой зонтик. По тоннелю, который продувается ветром, мы идем в промзону. Перед серым трехэтажным зданием тридцатых годов останавливаемся. Это бывшая фабрика Оскара Шиндлера на улице Липова.

Сейчас здесь музей. Осматриваем экспозицию, посвященную истории Кракова до начала тридцатых. Разглядываем фотографии женщин на прогулке и мужчин, идущих в синагогу. Потом на Польшу обрушился блицкриг, за ним тут же последовала социальная изоляция евреев. На одном снимке немецкие солдаты срезают пейсы у ортодоксальных евреев.

У стены бывшего еврейского гетто в Кракове{5}

Я устала и еле ковыляю. С самого утра на ногах. Больше всего на свете хочется отдохнуть, где-нибудь присесть, но экскурсовод продолжает говорить. Я все чаще отвлекаюсь и пропускаю детали.

В последнем зале музея стоит макет лагеря Плашов. Крохотные модели бараков, вилла моего деда. Я присматриваюсь и снова убеждаюсь в том, как близко к лагерю и баракам находилась вилла Гёта. Бабушкины оправдания выглядят все более сомнительными.

Самому Оскару Шиндлеру и его фабрике на экспозиции уделено не так много внимания. Есть фотографии, документы, сохранившаяся мебель. В одном зале стоит огромный прозрачный куб, заполненный жестяными кастрюлями, мисками и тарелками, которые здесь производили. Экспонаты символически рассказывают историю предпринимателя и его работников. На стенах написаны имена примерно 1200 евреев, которым Шиндлер спас жизнь.

В конце экспозиции лежат две книги, белая и черная: в первой содержится список фамилий спасенных евреев, а во второй — погибших. Две книги как два пути. Помогать или убивать. Оскар Шиндлер или Амон Гёт. Такое прямолинейное разделение на добро и зло мне не понравилось.

Многие евреи пережили Холокост благодаря помощи укрывавших их родственников, друзей и коллег. Об этих героях почти не говорят. Безусловно, Оскара Шиндлера нельзя назвать чистейшим благодетелем, но личностью он был яркой. Мне сложно составить о нем четкое представление.

* * *

Оскар Шиндлер и Амон Гёт. Сверстники с одинаковой страстью к алкоголю, вечеринкам и женщинам.

Оба сколотили состояние за счет евреев. Гёт убивал и грабил, обдирая их до нитки. Шиндлер отнял у евреев фабрику в Кракове. Там он использовал узников концлагеря в качестве дешевой рабочей силы.

В Польше Оскар Шиндлер служил агентом абвера — немецкой военной разведки. Он был военным спекулянтом и приехал в Краков зарабатывать деньги. Основную часть нажитого имущества он затем потратил на спасение евреев.

Амон Гёт и Оскар Шиндлер, комендант и фабрикант, хорошо друг друга понимали. Оскару Шиндлеру нужны были дешевые рабочие, и тут он зависел от благосклонности Амона Гёта, которого называл Мони и которому дарил подарки и подсовывал красивых женщин. Одной из них стала Рут Ирен Кальдер, впоследствии верная спутница Гёта.

Хелен Розенцвейг говорила, что Амон Гёт считал Шиндлера лучшим другом. Ей тоже так казалось. При этом Шиндлер не раз обещал ее спасти. «Потом он надевал коричневую нацистскую униформу и они с Гётом устраивали жуткие оргии». Были и другие фабриканты, которые помогали рабочим-евреям и зависели от милости Гёта. Тем не менее они в пиршествах не участвовали. Хелен заявила: «Шиндлер пересек границу, которую пересекать не следовало». Несмотря ни на что, она все-таки считала его положительной фигурой: «Амон Гёт и Оскар Шиндлер. Оба наделены властью. Один с помощью власти убивал, а другой — спасал. Вот доказательство того, что выбор есть у каждого».

На этом же противопоставлении Стивен Спилберг выстроил «Список Шиндлера»: Амон Гёт словно злой брат-близнец Оскара Шиндлера. Они выглядят так, будто сделаны из одного теста, но их поступки не сравнимы друг с другом.

Гёт позволил Шиндлеру нанимать на фабрику заключенных Плашова. Для рабочих фабрики по производству эмалированной посуды даже построили отдельные бараки на ее территории. Там условия были гораздо лучше, чем в Плашове.

Стенографист Амона Гёта Метек Пемпер тайно встречался с Оскаром Шиндлером — и очень скоро увидел в нем спасителя. «Никому, кроме Шиндлера, не было до нас дела», — вспоминал он позднее.

Лагерь Плашов был создан как трудовой лагерь. Когда осенью 1943 года в СС распорядились переформировать трудовые лагеря в концентрационные, начали ликвидировать лагеря, где не производились товары, «имевшие военное значение или решающие для победы». Заключенных уничтожали.

Метеку Пемперу пришел в голову план добиться официального признания Плашова концлагерем. «Концлагеря в любом случае должны были сохраниться до конца войны», — считал Пемпер. Оскар Шиндлер заявил, что cможет производить не только кастрюли и ковши, но и детали гранат. Амон Гёт тоже хотел сохранить лагерь. Он предоставил начальству подготовленные Пемпером списки якобы произведенных товаров, ценных для войны. С января 1944 года Плашов официально считался концлагерем. Узников заново зарегистрировали, им выдали другую одежду. С появлением новых надзирателей Амона Гёта стали сильнее контролировать. Ему теперь требовалось получить из Берлина письменное разрешение, чтобы он мог мучить заключенных. «В документе было прописано определенное количество ударов плетью по обнаженным ягодицам» — такой пример пыточной бюрократии приводит Пемпер. В лагерь намного чаще стала наведываться инспекция.

Амон Гёт ездил в другие концлагеря и возвращался с новыми идеями, которые больше не мог воплотить в жизнь, — например, делать заключенным татуировки или устроить бордель для особо старательных обитателей лагеря.

В середине 1944 года встал вопрос о ликвидации лагеря Плашов. Войска вермахта отступали, Польшу отвоевывала Красная армия. Летом 1944 года спецподразделения СС провели в Плашове так называемую операцию эксгумации. Хотели замести следы: вскрыть массовые захоронения с жертвами чистки краковского гетто и другими убитыми, сжечь трупы. Всю неделю в лагере стоял нестерпимый запах, прах вывозили грузовиками.

Как сообщала Эмилия Шиндлер, в августе 1944 года Оскар забеспокоился о своих рабочих, поскольку Амон Гёт распорядился распустить Плашов, а всех заключенных отправить в Освенцим.

В те годы Оскару Шиндлеру принадлежал военный завод в Брюнлице, неподалеку от его родного города Цвиттау. Туда, в безопасное место, он и хотел перевезти рабочих. Эмилия Шиндлер рассказывала, что ее муж заваливал Гёта щедрыми подарками. Им удалось достичь «компромисса»: Гёт помогал Шиндлеру перевезти «его евреев» в Брюнлиц, а Шиндлер помогал Гёту сбросить часть балласта. В конце концов, на перевозку «евреев Шиндлера» в Брюнлиц согласились и высокопоставленные члены СС.

В список тех, кому позволили выжить, попали примерно восемьсот мужчин и триста женщин. До сих пор не ясно, по каким критериям отбирали людей. Есть свидетельства, что был подкуплен заключенный Марсель Гольдберг: в итоге он поменял несколько фамилий в списке.

После войны Оскар Шиндлер остался ни с чем. Бывшие узники концлагеря, обязанные ему жизнью, поддерживали его финансово. За спасение свыше тысячи евреев Шиндлер был удостоен награды израильского мемориала памяти жертв Холокоста «Яд ва-Шем». В 1974 году Оскар умер, его похоронили в Иерусалиме.

Существует множество версий, что двигало Шиндлером, по каким соображениям он спасал евреев. Вот к какому выводу пришел Метек Пемпер: «Ни до, ни после войны он не совершил ничего значительного. Вместе с женой он провел спасательную операцию, которая сегодня затрагивает весь мир. Дети и внуки шести тысяч человек напрямую или косвенно обязаны ему жизнью. Вот что самое главное. Остальное неважно».

Оскар Шиндлер (второй слева) с рабочими своей фабрики в Кракове, 1942 год{6}

* * *

Посещение музея Шиндлера подходит к концу. Я еще немного болтаю с милой дамой из экскурсионной группы, которая поделилась со мной зонтиком. Она еврейка, приехала из Америки. Ей чуть за 70. Отмечаю спортивное телосложение, короткие седые волосы и внимательный взгляд. Спрашиваю, одна ли она приехала в Краков. Нет, отвечает, с мужем. Оба выжили в Освенциме. Как только они пересекли границу Польши, ее мужа начали мучить панические атаки. Он не в силах снова посетить места своих страданий. Растерянный, он заперся в гостиничном номере, отказавшись от экскурсий, поэтому она ездит одна: вчера в Освенцим, сегодня в некогда еврейские места в Кракове. Ее очень огорчает то, что мужу настолько тяжело.

История этого человека, которого настолько травмировало прошлое, что он не решается выйти из отеля, отзывается во мне. Хочется приободрить пожилую женщину. Рассказываю, как жила в Израиле. Обрадовавшись, она закидывает меня вопросами. Мы еще какое-то время болтаем. Ей интересно, что я здесь делаю, что меня привело в Польшу. Снова выдаю себя за туристку, увлеченную историей. Предлагаю подвезти ее на такси до Казимежа, но она хочет пройтись.

Второй раз за день я скрываю свою личность. Полячке Малгожате, экскурсоводу, в итоге призналась, но этой женщине открыться не могу. Не хочу ей говорить, зачем приехала. На объяснения не хватит времени. Я лишь обременю ненужной информацией собеседницу, которая вернется в гостиницу к мужу расстроенная, а может, и ошарашенная. Но тем не менее я чувствую, что в замалчивании нет ничего хорошего.

Скорее всего, я больше никогда не увижу эту дружелюбную еврейку. А вот израильским друзьям рано или поздно придется сказать правду.

Я еду на средневековую Рынек Гловны — главную рыночную площадь изумительной красоты в историческом центре Кракова. Здесь просторно и величественно, не то что в темном и мрачном Казимеже. Бреду мимо палаток, ищу, где купить цветы. Букет должен быть светлым и ярким, но только не слишком пестрым. Пусть будет белым, с мелкими и крупными цветами. Собираю букет сама.

* * *

Во время немецкой оккупации Рынек Гловны в центре Кракова переименовали в честь Адольфа Гитлера. Немцы уже отступали из Польши, когда коменданта Плашова арестовали. Кто-то из СС узнал, что Амон Гёт вывозил из концлагеря и присваивал ценные вещи заключенных-евреев, и против него возбудили дело.

Гёта обвинили в коррупции и злоупотреблении служебным положением, посадили в тюрьму Штадельхайм в Мюнхене, но очень скоро освободили.

Затем последовало недолгое пребывание на фронте, после чего Гёта отправили в военный госпиталь в Бад-Тёльце. К тому времени здоровье его пошатнулось: у Гёта диагностировали диабет, также были проблемы с печенью и почками.

30 апреля 1945 года в Мюнхен вошли американские войска. 4 мая Амона Гёта схватили в Бад-Тёльце. Он носил униформу вермахта, поэтому его не приняли за эсэсовца. Назвавшись фальшивым именем, Гёт твердил, что он военнопленный, вернувшийся на родину. Тем временем в Вене проходил бракоразводный процесс с Анной Гёт, которая узнала о его отношениях с Рут Ирен Кальдер.

Беременная Кальдер сразу после окончания войны вместе с матерью бежала сначала в Вену, потом в Бад-Тёльц. 7 ноября 1945 года там появилась на свет Моника, дочь Гёта и Кальдер.

Гёта поместили в лагерь для интернированных лиц, который находился на территории бывшего концлагеря Дахау, недалеко от Мюнхена. В январе 1946 года бывший комендант Плашова написал Рут Ирен Кальдер короткое письмо: «Дорогая Рут, благодарен тебе за письмо и посылку. Сколько тебе пришлось перенести, бедняжка моя. <…> Кормят здесь так, что я по-прежнему вешу килограммов семьдесят. Вполне прилично. <…> Все будет хорошо, не беспокойся ни о чем. <…> Шлю поцелуи тебе и Монике, большой привет бабушке. Ваш Мони».

Американские следователи быстро вычислили, кем был Гёт на самом деле. Четверо бывших заключенных из Плашова узнали коменданта лагеря. Когда они увидели Амона Гёта в окружении американских солдат, один из свидетелей поприветствовал его фразой: «Герр комендант! Четыре еврейские свиньи, смирно!»

Гёта экстрадировали в Польшу вместе с Рудольфом Хёссом, комендантом Освенцима. 30 июля 1946 года Гёт и Хёсс прибыли на железнодорожный вокзал Кракова. Их встретила разъяренная толпа. Люди в основном бросались не на Рудольфа Хёсса, который отправил в газовые камеры сотни тысяч человек. Толпа требовала расправы над Амоном Гётом, «палачом Плашова».

В конце августа 1946 года Гёт несколько дней подряд представал перед судом в Кракове. Для Польши это был первый масштабный процесс такого рода. Зрителей оказалось так много, что все они в зале не поместились. Благодаря громкоговорителю за ходом судебного процесса можно было следить, оставаясь на улице. В сквере напротив здания собрались сотни людей.

Гёту предъявили обвинение в геноциде. На его совести лежало убийство примерно восьми тысяч человек в лагере Плашов и двух тысяч человек во время ликвидации гетто в Кракове. Еще сто человек погибли по его вине, когда закрывали гетто в Тарнуве и Себни осенью 1943 года. Вдобавок Гёта обвинили в присвоении имущества жертв. На это он крикнул в лицо свидетелям: «Да ну? Откуда столько евреев? От этих свиней и хвоста не должно было остаться!»

Гёта спросили, признает ли он свою вину. Бывший комендант рявкнул: «Нет!» Во время процесса он все отрицал и сваливал на других эсэсовцев. Повторял, что подчинялся приказам начальства, был рядовым солдатом и никаких распоряжений не давал. Когда очевидцы рассказывали об убийствах в лагере, Гёт равнодушно отводил взгляд или пытался опровергнуть их показания. В качестве свидетеля защиты он вызвал Оскара Шиндлера, но тот не явился.

Также безуспешно Амон Гёт пытался заручиться поддержкой Метека Пемпера. Его бывший стенографист, воочию наблюдавший зверства Гёта, свидетельствовал не за него, а против.

Государственный прокурор Польши потребовал смертной казни. В заключительной речи он произнес: «Сейчас решается судьба человека, за которым при жизни закрепилась слава… дьявола нашего времени».

Амона Гёта приговорили к смерти. Он подал прошение о замене казни на тюремное заключение, пытался доказать, что еще может быть полезным для общества. Прошение отклонили.

13 сентября 1946 года Амона Гёта повесили. Его последними словами было нацистское приветствие «Хайль Гитлер!».

Амон Гёт (слева) в Кракове, на пути в здание суда, где в сентябре 1946 года его приговорят к казни{7}

* * *

Сколько вопросов я бы хотела задать бабушке! Думаю, мне было бы о чем с ней поговорить. Скелетов в шкафу оказалось предостаточно. На хронике казни деда видно, как он упрямо вскидывает руку к небу, прощаясь с жизнью гитлеровским приветствием. Промелькни у него хотя бы тень раскаяния, я бы, если представить, что это возможно, с ним охотно побеседовала. Но понятно, что это бессмысленно: он так и не признал вину. От начала до конца суда мой дед лгал.

Я еду на территорию бывшего концлагеря Плашов.

Сейчас она вся заросла бурьяном. Не осталось ничего: ни ограждений из колючей проволоки, ни сторожевых вышек, ни каменоломни, в которой заключенные гнули спину, ни бараков, ни массовых захоронений. Лишь зеленая поляна между «Макдоналдсом» и оживленной скоростной трассой. В отдалении в небо врезаются панельные дома времен социализма.

На холме стоит памятник из светлого камня. Он виден издалека: огромные фигуры со склоненными головами. На уровне груди пролегает глубокая трещина — символ вырванных сердец.

Я застываю. До сих пор перед глазами сцены из «Списка Шиндлера». Там все выглядит так живо и близко, но это не фильм. Это реальность.

Лагерь остался в прошлом. Мой дед давно мертв.

Я беру цветы и по широким ступеням поднимаюсь к основанию памятника. Сверху обзор лучше. Территория выглядит заброшенной, неухоженной. Без указателей невозможно было бы догадаться, какие зверства здесь совершались много лет назад.

Под моросящим дождем семенят бегуны, чуть дальше замечаю человека с собакой. Должно быть, люди каждый день здесь гуляют и радуются буйству зелени вокруг.

Перед памятником я стою одна. В это время года сюда мало кто заглядывает. С трепетом касаюсь холодного камня — точно как в Иерусалиме у Стены плача.

В последние месяцы я часто задумываюсь, кто я. Дженнифер? Или Дженнифер, внучка Амона Гёта? Что из этого — моя жизнь?

Я не могу сунуть историю деда в выдвижной ящик, запереть его и сказать: «Ну всё, меня это больше не касается». Это было бы предательством его жертв.

К памятнику в Плашове я пришла как на могилу. За могилами следят, сюда возвращаются и чтят память ушедших.

Когда человек умирает, на похороны идти не обязательно. Попрощаться можно и внутри себя. Впрочем, посещение этой могилы для меня наполнено смыслом. Это важный ритуал, и я хочу исполнить его. Хочу отдать дань уважения жертвам своего деда — и сделать это осознанно, чтобы никогда не забыть.

Медленно кладу цветы. Сажусь на траву. И только теперь замечаю, что вокруг памятника собрались люди. По траве бегают дети — школьники из Израиля. Я вслушиваюсь. Слова знакомые.

Памятник жертвам лагеря Плашов. «Люди с вырванными сердцами»{8}

Глава 3. Жена коменданта: Рут Ирен Кальдер, моя бабушка

Прекрасное было время.

Мой Гёт был королем, а я его королевой.

Кому бы такое не понравилось?

Рут Ирен Гёт вспоминает жизнь с Амоном Гётом, комендантом концлагеря, 1975 год

Что знала моя бабушка?

До посещения виллы я была уверена, что бабушка многого просто не понимала.

Перед поездкой в Краков я представляла виллу шикарным домом с огромными угодьями. По моим представлениям, дом находился далеко от лагеря и был огромным, так бабушка могла бы не слышать ни выстрелов, ни криков горничной, которую избивал дед.

Все оказалось не так. Бабушка находилась в эпицентре событий. Небольшая вилла стояла впритык к лагерю.

Неужели бабушка не только ослепла от любви, но и оглохла?

Что случилось с ее состраданием? В паре сотен метров от нее гибли люди, а она устраивала празднества с Амоном Гётом.

Дед умер давно, но бабушку я застала. В детстве она была самым близким мне человеком. Не так уж много было нужно, чтобы прикипеть душой: бабушка относилась ко мне благожелательно, этого оказалось вполне достаточно.

Она излучала доброту. Когда я ее вспоминаю, меня охватывают знакомые приятные чувства.

И вдруг из книги, посвященной матери, я узнаю о бабушке такое, что совершенно не сочетается с ее образом в моей голове.

Не будь этого, одно лишь знание о кровных узах с Амоном Гётом, возможно, не выбило бы меня из колеи. Я бы видела в нем историческую личность и смогла бы дистанцироваться. Да, он мой дед, но он никогда не водил меня в детский сад и не держал за руку. Это делала бабушка.

Она мне родная, поэтому я не в силах заменить кошмарный образ Амона Гёта каким-то неопределенным пятном, оставшимся в истории.

Потомков национал-социалистов иногда разделяют на тех, кто лично знал родственников, и тех, кто не застал их в живых. Некоторые исследователи приходят к выводу: тот, кто лично не был знаком с предком-нацистом, не так сильно страдает по поводу происхождения. Однако исследователи забывают, что потомок, как правило, окружен людьми, которые когда-то этого нациста любили. Ныне живущие становятся связующей нитью между нами и умершими.

Моей матери было десять месяцев, когда Амона Гёта повесили. Из книги ясно, что она из-за отца очень страдала, поскольку была связана с ним так же, как и я, через Рут Ирен, свою мать и мою бабушку. Через женщину, которая до последних дней держала фотографию Амона Гёта у изголовья кровати. «Он был главным мужчиной в моей жизни», — говорила она. Почему она была с ним заодно?

Я сижу в большом междугородном автобусе, он забит людьми, но разговоров не слышно. По краям дороги стоят низкие домики, деревушки становятся все мельче. Асфальт мокрый, недавно опять шел дождь. Хоть бы небо наконец прояснилось! Там, куда я еду, и так всегда мрачно.

Это мой второй и последний день в Польше. Я еду в Освенцим. От Кракова он всего в часе езды. Я там никогда не была, несмотря на то, что Освенцим считается главным символом Холокоста. Читать о нем и быть там — огромная разница. Амон Гёт отправил в газовые камеры Освенцима тысячи заключенных из Плашова. Обсуждал ли он подобное с моей бабушкой? Вряд ли, но она не могла этого не знать.

Чем сильнее я пытаюсь ее понять и разобраться, какой же она была на самом деле, тем тяжелее становится сохранять объективность.

* * *

Рут Ирен Кальдер, впоследствии Рут Ирен Гёт, бабушка Дженнифер Тиге, познакомилась с Амоном Гётом, когда ей было 25 лет. Она родилась в провинции Верхняя Силезия, в городе Гливице[11]. Ее отец руководил автошколой и был членом НСДАП. В Эссене Рут Ирен ходила в театральную школу, получила диплом косметолога. Тогда же у нее случился короткий роман с мужчиной старше нее. Забеременев, она сделала аборт.

В Кракове Рут Ирен устроилась секретаршей в вермахт. Как пишет Йоханнес Захсленер, у нее сложилась репутация молодой женщины, которая «не прочь поразвлечься с мужчинами в форме». Подружившись с предпринимателем Оскаром Шиндлером, Рут Ирен выполняла для него небольшие поручения. Однажды весенним вечером 1943 года Шиндлер взял ее с собой на ужин к Амону Гёту.

В интервью и беседах с дочерью Рут Ирен говорила, что в первую встречу с комендантом концлагеря между ними вспыхнула любовь с первого взгляда. В ее глазах Амон Гёт был большим и сильным — «настоящей мечтой любой секретарши», обладателем хорошего чувства юмора, интеллигентным и начитанным «мужчиной… наподобие Кларка Гейбла в роли Ретта Батлера в „Унесенных ветром“».

В 1975 году Рут Ирен призналась Тому Сегеву, что ей поручили флиртовать с Амоном Гётом. Оскар Шиндлер, которому нужны были работники из лагеря Гёта, надеялся таким образом укрепить отношения с комендантом лагеря. «Поскольку секретаршей я была прехорошенькой, главной задачей стало завоевать его сердце. Тогда он и дальше поставлял бы нам рабочую силу. Евреев мы получали только через него, ведь он был комендантом».

Темноволосая девушка с изящной фигурой сразу нашла с Амоном Гётом общий язык. Рут Ирен вспоминала, как они быстро перешли на «ты» и как на прощание Гёт сказал: «Я тебе позвоню». Прошло несколько дней, Гёт так и не объявился. Тогда Рут Ирен Кальдер сама набрала его номер: «Ты собирался позвонить. Я все еще жду». Гёт был удивлен. Он даже заподозрил, что она как близкая подруга Оскара Шиндлера планирует за ним шпионить. Рут Ирен заверила, что с Шиндлером они просто друзья, и условилась встретиться с Гётом в Плашове.

Довольно скоро они сблизились, он дал ей ласковое прозвище Майола[12]. Из любви к Амону Гёту она переехала на его виллу, к самому концлагерю.

Хелен Розенцвейг описывает Рут Ирен Кальдер как красивую молодую женщину с темными волосами и восхитительной молочно-белой кожей. «Она очень любила Гёта, постоянно смотрела на него».

Наименее привлекательных качеств Амона она не замечала. Хелен Розенцвейг вспоминает, что Рут Ирен о лагере даже слышать не хотела. «Она часто замешивала яичный белок с огурцом и йогуртом и с этой маской на лице ложилась в постель. Слушала громкую музыку, заглушавшую выстрелы».

В фильме Стивена Спилберга Рут Ирен накрыла голову подушкой, когда Амон Гёт стрелял с балкона в заключенных.

Однажды в Плашов приехала ее мать, Агнес Кальдер. От обстановки, в которой жила дочь, она пришла в ужас и почти сразу засобиралась домой.

Тем не менее в доме коменданта Рут Ирен наслаждалась жизнью. Позднее она рассказывала дочери Монике, как они с Амоном Гётом начинали день с верховой езды. Потом она тщательно красилась, а после завтрака говорила горничным, что подавать на обед: Гёт ел много мяса и выпивал, на десерт были пирожки и фрукты. В послеполуденное время Рут Ирен снова каталась на лошади, слушала пластинки или играла в теннис с другими спутницами эсэсовцев. По вечерам часто устраивали вечеринки. Они с Амоном Гётом любили слушать братьев Рознер, музыкантов из лагеря. Евреи Генри и Леопольд Рознеры меняли арестантскую робу на нарядные костюмы и играли для Гёта и его гостей на скрипке и аккордеоне. В восхитительных платьях из краковских ателье любовница коменданта выглядела хозяйкой дома.

На одном снимке из Плашова Рут Ирен позирует на фоне унылых бараков и колючей проволоки в элегантном костюме для верховой езды — ни много ни мало показ мод на Елисейских Полях. На других фотографиях она загорает в купальнике на террасе виллы или стоит в роскошном пальто и шляпе (слева маленькая черная собачка, справа любимый пес Гёта, дог Рольф мраморного окраса). Скорее всего, ее снимал Амон Гёт.

Рут Ирен Кальдер. Слева от нее комнатная собачка, справа дог Рольф, натасканный на людей. Снимок сделан Амоном Гётом{9}

* * *

У меня была только одна бабушкина фотография. Там она одета в длинное платье в цветочек, волосы уложены в высокую прическу, на пальце блестит золотое кольцо. Она стоит на лужайке в Английском саду в Мюнхене. Рядом такса, на траве лежит красный мяч. Бабушка весело смеется, глядя в камеру, молодая и счастливая. Такое хорошее, не постановочное фото. Мне оно очень нравилось.

Потом в книге о матери и в интернете я нашла совсем другие снимки. Вот она стоит рядом с догом, который кидался на людей. На это невозможно смотреть. В моей жизни было всякое, но рассматривать такие фотографии — выше моих сил. Бабушка нежно треплет пса по холке, и ее явно ничто не тревожит. А ведь это не какая-то болонка, а монстр, который по велению Амона Гёта нападал на людей.

Эти снимки совсем не вяжутся с моим представлением о бабушке.

По деду я не горюю. Я горюю по ней. Горюю по человеку, которым она не была.

Она относилась ко мне с добротой, поэтому я по умолчанию считала ее хорошей. Ребенок не задумывается, что у его близкого может быть другая, темная сторона.

Как бы мне хотелось, чтобы воспоминания о ней остались неомраченными. Почему бабушка не такая, как у большинства людей? Не милая старушка, которая давным-давно умерла?

Я постоянно сравнивала Ирен с другими своими бабушками — приемными. Одну мы называли «бохумской», а другую — «венской».

«Бохумская» бабушка — мама моего приемного отца. Крошечная, с серебристыми кудряшками после химзавивки, с энергичной походкой. Она обожала юбки и сверху надевала передник, боясь испачкаться. Выходя из дома, она переобувалась в лодочки на маленьком каблуке. В детстве я их называла «клац-клац». Приезжая в Бохум, мы ходили с ней на рынок или в мясную лавку, помогали в саду. Я не любила сажать овощи и собирать ягоды, но результат полевых трудов мне нравился: у бабушки в подвале стояли банки домашнего компота. К столу нас звали ударом гонга[13].

Приученная к порядку и строгости, бабушка не проявляла к нам особой мягкости, но у нее было доброе сердце. Имея двух родных детей, она считала своим христианским долгом принять в семью сирот и отказников. Это стало прекрасной традицией. Выросший среди приемных братьев и сестер, мой отец принял в семью отказника — меня.

«Бохумская» бабушка была активной прихожанкой евангелистской церкви, очень любила свою общину и регулярно навещала могилу рано умершего мужа. Почти каждое воскресенье она ходила в церковь, и там же во время богослужения однажды у нее остановилось сердце.

«Венская» бабушка по линии моей приемной матери тоже была невысокого роста, ее можно назвать пухленькой. От бабушки исходила материнская забота, спокойствие. Она всегда хорошо выглядела, любила шелковые платья и пальто с меховым воротником. В детстве я у нее часто гостила. Вена мне нравилась куда больше Бохума, казалась гораздо интереснее. Бабушка частенько вела себя по-ребячьи. Однажды мы с ней притворились, будто сбежали. Дедушка тогда даже перепугался.

А вот на Рождество в Вене было скучновато. Мы стояли перед наряженной елкой, и бабушка не решалась запеть, потому что не попадала в ноты.

Мы там часто проводили каникулы. Зимой катались на лыжах в горах в Австрии, летом ходили в походы или ездили с палатками на море в Италию. Дедушка иногда рассказывал о войне, о кампании Роммеля в Африке. Бабушка никогда эту тему не обсуждала. Она бежала с территории современной Чехии в Вену в 1945 году и говорить о том времени не хотела. Представляю, чего она тогда натерпелась.

А еще у меня оставалась бабушка из Нигерии — вторая родная бабушка. О ней я знаю мало. Когда мне было 28 лет, я встретилась с отцом. Оказалось, когда мать захотела сдать меня в приют, он предложил, чтобы меня вырастила бабушка из Нигерии. Он считал, что такая жизнь будет гораздо лучше приюта. Моей матери идея не понравилась. Наверное, в то время она еще сомневалась, отказываться ли ей от ребенка. Мать могла меня навещать в приюте или даже забрать оттуда, если бы передумала.

Я представляю «африканскую» бабушку рослой, гордой, сильной женщиной, главой семьи. Ее готовность меня воспитать достойна уважения. Я ей за это благодарна и часто задаюсь вопросом: «Что было бы, если…?»

Бабушек я никогда не сравнивала — ни в детстве, ни потом. Они очень разные. С каждой меня что-то связывает, каждая для меня по-своему важна.

И все же Рут Ирен занимала в моем сердце особое место. Это первый близкий человек в жизни.

Удочерив меня, семилетнюю, приемные родители оборвали связь с моей биологической матерью. Они считали, что так будет лучше. При этом из моей жизни вычеркнули и бабушку. Я очень скучала по ней. На ее месте образовалась пустота.

Последний раз я услышала о бабушке, когда мне было 13 лет. Приемные родители сказали, что она умерла. О ее смерти они узнали из газеты. То, что она покончила жизнь самоубийством, там не написали.

Я не стала мучить их расспросами. Тему моей родной семьи мы с приемными родителями, как правило, не затрагивали. Это молчание тяготило, мы словно были связаны невысказанным соглашением не заводить речь о моих родных. В любом случае приемные родители вряд ли бы что-то рассказали, поскольку сами почти ничего не знали.

Помню, я расстроилась, когда узнала о смерти бабушки. Я всегда надеялась увидеть ее снова. Смерть отняла у меня бабушку безвозвратно.

До тех пор, пока я не нашла книгу о матери в библиотеке Гамбурга, у меня оставались только воспоминания. Бабушке я нравилась. Рядом с матерью мне бывало не по себе. Она тащила меня за руку, когда теряла терпение. Рут Ирен никогда так не делала.

Помню только одну ситуацию, когда бабушка меня разозлила. Я из-за чего-то расстроилась, а она меня не то что не пожалела — она запретила плакать. Я не поняла тогда, чем слезы ей так не угодили.

Бабушкой в классическом понимании она не была. Мне даже не разрешалось называть ее бабушкой, я обращалась к ней по имени. Возможно, она не хотела чувствовать себя старой. Говорили, будто Рут Ирен была помешана на красоте и внешнем виде. В книге написано, что даже дочь называла ее по имени.

Помню бабушкину квартиру на Швиндштрассе в Швабинге. Обычно мы сидели на кухне. Играла радиостанция Вооруженных сил США. Я до сих пор слушаю англоязычное радио: в Гамбурге — военное радио Англии, в Израиле — «Голос мира».

Гостиной как таковой у бабушки не было. В доме приемной семьи в Вальдтрудеринге мы валялись на диване в удобной домашней одежде. Для Рут Ирен это было немыслимо. В ее доме мне всегда было спокойно, но я все-таки чувствовала себя гостьей. Каждый раз бабушка была с иголочки одета и красиво накрашена, чувствовалось, что атмосфера немного официальная. На кухне царил идеальный порядок. Там никогда не варили и не пекли.

К сожалению, у меня сохранилось мало воспоминаний о бабушке. Она ассоциируется с теплом и добротой. С тем, кто о тебе заботится, кто тебя защищает.

Когда мать забирала меня из приюта, а позднее из дома приемной семьи и везла к бабушке в Швабинг, это значило, что мы не едем в Хазенбергль, где жила мать.

Крепкую семью у нее создать не получилось. В обществе ее тогдашнего мужа Хагена, пьяницы и любителя распускать руки, мне всегда приходилось быть настороже. Я никогда не знала, дома он или нет. Когда его не было, я надеялась, что он не вернется. Прислушивалась к звуку поворачивающегося ключа в замке, к шагам.

С бабушкой я чувствовала себя уверенно. Как только я переступала порог ее кухни, все становилось на свои места.

* * *

Хелен Розенцвейг рассказывала, как Рут Ирен Кальдер как-то раз спустилась «в кухню, всплеснула руками и произнесла: „Если бы я только могла, я бы вас всех уже отпустила, но это не в моей власти“».

На вилле Амона Гёта обе горничные, Хелен Хирш и Хелен Розенцвейг, постоянно подвергались насилию. Когда они были ему нужны, он орал на весь дом или звонил в звонок, который был слышен во всех комнатах. Если они не появлялись тотчас, он их бил. От ударов Гёта у Хелен Хирш лопнула барабанная перепонка, и она осталась глухой на левое ухо. Хелен Розенцвейг вспоминала: «Он часто скидывал меня с лестницы. Когда я была рядом с ним, страх смерти пропадал. Я была уверена, что он рано или поздно меня убьет. Мы будто двадцать четыре часа в сутки ходили под виселицей».

Позднее Рут Ирен рассказывала дочери Монике, что однажды вмешалась, когда Амон Гёт взял кожаную плеть из сушеного «бычьего корня», которым в концлагере били заключенных, и собрался избить им горничную. Посмотрев на Рут Ирен, он со слезами на глазах начал просить у нее прощения и с тех пор больше не прикасался к плети дома. Известна еще одна странная история. Однажды Рут Ирен пригрозила Гёту, что больше не будет «с ним спать, если он продолжит стрелять в евреев». И якобы это сработало.

По мнению Хелен Розенцвейг, в Рут Ирен оставалось «что-то человечное». Например, она в присутствии Гёта хвалила горничных и в целом относилась к ним уважительно.

Когда сестер Хелен Розенцвейг должны были депортировать из Плашова (скорее всего, в Освенцим), Хелен Хирш побежала к Рут Ирен и попросила ее помочь. Сначала Рут Ирен отказывалась, но в итоге позвонила в лагерную полицию, и депортацию сестер Розенцвейг отменили. Когда впоследствии Рут Ирен призналась Гёту, что самовольно приняла решение спасти их, он ринулся к горничным на кухню с оружием в руках, но потом успокоился.

Также Хелен Хирш рассказывала, что однажды Гёт, вусмерть пьяный, хотел ее изнасиловать. Рут Ирен услышала крики о помощи и успела вмешаться. Гёт оставил горничную в покое.

Многие очевидцы вспоминают, что Рут Ирен пыталась мягко воздействовать на Гёта. Говорят, она защищала нескольких заключенных и предотвращала пытки и расстрелы. В ее присутствии Гёт вел себя сдержаннее и говорил мягче. Есть свидетельства, что однажды она увела Амона Гёта с плаца, когда тот избивал кнутом заключенных. При этом впоследствии Рут Ирен неоднократно утверждала, что никогда не заходила на территорию лагеря.

По словам Эмилии Шиндлер, ее муж Оскар в середине 1944 года говорил, что Гёт постепенно начал уставать от подруги: мол, она была слишком «миролюбивой» и постоянно его «отговаривала от садистских вакханалий».

Время от времени Рут Ирен робко пыталась помогать узникам, значит, она знала, как Амон Гёт с ними обращается и какие зверства учиняет в лагере.

Метек Пемпер пишет в автобиографии, что Рут Ирен периодически печатала для Гёта особо конфиденциальные документы. Пемпер предполагает, что она также составляла списки заключенных, которых отправляли на казнь.

Впоследствии Рут Ирен настойчиво повторяла, что Плашов был трудовым лагерем, а не лагерем смерти, и что там содержались только взрослые.

При этом дочери Монике она признавалась, что видела, как детей вывозили из лагеря на грузовиках. Моника Гёт говорила, что ее мать постоянно о них думала и, скорее всего, писала о том случае в дневнике.

На тех грузовиках в 1944 году из Плашова детей увозили в Освенцим. Гёт хотел освободить в лагере место для евреев, прибывающих из Венгрии. Как следует из его письма вышестоящему члену СС, он должен был «очистить» лагерь от стариков, больных и слабых, в том числе детей, «ликвидировать непродуктивные элементы». Многих из них было решено отправить в газовые камеры Освенцима для «особого обращения».

На плацу повесили плакат, на котором было написано: «Каждому заключенному — рабочее место». По громкоговорителю раздавались веселые мелодии. Узники раздевались догола, и их осматривали лагерные врачи. По свидетельствам очевидцев, в лагерь приехал Йозеф Менгеле, печально известный врач из Освенцима, который занес в список фамилии всех детей. 14 мая 1944 года так называемая оздоровительная акция завершилась. Тех, кого решили отправить в Освенцим, собрали на одной стороне плаца: там было примерно 1200 человек, среди них 250 детей.

Выжившая в Плашове Стелла Мюллер-Мадей вспоминает день, когда детей загоняли в грузовики: «Вся площадь ходуном. Отцы и матери рыдают. Дети, до этого застывшие, как куклы, онемевшие от ужаса, умоляют помочь… кричат и кричат… Один малыш на четвереньках пытается убежать. <…> Надзирательница хватает его за ручонку и швыряет на погрузочную площадку. Зрелище невыносимое. Все узники воют от ужаса, свистят кнуты, лают собаки… И вдруг из громкоговорителя начинает играть вальс. <…> В это время грузовики подъезжают к воротам лагеря».

Вскоре после прибытия в Освенцим детей убили.

* * *

Моя бабушка всю жизнь идеализировала и оправдывала Амона Гёта, а я сначала не судила ее строго, думая так: «Она ничего плохого не сделала. Она не принимала участия в его зверствах».

Как мало я о ней знала! Читая книгу из библиотеки, я внимательно рассматривала фотографии с бабушкой: сначала из личных архивов, а потом и исторические.

У нас с ней много общего.

Я тоже люблю красивую жизнь. Езжу на хорошей машине, живу в большом доме, ценю комфорт. Как и бабушка, обожаю дорогие вещицы и иногда готова заплатить высокую цену, чтобы заполучить их. Все в итоге сводится к вопросу: какова она будет?

После войны бабушка жила довольно скромно. Кажется, для нее были важны не только деньги и статус. Она, бесспорно, наслаждалась тем, что ей предлагал Амон Гёт, но оставалась в Плашове не только ради жизни в роскоши.

Думаю, она безумно любила Амона Гёта. Возможно, ее ослепляла власть, которой он был наделен. Однако должно было быть еще что-то, некое стечение обстоятельств, своего рода зависимость, которая заставляла бабушку закрывать глаза на все остальное.

Она потом так и не вышла замуж, ни к одному мужчине настолько сильно не привязывалась. Неважно, кто после войны пришел, а кто ушел: фотография Амона Гёта всегда оставалась на месте. Отсюда следует, что ее отношения с Амоном Гётом основывались на нечто большем, чем получение выгоды.

Мне знакома такая безграничная любовь. Когда я кого-то люблю, это чувство безусловно. Я понимаю бабушку. Любимый мужчина получает от меня нечто вроде безлимитного проездного: что бы он ни делал, мое сердце для него открыто. Конечно, я не признаюсь в этом и одобряю или приемлю не любые поступки, но тем не менее любовь остается первоосновой.

Спрашиваю себя, что бы я делала на месте бабушки. Ищу в ней свое отражение. Полюбила бы я садиста? Нет ответа. Но при мысли об избиении кого-то «бычьим корнем» у меня желудок выворачивает.

Оправдывая мою бабушку, мать твердила, что из спальни на вилле не было видно лагерь и что евреи в лагере говорили, будто она одна из них. Рут — еврейское имя.

Верить ли этому? Радоваться хотя бы какому-то оправданию? Меня раздирают сомнения. С одной стороны, я хочу сохранить положительный образ бабушки. С другой стороны, мне нужно докопаться до правды. Во время учебы я собирала информацию из разных источников и сравнивала их. Нужно принимать во внимание не предположения, а доказанные факты. С целью составить представление о том, какой была бабушка на самом деле, я собрала много материала.

Я не судья и не стремлюсь вынести ей приговор. Я только хочу увидеть ее такой, какой она была.

Узнав, что бабушка пыталась помогать заключенным, сначала я почувствовала облегчение: ну не могла она быть заодно с дедом, она была на стороне добра. И сейчас за эти мысли мне стыдно перед жертвами Амона Гёта.

Снова воспроизвожу в голове сцену с горничной. Бабушка стоит на кухне рядом с Хелен, жизнь которой каждую секунду висит на волоске, и говорит, что помогла бы ей, будь это в ее силах. За такими словами скрывается равнодушие. Заступившись за Хелен, бабушка тем не менее оставила ее в беде.

Она видела, как страдают горничные, и понимала, что должна разрешить внутренний конфликт. Бабушка отличала плохое от хорошего. У нее был выбор. Но эгоизм не позволил ей принять решение.

Кого-то она жалела, кому-то помогала. Было ли этого достаточно? Нет, конечно. Бабушка могла бы во сто, в тысячу раз чаще делать добро. Получается, она так ничего и не осознала, продолжая думать только о себе.

Полагаю, есть то, что отличает нас с ней друг от друга, и это довольно существенно. Я бы не смогла жить с убийцей и мириться с тем, что он мучит других людей.

* * *

Дженнифер Тиге говорит о бабушке с нежностью, у нее светятся глаза.

Она мечется между любовью и неприятием, обороной и нападением. Через бабушку она пытается понять себя.

«Я ничего не знала». Эту фразу Рут Ирен часто повторяла после войны. Это лейтмотив молодости многих немцев. Родители и дедушки с бабушками твердили, что понятия не имели об уничтожении огромного количества людей. А дети и внуки не знали, можно ли этому верить и нужно ли.

Но как же вы могли об этом не знать?

Да разве возможно, чтобы это оставалось незамеченным?

В 2011 году впервые опубликовали дневник Фридриха Кельнера за период с 1939 по 1945 год. Кельнер в описываемое время служил простым чиновником в суде в гессенской провинции, где жил до своей смерти в 1970 году. Не имея доступа к секретным документам, он записывал слухи, разговоры местных жителей и прежде всего информацию из газет, доступных каждому. Из его дневника становится очевидно, что людям, которые «ни о чем не знали», было известно довольно многое о диктатуре, войне и Холокосте. Например, в 1941 году Фридрих Кельнер пишет: «Больницы и дома престарелых превратились в центры убийств». Он замечает, что в газетах все чаще объявляют о смертельных случаях в больницах и домах престарелых. Его внимание привлек случай одной семейной пары, вовремя забравшей домой из такой больницы сына, у которого диагностировали психическое расстройство. В это же время, как раз перед нападением на Советский Союз, до Фридриха Кельнера дошли слухи о массовых убийствах евреев: «Находящийся в отпуске солдат стал свидетелем жестоких расправ на оккупированной территории Польши. Он видел, как обнаженных евреев и евреек выстроили перед длинным глубоким рвом, затем украинские эсэсовцы выстрелили им в затылок, и тела упали в ров. Когда могилы начали засыпать, оттуда еще доносились стоны!» В сентябре 1942 года из Лаубаха, где жил Кельнер, выслали две еврейские семьи, и это тоже нашло отражение в его дневнике: «В последние дни из нашего округа депортируют евреев. Из города вывезли Штраусов и Хайнеманнов. Я узнал из проверенного источника, что всех без исключения евреев отправляют в Польшу, и там их убивают эсэсовцы».

С 1996 года художник Гюнтер Демниг начал реализовывать проект «Камни преткновения». Более чем в 800 немецких городах и деревнях установили маленькие мемориальные таблички из латуни. Они лежат перед домами людей, которых забрали нацисты. Показательно, что на некоторых улицах таблички лежат перед каждым третьим домом. Иногда там написано одно имя, иногда имена всех членов семьи. На этих улицах невозможно было бы не заметить отсутствие соседей: семьи евреев, девочки с синдромом Дауна, гомосексуала, коммунистки.

Но во многих немецких семьях родители, дедушки и бабушки никогда не затрагивали опасные темы. При слове «нацисты» имелись в виду какие-то другие люди. Разве можно представить, что этот приветливый дедушка во время войны совершал преступления, а эта добродушная старушка с восторгом приветствовала Гитлера? Точно так же Дженнифер Тиге не могла представить, что ее бабушке хорошо жилось в доме у самой границы концлагеря.

Жизнь Рут Ирен Кальдер — один из немногих очевидных примеров самообмана и насквозь лживой семейной истории. Рут Ирен не совершала преступлений, но была соучастницей и получала свою выгоду. Амон Гёт поднимался по карьерной лестнице в СС, она поднималась вместе с ним. Амон Гёт остается кем-то чужеродным, от кого легко откреститься, но в Рут Ирен, соблазнительной приспособленке, можно увидеть себя — хотя бы часть отражения.

Узнав в 1946 году о казни Амона Гёта из хроники, она закричала и в беспамятстве заметалась. Агнес Кальдер упоминала, что Рут Ирен после этого быстро поседела и начала красить волосы в черный.

Моника Гёт говорила, что ее мать постоянно пересматривала американский художественный фильм «Я хочу жить!» со Сьюзен Хэйворд в главной роли. Это яркое воззвание против смертной казни. Сюжет строится вокруг убийства, из-за которого в США казнили невинную женщину.

Одним из любимых фильмов Рут Ирен был послевоенный «Третий человек». В красавице Алиде Валли она узнавала себя. Алида Валли исполняет роль спутницы Гарри Лайма, преступника и убийцы, которого сыграл Орсон Уэллс. Она бесконечно верна возлюбленному и остается с ним вплоть до его гибели.

По словам дочери, Рут Ирен заводила новые романы, но ни одного мужчину она не любила так, как Амона Гёта. После войны она какое-то время встречалась с американским офицером. Он оплатил ей курсы английского языка. Вернувшись в Техас к жене и ребенку, американец регулярно отправлял Рут Ирен любовные письма и ежемесячно высылал чеки, пока она не покончила жизнь самоубийством в 1983 году.

В 1948-м, спустя два года после казни Амона Гёта, Рут Ирен подала прошение американским властям, желая сменить фамилию. Она утверждала, что свадьба с Амоном Гётом не состоялась только из-за того, что в конце войны в стране воцарился хаос.

Отец Гёта, Амон Франц Гёт, с которым Рут Ирен состояла в переписке, прошение поддержал. Он подтвердил, что его сын перед окончанием войны жил с Рут Ирен. Поскольку второй брак Амона Гёта к тому времени был расторгнут, ей разрешили сменить девичью фамилию. С тех пор ее звали Рут Ирен Гёт.

В ее рассказах Амон Гёт продолжал существовать как венский джентльмен, обаятельный и остроумный, который, увы, героически погиб на войне. О его преступлениях Рут Ирен Гёт никогда не говорила, в этом она не отличалась от большинства современников. От постоянных расспросов дочери она отмахивалась.

Моника считала мать самолюбивой хладнокровной особой, которая прежде всего пеклась о красоте. Рут Ирен сделала подтяжку лица и поправила нос, который считала «еврейским». Она до конца жизни винила мир в том, что у нее слишком рано отняли ее самую большую любовь.

От незаконно присвоенного имущества, которым Амон Гёт обзавелся в Плашове, его спутница жизни, судя по всему, не отказалась. Рут Ирен работала секретаршей. В свободное время она позировала на фотосъемках для модных показов, а по вечерам подрабатывала в швабингском баре «Грюнен Ганс». По словам Моники Гёт, Рут Ирен любила прогуливаться по Швабингу, ее платье всегда сочеталось по цвету с помадой, а рядом обычно семенил ухоженный пудель по кличке Месье.

Дочерью и ее проблемами она не интересовалась. «Ничем не обремененная Рут, — так ее назвала Моника Гёт. — Все чувства отданы умершему Амону».

* * *

Книга о матери повлекла за собой двойное разочарование в бабушке. В книге явственно показаны ее бессердечие и эгоизм: во-первых, она жила в концлагере с преступником, а во-вторых, стала ужасной матерью или, скорее, настоящим монстром. О дочери Рут Ирен не заботилась, даже била ее. Моя мать во многом ее винит. Она прошлась по ней так, что от Рут Ирен живого места не осталось.

По-моему, это несправедливо. Бабушка умерла и не может себя защитить.

Одновременно в книге подчеркивается, что они с матерью всю жизнь тесно общались, поддерживая друг с другом связь, несмотря ни на что. Когда мать забеременела мной, она жила у Рут Ирен.

Моника была удивительно близка со своей бабушкой Агнес. Все детство она провела в ее квартире в Швабинге. То была семья из трех человек, трех женщин. Три поколения под одной крышей. Мужчины — мой прадед и Амон Гёт — были мертвы.

Рут Ирен ревниво относилась к близости Агнес и Моники. Рядом с ними она чувствовала себя чужой, так написано в книге. В детстве моей матери Агнес была ее островком спокойствия, опорой и поддержкой.

Иногда мне кажется, что все повторяется. Моника была глубоко привязана к бабушке, а с матерью у нее были сложные отношения. Так же и я с бабушкой чувствовала себя в безопасности, а рядом с матерью мне было тревожно. Судя по всему, любовь в нашей семье каждый раз минует одно поколение.

Моя мать постоянно подчеркивает, какую важную роль играла для Рут Ирен внешность, какой та была красавицей, как походила на юную Элизабет Тейлор. Рут Ирен всегда элегантно одевалась, а Моника в это время якобы ходила в дырявых обносках.

Моника делает акцент на том, что Рут Ирен была ужасной матерью и тщеславным человеком и что она проводила массу времени в ванной со своими тюбиками и кремами.

Не думаю, что в Рут Ирен не было ничего кроме тщеславия и эгоизма. Необычная, эффектная женщина, она не искала кормильца, хотя для послевоенной Германии это было обычным делом, и крепко стояла на ногах. Долгое время она работала секретаршей в Гёте-Институте. Вот еще одно совпадение: учась в Израиле, я тоже там работала.

От сверстников она очень отличалась. Бабушка прекрасно говорила по-английски, читала британскую газету The Times. У нее в квартире было много книг: Тухольский, Бёлль, Брехт. Она увлекалась театром и литературой. Ходили слухи, будто она числилась в Социал-демократической партии Германии и обожала Вилли Брандта.

Бабушка придерживалась толерантных для того поколения взглядов. Одно время она жила в одной квартире с трансвеститом по имени Лулу и гуляла по Швабингу с ним и его друзьями-гомосексуалами. Мой отец познакомился с Моникой через приятеля, тоже африканца. Тот снимал у Рут Ирен комнату. В 1960-е и 1970-е годы в Мюнхене сдавать помещение чернокожим считалось неприличным. Бабушка не была расисткой.

Я бы с удовольствием расспросила о бабушке ее друзей, но приходится судить по репортажам журналистов и воспоминаниям матери. Оба источника подчеркивают ее отрицательные качества. Единственное, на что я могу рассчитывать, — это моя интуиция. Обычно она меня не подводит, я хорошо разбираюсь в людях. Неужели я действительно так ошибалась в бабушке?

Когда мне было лет семнадцать, приемные родители передали мне от бабушки открытку. Они скрывали ее, беспокоясь, что я стану разрываться между старой и новой семьями. Открытку, а еще детскую книгу, которую сама выбрала, бабушка прислала на мой седьмой день рождения. Я бы хотела получить это раньше! Думаю, было бы очень важно и полезно обрести материальные свидетельства и воспоминания о биологической семье, но все это внезапно исчезло из моей жизни после удочерения.

На открытке была изображена картина Паулы Модерзон-Беккер «Крестьянская девочка со скрещенными руками». У девочки серьезный и надменный вид, руки плотно прижаты к телу. Скорее всего, ей столько же лет, сколько было тогда мне. Почерк Рут Ирен напоминает каллиграфию. Бабушка выписывала каждую букву, и эта аккуратность типична для людей ее поколения. Вот что было на открытке: «Дорогая Дженнифер, от всей души поздравляю с днем рождения и желаю, чтобы следующие 364 дня твоего года были прекрасны! Любишь ли ты читать? Надеюсь, книжка тебе понравится. Я часто о тебе вспоминаю. Передавай от меня родителям большой привет! Твоя Ирен». Милые, душевные слова. Я очень радовалась подписи «Твоя».

Паула Модерзон-Беккер, «Крестьянская девочка со скрещенными руками». Эту открытку Рут Ирен Гёт отправила внучке Дженнифер на седьмой день рождения

* * *

Приемная мать Дженнифер Тиге, Инге Зибер, вспоминает, что в детстве девочка долгое время надеялась, что ее заберет бабушка.

Однажды, еще до удочерения, Рут Ирен Гёт навестила Дженнифер в ее новой семье. Она заранее позвонила и спросила, можно ли ей прийти. Инге и Герхард Зибер пригласили ее на кофе. Рут Ирен показалась Инге приветливой и любезной. В своей длинной лоскутной юбке она совсем не походила на старушку. «Она одевалась с небрежным лоском швабингской богемы. Необычно, ярко, но в то же время без перебора. Я была на 25 лет моложе, но рядом с ней чувствовала себя какой-то клушей». Рут Ирен просидела у них на диване несколько часов, ей было очень интересно познакомиться с новой семьей Дженнифер, она задавала много вопросов.

Примерно в это же время, в середине 1970-х годов, к Рут Ирен приехал в Швабинг Том Сегев.

Тогда Сегев еще был не всемирно известным исследователем и публицистом, а молодым докторантом Бостонского университета. Работая над диссертацией о комендантах концлагерей, он путешествовал по Германии и встречался с ближайшими родственниками и друзьями нацистских деятелей. У них он надеялся узнать, какие мотивы двигали комендантами, какое у них было душевное состояние. Впоследствии его труд появился на свет в издательстве Rowohlt под названием «Солдаты зла. История комендантов концлагерей» (Die Soldaten des Bösen. Zur Geschichte der KZ-Kommandanten).

Его исследование включает в себя анализ психики не только нацистских преступников, но и их ближайших родственников, особенно вдов. Сегев пишет: «Они соглашались со мной беседовать, потому что их преследовало прошлое, от которого не получалось убежать. <…> Каждый из них надеялся, что у него получится хотя бы немного оправдаться».

Пребыванию в лагере опрашиваемые не придавали особого значения. Например, Фанни Фрицш, вдова Карла Фрицша, заместителя коменданта Освенцима, «легко объясняла зверства мужа. Она решила, что их никогда не было». По ее словам, в Освенциме никто не погибал. А Фрицш был лучшим мужем на свете, и их детям она всегда ставила его в пример.

Рут Ирен Гёт выделяется среди опрошенных. Она тоже преуменьшала преступления Амона Гёта, но, по словам Сегева, еще будто старалась произвести впечатление несчастной вдовы и с явным удовольствием вспоминала время, проведенное в лагере. Сегев вспоминает визит к Рут Ирен:

«В конце 1970-х годов Рут Ирен Гёт жила в квартире, видавшей виды. Она встретила меня в каком-то китайском платье с запáхом. Из-за покрытых пылью темно-зеленых бархатных штор и громоздкой мебели квартира казалась мрачной. Рут села на диван, закинула ногу на ногу и стала одну за другой закуривать сигареты через длинный мундштук, кокетливо оттопырив мизинец. Это напоминало тщательно подготовленную постановку. Как бывшей актрисе ей не составило труда продемонстрировать нигилизм, отсылающий к эпохе Веймарской республики. „Ну да, Плашов, — глухо сказала она, добавив в голос хрипотцы. — Ох уж этот Плашов… — Затем, выдержав паузу, она продолжила: — Вам донесут, что у меня там была лошадь и что я вела себя как шлюха. Да, я со многими офицерами поддерживала отношения. Но любила только Гёта. И это он подарил мне лошадь. Я обожала ездить верхом. Ах, Гёт… Не мужчина, а мечта!“ Я не мог избавиться от ощущения, что она наслаждалась каждым мигом своего спектакля. „Прекрасное время, — задумчиво произнесла вдова. — Нам было так хорошо вместе. Мой Гёт был королем, а я королевой. Кому бы это не понравилось? Жаль, что все закончилось“».

О жертвах Амона Гёта Рут Ирен выразилась так: «Они совсем не такие люди, как мы. Уж слишком грязные».

* * *

Я стою на сторожевой вышке и окидываю взглядом огромную территорию концлагеря Аушвиц-Биркенау[14]. «Да сюда сто футбольных полей влезет», — прикидывает рядом со мной какой-то турист.

Дует ледяной ветер. Наверное, стоит застегнуть куртку. Заключенные здесь страшно мерзли. Если я сниму куртку, смогу ли осознать их отчаяние? Нужно ли мне это делать? Нужно ли прочувствовать, каково было узникам по несколько человек лежать на двухъярусных нарах, в продуваемом насквозь бараке, без печек, без отопления? По ночам им не разрешали пользоваться туалетом, и, если у кого-то случалась диарея, всем приходилось наблюдать его страдания.

Имеет ли поездка в Освенцим какой-то смысл? Ведь обо всем уже написано в учебниках истории.

Я здесь впервые. Если бы меня попросили описать концлагерь в нескольких словах, я бы сказала так: ворота Аушвиц-Биркенау, ведущие к ним железнодорожные пути, бескрайнее небо над бараками. Слово «концлагерь» ассоциируется у меня с железнодорожными путями Биркенау — и с изможденными лицами людей после освобождения, с их огромными, запавшими глазами. Эти образы крепко засели не только в моей памяти, но и в памяти большинства людей.

Я иду вдоль железнодорожных путей. Они резко обрываются. Людей, которых привозили сюда в вагонах для скота уже полумертвыми, делили прямо на платформе. Одних сразу отправляли в газовые камеры, другие еще должны были работать. Скорее всего, сюда прибывали поезда и из Плашова.

На краю поляны, у берез, располагались газовые камеры и крематории. Перед отступлением в январе 1945 года нацисты заминировали здания и взорвали последний крематорий.

Здесь погибло больше миллиона человек. Туристы буквально стоят на их прахе.

Мои попутчики задают много вопросов, а я ограничиваюсь тем, что слушаю ответы. В детских бараках на холодных голых стенах нацарапаны рисунки, изображения идиллического детства: кто-то играет с куклой, кто-то — на барабане, кто-то везет за веревочку деревянную лошадку. Начинаю думать о своих сыновьях. Дети в концлагере были совершенно одни, их никто не мог защитить.

Нас поторапливает экскурсовод. Нужно возвращаться в автобус и ехать в Аушвиц I, лагерь чуть меньше по размеру. Через несколько минут мы на месте. Иду к воротам с надписью «Труд освобождает» и сразу же узнаю их. Эти ворота я видела бессчетное количество раз на фотографиях. Очень странно здесь находиться, все как во сне.

Вчера я посетила мемориал Плашова не только как Дженнифер Тиге, но и как внучка Амона Гёта. Комендантом концлагеря был мой дед, и это место касается меня напрямую. Сегодня же я приехала в Освенцим как обычная посетительница, одна из многих.

Начинается экскурсия по огороженной территории. Мы шагаем к домикам из красного кирпича. Там устроены выставочные пространства с витринами: очень много фотографий и всюду числа. Слишком огромные. Их безликость сбивает меня с толку. Гораздо лучше я воспринимаю буквы.

Иду из одного здания в другое, от экспозиции к экспозиции. Зрелище, которое меня ожидает в следующем зале, застигает врасплох: стеклянная стена, за ней горы очков. Дальше помещение с обувью: сапоги, босоножки, женские полуботинки.

А потом гора из человеческих волос. Почему я сразу вспомнила, как последний раз ходила к парикмахеру? Тогда на полу осталось несколько локонов. А здесь их две тонны. Когда Красная армия освобождала лагерь, солдаты обнаружили семь тонн человеческих волос, часть этой находки теперь здесь, под стеклом. Семь тонн человеческих волос. Невозможное число. Волосы, срезанные у убитых женщин и девочек, собирались использовать для создания войлока — шить свитеры.

Еще витрины. Костыли, протезы, деревянные ноги, ходунки, щетки, кисточки для бритья. Пустышки, рубашонки, башмачки, крошечные варежки.

Под стеклом лежат чемоданы, подписанные мелом. Фамилии и адреса. Нойбауэр Гертруда, сирота. Альберт Бергер, Берлин. А вот гамбургский адрес.

Иду по узким коридорам, рассматриваю фотографии узников концлагеря. Я люблю фотографировать, особенно людей. Предпочитаю крупные планы, стараюсь не упустить ни одной детали. Приглядываюсь к фотографиям заключенных. Кто-то гордо смотрит в камеру, кто-то со страхом. У большинства пустой взгляд: это портреты мертвецов.

Сначала поступающих узников фотографировали, позже эту форму регистрации заменили татуировкой с номером. Краску для татуировки производила фирма Pelikan. В школе мы писали ручками и чернилами Pelikan, ни о чем не подозревая.

Выхожу на улицу. Сажусь на скамейку и вдыхаю свежий воздух. Надо прийти в себя и побыть одной.

Чуть позже догоняю экскурсионную группу. За высокими стенами скрывается так называемый блок смерти. Заключенных запирали во дворе. Из-за стен ничего не было видно, раздавались только крики и выстрелы. Я спускаюсь в темный подвал. Там были сделаны узкие «колодцы»: стоячие камеры, настолько тесные, что люди не могли сесть. Забирались туда ползком. Четырех мужчин запирали здесь после рабочего дня, и они стояли до утра. За проступки в лагере наказывали: одного заключенного приговорили к семи ночам стоячей камеры, поскольку он прятал в соломенном тюфяке шапку. На следующий день камеры открывали. Если кто-то умирал, остальным приходилось всю ночь стоять, прижавшись к трупу. Простите за такие подробности. Кто мог придумать нечто настолько жестокое? Кто-то вроде моего деда. В Плашове тоже были стоячие камеры.

В тесный подвал спускается все больше и больше людей. Меня стискивают со всех сторон, и я спешу к выходу. На самом деле, радостно, что в Освенцим приезжает так много посетителей, которые не бегут от истории. По пути к конторе коменданта концлагеря Рудольфа Хёсса мы проходим мимо виселицы. Именно здесь после войны повесили этого человека, повинного в массовых убийствах в Освенциме. Я читала, что моего деда вместе с Рудольфом Хёссом экстрадировали в Польшу, где на Амона Гёта ринулась толпа в стремлении его линчевать. Меня поразило, как ярко этот эпизод показывает масштабы народной ненависти к коменданту Плашова. Не спилберговский фильм сделал его воплощением зла, он при жизни стал символом садизма.

У места казни Хёсса собралась группа молодых людей. Я стою чуть поодаль и наблюдаю за ними. Что они сейчас ощущают? Гнев? Злорадство? Безразличие?

Газовая камера сохранилась. Стоит и крематорий. Мрачное помещение с низким потолком. Вглядываюсь в черное отверстие печи для сжигания. Рядом посетители снимают все вокруг на телефоны. В голове не укладывается.

Вдруг понимаю, что с меня достаточно. Я хочу уехать отсюда. Появляется ощущение, будто мне кто-то сжимает горло. В этом месте заключено слишком много ужаса, оно похоже на глубокую яму, на могилу, которая тянет меня к себе. Не хочу в нее погружаться. Определяя себя только как внучку военного преступника, я казню себя и страдаю, но это не поможет ни жертвам, ни мне самой. Хорошо, что я здесь побывала. Больше я сюда не вернусь.

Сюда бы мою бабушку привезти. Может, тогда бы у нее глаза открылись.

* * *

В начале 1980-х годов лондонский режиссер Джон Блэр подготовил документальный фильм об Оскаре Шиндлере, согласовав съемки со Стивеном Спилбергом. Огромное количество исследований легло в основу художественного фильма «Список Шиндлера». Режиссер беседовал с вдовой Шиндлера Эмилией и многими выжившими. Шестидесятипятилетняя Рут Ирен Гёт тоже дала ему интервью, несмотря на тяжелую болезнь. У нее была эмфизема легких, и время от времени женщине приходилось дышать через кислородный аппарат.

Рут Ирен была уверена, что Блэр будет расспрашивать ее об Оскаре Шиндлере и придет один. Но его интересовал Амон Гёт, и в квартиру Рут Ирен пожаловала целая съемочная группа. Беседа длилась долго.

На старой видеопленке мы видим аккуратно накрашенную даму с высокой прической. Волосы окрашены в иссиня-черный. Тяжелая болезнь дает о себе знать, Рут Ирен то и дело начинает задыхаться. Она говорит по-английски и тщательно подбирает слова.

Она по-прежнему защищает Амона Гёта: «Нельзя назвать его жестоким убийцей. Он был не хуже остальных. Так в СС было принято. Да, он убил несколько евреев, но не так уж много. В конце концов, лагерь — это вам не парк аттракционов».

Рут Ирен утверждает, что Амон Гёт прежде не имел дела с евреями. Кровавые чистки в гетто, которые он устраивал перед назначением в Плашов и во время комендантства, она не упоминает.

С Оскаром Шиндлером Рут Ирен после войны общалась редко, но по-дружески. В интервью Джону Блэру она признается, что Оскар хорошо обошелся с евреями, но прежде всего потому, что те были ему необходимы. Шиндлер, Гёт, сама Рут Ирен были «хорошими нацистами», потому что они «не могли иначе». Никакой альтернативы. Да, они не любили евреев — так уж их воспитали.

Рут Ирен говорит: «У меня всегда было ощущение, что все это несправедливо, но не я устанавливала правила того времени. Когда наши отношения с Амоном зашли в тупик, я заявила ему, что расстаюсь с ним, поскольку больше не могу все это видеть. Тогда ко мне обратились горничные, взмолившись: „Останься! Ты всегда нам помогаешь, как же мы без тебя будем?“»

По словам Рут Ирен, для горничных она была ангелом-хранителем — «Во всем лагере говорили: „Бог послал нам ангела!“ То есть меня».

Когда Блэр говорит ей, что горничных не пришлось бы защищать, если бы их не избивал Амон Гёт, Рут Ирен возражает: «Тогда все так относились к прислуге».

В конечном счете она осталась в лагере не из-за просьб горничных, а из-за любви к Амону Гёту. «Он был привлекательным мужчиной, все его любили. Он всегда выручал друзей и был очень обаятельным, но не когда имел дело с заключенными, конечно, нет». С одними узниками Гёт пересекался чаще, чем с другими, к некоторым относился спокойно. Евреев было очень много в лагере, невозможно познакомиться с каждым.

На прямые вопросы Блэра Рут Ирен отвечает, что в лагере действительно были старики и дети, но вторых она «никогда не видела». А дочери Монике она рассказывает другое, упоминает перевозку детей из Плашова — предположительно в Освенцим: «Я только один раз видела, как детей сгоняют в грузовики. Так расстроилась, сердце заболело. А подруга мне сказала: „Это же просто евреи“».

Когда Блэр спросил, сожалеет ли она о прошлом, Рут Ирен отвечает: «Да, конечно. Я не сделала ничего плохого. Меня не в чем обвинить».

По ее словам, она ни разу не заходила на территорию лагеря, не видела бараков и все время проводила на вилле, «в милых четырех стенах». Из окон была видна каменоломня, где трудились заключенные, и Рут Ирен принимала их за обычных работяг. Нет, конечно, откуда ей было знать, что на каменоломне люди гибли. Нет, конечно, она ни разу не наблюдала массовых казней, которые проводили на холме в паре сотен метров от их дома.

Незадолго до смерти Рут Ирен впервые раскаялась перед дочерью: «Надо было больше помогать. Видно, Бог послал мне болезнь в наказание за то, что я осталась в стороне».

На следующий день после интервью с Джоном Блэром, 29 января 1983 года, Рут Ирен Гёт приняла большую дозу снотворного.

Возможно, она была напугана тем, что ждало ее после выхода документального фильма Блэра, но не это стало основной причиной самоубийства. За несколько месяцев до съемок ее уже посещали суицидальные мысли.

В предсмертной записке она пишет дочери: «Милая Моника… прости за все, что я сделала не так. <…> Мое время пришло. Я превратилась в развалину. Я стала в тягость себе и окружающим. Мне сложно сражаться с болезнью в одиночку. Хочу заснуть и больше не проснуться. Меня повсюду преследует страх. Поверь, мне горько покидать этот мир, но жить прикованной к постели невыносимо. <…> Прощай. Не суди строго. У меня нет другого выхода. Теперь все мое существование — это борьба с болезнью. <…> Сохрани добрую память обо мне. <…> С тобой тоже было непросто, но я тебя все равно любила так же, как ты любишь свое дитя. Мама».

Ни слова про Амона Гёта.

Женщины на каторжных работах в лагере Плашов

* * *

Я с нетерпением жду, когда увижу бабушку в документальном фильме про Оскара Шиндлера. Ее так давно нет в моей жизни. И вот начинается фильм. Я взяла его в библиотеке, где нашла книгу о матери.

Фильм состоит из множества интервью, которые режиссер Джон Блэр взял у свидетелей того времени. Где же она? Я перематываю фильм назад и вперед, но никак не могу найти нужный отрывок. Наконец, на 17-й минуте она появляется на экране.

Бабушка, прямая как жердь, сидит на стуле, смотрит точно в камеру. Красивое лицо с тонкими чертами. В ее облике всегда было что-то девичье. Она выглядит точно такой, какой я ее помню, — будто застыла во времени.

Бабушка что-то говорит, но слова мне сейчас не важны. Я даже не слушаю, лишь смотрю на нее.

Как же я соскучилась.

Вижу, ей не хватает воздуха. Невыносимо смотреть, как каждый вдох дается ей с трудом. Бабушка смертельно больна. Мне так ее жаль.

Я перематываю снова и снова, сцены повторяются два, три, четыре раза. Только потом до меня доходит смысл ее слов. Бабушка по-прежнему защищается. У нее было время на размышления, но ей это не помогло. Она не изменилась.

Мне грустно, а еще я злюсь. Злюсь на нее, злюсь на съемочную группу. Они направляют камеры прямо в лицо больному человеку, не оставляют бабушку в покое. Рут Ирен отвечает уклончиво. У нее превосходный английский. Знакомый приятный голос. Как раньше. Если бы только она не произносила эти чудовищные слова. Я чувствую, что бабушка скрывает гнев. Она явно загнана в угол.

На следующий день она умрет. Думает ли она во время интервью о таблетках, которые собирается проглотить? Давно ли она начала их собирать? Она уже приготовила печатную машинку, на которой наберет прощальное письмо? Или ей только во время интервью станет ясно, что она больше не может убегать — ни от болезни, ни от прошлого?

На нее сыплется все больше вопросов. Я вижу, она хочет, чтобы ее оставили в покое, она больше не в силах отвечать. Но они продолжают снимать ее утомленное лицо. Я вглядываюсь в ее глаза. Больше всего я любила ее глаза. Говорят, когда кто-то врет, он отводит взгляд, начинает моргать, смотрит в сторону. Бабушка этого не делает. Она смотрит прямо перед собой. Я не могу уличить ее во лжи. И это самое страшное: она искренне верит тому, что говорит.

В предсмертной записке она не упоминает жертв. Речь идет только о ней и о ее болезни.

Рут Ирен Гёт незадолго до самоубийства, 1983 год{10}

Она пишет только об одном ребенке — о второй дочери Моники, моей единоутробной младшей сестре. После удочерения меня вычеркнули из родной семьи. Но я почему-то уверена, что бабушка помнила обо мне до самого конца.

Мне бы хотелось иметь другого деда. А бабушку я бы ни на кого не променяла.

Возможно, все было бы иначе, будь у нас шанс встретиться, когда я уже выросла. Если бы мы разговаривали о том времени, она бы и меня кормила этой семейной ложью, которая так усложнила жизнь матери. Но мы не разговаривали. Я была ребенком.

Это не значит, что я защищаю бабушку или поддерживаю ее позицию. Я отстранилась от поступков Рут Ирен в лагере — от тех, которые она совершила, и тех, которые, к сожалению, не совершила. Я отстранилась и от ее послевоенных высказываний. Спутница коменданта концлагеря Рут Ирен Гёт и моя бабушка Ирен — для меня разные люди.

Многие дети и внуки национал-социалистов чувствуют себя обязанными загладить вину за действия предков. На внуков это действует не так сильно, как на «поколение кающихся» — детей нацистов. Вначале я заметила такую склонность и у себя, заметила этот страх — а как близкие отреагируют, если я скажу, что люблю бабушку?

Книга о матери озаглавлена так: «И после этого я должна любить отца?». Из названия следует, что она, разумеется, любить его не должна. Автор Маттиас Кесслер постоянно бьет по ней преступлениями Гёта. Во время чтения мне казалось, будто автор грозит пальцем и осуждает мою мать: «Твой отец монстр! Нельзя его любить!»

Но человеческая психика устроена иначе. Если бы мои дети совершили что-то ужасное, я бы, разумеется, осудила этот поступок, однако не перестала бы их любить.

Часто про потомков нацистов говорят, что они создают психологический конструкт, который позволяет им примириться со зверствами родных и сохранить у себя в голове остатки образа хорошего отца или бабушки. И тогда потомки утверждают, что их родственник просто исполнял приказ и другие люди совершали куда более ужасные злодеяния. Многие цепляются за утопическую мысль, что в конце концов преступник во всем раскаялся.

Думаю, со мной такого не происходит. Впрочем, я задумывалась, может, Амон Гёт все-таки раскаялся в конце жизни. Но эти мысли посещали меня не потому, что я хотела снять с него вину — и, соответственно, с себя тоже. Дело в том, что меня интересуют психологические связи, и Амона Гёта я считаю прежде всего человеком, а чувство сострадания заложено в человеческой природе.

Перед казнью дед не раскаялся, иначе бы он не вскинул руку в нацистском приветствии. И бабушка не раскаялась, она вообще предпочитала не замечать жертв. Она словно жила с закрытыми глазами.

Тем не менее я не стану оправдываться за то, что бабушка была мне близким человеком. Не собираюсь ничего объяснять. Что есть, то есть.

В детстве рядом с ней я не чувствовала одиночества. И никогда этого не забуду.

Глава 4. Жизнь с мертвецом: Моника Гёт, моя мать

Амон подчинил себе всю нашу жизнь.

Да, он мертв. Но он все еще здесь.

Моника Гёт, 2002 год

Я хочу снова увидеться с матерью — не для того, чтобы припомнить ей прошлое, а чтобы расспросить.

С нашей последней встречи прошло почти 20 лет. Она удивится, когда я объявлюсь? Опешит? Обрадуется? Ей станет любопытно?

Захочет она со мной встретиться или нет?

Я поставила себе крайний срок: связаться с матерью до конца календарного года. В октябре я была в Кракове. Прошел ноябрь, наступил декабрь, осталось несколько недель.

В середине месяца я поняла, что дольше тянуть нельзя, и за неделю до Рождества написала матери письмо, узнав адрес из телефонной книги.

Проблема возникла с самого начала: как обращаться? Мама? Моника? Дорогая Моника?

В детстве я называла ее «мамочка», но это было давным-давно.

Начинаю письмо с обращения «дорогая Моника» и пожелания счастливого Рождества. Пишу, что была бы очень рада увидеться с ней в новом году. Сообщаю адрес и прикладываю маленькую фотографию мужа и сыновей. Немного впускаю ее в свою жизнь. Теперь она обо мне кое-что знает: живу в Гамбурге, замужем, двое детей.

О ней я тоже знаю мало и в то же время — очень много. Я читала книгу, смотрела документальный фильм, прочесывала интернет.

Я и в Краков отправилась, потому что хотела лучше ее понять. А она поехала туда по стопам родителей. Там же она встретилась с Хелен Розенцвейг. В фильме об этой встрече мать выглядит одинокой и потерянной.

Для меня поездка в Польшу оказалась очень важным шагом, мне стало намного легче. После того как я возложила цветы к мемориалу в Плашове, словно камень с души свалился. Теперь я имею дело не только с сухими историческими фактами. Закрыв глаза, больше не вижу повешенного деда или больную бабушку, которой не хватает кислорода. Теперь я снова могу вернуться к своей жизни, к детям.

Я вытянула счастливый билет и смогла дистанцироваться. Видимо, мне удалось то, что так и не получилось у матери.

Я снова рассматриваю ее фотографии. От некоторых снимков даже мурашки по коже, до того печальные у нее глаза. Затуманенный взгляд, увлекающий меня в пучину.

Но без нее я никогда не узнаю всю правду о своей семье и прошлом. Только она сможет мне все объяснить.

Я долго не могла определиться, есть ли у меня желание с ней встретиться. После прочтения книги мне больше всего хотелось заорать в лицо матери, как сильно я в ней разочарована. Как она могла сперва меня бросить, а потом хранить гробовое молчание? Какого черта не рассказала мне о нашем чудовищном семейном прошлом?

Конечно, в таком состоянии беседовать бессмысленно. Я была словно обиженный ребенок, который не способен к конструктивному диалогу.

Мне нужно было выждать время, только так я смогла бы понять мать.

Поэтому я ничего не предпринимала для встречи с ней. По-настоящему проявить гнев получалось только на приеме у психотерапевта. Муж предложил мне все-таки собраться с духом и поговорить с матерью. Он тоже на нее злился, причем, похоже, не меньше, чем я.

Но я решила подождать. Я долго думала о матери. Что она за человек? Сложный, загадочный. Я изучала ее снимки, пересматривала документальный фильм о ней и Хелен Розенцвейг. У матери странная походка, видна сутулость, словно она несет непосильную ношу. Мне ее жалко. Гнев стихает.

Теперь, когда я узнала ее историю, мне становится ясно, почему мать считала, что неспособна меня вырастить. Я могу понять и то, почему она так долго молчала о прошлом.

Я хочу от нее самой услышать причины, по которым она от меня отказалась. Интересно, как мать жила все эти годы.

Теперь я вижу в ней не только мать, бросившую ребенка, но и дочь Амона Гёта. Вся ее жизнь завязана на отце. То, кто он, сформировало ее личность. Видимо, это настолько ее переполнило, что она не нашла в сердце места ни для других людей, ни для себя как матери, ни для меня.

* * *

Моника Гёт родилась в баварском городе Бад-Тёльц. Туда прибыл Амон Гёт в конце войны, когда повсюду царил хаос, и в мае 1945 года его арестовали американцы. Рут Ирен Кальдер последовала за ним в Баварию и в ноябре 1945 года родила дочь.

Находясь под арестом, Амон Гёт писал: «Любимая Рут, нам наконец-то разрешили отправлять письма. В начале ноября я все думал — как ты там, бедная моя, как все прошло? Кто родился, мальчик или девочка? Надеюсь, вы здоровы».

После родов Рут Ирен заболела скарлатиной. За новорожденной Моникой ухаживала бабушка. Из-за опасности заражения в первые недели Рут Ирен разрешали смотреть на дочь только через окно. Дистанция между ними сохранялась и дальше: главным человеком для Моники стала ее бабушка Агнес, которую она называла «бабуля». К матери Моника обращалась по имени.

О детстве и юности Моники Гёт подробно рассказал писатель и автор документальных фильмов Маттиас Кесслер.

Во время одной из прогулок Рут Ирен с коляской какой-то мужчина бросился к ней и ударил полугодовалую Монику ножом. Ей сделали операцию, на шее остался шрам. Рут Ирен предположила, что нападавший в прошлом был узником Плашова и что он пытался убить дочь Амона Гёта.

Когда Монике исполнилось десять месяцев, ее отца повесили в Кракове.

Рут Ирен Кальдер в 1948 году поменяла фамилию на Гёт, по-прежнему восхищаясь своим Амоном. Монику, как и ее отца, часто называли Мони. Через несколько лет во франкфуртском районе Банхофсфиртель Рут Ирен, взяв с собой дочь, встретилась со старым другом — Оскаром Шиндлером. Увидев девочку, он воскликнул: «Копия Мони!» Сперва Моника этому сходству радовалась.

Она заподозрила неладное, когда во время бурной ссоры мать вдруг закричала: «Ты вся в отца и кончишь, как он!» Двенадцатилетняя Моника спросила: «А он разве не на войне погиб?»

Рут Ирен промолчала. Когда Моника начала добиваться правды от бабушки, та ответила: «Его повесили. Они убивали евреев в Польше, и твой отец в этом участвовал».

Евреев? Моника не знала ни о каких евреях. Ее семья переехала в Швабинг, один из районов Мюнхена, но даже в таком большом городе до девочки не доходило никакой информации о Холокосте. Впоследствии она описала атмосферу 1950-х и 1960-х годов такими словами: «После войны о евреях никто не говорил. Будто они вымерли, как динозавры».

Моника не отставала от бабушки. На вопрос, где тогда была Рут Ирен, Агнес Кальдер ответила: «Да там же, в Польше».

На следующий день девочка спросила классную руководительницу, правда ли с евреями так поступали. Учительница ответила, что сейчас Монике стоит подумать об оценках по математике, а не о том, что ее не касается.

Моника снова атаковала мать вопросами: «Сколько евреев убил папа? И зачем? А детей он тоже убивал?»

Вопросы не заканчивались, и мать ее ударила.

О преступлениях Амона Гёта Рут Ирен всегда отвечала уклончиво, даже когда разговаривала с дочерью. Мол, Мони руководил трудовым лагерем, а вовсе не лагерем смерти. Был другой человек, Рудольф Хёсс, комендант огромного, жуткого лагеря Освенцим. Рут Ирен клялась, что в Плашове не было детей, она ни разу не видела там ни одного ребенка.

Также Рут Ирен утверждала, что Амон Гёт расстрелял всего несколько евреев, и то «из соображений гигиены». Моника Гёт вспоминает: «Мама говорила, что все евреи ходили под себя, из-за этого начинались эпидемии. Амон заметил пару человек, кто не посещал туалет, и расстрелял их».

Моника Гёт росла в атмосфере бесконечной лжи. В детстве она верила матери. То, что дети часто слышат, прочно укореняется в голове и позднее проявляется, хочет человек этого или нет.

Монике понадобится почти полжизни, чтобы выяснить правду об отце и о семье. Она будет много читать и анализировать информацию, несмотря на устаканившуюся в голове фальшь и полуправду, и чуть не сойдет с ума.

Разрушить выстроенное матерью нагромождение лжи не так-то просто, ей потребовалось большое мужество. Гораздо проще было бы оставить все как есть. Мать пичкала ее милыми историями, в которых отец представал обаятельным, красивым и остроумным мужчиной, его не в чем было уличить. Позже Моника вспоминала: «Я всегда воспринимала отца жертвой. Жертвой нацистского режима, жертвой Гитлера, жертвой Гиммлера».

По утверждению Петера Брюндля, любому ребенку для правильного развития необходимо быть уверенным, что его родители хорошие. «Знать, что твои родители кого-то убивали, просто ужасно. Получается, я ребенок убийц? Именно поэтому многие принимают молчание родителей и молчат сами. О происходившем во время войны они не спрашивают».

Для тех, кто родился в последние годы существования Третьего рейха и после его краха, было естественно, что родители не обсуждали национал-социализм. Большинство отцов либо служили в СС, либо были обычными солдатами, и о периоде до 1945 года их жены и вдовы говорили редко или не говорили вообще. Детям и внукам предстояло самим восстанавливать семейные истории. Под покровом молчания создавалась идеальная среда для появления легенд и предрассудков.

Агнес Кальдер просила внучку молчать, но в юности Моника все равно постоянно провоцировала мать. Однажды Рут Ирен поручила дочери навести порядок в ванной комнате, и Моника заявила: «Я тебе не горничная из Плашова!» Мать ударила ее, и девушка закричала: «Давай, бей, как мой папаша! Это не я похожа на него, а ты!»

Когда Монике было около двадцати, она подружилась с хозяином швабингской пивной Bungalow. Однажды он закатал рукава, намереваясь вымыть стаканы. Моника увидела у него на руке татуировку с номером. Она ошарашенно спросила: «Манфред, ты что, еврей? Ты был в концлагере?» — «Да», — неохотно ответил он. Монике хотелось узнать, в каком именно. Манфреду явно не нравился этот разговор, но в конце концов он признался, что большую часть времени был в Плашове. Моника облегченно вздохнула: «Манфред, так ты, значит, был в трудовом лагере! Слава Богу. Ты, наверное, знал моего отца, Гёта?»

Когда Манфред понял, что к чему, он побелел как полотно. Моника потом призналась, что все еще слышит его возглас: «Этого убийцу? Этого подонка?» Моника не унималась: «Манфред, ну какой концлагерь! Плашов был трудовым лагерем». На это хозяин пивной ничего не ответил. Он стоял и дрожал от гнева. А потом днями с ней не разговаривал.

Моника убедила мать с ним встретиться. Рут Ирен согласилась, но о том, как все прошло, рассказывать не стала. Только обронила, что хозяин пивной несколько раз ее спросил: «Почему вы так поступали?»

В 24 года Моника влюбилась в чернокожего студента из Нигерии, который дружил с квартирантом Рут Ирен. Моника описывает его как «красавчика одного типажа с Гарри Белафонте». Какое-то время они жили вместе, но отношения не продлились долго. 29 июня 1970 года в гинекологическом отделении клиники Мюнхенского университета на Майштрассе Моника родила дочь и назвала ее Дженнифер. Дженнифер получила фамилию матери: Гёт.

В тот период Моника работала секретаршей шесть дней в неделю и ее психическое состояние оставляло желать лучшего.

Когда Дженнифер было четыре недели, Моника отвезла ее в Зальбергхаус, католический детский приют недалеко от Мюнхена.

* * *

Прошло три недели с тех пор, как я отправила матери письмо. Ответа нет. Вдруг она вообще не выйдет на связь? Может, мать не хочет со мной разговаривать?

Именно поэтому я так долго собиралась с духом. Мне нужно было подготовиться к тому, что она ответит молчанием.

Как мне это знакомо! Мать внезапно пропала из моей жизни, я о ней ничего не слышала, не могла у нее ничего спросить. Из последних сил сохраняю спокойствие. Я решилась написать матери, но у меня на это ушло много времени. Возможно, сейчас оно нужно ей.

В четверг поступает звонок на работу. Меня нет в офисе. Сказали, такой-то господин просит перезвонить. Это был Дитер, второй муж моей матери, они с ней примерно одного возраста. Она притащила его с собой, когда мы последний раз виделись. Мне было около двадцати. Я тогда хотела побыть с ней наедине.

И вот вместо матери со мной связывается Дитер. Интересно, почему она не позвонила сама? Почему попросила его?

На следующий день перезваниваю. Дитер говорит, что пытался застать меня дома, но меня не было. Мы перебрасываемся фразами, а потом он рубит напрямик со своим баварским акцентом: «А почему тебе просто не взять и не позвонить матери самой?»

Просто? Для меня ничего не просто из того, что связано с матерью.

Я уже давно набираюсь смелости, чтобы позвонить ей. Пора расставить точки над «и». Больше нельзя ждать. В субботу мужа и детей нет дома, мне никто не помешает. Я набираю код города, потом телефонный номер матери: там всего несколько цифр, поскольку она живет в деревне.

Нервничаю. Звоню один раз, второй, третий, и вот она снимает трубку. Мать здоровается и говорит, что очень обрадовалась моему письму. Похоже, она ждала, что я позвоню.

У нее такой знакомый голос. Я сразу же переношусь в детство, в то время, когда приезжала к ней в выходные.

Слушаю мать с удовольствием, мне нравится ее манера общения. Она четко выделяет слова и делает довольно длинные паузы. На публике это выглядит немного театрально.

Сегодня у нее радостный голос. Улавливаю в нем волнение. Я знаю, что мать живет в своем доме. Там снимали некоторые сцены для фильма о встрече с Хелен Розенцвейг.

Где мать сейчас — в гостиной или в коридоре? Или она ходит с трубкой по дому? Или она уже выбежала на улицу, на свежий воздух? Вряд ли она просто сидит на стуле. Слишком уж она импульсивная, наверняка нарезает круги. Она всегда была живчиком.

В детстве рядом с ней мне постоянно было не по себе. В ее присутствии в воздухе висело напряжение. Я никогда не знала, чего от нее ожидать, и меня это пугало. К тому же мать была немногословной. Если хотела наказать, то наказывала молчанием.

Сейчас, по телефону, она говорит без умолку. Ее совершенно не удивило, что я теперь знаю нашу семейную историю. Воспринимая это как данность, мать не пытается ничего скрыть и от одной детали своей жизни переходит к другой. Под конец разговора я осторожно спрашиваю: «Ты не против, если я тебя навещу?» Она сразу соглашается. Уточняю, в какой день ей будет удобно, и мать отвечает: «Приезжай в любое время».

Кладу трубку с легким сердцем. Я очень долго готовилась к этому разговору с матерью, и он прошел прекрасно. Она явно обрадовалась, в ее голосе не прозвучало ни одной негативной ноты, — я ожидала худшего.

Мы договорились, что в феврале я приеду в ее родной город в Баварии, но сначала отправлюсь в Мюнхен. Приемные родители берут моих сыновей на три дня в горы, кататься на лыжах. Я побуду у них дома в Вальдтрудеринге и в тишине подготовлюсь к встрече с матерью.

От Вальдтрудеринга до Пуцбрунна, который считается пригородом Мюнхена, всего несколько километров. Тут расположен Зальбергхаус — приют, где я провела три первых года жизни. Я здесь уже была несколько раз. Останавливаюсь, опускаю стекло в машине, гляжу на красное трехэтажное здание. За ним лес, а впереди раскинулся большой сад с игровой площадкой, на которой стоит деревянный корабль, установлен подвесной мостик и водяной насос. Малыши качаются на качелях и поют. Разве все это было в мое время? Конечно, нет, площадка совсем новая. Рассмотрев здание снаружи, захожу внутрь.

* * *

Зальбергхаус, приют в пригороде Мюнхена, был построен в 1960-х годах. До 1987 года им управляли сестры-францисканки, жившие в здании напротив. В отличие от других подобных детских учреждений, Зальбергхаус имел хорошую репутацию. Когда туда прибыло с проверкой руководство Верхней Баварии, оно поблагодарило сестру-настоятельницу за то, что приют «хорошо управляется». Вот что было в отчете: «Грудные дети получают достойный уход и питание; у всех детей здоровый цвет лица. <…> Общая атмосфера радости — залог здорового развития грудничков».

Сегодня в приют в первую очередь попадают дети, которым безотлагательно требуется крыша над головой. Родители не могут растить их по причине серьезного психического заболевания, наркотической и алкогольной зависимости или тюремного заключения. Есть дети, которым в семье наносили побои и которых подвергали сексуальному насилию. В приют их доставляет полиция или ведомство по делам молодежи.

В 1960-е годы родители, как правило, сами привозили сюда детей. Часто в приют за помощью обращались матери, которые работали день и ночь или воспитывали детей в одиночку.

В то время отсутствовало право на декретный отпуск. Через несколько недель после рождения ребенка матери выходили на работу, иначе могли лишиться места. Многие женщины работали по шесть дней в неделю. Ни частичной занятости, ни услуг по присмотру за детьми почти не было. Тогда от детей отказывались намного чаще, чем в наши дни.

Дженнифер Тиге мать отвезла в приют летом 1970 года. Согласно документам Зальбергхауса, причиной стало то, что женщина «занята на работе».

В начале 1970-х годов в приюте в Путцбрунне жили около двухсот грудничков и детей младшего возраста. Их делили на группы, в каждой было от десяти до двенадцати детей, ими занимались одна или две монахини. Младших устраивали в «грудничковом» отделении, детей чуть постарше — в «ползунковом».

Сейчас детские группы называются «Мишки», «Кузнечики» или «Семь гномов», а в 1970-е годы ограничивались номером. Сейчас детей вывозят на прогулку в колясках, а тогда детские кроватки выставляли на балкон, чтобы малыши находились на свежем воздухе. Социальный педагог Вольфганг Претцер, в наши дни руководящий Зальбергхаусом, отмечает: «По меркам того времени приют считался очень хорошим, но, если судить объективно, детей скорее обеспечивали условиями для выживания, а не окружали заботой. Не хватало ресурсов, чтобы уделить внимание каждому. Детей в группах было больше, чем сегодня, а воспитателей — меньше».

* * *

Первое воспоминание: лежу на полу и плачу. Вокруг темно. Наверное, я упала с кроватки. Ко мне подходит монахиня, дежурившая ночью, и укладывает обратно. Закутавшись в одеяло, я снова засыпаю.

Тогда ставили кроватки с белыми прутьями, и с одной стороны решетку можно было опускать и поднимать. Видимо, сестра забыла ее поднять.

Во время беременности и после родов я часто вспоминала приют. Сыновей я постоянно таскала на руках, пела им песенки, укладывала спать.

Меня же мать бросила сразу после рождения.

На фотографиях из приюта, впрочем, я радостно улыбаюсь в камеру. Они не рассказывают всей истории.

В вестибюле приятная атмосфера, по стенам развешаны яркие картинки, которые нарисовали дети. Предварительно позвонив, я сказала, что больше тридцати лет назад жила в Зальбергхаусе и хотела бы еще раз в нем побывать. Меня встречает руководитель приюта и старенькая социальная работница, которая работала здесь еще в 1970-х годах.

Несмотря на большое количество детей, внутри тихо. Мы идем по длинному коридору, несколько малышей катятся мимо нас на машинках и трехколесных велосипедах.

Тогда нашу группу вела сестра Магдалена. По словам моей приемной матери, она была очень милой и дружелюбной. Социальная работница вспоминает: «Группа сестры Магдалены находилась вон там, слева от лестницы, туда потом перевели „Мишек“».

Мне разрешают зайти. Сначала нужно позвонить в дверь, как в обычную квартиру. Нам открывает воспитательница. Здесь есть столовая с кухней, светлая и уютная гостиная. Чуть дальше расположены три комнаты, в каждой спят двое или трое детей, не больше. В мое время вся группа ночевала в одной спальне.

Навстречу мне шагает бледная девчушка с темными волосами и кругами под глазами. Она внимательно на меня смотрит. С тех пор как малышка попала сюда, она не произнесла ни слова, сетует воспитательница. В группе есть две темнокожие девочки. Они заливаются смехом, их кудряшки торчат во все стороны.

Как им здесь живется? Скучают ли они по родителям? Хотят ли обратно в семью?

По выходным в определенные часы к нам пускали посетителей. Каждое воскресенье, когда к другим приходили мамы и папы, я с тоской глядела на дверь. А моя мама сегодня придет?

* * *

По выходным Моника Гёт периодически навещала дочь, но обычно времени на ребенка у нее не хватало. Она вышла замуж, супруг ее избивал, однажды — до полусмерти. Дженнифер увидела его в какой-то из выходных. Позже Моника Гёт признается: «Мой первый муж напоминал Амона. Я выбрала его себе в наказание».

Иногда Моника отвозила дочь к Рут Ирен в Швабинг, где та жила в квартире в старом доме.

21 марта 1971 года Дженнифер крестили в капелле, которая примыкала к приюту. Моника не приехала. Крестной матерью Дженнифер стала сестра Магдалена.

Крещение Дженнифер Тиге в капелле детского приюта. Ее крестной матерью стала юная монахиня — сестра Магдалена

* * *

Вхожу в скромную капеллу, где меня крестили. Прошу сопровождающих ненадолго оставить меня одну, сажусь на скамью.

В гостиной у приемных родителей стоит столик с глубоким выдвижным ящиком. В детстве мы хранили там фотоальбомы. У меня были фотографии с крещения. Приемная мать аккуратно их разложила. Вот юная светловолосая монахиня держит меня над купелью. Это сестра Магдалена, воспитательница и крестная. На ней белое одеяние, которое носили приютские монахини. Рядом стоит священник, он льет мне на голову святую воду. На другом снимке, сделанном явно после крещения, сестра Магдалена держит меня, одетую в длинную белую рубашку, на руках. Я обхватываю руку крестной крошечной темной ладошкой. В длинном, до пола, одеянии и чепце сестра Магдалена напоминает Мадонну.

Мне кажется, сестра Магдалена, как и остальные монахини, делала все возможное, чтобы мы, дети, даже в приюте ощущали любовь и теплоту. Она пыталась заменить мать одиннадцати малышам. По вечерам в общей спальне девушка молилась вместе с нами.

Мне бы очень хотелось с ней встретиться, но она больше не живет в монастыре. Приемные родители ей как-то писали, и оказалось, что она вышла из ордена. Магдалена рассказала, как она однажды встретила меня с новой семьей в центре Мюнхена. Она не хотела нас тревожить, но надеялась, что я в порядке.

Через орден сестер-францисканок я получаю электронный адрес крестной. Я пишу ей и почти сразу получаю ответ, который она начинает со слов: «Уважаемая госпожа Тиге или — милая Дженни?»

Она хорошо меня помнит. У нее осталось много моих фотографий. Получаю приглашение в гости. Они с мужем живут недалеко от Мюнхена.

Легко нахожу их дом в одном из зажиточных районов. Волосы у крестной теперь седые, у нее короткая стрижка. При встрече мы обнимаемся.

Над дверью в кухню висит скромный крест, он мне сразу бросается в глаза. «Бог по-прежнему важен для меня, — объясняет крестная. — В отличие от церкви». Покинув орден, Магдалена вышла замуж, родила детей. Сейчас у нее уже несколько внуков. С нами за столом сидит ее муж, он родом из предместья Кракова, в прошлом священник. Он владеет несколькими иностранными языками, знает о Плашове и Амоне Гёте. Я рассказываю, как узнала историю своей семьи. Оба очень внимательно слушают.

Ни Монику, ни бабушку Магдалена не помнит, но может рассказать, как мне было грустно, когда меня никто не забирал на выходные. К другим детям родители приходили чаще. У меня в группе была подружка, к ней приезжали каждое воскресенье, а я расстраивалась. Сначала мать появлялась регулярно, а потом все реже и реже.

Тогда Магдалене было около двадцати, сейчас ей под шестьдесят, но она те дни прекрасно помнит.

По ее словам, я была веселым, открытым ребенком, со всеми находила общий язык, в группе меня любили. К каждому подопечному Магдалена относилась по-особенному, с некоторыми она общается до сих пор. Почти у всех приютских детей жизненный путь тернистый, многие столкнулись с проблемами.

Магдалена показывает фотоальбом. Вот мы с ней в зоопарке Хеллабрунн, а вот к нам в приют пришел ряженый святой Николай. В группе был еще один темнокожий ребенок, а также два ребенка с ограниченными возможностями: слепой на один глаз малыш и мальчик без ноги.

Моя бывшая воспитательница говорит, что всегда находила для нас «дополнительную частичку любви». Ей даже было трудно расставаться с детьми, покидающими приют.

Мы разговариваем и разговариваем, я просто не в силах встать и поехать домой. Прощаемся очень тепло и душевно.

На обратном пути в Вальдтрудеринг думаю, каково мне было расстаться с сестрой Магдаленой. В приюте не существовало никого ближе нее. Попав в семью, вскоре меня удочерившую, я больше не видела сестру Магдалену до этого дня. Тосковала ли я по ней? Приемные родители говорят, что поначалу я постоянно ее вспоминала.

* * *

К трем или, самое позднее, четырем годам дети покидали Зальбергхаус. Они либо возвращались к биологическим родителям, либо начинали жить в патронатной семье. Если этого не происходило, их отправляли в другой приют.

По выходным в Зальбергхаус приезжали супружеские пары, которые хотели взять из приюта ребенка. Славные малютки-груднички легче всего «пристраивались». Когда стало понятно, что мать не заберет ее обратно, Дженнифер уже исполнилось три года. Сложностей с удочерением добавляла ее темная кожа. «С чернокожими тогда было труднее. В деревни мы их старались не отдавать, а то оказали бы медвежью услугу», — говорит бывшая работница приюта.

Сначала Дженнифер предложили семейной паре, у которой был свой ребенок. Супруги хотели взять малыша возраста их дочери, но отказались от Дженнифер, когда увидели ее: она на голову была выше сверстников.

В это время в ведомство по делам молодежи обратилась пара из академической среды Вальдтрудеринга, Инге и Герхард Зибер. Она уроженка Вены с ученой степенью по педагогике. Он экономист из Бохума. В их семье было двое сыновей с небольшой разницей в возрасте: одному три, другому четыре. Роды были сложные, оба мальчика родились недоношенными.

Поскольку супруги всегда хотели троих детей, Герхард уговорил жену взять ребенка из приюта. Для него это не было чем-то необычным. Его мать, впоследствии ставшая для Дженнифер «бохумской» бабушкой, и тетя считали своим долгом принимать в семью брошенных детей. Герхард Зибер продолжил прекрасную семейную традицию: помогать нуждающимся.

Инге Зибер до сих пор говорит с едва заметным мягким венским акцентом: «Я была не столь решительна, как муж. Боялась, вдруг мы возьмем ребенка с нездоровой психикой и я ничего не смогу с этим сделать».

Несмотря на опасения, в 1973 году Инге Зибер вместе с двумя маленькими сыновьями приехала в ведомство по делам молодежи и подала заявку на опекунство. Тогда Зиберы еще не планировали усыновление, они лишь хотели как можно дольше помогать брошенному ребенку. По словам Инге, они считали, что усыновить малыша могут только те, кто не может иметь своих детей: «У нас уже было двое сыновей, и мы не хотели лишать какую-то бездетную пару возможности усыновить ребенка. <…> Пока мы сидели в ведомстве, сыновья так разбушевались, что я мысленно приготовилась: никакого заявления у нас не примут. Скорее подумают, куда этой мамаше, она и со своими не справляется».

Тем не менее заявку Зиберам одобрили. Социальная работница приезжала к ним домой, а Инге пришлось пройти медицинское обследование. В тот период прежде всего проверяли будущую приемную мать. Считалось, что о детях заботится только женщина. В семье Зиберов именно так и было: Инге сидела дома, воспитывала детей, помогала соседям, заботилась о пожилых и давала школьникам уроки латыни.

Через три месяца Зиберам позвонили из ведомства: «В приюте в Путцбрунне есть девочка-мулатка, ей срочно нужна опека».

Сейчас такую ситуацию сложно себе представить, но тогда Зиберов пригласили в Зальбергхаус без всяких педагогических консультаций и подготовки. Усыновление и опекунство частенько оформлялись в большой спешке. В Зальбергхаусе в начале 1970-х годов бытовала такая практика. С письмом от ведомства будущие приемные родители и опекуны приезжали в приют без предварительной записи. Согласно письму, они имели право посмотреть определенного ребенка и сразу забрать его с собой. Много лет пройдет, прежде чем на законодательном уровне закрепят, что для знакомства друг с другом обеим сторонам требуется подготовка.

Зиберы обсуждали с сыновьями появление в семье приемного ребенка. Маттиас, старший, вспоминает: «Они нам сказали, мол, давайте с одной девочкой познакомимся». Когда Зиберы впервые поехали к Дженнифер в приют, мальчики взяли с собой книжку с картинками «Вилли-енот тоже так делает» (Willi Waschbär tut das auch) и синего плюшевого мишку. Инге вспоминает: «Мы увидели веселую девчушку с копной волос. Ее расчесали так, что кудри торчали вверх, как колючки. Дженни нам продемонстрировали, словно какой-то товар на витрине».

Другая приютская девочка тут же забралась к Инге Зибер на колени, внимательно на нее посмотрела и сказала: «Мамочка, ты такая славная!» Инге до сих пор тягостно вспоминать, что дети из приюта всех женщин называли мамами.

Перед тем как побыть с Дженнифер вне стен приюта, Зиберы еще несколько раз приезжали. Наконец настал момент, когда они решили повезти девочку к себе в Вальдтрудеринг. Инге подала на обед цыпленка. «Видимо, Дженни привыкла к детскому питанию, похожему на пюре. Она удивленно таращилась на косточки, ковырялась в еде, долго-долго жевала. Я спросила: „Тебе не нравится?“ — а она ответила: „Нет! Я не ем кошек!“»

После обеда Дженнифер уложили в кроватку Маттиаса, а ему постелили на кровати для гостей. Девочка вела себя открыто и жизнерадостно, у Зиберов ей явно нравилось. Под конец дня, перед тем как отвезти ребенка обратно в приют, Инге задала ей вопрос: «Ты бы хотела с нами жить?» Дженнифер ответила: «Да».

Отправившись с сыновьями в магазин, Инге купила кружку для молока и спросила их: «А это кому?» — «Нашей будущей сестренке!» — прокричали Маттиас и Мануэль.

22 октября 1973 года Зиберы окончательно забрали Дженнифер из приюта. Инге получила детскую карту профилактических прививок и список перенесенных девочкой болезней, сестра Магдалена передала множество фотографий.

Дженнифер провела в приюте три года, но мягких игрушек у нее не было. «Мы первым делом отправились прогуляться и заглянули к мяснику. Он вручил Дженни через прилавок сосиску. Как она хохотала!» — вспоминает Инге.

Женщину очень удивляло, что Дженнифер такая умненькая и приветливая. Детей из приюта Инге представляла себе замкнутыми и травмированными. «Дженнифер была гораздо самостоятельнее и увереннее в себе, чем наши сыновья. Она быстро адаптировалась к семейному укладу. Приютские воспитательницы добросовестно готовили детей к будущему: например, ездили с ними в город за покупками».

На первых порах Дженнифер не отходила от приемной матери ни на шаг. Она следовала за ней как привязанная, даже в туалет.

Инге считала Дженнифер любознательной и смышленой. Увидев игрушки Маттиаса и Мануэля, девочка сразу поинтересовалась: «Чьи они?» Инге ответила: «Ваши, общие».

Маттиас, старший приемный брат Дженнифер, вспоминает, что они с Мануэлем очень обрадовались новой соратнице по играм и быстро нашли с ней общий язык.

Герхард Зибер смастерил трехуровневую кровать. Дженнифер спала внизу, ее сверстник Мануэль в середине, а Маттиас, который был старше их на год, наверху. Есть фотография, снятая в один из первых дней Дженнифер в доме Зиберов. На кровати сидят трое хохочущих детей: светловолосые мальчики в красно-синих полосатых пижамах и длинная худенькая Дженнифер в ночной рубашке из той же материи.

Каждое 22 октября — день, когда Дженнифер поселилась в Вальдтрудеринге, — семья делала ей небольшой подарок. «22 октября было для нас не менее важным, чем ее именины», — признается Инге Зибер.

* * *

Я очень люблю фотографию, где мы втроем сидим на кровати, в спальной одежде из одинаковой ткани.

После того как Инге и Герхард укладывали нас в постель, мы еще переговаривались, используя игрушки. Мануэль бурчал за плюшевого мишку по имени Жутик, Маттиас ему вторил голосом медведя Балбеса, мой темнокожий пупс Джимми тоже не оставался в стороне. Утомившись, мы кричали: «Ба-ю-бай! Всем спать!» Мы произносили слова по слогам, и после последнего слога все должны были молчать.

На другом снимке мы трое гордо стоим у креста на вершине горы в Австрийских Альпах. На нас кожаные штаны и горные ботинки.

Мы с братьями очень быстро сблизились. Они оба сразу стали для меня родными и продолжают оставаться такими.

Через несколько недель жизни в Вальдтрудеринге мне захотелось ходить в детский сад вместе с братьями. Я попала в одну группу с Мануэлем. По утрам мы втроем бежали в садик, по пути собирая друзей. Несмотря на малый возраст, чаще всего мы ходили без взрослых. По дороге обратно всегда устраивали проверку на храбрость: кто осмелится пройти рядом с забором, за которым лаяла здоровенная собака. Мы ее прозвали Коллегой. Обычно братья отправляли вперед меня, из нашей троицы я была самая смелая.

Вальдтрудеринг — тихий и спокойный пригород Мюнхена. Чистенький район, в основном застроенный частными домами, которые друг от друга отделяют большие сады. Улицы названы в честь немецких колоний (Тогоштрассе, Камерунерштрассе) или птиц. В Вальдтрудеринге магазинов и предприятий было совсем мало. Когда на Аусфальштрассе, которая соединяла район с центром Мюнхена, открылся «Макдоналдс», это стало большим событием.

Первые годы мы жили в квартире на первом этаже с садом, только потом переехали в свой дом. Комнатки были маленькие и кривые. Лестничная клетка не отапливалась. Открываешь дверь — из коридора тянет холодом.

В новом доме у нас с братьями появилась комната для игр, в которой можно было возиться и дурачиться. Но чаще всего мы играли на улице. Летом сад был весь в цветах, между двух деревьев вешали гамак. Неподалеку находилась футбольная площадка и горка. Зимой мы с соседней ребятней катались на санках, с визгом падая в снег, а вечером ложились спать, разгоряченные и уставшие.

Улица упиралась в поле, а дальше раскинулся лес. Мы играли в прятки, катались на велосипедах, собирались в банды и устраивали в лесу лагерь.

Приемные родители ходили с нами на курсы грибников, где нас учили определять различные виды. На каникулах мы ездили в Австрию в горы или в кемпинг в Италию, к нам часто присоединялись родители Инге: «венская» бабушка и ее муж.

С биологической матерью я виделась редко. Поначалу она иногда забирала меня к себе или возила к бабушке Ирен. Воспоминания о наших встречах обрывочны, но есть исключение. Как-то раз мать приехала за мной в Вальдтрудеринг, мы сели в машину и отправились в сторону Хазенбергля — в этом районе на севере Мюнхена она тогда жила. По пути мы почти не разговаривали, я смотрела в окно. За стеклом мелькали жилые кварталы, одинаковые ряды серых домов, между ними лужайки.

Где-то на окраине мать припарковала автомобиль. Мы вышли и зашагали к ее дому. Она стремительно неслась вперед, я семенила позади с сумкой вещей на выходные. Когда она открыла дверь в квартиру, на нас с лаем бросилась ее собака.

Мать на пороге кинула мне поводок и приказала: «Ну-ка, выведи его!» Подходить к дворняге было страшно, а на улице пришлось прятаться от детей, которые играли под натянутыми бельевыми веревками. Я никого из них не знала, они кричали мне: «Негритоска!»

Когда я вернулась в квартиру, мать лежала на диване и курила. Она все еще злилась на меня за то, что я неохотно пошла на улицу с ее псом. «Мамочка, что случилось?» — «Ничего!» — отрезала она.

* * *

До того как Зиберы удочерили Дженнифер, они ни разу не общались с Моникой Гёт, только видели ее имя в документах ведомства.

Моника периодически звонила Зиберам и назначала время, когда она могла забрать дочь к себе или отвезти к Рут Ирен. Приемные родители сообщали Монике, если происходило что-то важное, так было, например, когда Дженнифер удалили миндалины. Также Зиберы предупреждали о длительном отпуске.

У Дженнифер было теперь две мамы: приемная (Инге Зибер) и биологическая (Моника Гёт).

Зиберы всё гадали, как приемная дочь будет их называть. Сыновья обращались к ним «мама» и «папа», и вскоре Дженнифер это переняла. Инге называла Монику Гёт «другой мамой». «Другой маме нужно работать, поэтому ты живешь у нас» — так ситуацию объяснили Дженнифер.

Рут Ирен как-то раз навестила Зиберов, и они сразу поладили, а Моника встречалась с ними только у входной двери, когда забирала Дженнифер на выходные. Инге и не приглашала ее зайти: с сухой и неприветливой Моникой разговор не клеился.

Сейчас Инге теряется в догадках, почему она никогда не разговаривала с Дженнифер о ее матери.

Проведя выходные с Моникой, девочка часто возвращалась домой встревоженной и напряженной. Из нее было слова не вытянуть. Очень редко она упоминала бабушку и собаку матери.

Однажды Моника не захотела везти четырехлетнюю Дженнифер обратно в Вальдтрудеринг и отправила ее одну на такси.

Когда Дженнифер исполнилось шесть, Моника ждала ребенка от своего тогдашнего мужа Хагена. Она наконец дала согласие на удочерение — именно семьей Зиберов, а не кем-то другим.

Поскольку у Инге Зибер было австрийское, а не немецкое гражданство, процедура удочерения затянулась почти на год. От Инге потребовали несколько рекомендательных писем: ее друзья и знакомые подтверждали, что она в состоянии воспитать приемного ребенка.

Для Дженнифер и ее сверстников усыновление означало что-то сложное и непонятное. Один добродушный мальчик сказал ей: «Ну вот, теперь тебя усомовят! Ой, усынопят!» Когда Инге объяснила Дженнифер, что она не смогла бы произвести ее на свет, поскольку Мануэль всего на полгода старше, Дженнифер выдала фразу, основанную на детской логике: «Не смогла, и хорошо. А то как бы я к вам попала?»

На протяжении трех лет Моника отправляла дочери длинные письма и подарки, но приемные родители передавали их Дженнифер выборочно. Когда от Дженнифер довольно долго не было никаких вестей, Моника написала Зиберам письмо с вопросом, когда ей можно встретиться с дочерью и получает ли та письма и подарки.

Зиберы ответили, что ей не стоит видеться с Дженнифер, поскольку девочка разрывается между двумя семьями. Лучше подождать, пока она вырастет.

После этого связь с Моникой оборвалась.

По словам Инге Зибер, они с мужем и не предполагали, что биологическая мать будет продолжать общение с их приемной дочерью. «Мы поняли, что для Дженни будет лучше с ней не контактировать. В день подписания документов мы решили, что Дженнифер — наша дочь».

* * *

По документам я уже была Зибер. Во втором классе я подписывала тетради новой фамилией, не той, что в первом. Но моя мать оставалась моей матерью.

Приемные родители решили жить так, будто я на самом деле их ребенок и всегда им была.

Однако наша с ними история началась, когда мне уже было три года. Когда мы познакомились, я была Дженнифер Гёт, это они дали мне фамилию Зибер.

После удочерения получилось так, словно моей матери никогда и не было.

Связь с ней оборвалась внезапно. Она больше мне не звонила и не приезжала к нам. Почему так произошло? Она меня забыла?

Приемные родители хранили молчание. Никто не начинал об этом разговор. Инге и Герхард, казалось, были рады, что я тоже молчу.

Они очень хотели, чтобы наша семья была обычной.

Я не осмеливалась задавать вопросы. Да и имела ли я право их задавать? Имела ли я право сомневаться в новых родителях? Я мечтала стать им родной. Когда в шесть лет они меня спросили, хочу ли я войти в их семью, я ответила согласием.

Я тоже хотела иметь обычную семью.

На детских фотографиях я всегда смеюсь: вот меня закопали в песок на пляже в Италии, вот мы с братьями катаемся на лыжах, вот едим мороженое, а вот приехали на Октоберфест.

Тем не менее эти детские снимки не рассказывают всей правды.

Я с самого начала понимала, что я другая. Не такая, как Инге и Герхард, не такая, как братья и остальные дети. Достаточно посмотреть в зеркало.

Инге и Герхард называли меня «наша дочка». Делая это из лучших побуждений, они оказывали мне медвежью услугу. Каждый, кто это слышал, разевал рот и начинал меня разглядывать. Все понимали, что означали такие взгляды: «Да разве подобное бывает?» Я делала вид, что не замечаю.

На моих любимых детских фотографиях — двое белых мальчишек и чернокожая девочка.

На улице ребятня иногда кричала мне вслед: «Негритоска!» Из-за высокого роста и коротко стриженных курчавых волос меня часто принимали за мальчика. Потом я научилась отвечать: «Я мулатка!» На детских днях рождения я молилась, чтобы никто не оборачивался на меня, когда раздавали пирожные «Поцелуй негра»[15].

Дженнифер Тиге с братом Маттиасом во время поездки в горы

В детском саду я была единственной с темной кожей. В начальной школе я познакомилась с сестренками, у которых папа был чернокожий, а мама белая. Прямо как у меня. Я не хотела иметь с ними ничего общего и на переменах держалась подальше.

Через несколько лет в гимназии я встретила еще двух темнокожих приемных детей. Возможно, с ними у меня бы получился разговор по душам, но мы обсуждали только будничные дела. Я слишком привыкла молчать.

Муж как-то раз спросил, не усыновить ли нам ребенка. Не уверена, что я решусь. А если это произойдет, наверняка у него будет темная кожа — как у моих сыновей. Тогда он не будет чувствовать, что «не подходит».

Мои приемные родители были идеалистами. Обратившись в приют, они не смотрели на внешность детей, они хотели дать кому-то из них шанс. Первую семейную пару, которую ведомство отправило посмотреть на меня, не устроил мой рост. Для Инге и Герхарда подобное неприемлемо.

Повторяя за братьями, я начала называть Инге и Герхарда «мама» и «папа». Это получилось естественно. Но когда у меня появились дети, я стала обращаться к приемным родителям «бабушка Инге» и «дедушка Герхард». Так, мне показалось, уместнее. Они полюбили новые роли и идеально в них вписались.

Прочитав книгу о Монике Гёт, я окончательно перестала называть Инге и Герхарда мамой и папой. Для меня было важно провести черту между приемными и биологическими родителями.

В детстве я не произносила слово «приемный» ни в отношении новой семьи, ни в отношении себя самой. Мне казалось, что это было бы своего рода позорным ярлыком. Поскольку в семье мы тему удочерения не поднимали, было непонятно, что означает такое понятие, — наверняка, думала я, что-то неприятное. Мое свидетельство об удочерении всегда было под рукой. Оно лежало в письменном столе, в папке с важными документами, но Зиберы никогда не заводили разговор об этом.

Удочерение стало табуированной темой.

Я никогда не говорила с братьями о биологической матери, хотя с Маттиасом и Мануэлем мы очень близки. С ними я могу быть собой.

Для них все проходило гораздо легче, чем для Инге и Герхарда. Перед братьями не стояло задачи заменить мне родных родителей, они не конкурировали с моей матерью.

От опекунов и приемных родителей многого ждут. Они должны заменить биологических родителей, стать для ребенка настоящими отцом и матерью. Но чтобы принять эту роль, нужно время. На первых порах приемные родители испытывают сострадание к взятому ребенку: им жалко беднягу, который поселился в их доме. Знакомство с его личностью происходит постепенно, и только тогда семья может сплотиться.

Привязанность приемных родителей ко мне не была естественной. Я боялась лишиться ее.

Инге и Герхард часто повторяли, что нас троих любят одинаково. Я в это не верю. Каждого ребенка любят по-особенному.

* * *

Мануэль утверждает, что никогда не считал Дженнифер приемным ребенком. «Она мне родная. Сколько себя помню, она всегда рядом». Маттиас вспоминает, что в семье часто упоминали появление Дженни: «Но об этом всегда говорили с оглядкой назад. Сначала она жила в приюте, а потом переехала к нам. Мы никогда не обсуждали, как Дженни себя чувствовала в то время и как удочерение восприняла ее родная мать».

По мнению Маттиаса, этой темы в семье избегали потому, что она могла пошатнуть равенство между детьми. «Для нас это был закон — ко всем относиться одинаково. Я только потом понял, что не говорить об удочерении было неправильно». Маттиас вспоминает, что именно с Дженнифер у его родителей чаще всего возникали сложности. «Стычки случались постоянно. Отчасти это объяснялось тем, что Дженни девочка. Мама придерживалась двойных стандартов и к поведению Дженни относилась менее терпимо. Бывало, что сестра действительно вела себя нехорошо и специально провоцировала родителей».

По словам Инге Зибер, «венская» бабушка всецело приняла Дженнифер, но все-таки относилась к ней сдержаннее, чем к родным внукам Маттиасу и Мануэлю.

Инге и самой бывало трудно с Дженнифер, поскольку они очень разные по характеру. «Иногда даже страшновато становилось. Дженни эмоциональная, самоуверенная. Я требовала, чтобы она вовремя возвращалась домой, а она отстаивала свою свободу. Мы часто бодались».

* * *

Когда мне было девять или десять, я сунула себе в карман двух марципановых свинок в кондитерской. Продавщица это заметила и гаркнула на меня при всех покупателях, ошарашив. Сладости мне пришлось вернуть, приемные родители ничего не узнали.

Через пару месяцев в супермаркете я положила в сумку плитку шоколада. Прошла мимо кассы, направилась к выходу — и вдруг уткнулась в крупного мужчину. Это был охранник. Он отвел меня в соседнюю комнатку, я вывернула сумку. Увидев шоколадку, охранник позвонил моим приемным родителям, а потом доложил в полицию. Я сразу представила, как сижу в наручниках в тюремной камере. Через некоторое время появилась Инге. Сгорая от стыда, она побеседовала с полицейскими, извинилась перед охранником. Домой мы ехали в молчании. Когда Герхард вернулся с работы, они вызвали меня в гостиную на разговор и отчитали по первое число. Я клятвенно пообещала, что больше никогда не возьму чужого.

Спать я отправилась в абсолютной уверенности, что теперь Инге и Герхард вернут меня в приют. У всех отказников глубокая травма, я чувствовала себя никому не нужной. Родная мать, и та не захотела растить меня.

Инге и Герхард очень старались стать мне идеальными мамой и папой. Однако меня не покидал страх снова остаться одной. Я уверяла себя, что рано или поздно докажу, что достойна любви новых родителей. Мне не хватало базового доверия к миру.

Однажды мне приснилось, что мы с братьями делим персик. Им досталось по половинке, а мне только косточка.

Я по умолчанию считала себя не заслуживающей того, что есть у братьев.

Инге и Герхард были очень нацелены на результат. Они с раннего возраста приучали нас прилежно учиться, получать хорошие отметки. В четвертом классе Маттиас прошел тест на уровень умственных способностей. Результаты были превосходны, Инге и Герхард гордились сыном.

Мануэль, мой одноклассник, тоже был одним из лучших учеников и все работы писал на отлично.

А вот мои достижения можно назвать скромными. Я вообще долго считала себя довольно глупой.

Лет в десять или одиннадцать я залезла в шкаф в спальне родителей. Инге и Герхарда не было дома, а мне хотелось найти подарки на Рождество.

Я нашла открытку и золотую цепочку с подвеской. Открытка была подписана «С любовью, Моника и малышка Шарлотта». Малышка Шарлотта, судя по всему, — моя младшая сестра. Она родилась после того, как мать дала согласие на удочерение.

Родителям я ничего не сказала. Мне было слишком стыдно за то, что я рылась у них в шкафу.

Но зато я узнала, что мать все-таки обо мне помнила.

Когда мне было двенадцать, я поссорилась с приемными родителями и потребовала, чтобы они связались с моей матерью. Дрожа от гнева, я заявила, что хочу ее увидеть. Инге и Герхард сказали, что мне придется ждать своего шестнадцатилетия: только тогда я получу законное право узнать ее адрес и встретиться с ней.

* * *

В 1970-е годы приемные родители обычно пресекали общение ребенка с его биологической семьей, так было принято.

Переход к тому, чтобы подробно рассказывать детям об их семейной истории, осуществлялся постепенно. Каждый ребенок имеет право знать, каково его происхождение, — об этом гласит и Конвенция ООН.

В наше время рекомендуют с самого раннего возраста объяснять ребенку причины его усыновления и, например, хранить альбом с фотографиями его биологических родственников. Приемным родителям следует узнать как можно больше деталей о семейной истории ребенка. Многие дети не осмеливаются задавать об этом вопросы, поэтому инициатива должна исходить от взрослых.

Сегодня сотрудники консультационных центров четко указывают на проблемы, с которыми, скорее всего, столкнется ребенок после усыновления. Согласно исследованиям, приемным детям часто кажется, что их не любят. Они очень не уверены в себе, им сложно учиться и удерживать внимание, они испытывают большую потребность в одобрении. Страх испытать привязанность, а потом снова остаться в одиночестве может приводить к тяжелой депрессии. Часто приемные дети нуждаются в психиатрической помощи.

Нередко дети устраивают приемным родителям суровые проверки. А вы продолжите меня любить, если я буду себя вести отвратительно? Подростковый возраст становится испытанием на прочность в отношениях между усыновленным ребенком и его новыми родителями.

* * *

Я никогда не говорила Инге и Герхарду то, что часто можно услышать от приемных детей. Мол, вы мне не настоящие родители, и нечего мне указывать. У меня такого даже в мыслях не было, я была им очень благодарна. Они приняли меня в семью, подарили новую жизнь и будущее.

Потом, в подростковом возрасте, благодарной мне быть, судя по всему, надоело.

В основе наших ссор всегда лежал вопрос о моей матери. Вопрос, а кто я на самом деле.

За обеденным столом у Зиберов каждый занимал свое место. Даже роли в семье были четко разграничены. Мануэль, высокий и светловолосый, считался лучшим, самым умным и приветливым. С ним никогда не возникало проблем. За ним шел Маттиас, он тоже неплохо учился, был спокойным и рассудительным, но гораздо более своенравным, чем Мануэль с его дипломатичностью.

У меня же была роль жизнелюбивой простачки. Когда за столом заходил разговор о политике или культуре, я демонстративно отворачивалась или зевала.

В 1980-е годы обсуждали Чернобыль и холодную войну. Инге и Герхард принимали деятельное участие в политической жизни. Инге входила в партию «Женщины за мир». На демонстрации против перевооружения мы выходили всей семьей. Герхард, прежде состоявший в Социал-демократической партии Германии, впервые проголосовал за «зеленых». Все вокруг с упоением экономили электроэнергию и сортировали мусор. Одна я отказывалась мыть стаканчики из-под йогурта.

Маттиаса выбрали председателем школьного совета в гимназии, где мы вместе учились. Он был гораздо активнее меня: раздавал самодельные листовки, рисовал транспаранты с перечеркнутыми ракетами «Першинг».

Мануэля интересовала охрана окружающей среды, он занялся ландшафтной экологией. На дверь нашей общей спальни он наклеил плакат «Атомная энергия? Нет, спасибо!».

У каждого из нас по прошествии времени появилась отдельная комната. Моя была в мансарде. Окно выходило на небо. Я положила матрас под окно и наблюдала за облаками. Часами читала книги, уходила в собственный мир.

Иногда моя комната превращалась в зал для чаепитий, где мы собирались с братьями. Мы даже повесили на дверь табличку с надписью «ДНП» — то есть «дискуссия о насущных проблемах». Эти темы мы с Инге и Герхардом не обсуждали: любовные переживания, друзей, мечты и страхи.

Думая о матери, я тогда находила только хорошие стороны, а неприятные воспоминания отгоняла. По вечерам, лежа в постели, пыталась вспомнить, как она выглядела, ее длинные темные волосы. Представляла, как однажды она возникнет в дверях, возьмет меня на руки и приласкает. Она обязательно меня заберет, подарит дорогие красивые вещи и разрешит то, что приемные родители запрещали: краситься, играть с куклами Барби, надевать шелковые чулки.

Мне рано захотелось покинуть родительский дом, уехать из Германии. Обычной семьи у нас так и не получилось, но со стороны это не было заметно. В шестнадцать лет я впервые отправилась на летние каникулы одна, с подружкой. Мы путешествовали на поезде и корабле, были в Париже, Риме, на острове Форментера.

Моя юность была гораздо беззаботнее, чем детство. Я редко вспоминала о матери и в размышления не углублялась. У нас с Маттиасом был девиз — carpe diem, то есть «лови мгновение». Я почти каждый вечер куда-то ходила с друзьями, очень любила вечеринки. По выходным работала на дискотеке Wolkenkratzer[16] в Швабинге. Внизу, у входа, посетителей встречал вышибала. Они поднимались на лифте на верхний этаж. Оттуда открывался потрясающий вид на Леопольдштрассе. Еще был выход на крышу, где летом гости танцевали под открытым небом. В восемнадцать лет я устроилась барменом и считала себя и друзей ужасно крутыми. Выпивать в рабочее время нам не разрешали, но можно было курить. Я дымила как паровоз.

Мне было двадцать, и я сдавала экзамены, когда в Вальдтрудеринг позвонила некая Шарлотта. С ней разговаривал Маттиас. Он передал, что она хочет со мной пообщаться. Я вспомнила открытку из шкафа с подписью «С любовью, Моника и малышка Шарлотта».

Моя единоутробная сестра. Девочка, пришедшая «на мое место». Мать, когда вынашивала ее, согласилась на то, чтобы меня удочерили. Сестра появилась, а я исчезла. По моим подсчетам, ей исполнилось четырнадцать.

Я перезвонила. Приятный юный голос. Шарлотта сообщила, что приезжает в Мюнхен, к отцу. К тому самому Хагену, который избивал мою мать. Он до сих пор снится мне в кошмарах. От Шарлотты я узнала, что они развелись.

Следующим вечером мы встретились с сестрой в кафе. У Шарлотты русые волосы средней длины, на ней была футболка и штаны. Мы долго разговаривали. Она рассказывала о детстве, а потом спросила: «Какие они, твои новые родители? Хорошие?»

Еще она рассказала, как узнала обо мне. Ей попалась на глаза медицинская книжка Моники. В графе «Дети» сверху стояло мое имя. Шарлотта побежала к матери: «Кто такая Дженнифер?» Мать ответила, что я умерла. Не поверив ей, Шарлотта продолжила расспросы. В конце концов мать сдалась. Я не умерла. Меня удочерили.

Моника назвала Шарлотте мою новую фамилию, сестра раздобыла номер в телефонной книге. У нашей семьи была своя телефонная линия, поскольку мы всегда подолгу разговаривали.

Мы с Шарлоттой спонтанно решили встретиться снова через день. Отправились в Штарнберг и гуляли у озера. Светило солнце, мы целый день провели вместе. Странно было вдруг обрести сестру, но в то же время классно. Правда, меня не покидало ощущение, что с ней что-то не в порядке.

Через пару дней после встречи с Шарлоттой мать позвонила Инге и Герхарду. Она попросила о встрече с ними в нашем доме в Вальдтрудеринге. Для меня это было чересчур. Прошло столько лет, и мне хотелось увидеться с матерью наедине. Я предложила такой вариант: сначала она пообщается с Инге и Герхардом, а потом уже со мной в каком-нибудь кафе в центре.

* * *

Моника Гёт встретилась с Дженнифер в 1991 году. К тому времени она уже давно развелась с Хагеном. Под конец брака он угрожал ей пистолетом, и она вызвала полицию.

Работая секретаршей в Мюнхенском университете, Моника познакомилась с Дитером, будущим вторым мужем. Он был противоположностью Хагену: спокойный, добродушный, приветливый. Моника говорила, что выиграла в лотерею. После свадьбы она взяла фамилию мужа и в обществе стала представляться по-новому. Дитер получил назначение в сельскую местность, и они с Моникой и Шарлоттой переехали в небольшую деревню в Баварии.

Шарлотта начала принимать наркотики. Еще подростком она подсела на героин и потом долгие годы боролась с зависимостью.

На встречу с Зиберами Моника приехала с мужем. Инге и Герхард накрыли стол в саду под яблоней. Также на встрече присутствовал Маттиас.

Инге отметила, что Моника стала куда общительнее. «Она вела себя очень любезно и деликатно. Сказала, что, если бы я могла и ее саму удочерить, жизнь ее сложилась бы удачнее. Такая похвала меня обрадовала и растрогала». По мнению Маттиаса, разговор вышел напряженным и холодным, мать Дженнифер сильно нервничала.

Через некоторое время Инге сказала Монике: «Вам пора. Наша общая дочь вас ждет».

* * *

В кафе на Винер-плац в Мюнхене я сидела довольно долго. Я не сразу узнала мать в женщине со светло-каштановыми волосами до плеч. Она зашла внутрь в сопровождении мужчины. 15 лет назад, когда мы виделись последний раз, волосы матери были длинные, черные. Мне они очень нравились.

Она зашагала прямо ко мне. Я встала. Мы неловко обменялись рукопожатием. Было обидно, что она взяла с собой мужа. Почему не пришла одна? Я хотела пообщаться с ней с глазу на глаз.

Тем не менее я была рада видеть ее спустя столько времени. Я трещала без умолку, пытаясь произвести впечатление. Рассказывала, как сдавала экзамен на аттестат зрелости и путешествовала по Франции. Я упомянула, что, возможно, скоро поеду к подруге в Израиль. Мать не отреагировала.

Она держалась замкнуто, в основном молчала. Я не осмелилась задать ей вопросы, которые меня по-настоящему волновали. Почему ты меня бросила? Почему мы перестали видеться? Как умерла Ирен?

Столько воды утекло. Мы сидели друг напротив друга, и пропасть между нами становилась все больше.

На прощание мы снова обменялись официальным рукопожатием.

Я надеялась встретиться с ней еще раз, но мать больше не звонила. Звонка не было ни через неделю, ни через месяц, ни через год.

Впрочем, и я не предпринимала никаких шагов. Это не было сознательным решением. Мне казалось, что она сама позвонит, она же моя мать. С Шарлоттой я тоже не пыталась связаться, поскольку они жили вместе.

Через несколько лет после той встречи в кафе мой первый психотерапевт выписала мне антидепрессанты. Она расспрашивала о матери, и у меня вдруг голова пошла кругом. Встреча с Моникой пронеслась перед глазами, как в кино. Я поняла наконец, что мать не хочет поддерживать со мной отношения и что она не позвонит.

Прощание в кафе не было искренним. Она не забыла позвонить снова, она просто не хотела этого делать. Почему? Неужели я так мало для нее значила? Несколько месяцев меня раздирали ярость и тоска. Но хуже всего было ощущать бессилие.

Когда у меня началась депрессия, я порой целый день сидела, держа на коленях фотоальбом. Рассматривала снимки из раннего детства и пыталась все вспомнить. Я обращалась к Инге и Герхарду с вопросами, которые следовало задать гораздо раньше. Какое у меня было настроение, когда я виделась с матерью? Как мы с ней здоровались? Я ее обнимала на прощание? Были ли эти объятия теплыми? Догадывались ли Инге и Герхард, что Монику избивает муж? Приемные родители удивились моему решению поднять эти темы спустя столько лет. Они признались, что не могут назвать наши с матерью объятия сердечными. И она никогда им не рассказывала про Хагена.

Я долгие годы никому не задавала подобных вопросов, только самой себе. Иногда проскакивала мысль позвонить матери, но до этого так и не дошло.

И вот я наконец пишу ей письмо, после этого мы разговариваем по телефону. Спрашиваю, как поживает Шарлотта. Мать дает мне ее номер. Я звоню сестре, мы договариваемся о встрече. Сначала увижусь с сестрой, а потом с матерью.

Глазам не верю — Шарлотта выглядит прекрасно. Длинные распущенные волосы, красиво очерченный рот. Никто бы и не заподозрил, через какие испытания она прошла. Мы разговариваем о детстве, которое у нас прошло порознь, и о нашей общей матери. Складывается впечатление, что эта беседа будит в Шарлотте неприятные воспоминания. Приезжая маленькой девочкой в Хазенбергль, я становилась невольным свидетелем того, как рушится брак матери и Хагена. Шарлотта провела в этом доме все детство, наблюдая, как они ссорятся.

Замечаю, что беседа ее выматывает, и мне становится жаль сестру. Я бы с удовольствием встретилась с Шарлоттой снова, но не знаю, как она к этому отнесется. Не слишком ли много я ей задаю вопросов? Зачем рассказываю, как училась за границей и путешествовала, — о том, чего она была лишена? Мне не хочется делать ей больно.

Снова сержусь на мать. Почему она не уберегла Шарлотту? Но хватит уже злобы. Я хочу поговорить с матерью открыто, без предвзятости.

Мне бы хотелось наладить с ней отношения. Наши жизни параллельны друг другу, но, как бы то ни было, мы связаны. Я тоже несу на себе крест семейной тайны.

* * *

Дженнифер Тиге быстро поняла, что Амон Гёт был преступником. Моника потратила на это годы.

Самоубийство Рут Ирен в 1983 году изменило мнение Моники об отце. «До этого я была настроена против него. После смерти Ирен у меня вдруг появилось ощущение, что я должна встать на его защиту. А иначе кто бы это сделал? Мне хотелось в конце концов примириться с Амоном. Тогда Ирен обрела бы покой».

В 1994 году в кинотеатрах Германии начали показывать фильм «Список Шиндлера». Моника не смогла досмотреть его до конца. Всякий раз, когда Рэйф Файнс в роли Амона Гёта доставал оружие, Моника думала: «Хватит! Хватит уже!»

После похода в кино она три дня лежала в постели. Врач, которого вызвал муж, диагностировал нервный срыв.

Тогда Моника решила докопаться до истины. Она исследовала документы в архивах, несколько раз ездила в Краков и Освенцим. Встречалась с выжившими из Плашова. Она приходила на эти встречи, ощущая вину, стыд и неуверенность в себе. Иногда бывшие узники признавались, что в ее присутствии чувствовали скованность, некоторые даже не выдерживали и уходили, поскольку она внешне напоминала своего отца.

О преступлениях Амона Гёта Моника говорила: «Я верила, что все это правда, но жить с таким знанием не могла. Отца трижды вешали во время казни, мать покончила с собой, — я уже начала думать, что и меня ждет похожий финал».

Моника прошла своего рода публичную терапию, но не под руководством врача. Во время долгого, мучительного интервью режиссер-документалист Маттиас Кесслер не дал ей закрыться от злодеяний отца, а потом на основе разговора выпустил книгу, которую летом 2008 года нашла в библиотеке Гамбурга Дженнифер Тиге.

В 2006 году Моника Гёт встретилась с Хелен Розенцвейг, и об этом Джеймс Молл снял документальный фильм. Обе женщины плакали. Их беседа пронизана непониманием. Моника Гёт раз за разом повторяла фразы, которые ей внушали с детства. Она сказала, что Амон Гёт расстреливал евреев, только чтобы остановить передачу инфекционных заболеваний. Хелен Розенцвейг остолбенела. Она прервала Монику на полуслове и закричала: «Моника, да вы в своем уме? Замолчите немедленно!» Через два года, в 2008-м, Дженнифер Тиге нашла книгу о матери, и на следующий же день по немецкому телевидению впервые показали фильм «Наследство» с подзаголовком «Отец-убийца».

Под конец фильма Моника раскаивается. «Я больше не пыталась защищать Амона. Я молча сидела и слушала Хелен».

Только в сорокалетнем возрасте Моника окончила школу, потом сдала экзамен на знание латыни, выучила древнееврейский. Она любила еврейскую музыку и прочла множество трудов, посвященных Холокосту. Сейчас ей около 70 лет, и она все еще каждый день борется с призраками прошлого.

* * *

Через пару часов я увижу мать.

Пока еду, дрожу от напряжения. Так хочется, чтобы семейное проклятье рассеялось, чтобы наконец наступил мир.

Меня сопровождает Гётц, но на встрече его не будет, он подождет в гостинице. Мать тоже придет без мужа.

Нас будет только двое: мать и дочь.

На пути к баварскому городку на зеленых лугах то и дело мелькают стада овец.

Мы договорились встретиться в ресторане при гостинице, где мы с мужем сняли номер. Я устраиваюсь и жду. К назначенному времени она не приходит. Я не беспокоюсь. Использую это время, чтобы настроиться. Но потом все равно начинаю нервничать. Выхожу на улицу. И вот мать появляется. Говорит, что застряла в пробке. Радуюсь, что она все-таки пришла.

Когда мы виделись в кафе в центре Мюнхена, мне было двадцать. Всё не так, как на прошлой встрече: мать больше не кажется мне чужой. Я столько раз пересматривала фильм с ней.

Обсуждаем городок, в котором она живет, — безопасная тема для беседы. Мать внимательно на меня смотрит и говорит, что я похожа на Ирен. Манера одеваться та же: сумочка сочетается с обувью. Звучит как упрек.

Моника рассказывает о бабушке и часто упоминает Амона Гёта, словно со времени его комендантства прошла пара лет, словно бабушка покончила с собой только вчера. Мать говорит, что она живет с мертвецами.

В одном из интервью она обмолвилась, что чувствует себя предательницей, когда плохо отзывается об Амоне Гёте, поскольку Рут Ирен называла его главной любовью своей жизни. Но, оставаясь верной матери, Моника остается верной и Амону Гёту. Это рождает неразрешимый конфликт в ее душе.

Возможно, разница между матерью и мной (вторым и третьим поколением) заключается в том, что я намного свободнее в суждениях. Я с любовью вспоминаю бабушку и осуждаю ее отношения с Амоном Гётом.

Мне хочется встряхнуть мать за плечи и закричать: «Ты живешь здесь и сейчас! Поговори со мной! Хватит уже о родителях! Подумай о себе и обо мне! Смотри вперед, а не назад!»

Я прочла много книг о потомках нацистов. Как оказалось, судьба моей матери была вовсе не уникальной, а типичной для представителей второго поколения — для детей военных преступников. Большинство страдает из-за семейного наследия. У большинства развалились семьи.

Принимая это во внимание, я начинаю видеть ситуацию под другим углом. Мать отказалась от меня не потому, что со мной было что-то не так, а потому, что она сама с собой не могла справиться.

* * *

Конец эпохи нацизма стал также временем семейных драм.

Дети видных национал-социалистов разрывались между их восхвалением и безграничной ненавистью к ним, которая часто переходила в ненависть к себе. В основе этого чувства лежало прошлое, и оно не отпускало.

Гудрун Бурвиц, дочь Генриха Гиммлера, принимала активное участие в деятельности неонацистов. Она занималась сбором пожертвований для нацистских преступников. Вольф-Рюдигер Гесс, сын заместителя Гитлера Рудольфа Гесса, до конца жизни пытался вернуть отцу доброе имя. Вольф-Рюдигер с гордостью сообщил находящемуся в тюрьме отцу, что второй внук появился на свет в день рождения фюрера.

А Беттина Геринг, внучатая племянница главнокомандующего силами люфтваффе Германа Геринга, сделала стерилизацию, «чтобы не плодить монстров, распространяя по миру наследников Геринга»[17]. Историк Таня Гетцер брала интервью у потомков нацистских преступников. По ее словам, Беттина Геринг не единственная приняла решение о стерилизации и не захотела иметь детей. «Таким образом, нацистская идеология, делящая людей на достойных и недостойных, продолжает существовать во втором и третьем поколении. Она действует на потомков разрушительно: те чувствуют, что их жизнь не обладает ценностью».

Никлас Франк, сын Ганса Франка, гитлеровского генерал-губернатора оккупированной Польши, по сей день хранит в бумажнике фотографию трупа отца со сломанной шеей после повешения. Никлас Франк говорит, что так он каждый вечер вспоминает, что его родителей казнили и что это было справедливое наказание. В книге «Отец» (Der Vater) Франк пишет: «Я до сих пор чувствую себя марионеткой отца. Он и после смерти дергает за нитки».

Никлас говорит о сестре Бригитте, что «ее погубил отец». Бригитта покончила жизнь самоубийством в 46 лет — именно столько было Гансу Франку, когда его казнили.

Многие потомки нацистов на протяжении всей жизни не могут избавиться от тени предков.

Существуют разные способы от них отделиться. Карл-Отто Заур не стриг коротко волосы, поскольку у него перед глазами стоял безупречно выбритый затылок отца. Того тоже звали Карл-Отто Заур, и он был доверенным лицом Альберта Шпеера, рейхсминистра вооружения и военного производства. Моника Гёт изучала древнееврейский.

* * *

Сейчас Беттина Геринг живет в Нью-Мексико. Теперь она говорит только по-английски и носит фамилию бывшего мужа. Понятно, почему она не хочет быть Геринг, но в ее решении о стерилизации заключено неверное послание. На самом деле нацистского гена не существует.

Книги Никласа Франка, посвященные его родителям, — «Отец» и «Моя мать-немка» (Meine deutsche Mutter), — я так и не осилила. Это значимые произведения, но мне они не понравились. В целом это тексты не о его родителях, а о страданиях самого Никласа из-за родителей. Каждая строчка — яростный протест, полный ненависти и самобичевания. Но ненависть ни к чему не приводит.

Застывание в прошлом жертвам не поможет. Это не способствует исследованию и осмыслению национал-социализма.

Многие дети преступников прячутся за могучими фигурами отцов, определяя себя через призму прошлого. Но кем они будут в настоящем, когда выйдут из тени отцов и матерей? Что от них останется, какое они займут место в жизни?

Малгожата сопровождала не только меня на вилле Амона Гёта в Кракове. Она показывала дом и Никласу Франку, и моей матери.

Для них обоих родители играли жизненно важную роль. Мать настроена менее агрессивно, чем Никлас, но, я это чувствую, тоже думает, что не имеет права на свою жизнь и счастье.

Моника считала себя обязанной отвечать за поступки отца и за то, что ее мать так и не раскаялась.

Если постоянно себя казнить и проклинать, это сказывается на состоянии психики. Самоистязания и страдания по поводу прошлого передаются и детям.

В Израиле я познакомилась с несколькими людьми — жертвами Холокоста. Они погружались в свою боль, и следующие поколения впитывали их страхи. Детям выживших и детям нацистских преступников нанесены абсолютно разные травмы, но механизм передачи похож.

Я не хочу так же, как мать, всю жизнь находиться в заложниках прошлого, в тени Амона Гёта.

Хорошо, что такие люди, как Никлас Франк и моя мать, ходят в школы и рассказывают о родителях. Но это не мой путь. Я хочу открыть историю своей семьи израильским друзьям и их детям. Надеюсь, у меня это получится. Я хочу поделиться с ними своей судьбой.

Я намерена двигаться дальше. Вести обычную жизнь. Здесь не существует наследственного долга. Каждый имеет право на собственную биографию.

* * *

Третье поколение потомков нацистов оценивает предков трезво и без ложных оправданий.

Если дети оправдывают преступления отцов, то внуки распутывают взаимосвязи. Внуки анализируют неоднократно повторенные семейные легенды, выясняют, что правда, а что искажено или замолчано.

Преступления предков и, главное, замалчивание этих преступлений продолжают воздействовать на потомков по сей день. Историк Вольфганг Бенц отмечает: «Менталитетные особенности национал-социализма и его далекоидущие последствия остаются актуальной проблемой».

Ученые называют это семейным «картелем молчания». Катрин Гиммлер объяснила передающуюся из поколения в поколение полуправду «узами принципов». Проведя исследование, она смогла доказать, что ее дед — брат Генриха Гиммлера — и другие члены семьи извлекали выгоду из его положения в обществе. Они отчасти активно поддерживали политику уничтожения.

Остальные внуки отстаивают мнение, что прошлое остается в прошлом. Писатель Фердинанд фон Ширах в статье для журнала Spiegel приходит к четким выводам, излагая историю своего деда, рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха.

Он пишет: «Вина моего деда — это вина моего деда. Согласно постановлениям Верховного федерального суда, вину возлагают на конкретного человека. Так вот, современный мир меня больше интересует. Я исследую правосудие послевоенного времени, судебную власть Федеративной Республики Германия, которая выносит жестокие приговоры. Пишу о судьях, которые за убийство нацистского преступника приговаривали к пяти минутам лишения свободы. <…> Мы думаем, что находимся в безопасности, но на самом деле наоборот: мы рискуем снова потерять свободу. И тогда мы потеряем все. Теперь это наша жизнь и наша ответственность. <…> Ты тот, кто ты есть. Вот мой ответ на расспросы о деде. Я долго его обдумывал».

* * *

Вряд ли можно полностью отделиться от прошлого. Оно проявляется в наших детях, хотим мы этого или нет. Я изучила биографии многих потомков нацистских преступников. Третье поколение больше не отрицает событий Третьего рейха, оно их полностью признает, но тем не менее факты иногда скрывает. Мне это чуждо. Рассказы потомков о семейной истории зачастую кажутся слишком теоретическими, трудно поставить себя на их место.

Все-таки исследование преступлений предков не предполагает академической полемики. Это разрушает семью.

Прошлое проявится и в моих детях. Они еще маленькие. Скорее всего, через несколько лет они с классом посмотрят «Список Шиндлера», и им не будет стыдно. Я надеюсь, они честно и откровенно поделятся историей семьи.

Мы преодолеем наследие прошлого и отпустим его только в том случае, если будет откровенны. Чувство, что ты должен скрывать свою личность, разрушает тебя изнутри.

Вот почему я была потрясена, когда узнала правду, которую мать от меня скрывала. Семейная тайна бросила тень на ее детство и юность, а может, и на всю жизнь. Из-за матери я тоже росла с этим багажом. Слишком поздно я обо всем узнала.

Надеюсь, она поймет, как мне было тяжело. Я бы хотела получить от нее хоть каплю сочувствия: все эти годы меня не отпускала тоска. Когда я докопалась до прошлого, у меня словно камень с души свалился.

Мы с матерью проговорили больше двух часов — да все не о том. Я осторожно пытаюсь подвести беседу к теме Холокоста и расспрашиваю о своем детстве.

Забеременев, Моника переехала к Рут Ирен. Они обсуждали, смогут ли вырастить меня в ее квартире. Приют рассматривался только как временное решение.

Когда я появилась на свет, матери было сложно управляться со мной. Бабушка, наоборот, мной восторгалась и постоянно повторяла, какая я славная и спокойная. Я не кричала, не плакала. Бабушка любила со мной гулять и ходить за покупками. Ирен и так выделялась из толпы, а с темнокожим ребенком на руках — тем более. Она выставляла меня напоказ, как куклу. Ей нравилось все необычное. Однажды меня в детской коляске с гордостью катал по Английскому саду трансвестит Лулу, которому бабушка сдавала комнату.

Впервые слышу от матери историю происхождения моего имени: Дженнифер Аннетт Сюзанн. Имени Дженнифер я обязана послевоенному периоду американской оккупации. Матери понравилось его иностранное звучание.

Имя Аннетт предложила бабушка. Сказала, что оно очень красивое.

Третье имя — Сюзанн — должно было напоминать о Сюзанне из Плашова. Поскольку у Амона Гёта служили две горничные с одинаковыми именами, Хелен Хирш и Хелен Розенцвейг, он называл Хелен Хирш Леной, а Хелен Розенцвейг — Сюзанной.

После войны бабушка часто рассказывала о горничных из Плашова. В детстве матери казалось, что Лена и Сюзанна — их родственницы. Каково им пришлось на вилле Гёта, мать узнала гораздо позже.

Третье имя мне дали в честь еврейки, выжившей в концлагере. За ней я внимательно следила, смотря документальный фильм о ее встрече с моей матерью в Кракове. Судьба Хелен оставила в моей душе глубокий след.

Расспрашиваю мать об удочерении. Мысль о нем впервые возникла, когда я однажды выразила желание иметь такую же фамилию, как у братьев. Мать обсудила это с Ирен, и та сказала: «Давай, почему бы и нет, я к ним ездила, мне они понравились».

Вначале удочерение казалось матери делом абсолютно формальным. Она думала, что облегчит жизнь мне и моим приемным родителям. Только потом она поняла, что больше не имеет права меня посещать. Ее это очень рассердило и раздосадовало.

Поскольку матери нельзя было со мной видеться, она время от времени проезжала мимо нашего дома в Вальдтрудеринге, иногда ее сопровождала бабушка.

Увидев большой красивый дом, в котором я тогда жила, мать однажды произнесла: «Что ж, прекрасно. Грех жаловаться».

Она примирилась с тем, что меня удочерили.

Мать видела только внешнее: дом, сад, атрибуты жизни среднего класса. Откуда ей было знать, что меня разрывает на части?

Впрочем, она и сейчас этого не видит. Не спрашивает, как мне жилось у Зиберов, чего недоставало, скучала ли я по ней.

Для нее все однозначно: согласиться на удочерение оказалось самым правильным решением, в результате которого у меня было сказочное детство.

Она считает, что мне повезло избавиться от фамилии Гёт и не тащить на себе бремя семейной тайны. Она так и не поняла, что незнание — бремя куда тяжелее.

Разговор длится уже четыре часа. Мать начала изучать древнееврейский, но до сих пор не спросила, что меня привело в Израиль.

Я пытаюсь поставить себя на ее место, быть осторожной и понимающей. Не задаю слишком много вопросов, ничего не требую от матери. Теперь я в роли родителя, а она в роли ребенка. Как будто это я должна защитить ее, помочь ей.

Вечером мать пригласила нас с Гётцем на ужин. Она живет в небольшой деревушке у леса. Вокруг дома разбит красивый сад, видно, что мать за ним ухаживает.

Когда мы приходим, мать с Дитером еще хлопочут у плиты. На кухне выпиваем по бокалу вина, потом рассаживаемся за столом и беседуем. Муж впервые видит мою мать. Он тоже замечает, что она говорит в основном о родителях.

Моника рассказывает, как однажды спросила Ирен: «Почему папа не Оскар Шиндлер? Почему он Амон?» Та ответила: «Если бы твоим отцом был Оскар, а не Амон, тебя бы на свете не было».

Мать снова сравнивает меня с Ирен, но в хорошем смысле. Мы рассматриваем бабушкины фотографии, и вдруг Моника говорит: «Выбирай». Я указываю на снимок Ирен, где она в профиль. Бабушка выглядит именно такой, какой я ее помню: элегантность, непринужденный вид, на плечах платок.

Мать отдает мне фотографию, а потом вручает маленькую коробочку из-под сигар. Внутри — любимый бабушкин золотой браслет. Мать говорит: «Дарю». Мне сразу понравилось изящное украшение, хотя первое время я нерешительно держу его в руке. Вдруг оно из лагеря? Вдруг оно украдено или сделано из золотых зубов узников? Услышав, что браслет принадлежал еще моей прабабушке, принимаю подарок. Я очень рада такому жесту.

С тем, что мать говорит только о прошлом, приходится смириться. Думаю, эта встреча — только начало.

Здороваясь, мы пожали друг другу руки. На прощание коротко обнимаемся.

Теперь у меня есть мама.

* * *

Дженнифер Тиге с улыбкой рассказывает о встрече с матерью. На руке у нее бабушкин браслет.

Маттиас вспоминает: «После встречи с матерью для Дженни на первый план вышла ее биологическая семья. Она теперь по-другому оценивала годы жизни в доме приемных родителей».

Инге Зибер называет то время «вторым после переходного возраста отчуждением Дженнифер от семьи»: «После встречи с Моникой она стала относиться к нам слишком категорично. Мы с мужем очень переживали». Инге тяжело восприняла, что Дженнифер, прочитав книгу, вдруг начала называть ее по имени. «Меня это убило», — говорит Инге. Лишь иногда Дженнифер оговаривается и снова называет ее мамой.

Перед второй встречей, на этот раз с матерью и Шарлоттой, Дженнифер гостит у приемных родителей в Вальдтрудеринге.

Герхард Зибер гуляет с сыновьями Дженнифер Тиге по саду. Он посадил для внуков «древа жизни»: реликтовое дерево гинкго для Клаудиуса и яблоню для Линуса. Он подводит внуков к совсем юным деревцам. «Дедуль, мы скоро встретимся с мамой нашей мамы», — заявляет Линус, младший сын Дженнифер.

Когда Дженнифер с мужем и сыновьями уезжают, Зиберы машут им вслед.

* * *

Я нахожусь в предвкушении второй встречи с матерью. На этот раз мы соберемся вместе: с Шарлоттой, моим мужем и детьми. Семейная встреча в Страстную пятницу. «Моя семья» — даже не верится, что я это произношу.

Мне бы хотелось привнести легкость в наши отношения. Надеюсь, мы этого достигнем, если в деталях обсудим семейное прошлое. Будет здорово, если у нас получится сделать нечто подобное вместе.

Однажды, ухмыльнувшись, я сказала Шарлотте: «А вдруг настанет день, когда мы соберемся у рождественской елки?» Это вряд ли когда-нибудь произойдет. У меня есть приемная семья, и она остается со мной. Но я была бы рада, если бы моя мать с Шарлоттой тоже стали частью моей жизни.

Монике представился шанс после стольких лет вернуть дочь.

С матерью было очень интересно разговаривать с глазу на глаз. Я столько узнала о ней и о бабушке. Нашлись кусочки пазла, которые отсутствовали в моей биографии.

Основные сведения о жизни матери я почерпнула из книги, но теперь в ее истории появился еще один важный герой — я. Было обидно, что мать ни разу не упомянула меня в книге. По ее словам, она так поступила, чтобы меня защитить, дать возможность начать новую жизнь.

Мать не привыкла в себе сомневаться, поэтому живет в своем мирке. Она часто выглядит чопорной, выражается резко и категорично, но, я уверена, за этим фасадом скрывается милая женщина, которая нуждается в любви.

Я знаю, какой путь она прошла. Мать раз за разом переживала нервные срывы, в прошлом остался кошмарный первый брак — и теперь она ведет вполне нормальную жизнь. Я думаю, она многое не принимает близко к сердцу, поскольку таким образом защищается.

Муж останавливает машину у ресторана, в котором назначена встреча. Мы выходим и видим Шарлотту. Она выглядит очень уставшей. Сестра замечает у меня на руке золотой браслет. Объясняю, что мне его подарила мать, он принадлежал Ирен. Шарлотта молча смотрит на него.

Мать с Дитером уже внутри. Мы обедаем, а потом идем гулять в Английский сад. Прокатившись на лодке по озеру Клейнхессенлое, мы ведем детей на игровую площадку.

Со стороны встреча как встреча, но я все-таки ощущаю дистанцию. Хочется сердечной, менее отстраненной атмосферы. Я надеялась узнать больше не просто о какой-то пожилой даме, а о родной матери. После первой встречи я себя убеждала, что все в порядке. Теперь же я спустилась с небес на землю и поняла: Моника не стремится к близости со мной. Такой уж у нее характер, она практически не выражает материнских чувств.

Мне почти 40 лет, ей 76. Я уже давно не малышка, которую надо кормить из бутылочки и помогать делать первые шаги. Все, что мать пропустила, все, что мы обе упустили, — этого уже не нагнать.

Мы еще раз встречаемся через четыре дня после Страстной пятницы. Идем на могилу к бабушке.

Я попросила показать, где похоронена Рут Ирен. Мне очень важно, чтобы мы с матерью отправились туда вместе. Встречаемся у мюнхенского продуктового рынка. Покупаю цветы, потом мы отправляемся на кладбище Нордфридхоф. Мать часто туда ездит. Похоже, со своей матерью она наконец-то примирилась.

Проходим через ворота. Кладбище огромное. Повсюду высокие старые деревья, к могилам ведут узкие дорожки. Ирен похоронена рядом с Агнес Кальдер. Могила красивая, ничего лишнего. Мы сажаем анютины глазки. Для меня то, что мы обе здесь, — значимое событие. Перед могилой Ирен я прошу мать: «Если ты больше не захочешь со мной общаться — хорошо, я буду уважать твое решение. Но, пожалуйста, попрощайся со мной, не исчезай, как в детстве».

Потом мы несколько раз созваниваемся. И больше ничего. Отправляю ей посылку, но она трижды возвращается. Пишут, что «не принято адресатом». Звоню, никто не берет трубку. Включаю автодозвон. Бесполезно.

* * *

Над дверью дома Моники Гёт висит табличка «Шалом». Это слово означает «мир», но мир здесь не ощущается.

С посещения кладбища миновало несколько месяцев. Моника сидит на террасе под навесом из дикого винограда. Ее муж испек торт и сварил кофе. Конец лета, теплый день, летают мухи. Моника Гёт говорит без остановки, время от времени прихлопывая мух. Она ужасно сбивчиво излагает свою историю, в центре которой «те самые Амон и Рут». Она то спокойно улыбается, то вдруг шипит и осыпает свою искалеченную семью проклятьями.

По словам Моники, она всегда старалась защитить Дженнифер, отгородить ее от «гётовского дерьма».

Дженнифер для нее в первую очередь дочь Зиберов. Что она, имея такую потрясающую приемную мать, хочет от Моники?

Родитель — тот, кто воспитал, считает Моника Гёт.

Она не понимает, что от нее нужно чужой дочери. Почему она так упорно утверждает, что горькая правда лучше молчания и что самая ужасная родная семья лучше, чем никакая.

Сначала Моника очень обрадовалась звонку Дженнифер, но оказалось, что у ее дочери совсем другой темперамент. Пылкое желание Дженнифер все исправить, собрать семью воедино оглушило Монику. Ее дочь будто написала сценарий, по которому у них сейчас должна состояться сцена примирения. Но после многолетнего молчания отношения восстанавливаются очень медленно. А может, их и вовсе поздно восстанавливать.

Дженнифер снова увидит мать только на экране: с Моникой Гёт вышло новое интервью. Израильский режиссер-документалист уговорил ее пообщаться об отце, Амоне Гёте. Снова и снова соглашаясь на подобные встречи, Моника Гёт при этом хочет одного — чтобы ее оставили в покое.

Теперь она занимается воспитанием внука, сына Шарлотты. Вот как Моника о нем отзывается: «Он — вся моя жизнь. Я делаю для него то, что с радостью сделала бы для своего отца, будь он маленьким мальчиком».

Шарлотта выбрала для сына еврейское имя и добавила к нему имя деда — Амон. Так у племянника Дженнифер Тиге появилось двойное имя.

* * *

Меня никогда не покидало чувство, будто я часть мобиля, подвесной игрушки. Все элементы связаны друг с другом невидимыми нитями. Если один двигается, остальные раскачиваются вместе с ним. Я застряла в самом низу, а наверху двигаются главные персонажи.

В центре — Амон Гёт. Он источник несчастья. Он давно мертв, но все равно стоит надо всеми и дергает нас за ниточки, оставаясь в тени. Удочерение на время вырвало меня из системы семьи Гёт, это были мирные годы. Но я остаюсь частью целого, важной фигурой с краю.

Мне хочется распутать этот мобиль, размотать старые узелки. Тогда ужасные события перестанут сотрясать мою семью.

Может, я слишком возомнила о себе.

Бабушкин портрет в серебряной рамке стоит у нас дома рядом с фотографиями моих детей и друзей.

Иногда я навещаю могилу Ирен. Зажигаю лампадку, ставлю в вазу свежие цветы. Я не хочу здесь ничего менять. Что скажет мать? Она годами ухаживает за могилой.

Надгробие сильно заросло, но я не решилась очистить его.

Глава 5. Внуки пострадавших: друзья в Израиле

Ты, случаем, не из семьи Обамы, а?

К Дженнифер Тиге обратился торговец в Старом городе в Иерусалиме, 2011 год

Я снова в Израиле. Наконец-то.

Тель-Авив стал еще больше. Магистрали будто вдвое шире, в небо утыкаются новые высотки. В центре города по-прежнему полно полуразрушенных зданий, фасады домов грязные, виден результат воздействия выхлопных газов и соленого воздуха. На фоне таких зданий кажутся ярче недавно отремонтированные дома.

На тихой узкой Рехов Энгель, среди пальм и цветущих кустарников, стоит дом, в котором я снимала комнату в коммунальной квартире, когда мне было чуть за двадцать. Именно здесь, много лет назад, я сидела перед телевизором и смотрела «Список Шиндлера».

Солнце, соленый воздух, гортанное звучание иврита, — все такое знакомое. Вот только я теперь другая.

Когда я приехала сюда 20 лет назад, чтобы навестить подругу Ноа, я была молодой, любопытной, беспечной. Сейчас я возвращаюсь сюда внучкой Амона Гёта.

Думая о Ноа, я впервые приехала в Израиль.

Думая о ней же, я не решалась вернуться, почти три года назад узнав о своем прошлом.

Мы с Ноа познакомились в Париже. В 1990 году я окончила школу, после чего на год переехала в столицу Франции. Я присматривала за детьми одной супружеской пары и посещала курсы в Сорбонне. Одновременно с этим я готовила портфолио для художественной школы. После учебы в Париже мне хотелось изучать графический или коммуникационный дизайн.

Мы встретились на уроке рисования с натуры. Обе изо всех сил старались соблюсти пропорции модели. После занятия мы стояли в коридоре и долго болтали.

Мне понравилась бойкость и чувство юмора Ноа. У нее были длинные светлые волосы и зеленые глаза. Она откровенно рассказывала о себе и своих чувствах. Однажды Ноа призналась, что бывают дни, когда все по-другому. Она их называла camera days, дни камеры. Мне знакомо это чувство: бродишь молча по городу и наблюдаешь, как мир приближается и отдаляется. Ноа сумела подобрать название для ощущения, которое трудно выразить словами. Я оценила эту ее способность и особый взгляд на мир.

Ей, как и мне, было двадцать с небольшим, в Париже она жила с отцом. Он художник, получил там грант. Зимой отец Ноа носил исключительно черное, а летом — белое.

Мама у Ноа юрист. Она часто ездила в Германию по делам, в том числе в Мюнхен. Подростком Ноа несколько раз там побывала. Она пыталась вспомнить слова по-немецки, которые тогда выучила: «Спасибо. Пожалуйста. Здравствуйте».

Алфавит иврита она написала мне на салфетке. Меня удивило направление письма справа налево. Ноа рассказывала об Израиле так, словно ничего необычного в ее стране не было.

Через год я уехала из Парижа. В университеты, куда я подала документы на изучение дизайна, меня не приняли. Я решила отправиться к Ноа в Тель-Авив. «Как скоро тебя ждать в Израиле?» — спросила она у меня на прощание.

Самолет из Мюнхена в Тель-Авив летит четыре часа. Ноа ждала меня у себя в квартире. Радостно распахнув дверь, подруга первым делом показала комнату, в которой я буду спать. На балконе сидела ее соседка Анат — чуть старше Ноа, с рыжеватыми волосами. «Анат, это Дженни», — представила меня Ноа. Мы с Анат пожали друг другу руки. Почти сразу Ноа потащила меня на улицу: она хотела отметить встречу в каком-нибудь особенном месте.

Поймав такси, мы отправились в южную часть Тель-Авива, на набережную. Через полчаса мы остановились у грунтовой дорожки. Выскочив из машины, я огляделась. Внизу было море. Прямо перед нами находился заполненный людьми бар под открытым небом.

Бар назывался Türkis[18]. На зеленой траве стояли шезлонги и качели с навесом. К бару стекалось все больше и больше людей. Местные девушки казались мне невероятно красивыми благодаря их длинным темным кудрявым волосам.

Оглядываясь назад, я затрудняюсь сказать, чего я тогда ожидала. Но уж точно не бесшабашных людей, качающихся на качелях посреди пальм и разноцветных зонтиков и глядящих на море под расслабляющую музыку.

Благодаря урокам истории и репортажам об Израиле я знала, что там непрерывно действует чрезвычайное положение[19]. Я размышляла о Холокосте и об интифаде. Представляла запуганных людей в стране, где на каждом шагу может взорваться бомба.

Я увидела город, построенный на песке, с белыми зданиями в стиле баухаус, которые стоят на опорах, за счет чего морской воздух гуляет по улицам.

Думала, здесь будет тяжело. Здесь оказалось легко.

В тот вечер в Израиле я поняла: хочу остаться здесь, на этой земле!

Я устроилась рядом с Ноа на теплой траве. Мы стали смотреть, как медленно заходит солнце.

* * *

Слово «Тель-Авив» означает «весенний холм». Евреи-переселенцы назвали так основанное в 1909 году небольшое поселение в песчаных дюнах у Средиземного моря[20].

После 1933 года множество евреев из Европы искали убежища в Палестине. Они хотели создать свою страну, потому что в других их убивали.

Одни своевременно покинули Германию и территории, оккупированные немецкими войсками.

Другим не удалось скрыться от национал-социалистов. После войны, выйдя из концлагерей вроде Плашова, сломленные физически и духовно, они отправились в Палестину.

Сегодня в темных выставочных залах Яд ва-Шем, мемориального комплекса Холокоста, можно увидеть свидетельства нацистских преступлений. Там висит и фотография коменданта концлагеря Плашов Амона Гёта. На снимке он в униформе СС скачет на белом коне. Когда рассматриваешь подобные фотографии комендантов и концлагерей, становится понятен масштаб преступления. На выходе из музея сделана смотровая площадка с видом на залитый солнцем Израиль. Посыл комплекса Яд ва-Шем таков: Холокост и Израиль связаны друг с другом, как тьма и свет. Новая страна стала выходом к свету.

14 мая 1948 года в Тель-Авиве сионистский лидер Давид Бен-Гурион провозгласил создание государства Израиль. На улицу Дизенгоф хлынули евреи, танцуя от радости.

С основанием Израиля мечта сионистов о собственном еврейском государстве стала явью. Однако сионистский миф о «стране без народа для народа без страны» не соответствовал действительности. Священную для евреев землю населяли палестинские арабы.

С одной страной связывали свою национальную идентичность два народа.

То, что было для израильтян основанием своего государства, для палестинцев стало «накба» — «катастрофой».

15 мая 1948 года в Израиль вторглись войска пяти стран — участниц Лиги арабских государств: Египта, Ирака, Трансиордании (ныне — Иордании), Ливана и Сирии. Одна из целей заключалась в уничтожении нового государства. В первой арабо-израильской войне победили израильтяне, существенно расширив свою территорию. Они получили больше земли, чем им полагалось по решению Организации Объединенных Наций о разделе Палестины. Около 700 000 палестинцев бежали или оказались высланы, множество палестинских деревень было разрушено.

Первая после провозглашения государства война повлекла за собой и другие военные столкновения с соседями-арабами.

История государства Израиль и неразрывно связанная с ней история палестинских арабов — это череда войн и убийств, насилия и ответного насилия. Едва ли можно рассказать об этой проблеме объективно и кратко.

Ближневосточный конфликт представляется неразрешимым, потому что он связан со многими другими конфликтами. Дело не только в территории. Том Сегев пишет: «Столкновения происходят не только из-за политических, стратегических и экономических разногласий, но и из-за страха и ревности, убеждений и предрассудков, мифов и иллюзий».

Религиозный фанатизм исламских фундаменталистов и ультраортодоксальных евреев сводит на нет результаты переговоров между странами.

Израиль, маленькая страна на Средиземном море, которую сейчас населяют девять с половиной миллионов человек, никак не обретет покой. Еврейское государство сражается как с арабскими соседями, так и с самим собой. Между израильтянами и палестинцами не наступает мира — нет его и между верующими и светскими израильтянами.

Ортодоксы, строго религиозные евреи, и жители страны c либеральными, современными взглядами ведут ожесточенные споры по многим политическим вопросам. Какую роль религия играет в государстве? Что делать с палестинцами? Должны ли ультраортодоксальные жители покинуть занятые территории или им следует и дальше строить свои дома под круглосуточным наблюдением со стороны молодых израильских снайперов?

Когда Дженнифер Тиге приехала в конце 1991 года в Тель-Авив, город уже считался символом современного демократического Израиля.

Здесь давно сформировалось творческое ядро страны: в Тель-Авиве живут художники и писатели, работают звукозаписывающие компании, рекламные агентства и компьютерные фирмы. За царящую здесь неортодоксальную атмосферу город облюбовали левые и либералы, геи и лесбиянки.

После основания государства в Тель-Авив хлынул такой поток евреев, что дома стали возводить рекордными темпами. Молодые европейские архитекторы построили здесь примерно 4000 домов в стиле баухаус. Тель-Авив называют Белым городом.

В настоящее время в Тель-Авиве живут свыше 450 000 человек, относящихся более чем к 100 национальностям.

Это место новых начинаний, город без воспоминаний. Он стал противоположностью Иерусалиму, где каждый камень обладает историей и процветает религиозный фанатизм.

Тель-Авив не такой красивый и живописный, как столица, но молодой и современный, громкий и суматошный, толерантный и космополитичный. Летом здесь воняет выхлопными газами и мусором, в поисках съестного по пляжам рыскают тощие кошки.

По словам израильтян, самое важное понятие здесь — «лизром», это значит «расслабляться, плыть по течению». В Иерусалиме молятся, в Хайфе работают, а в Тель-Авиве — живут.

В 1990-е годы город приобрел репутацию места крутых вечеринок. Из-за беспечной жизни кварталов с обилием клубов и баров его еще называют Пузырем.

В конце 1987 года началась первая интифада: восстание палестинцев против израильской оккупации. В том же году палестинцы основали в Газе радикальную исламистскую организацию ХАМАС. Страна регулярно подвергалась бомбардировкам.

В начале 1991 года, во время войны в Персидском заливе, иракский диктатор Саддам Хусейн запустил несколько ракет, нацеленных на Тель-Авив и Хайфу, хотя официально Израиль не участвовал в войне. Подруга Дженнифер Тиге Ноа вспоминает: «Во время иракских обстрелов мы жили в постоянном страхе. Бесконечно завывали сигналы тревоги. На протяжении двух месяцев я наглухо заклеивала окна в квартире полиэтиленовой пленкой. Мы запаслись противогазами и минеральной водой на несколько недель».

К тому времени, когда Дженнифер Тиге приехала в Тель-Авив, Ирак не нападал на Израиль почти год. Ноа продолжает рассказывать: «Когда ты пережил такие ужасы, начинаешь больше ценить жизнь. Наступило самое веселое и беззаботное время». На вечеринках в Тель-Авиве казалось, что страдания и опасность остались позади.

В Израиле, ок. 1992 года

* * *

На следующий день я вскочила ни свет ни заря. Прежде я видела Тель-Авив только из окна такси, а теперь мне захотелось исследовать город пешком. Я зашла в кафе, заказала свежевыжатый апельсиновый сок, к нему бейгл — мне казалось, это типичный завтрак в Израиле.

Потом я поспешила на ближайшую набережную — Тайелет. Здесь рядами шли высотные здания гостиниц. Ноа не смогла составить мне компанию, поскольку должна была идти на лекцию. Она дала мне совет: «Посмотри на город сверху!»

Я прокралась в четырехзвездочный отель на набережной и на лифте поднялась на последний этаж. Вид был потрясающий: Тель-Авив простирался до самого горизонта, я даже пригород рассмотрела. С другой стороны — пляж и море.

Потом я направилась к воде. Навстречу мне шагали люди с мокрыми после купания волосами, мимо мчались бегуны. Из прибрежных кафе доносились популярные израильские песни. Дети строили песчаные замки, серферы ловили волну. Я сняла обувь и пошла босиком по горячему песку.

Некоторое время спустя я толкалась на рынке Кармель, где продавцы во все горло рекламировали товар: овощи и фрукты, нижнее белье, поддельные часы «Ролекс». Напротив рынка протянулась улица Шенкин — по мнению Ноа, самая модная на всем Ближнем Востоке. Там находятся кафе и бутики, магазины пластинок, дизайнерские лавки. На обратном пути к Ноа я проехалась по бульвару Ротшильда — невероятно красивой аллее, где собирались люди всех возрастов, играли в шары и обсуждали политику.

В Израиле мне хотелось исследовать каждый уголок, узнать страну и ее жителей. Особенно я предвкушала поездку в Иерусалим: золотой Купол скалы, сияющая мечеть Аль-Акса. Прежде я лишь читала об этом городе в книгах и слышала рассказы других людей, а теперь собиралась все увидеть. На автовокзале Тель-Авива я села в маршрутное такси — шерут.

Сквозь грязные стекла пейзаж выглядел размыто: голые холмы, между ними маленькие деревушки, повсюду солдаты и военные ограждения. Всего в 70 километрах к югу от Тель-Авива находится сектор Газа, а в 50 километрах к востоку расположен регион Западный берег реки Иордан. Израиль оказался таким маленьким. Он гораздо меньше, чем я думала.

Через час я уже в Иерусалиме.

До Дамасских ворот в северной части городской стены всего несколько метров. Я остановилась возле огромной арки. Между зубцами стены сновали вооруженные солдаты, в шлемах и бронежилетах, с автоматами. Заметив мое любопытство, они начали внимательно меня рассматривать. Я быстро прошмыгнула через ворота в арабскую часть Старого города: тесные улочки, узкие многоэтажные дома, крытые торговые ряды. Пахло чаем и специями. Торговцы зазывали меня в лавки. Между домами бродили дети в синей школьной форме. По крутым улочкам торговцы тащили тележки со свежими продуктами и то и дело притормаживали.

Ортодоксальных евреев я в арабской части Старого города не увидела. В основном здесь живут мусульмане. Совсем иная ситуация ближе к Стене плача, восточнее. Навстречу мне шли набожные евреи. Они были одеты в черные брюки и длинные сюртуки, из-под которых выглядывали цицит — сплетенные особым образом нити.

У Стены плача я с удивлением заметила людей, идущих спиной вперед. Позже я выяснила, что они не хотят поворачиваться к святыне спиной и меняют положение лишь через несколько метров.

Мужчины и женщины молились отдельно. Мужчины накрывались черно-белыми покрывалами с полосами[21] и, раскачиваясь взад и вперед, произносили молитвы. Женщины стояли неподалеку — им выделили небольшую часть Стены. Их губы беззвучно шевелились в молитве.

Я приблизилась к женщинам и прикоснулась к гладкому, истертому известняку. У евреев есть традиция помещать молитвы и записки в щели между камнями. Недолго думая, я накарябала список пожеланий и втиснула бумажку в щель, где их было уже много. Потом я медленно зашагала обратно. На бумажке я написала, что хочу найти любовь.

* * *

Иерусалим. Священный город. Священный для трех мировых религий, потому-то за него все так бьются.

На этом небольшом клочке земли делят место паломничества мусульмане, христиане и иудеи. Мечеть Аль-Акса и Купол скалы на Храмовой горе — важнейшие памятники для мусульман после Мекки и Медины. К храму Гроба Господня, стоящему на месте, где, по преданию, был распят и погребен Иисус, стекаются христиане. Стена плача, западная стена разрушенного Второго храма, — самая значимая святыня для евреев.

Кому принадлежит Иерусалим? С самого начала Ближневосточного конфликта этот вопрос был краеугольным камнем. Политический статус Иерусалима неясен. Фактически город разделен на восточную (арабскую) и западную (еврейскую) части.

Почти половина ортодоксальных израильтян живут в Иерусалиме. Район Меа Шеарим напоминает штетл XIX века, то есть городок, большинство жителей которого — евреи. Здесь говорят на идише, возникшем на основе средневерхненемецких диалектов. Его частично могут понять немцы.

Ультраортодоксальные евреи выступают за строгое разделение по половому признаку в общественных местах. Женщины должны сидеть в автобусе сзади. Светское государство Израиль ортодоксы не принимают. Они изучают Тору и не работают. Около 60 % ультраортодоксальных семей в Израиле живут за чертой бедности.

Как правило, это многодетные семьи. Светские израильтяне с тревогой отмечают, что во многих классах иерусалимских школ дети из религиозных семей составляют абсолютное большинство. Также неуклонно растет влияние ортодоксальных евреев на политику Израиля.

* * *

Название района Меа Шеарим означает «город ста ворот»[22]. Мы с Ноа и Анат беседовали об этом религиозном квартале. Они рассказали, что светские израильтяне стараются туда не ходить. Во время Шаббата, священного дня евреев, жители Меа Шеарим отдыхают. Если в это время по району проедут чужаки на автомобилях, их закидают камнями.

Мне хотелось посмотреть, как там живут люди. Я шла мимо разваливающихся домов и замусоренных задних дворов. На балконах развевалось белье.

В Старом городе Иерусалима чувствовалось нечто музейное, древнее, в то же время этот район производит впечатление красочного и оживленного. Меа Шеарим же был мрачным и угрожающим. Дома тесно прижимались друг к другу. Здесь я видела группки детей, но они опускали глаза, стоило мне на них посмотреть.

Мужчины носили шляпы или папахи, по бокам головы свисали пейсы.

Женщины надевали темные чулки и сандалии, юбки доходили до щиколоток. Меня сначала удивило, что у всех встречных женщин одинаковое каре. А потом я вспомнила рассказы Ноа. Девушек из ортодоксальных семей, как правило, очень рано выдают замуж, потом им коротко стригут волосы, и с тех пор в общественных местах они носят парики.

На каждом втором перекрестке в Меа Шеарим висела надпись, где на разных языках туристов предупреждали о том, что по району можно перемещаться только с закрытыми одеждой руками и ногами.

В Меа Шеарим люди живут без радио, телевидения и интернета. На узких многоэтажных домах устанавливали плакаты. Благодаря им жители узнавали новости: открытие магазинов, проведение лекций, свадеб. Встречались и странные сообщения, например, «раввин приглашает на общую молитву о дожде», и предупреждения — «мальчикам и девочкам запрещается гулять вместе по району».

Как они так живут, в атмосфере предписаний и запретов, заброшенные в позапрошлый век?

Ноа рассказывала мне о подруге, которая вышла замуж за ортодоксального еврея. «Теперь она живет как на другой планете», — сетует Ноа.

Я вернулась в Тель-Авив на маршрутке. Было уже поздно. На улицах людей почти не осталось: вечер пятницы, наступил Шаббат. В окнах многих квартир горели свечи, семьи собирались за столом.

Ноа и Анат не отмечали Шаббат. В тот вечер мы сидели долго, и я все расспрашивала их о стране. Анат посоветовала мне поработать в кибуце с другими волонтерами со всех концов мира, в обмен на бесплатное проживание и жилье. Во время военной службы она жила в кибуце Эйлот на юге Израиля. Именно там она познакомилась с Алоном, с которым позже у нее завязались отношения. На следующее утро Анат позвонила в кибуц и договорилась насчет меня.

* * *

Алон вырос в кибуце Эйлот. Через несколько недель после его рождения в 1965 году родители отдали его в детский дом кибуца. Он жил там с другими детьми под присмотром воспитательницы, с матерью виделся каждый вечер, а перед сном его возвращали в детский дом. Алон до сих пор вспоминает, как по ночам тосковал без мамы.

В начале существования большинства кибуцев патриархальная модель малой семьи — отец, мать, дети — считалась пережитком прошлого. Детьми занимались воспитательницы. Женщины тогда работали наравне с мужчинами. Домашние заботы распределялись между жителями. В кибуцах устраивали общие прачечные, швейные мастерские, а также кухни и столовые, где вместе готовили еду.

Основная идея — жизнь общиной. Основатели первых кибуцев руководствовались социалистическими и сионистскими представлениями, стремясь создать на своей земле еврейское рабочее государство.

Первый кибуц был основан в 1910 году на берегу Галилейского моря (озера Кинерет). В настоящее время в Израиле около 280 кибуцев.

История кибуца Эйлот началась в 1962 году. Он расположен на самом юге Израиля, среди горных хребтов, между Иорданией и Египтом. По краям его огибает пустыня Негев.

Израильский писатель Амос Оз прожил в кибуце почти 30 лет. Он пришел к таким выводам: «Основатели кибуцев надеялись изменить не только социальную систему, классовое общество. Они хотели существенным образом повлиять на человеческую природу. Они верили, что если создать общество, где все одинаково питаются, одеваются, трудятся, где у всех одинаковый уровень жизни, то исчезнет эгоизм и возникнет новый тип человека. Эти убеждения оказались далеки от реальности».

Высшего образования Алон не получил. После школы он, как и многие, отправился работать в мастерскую кибуца.

* * *

Я ехала в автобусе в сторону юга. Через три часа водитель остановился посреди пустыни. Вокруг были красные пески, и только. Я зашагала вверх к кибуцу. На первый взгляд он напоминал дачный поселок: одинаковые двухэтажные домики, разделенные дорожками из плитки и зелеными лужайками, то тут, то там рос дикий олеандр.

В шесть часов утра здесь начинался рабочий день. Я надеялась, что мне поручат доить коров, — это куда увлекательнее, чем перебирать помидоры на конвейере. Но все оказалось иначе. В первое утро меня отправили на кухню. Я весь день убирала остатки еды и ополаскивала грязную посуду, а на следующий день загружала посудомоечную машину. Убирать несметное количество грязных тарелок было очень скучно, и я засомневалась, что по этому месту смогу составить детальную картину Израиля.

Наутро я собрала сумку и уехала.

Всего несколько километров — и я очутилась в самом южном городе Израиля, на курорте Эйлат, на Красном море. Чтобы пополнить свой дорожный фонд, я отправилась в порт, якобы по подсказке бэкпекеров — туристов, путешествующих налегке. Как раз отходила парусная яхта. Я побежала к причалу и по-английски закричала одному из членов экипажа: «Помощник не нужен?» — «Мы полные!» — заорали в ответ.

Тут я заметила, что к причалу подходит блестящая красная лодка. За штурвалом стоял высокий худощавый мужчина с темными волосами. Когда из лодки выбрался последний пассажир, я подошла к капитану: «Привет! Помощник не нужен?» Он усмехнулся: «Нужен. Один уехал как раз сегодня утром».

Капитана звали Шимон, и я моментально в него влюбилась: загорелое лицо, светло-синие глаза, густые брови. Шимон был сабром — так называли евреев, которые родились в Израиле. Они, как говорят, словно одноименный вид растений из семейства кактусовые[23]: снаружи колючие и жесткие, а внутри мягкие и сладкие.

Шимону было 48 лет, у них с женой была маленькая дочь. Полжизни он провел в армии, служа в «Шайетет 13», элитном подразделении военно-морских сил Израиля. В Эйлат он переехал пару лет тому назад и теперь курсировал между Эйлатом и египетской границей на лодке со стеклянным дном.

Я стала частью экипажа. Помимо меня на лодке работали еще два бэкпекера — нидерландка и южноафриканец. Днем я продавала билеты туристам, вечером мыла палубу и туалеты. В конце дня в каком-нибудь уголке на лодке я стелила пенку, разворачивала спальный мешок и засыпала под открытым небом.

Мы с Шимоном принадлежали к разным мирам, но оба любили побыть в одиночестве и наслаждаться тишиной. Шимон позвал меня в пустыню Негев. Прежде я ни разу не бывала в пустынях, и пейзаж сразу запал мне в душу. Сначала он может показаться однообразным, как большое бесплодное ничто. Но в этой бесплодности столько всего можно найти! Мы пробирались по узким ущельям. Шимон показал мне необычные скальные образования и предложил присмотреться к тому, как меняется цвет камня в течение дня. В пустыне мы находили растения, наблюдали за змеями и скорпионами.

Сначала меня не беспокоило, что Шимон мало говорил. Я бы с удовольствием бродила с ним по пустыне даже в молчании.

Меня впервые полюбили такой, какая я есть.

Через несколько недель меня посетила тревога. Есть ли у наших с ним отношений какое-то будущее или я только трачу в Эйлате время? Шимон не понимал, что меня беспокоит. Он все еще жил с женой, хотя их брак давно распался. Он спросил: «Почему бы тебе не остаться в Израиле?» — и предложил съехаться в Эйлате.

Мне нужно было время, чтобы все обдумать, и я вернулась в Германию. У меня истекала трехмесячная виза, по которой я путешествовала. Я приехала домой в Мюнхен. Приемные родители не спрашивали, когда я планирую приступить к учебе. Видимо, они поняли, что со мной тогда было бесполезно разговаривать. Друзья мне прямым текстом высказали — мол, зачем в 21 год жить с таким стариком, может, причина в комплексе Электры?

Я проработала несколько недель в Siemens ради заработка, а потом прилетела в Эйлат.

К тому времени жена Шимона съехала из квартиры. Их общая дочь осталась с нами. Ей было четыре. Хорошенькая девочка с длинными темными кудряшками, которые постоянно падали ей на лицо. Дни она проводила в детском саду, а вечера — с мамой или со мной.

Шимон работал на корабле. Мне хотелось быть более независимой, обеспечивать себя самой. В Эйлате я устроилась в дом отдыха «Медитерране», но сезон еще не начался. За это время я планировала выучить иврит, однако через пять минут чтения учебников откладывала их и отправлялась на пляж или в ближайший торговый центр.

Когда Шимон возвращался домой, дочь бросалась к нему на шею. Она для него была на первом месте. Он с ней играл, подолгу читал вслух, укладывал спать, а после этого обессиленно падал на диван. Мне было одиноко. Не так я представляла нашу совместную жизнь.

Однажды вечером, в очередной раз прождав Шимона на диване, я не сдержалась, засыпала его упреками, обвинила во всем маленькую девочку и добавила, что, пока была в Германии, встретилась со старой любовью.

Шимон спокойно меня выслушал, а потом произнес, что дело не в его образе жизни и не в дочери. «Ты сама не знаешь, чего хочешь. Так зачем все портить?» Потом он откинулся на спинку кресла. В комнате стало тихо.

Иногда я думаю, что, если бы мы с Шимоном встретились чуть позже, возможно, отношения и получились бы, но тогда я была слишком молода. Я искала спасителя, а не партнера. У меня были непомерно высокие требования.

На следующий день я собрала вещи и уехала в Тель-Авив. Ночью, после ссоры с Шимоном, я позвонила Ноа.

Шимон не пытался со мной связаться. Спустя пять дней я отправилась в турагентство и забронировала билет на самолет в Германию на утро. Ложась спать, поставила будильник на половину пятого.

Я проснулась от того, что солнце светило мне в глаза. Зажмурилась. Перед кроватью стояла собранная сумка. Из кухни доносился стук. Я поднялась и просунула голову в дверь. Ноа, стоя у плиты, радостно мне помахала. После того как мы вместе позавтракали, я пошла в языковую школу для иммигрантов и записалась на курсы иврита.

* * *

Ноа вспоминает, как Дженнифер в слезах стояла в дверях ее тель-авивской квартиры с сумкой в руках. «Она потеряла голову от любви к Шимону и находилась в полнейшем раздрае».

Когда в день отъезда рано утром зазвонил будильник, Ноа пыталась разбудить подругу: «Дженни повернулась на другой бок и пробурчала, что устала».

Ноа смеется, вспоминая то утро: «Вот так однажды проспишь — и останешься в Израиле на четыре года!» О Дженнифер она отзывается как об очень эмоциональной личности, склонной к порывам. «Дженни сразу изобрела свой иврит, мы тогда изрядно веселились».

По ее словам, с Дженнифер приятно проводить время и говорить по душам. «Познакомившись в Париже, мы сразу сблизились. У нас такая необыкновенная дружба, полная удивительных событий и безумных совпадений. Я всегда ей говорила, что она проспала самолет по велению судьбы».

* * *

Иврит относится к семитским языкам. В отличие от английского и французского, в случае с ивритом у меня никак не получалось освоить слова. Учительница в ульпане (языковой школе для новых иммигрантов) старалась изо всех сил. Она ухитрялась объяснять слова с помощью жестов и мимики. Если кто-то не понимал, что такое «лежать», она ложилась на кафедру. Через какое-то время я все же начала воспринимать на слух простые диалоги, но долго не решалась заговорить. Сложная грамматика то и дело приводила меня в отчаяние.

Я поселилась на Рехов Энгель в трехкомнатной квартире, которую делила с актером по имени Цахи. В профессии он на то время особого успеха не добился, а вот женщины его боготворили. Ему было чуть за тридцать: светловолосый, обаятельный, образованный. Нас часто принимали за пару, но я относилась к Цахи как к брату. Мы вместе готовили, а когда мыли посуду, играли в города. Соседи постоянно менялись, но мы с Цахи составляли костяк.

После окончания языковых курсов я подала документы в Тель-Авивский университет на направления «Ближневосточные исследования» и «Африканистика». Когда я увидела в почтовом ящике письмо о поступлении, у меня камень с души упал. Прежде будущее казалось мне туманным, а теперь все решилось: я буду учиться в Израиле!

Лекции я посещала вместе с израильтянами. Профессора говорили на иврите, поначалу я мало что понимала и тратила много времени на перечитывание своих записей. Экзамены можно было сдавать на английском. На «Ближневосточных исследованиях» я вдобавок учила арабский и переводила отрывки из Корана. Часто до поздней ночи сидела за плохо освещенным столом, склонив голову над книгами.

У меня появился новый парень, Элиас. На занятиях по арабскому он сидел позади и все время пялился. Однажды мы разговорились во время перерыва и быстро нашли общий язык. Вскоре я вручила ему ключи от квартиры. Я пыталась забыть Шимона, но у меня не получалось.

Оставшееся свободное время я проводила с Ноа и Анат, с которой тоже сдружилась. Тихая и заботливая, Анат всегда была рядом. Однажды я поехала на Синай, бедуины в пустыне напоили меня чаем, и я подхватила сильную инфекцию. Вернувшись в Израиль, несколько дней пролежала в больнице. Меня выписали со слабостью и с температурой. Ко мне приехала Анат и начала дежурить у моей постели. Она готовила куриный бульон, часами простаивая у плиты.

Анат поражала меня скромностью и неприхотливостью. Позже она переехала к Алону, который жил рядом с Эйлатом в кибуце, откуда я быстро сбежала. Сейчас Анат работает медсестрой. Лучшей профессии для нее не придумать.

* * *

Анат рассказывает, как она часами бродила с Дженнифер по Тель-Авиву: «Мы долго болтали — об израильской политике, о мужчинах. Я специально надевала туфли на платформе, потому что я маленькая, а Дженнифер высоченная. Когда мы вместе гуляли, на нас постоянно обращали внимание. На пляже Дженнифер принимали за профессиональную баскетболистку. Модельные скауты завлекали ее на фотосессии, но она отвечала: „Извините, у меня учеба“. Она никогда не была милой наивной девочкой. Дженнифер крепко стояла на ногах и, казалось, знала, чего хочет. Столкнувшись с проблемами, люди часто к ней обращались за помощью».

* * *

Я много времени проводила в Тель-Авивском Гёте-Институте. В те годы немецких газет в интернете не было. В библиотеке я брала книги целыми стопками, изучала литературу по Холокосту, сионизму и Ближневосточному конфликту. Скоро меня знал весь институт. В конце концов мне предложили работать в библиотеке на полставки. Я приходила туда утром, а вторую половину дня проводила в университете.

Как правило, в Гёте-Институт молодые израильтяне приходили на курсы немецкого языка. Но там были и люди в возрасте, пережившие Холокост. Они хотели снова читать по-немецки и слышать немецкую речь. О прошлом они не рассказывали, но я замечала татуировки с цифрами. Сначала я смущалась: меня не покидало ощущение, что мне нужно извиняться, поскольку я немка.

Темная кожа была хорошим прикрытием. Обычно посетители Гёте-Института принимали меня за американку или за эфиопскую еврейку, они тогда хлынули в Израиль. Но как только я начинала свободно говорить по-немецки, становилось ясно, что он мне родной. Когда я рассказывала однокурсникам, что я немка, они вылупляли глаза. Как это меня забросило в Германию, спрашивали они. Им было непонятно, как я туда попала.

У некоторых приходивших в Гёте-Институт людей, которые пережили Холокост, были проблемы со зрением. В свободное время я к ним подсаживалась и читала вслух немецкие газеты и романы.

Теперь, много лет спустя узнав историю своей семьи, я с теплом вспоминаю, как читала тогда этим пожилым людям. Мною не двигало чувство вины, чтение им доставляло мне удовольствие. Я и не подозревала, что мой дед уничтожал евреев.

Регулярно приходили две пожилые дамы. Они расспрашивали меня про учебу, мы болтали о всякой чепухе. Я не осмеливалась задавать вопросы о пережитом ими и лишь рассказывала о современной Германии, которая очень сильно отличается от той, которую они помнили.

На одном из вечеров в Гёте-Институте я разговорилась с шестидесятилетним израильтянином. Он сказал, что три года учил немецкий в гимназии. Я отметила его хорошее произношение. Потом он вдруг добавил, что почти вся его семья погибла в концлагерях. Я онемела и лишь спустя пару минут пробормотала: «Что ж, главное, мы сейчас сидим друг напротив друга и беседуем».

Судя по всему, мужчина заметил мое замешательство. После этого он то и дело дружелюбно улыбался и закидывал меня вопросами — например, бывала ли я когда-нибудь в Берлине, знаю ли немецкую панк-группу Die Toten Hosen.

Резкая смена темы выглядела странновато, но в то же время такое отношение довольно показательно для молодого поколения израильтян. Для них Германия ассоциировалась не только с нацизмом, но и с современностью. Меня расспрашивали о Борисе Беккере[24], Гельмуте Коле и объединении Германии. Как раз пала Берлинская стена.

* * *

Натан Дёрст — психолог, заместитель председателя Американской кампусной группы по борьбе с антисемитизмом. Это Национальный центр психосоциальной поддержки переживших Холокост и их семей в Израиле. По мнению Дёрста, существуют различия между отношением к прошлому у второго и третьего поколений потомков жертв.

Дети жертв росли в атмосфере молчания. «Отпрысков часто называли в честь погибших родных. Тем не менее родители не обсуждали прошлое. Но не потому, что не хотели бередить раны, а, скорее, потому, что им было стыдно за пережитое унижение». Впрочем, по мнению Дёрста, дети все равно чувствовали, что с их родителями произошло нечто ужасное. Может быть, поэтому для второго поколения все еще чужда мысль о примирении. «Многие дети выживших испытывали неприязнь к немцам, их переполняла ненависть и желание отомстить».

Третье поколение уже оценивает немцев не так линейно и проводит четкую границу между прошлым и настоящим. «Оказалось, бабушки и дедушки нередко делятся воспоминаниями о концлагере с внуками, рассказывая им о том, что так долго хранили в тайне. Это оказалось полезно для всех членов семьи. То, что проговаривается, легче осмыслить».

* * *

В Израиле установлен национальный День памяти Катастрофы и героизма. Звучат сирены, а потом люди двумя минутами молчания отдают дань памяти жертвам Холокоста. Вся страна замирает. Эти минуты очень значимы. От безмолвного обычая исходит огромная сила. Стоя в такой день в толпе израильтян, я разделяла общее еврейское горе.

В общении со сверстниками, с друзьями из Израиля моя национальность и прошлое не играли никакой роли. Мы с Ноа обсуждали повседневные темы, учебу. Наша дружба зиждилась на легкости, нас занимало то, чем так часто забиты головы людей в 20 лет. Например, мы делали ставки, какая девушка следующей окажется в постели Цахи, моего симпатичного соседа.

После переезда в Израиль я погрузилась в изучение национал-социализма. Тогда это стояло на повестке дня. В годы моей учебы в Южной Африке настал конец эпохе апартеида. Поскольку я занималась африканистикой, для меня те события стали особенно важной темой.

На другом учебном направлении мы изучали конфликты на Ближнем и Среднем Востоке. В отличие от однокурсников я регулярно ездила в регионы Западный берег реки Иордан и сектор Газа.

Мне хотелось не только слушать лекции израильских профессоров о том, как живут палестинцы, но и общаться с этими людьми напрямую, самой оценить положение дел.

Впервые я приехала в Газу с подругой, она там работала в гуманитарной организации. Помню, меня потрясли разрушенные дома и убогого вида улицы. Повсюду висели плакаты с изображением Ясира Арафата, председателя Организации освобождения Палестины.

Лагеря для беженцев находились в плачевном состоянии. Десятилетиями не видевшие родного дома люди по-прежнему ютились во временных приютах. Повсюду носились дети, но я не заметила ни игровых площадок, ни зелени — только пепел и отчаяние. Палестинцы, с которыми я разговорилась, повторяли: «Жизнь и смерть в Божьих руках». Я не стала спрашивать о вине и ответственности и забыть о страданиях этих людей не могу.

За четыре года моей жизни в Израиле политическая обстановка накалилась до предела. Как-то утром я стояла на автобусной остановке в Тель-Авиве. Привычный путь до Гёте-Института. Остановился автобус № 5, и он был набит до отказа. Я села в следующий, он приехал чуть позже. Когда через 20 минут я добралась до института, я уже знала, что случилась беда. Гёте-Институт находился рядом с больницей Ихилов. Туда под вой сирен мчались кареты скорой помощи с включенными мигалками. В институте все столпились у телевизора, транслировали срочное сообщение: автобус № 5 в центре Тель-Авива подорвал террорист-смертник. Показали лужи крови и автобус, от которого мало что осталось.

Я на нем часто ездила. Тогда впервые я осознала, что в этой чужой для меня стране могу расстаться с жизнью.

* * *

Взрыв автобуса на улице Дизенгоф — террористический акт, который произошел 19 октября 1994 года в Тель-Авиве. Трагедия потрясла город, который считали символом открытости Израиля миру. Погибло 22 человека, 50 были ранены.

Это стало первым крупным терактом радикальных исламистов ХАМАС после переговоров, которые известны как Соглашение в Осло. В мае 1994 года в Каире правительством Израиля и Организацией освобождения Палестины было подписано соглашение «Газа-Иерихон», в том числе о постепенном выводе израильских войск из сектора Газа и анклава Иерихон. Предусматривалась также палестинская система самоуправления и отказ от насилия. Тем не менее самые острые вопросы — о еврейских поселениях на занятых территориях, статусе Иерусалима и возвращении палестинских беженцев — были вынесены за скобки. Предполагалось, что их решат позднее.

В 1994 году израильскому премьер-министру Ицхаку Рабину, председателю Организации освобождения Палестины Ясиру Арафату и Шимону Пересу, в то время министру иностранных дел Израиля, присудили Нобелевскую премию мира. Ицхак Рабин на церемонии заявил, что «столетнему кровопролитию положен конец».

За проводимую политику Рабин постоянно подвергался нападениям радикально-правых израильтян. Одновременно исламистские организации ХАМАС и Палестинский исламский джихад пытались сорвать процесс примирения бомбардировками.

4 ноября 1995 года, после митинга в поддержку мирного процесса, израильский ультраправый активист Игаль Амир трижды выстрелил в Ицхака Рабина.

Первый теракт в переполненном израильском автобусе не был последним. Жители Тель-Авива, да и всего Израиля, больше не могли спокойно ездить в автобусах, посещать кафе, дискотеки и торговые центры.

Убийство Ицхака Рабина лишило людей надежды на мирное урегулирование ситуации на Ближнем Востоке. На сегодняшний день ситуация не изменилась.

* * *

Убийство Ицхака Рабина шокировало меня. В стране воцарился траур. Израильтянин убил израильтянина. Угроза пришла не снаружи, не из сектора Газа, не с Западного берега реки Иордан, не из Ливана, а изнутри, показав, насколько расколото общество.

С некоторых пор мое отношение к Израилю изменилось. Первоначальная эйфория уступила место глубокому скептицизму. Я находилась в военизированной стране, окруженной враждебно настроенными соседями. Я прекрасно понимала, как велика угроза, нависшая над израильской нацией. Конфликт, в который она была втянута, выглядел неразрешимым. Когда живешь в этой стране, начинаешь смотреть на мир предвзято.

Не могу сказать точно, когда у меня началась депрессия. Я только помню, как однажды гуляла одна по Тель-Авиву. В сердце не осталось ни счастья, ни открытости миру, только печаль. Ни радости, ни любопытства. Между мною и окружением будто выросла стена.

Когда я делала вдох, мне не хватало воздуха. Словно что-то сжимало мое горло. Я все больше уходила в себя, мне не хотелось ни с кем общаться. Из дома выходила только по необходимости — на работу или в библиотеку. Ноа и Анат я ничего не говорила о своем состоянии. Да я бы и не смогла внятно объяснить, что происходит.

Что не так? Объективных причин для меланхолии я не находила, тоски по родине не испытывала. Меня постоянно навещали друзья и приемная семья. Направление учебы я выбрала правильно: наконец занималась тем, что мне по-настоящему интересно.

Сколько бы я ни копалась в себе, мое состояние оставалось загадкой. Я постоянно чувствовала вину, поскольку видела, как живут люди в палестинских лагерях для беженцев. По сравнению с ними я вела потрясающую жизнь, у меня было все, что нужно. Почему не получалось ценить это? Почему мне было так плохо?

Я подумала, что, наверное, причину меланхолии нельзя установить с ходу. Она могла скрываться гораздо глубже.

Было очень сложно сосредоточиться на дипломной работе. Я занималась как проклятая, но голова оставалась пустой.

* * *

В то время к Дженнифер приехала приемная семья. При виде сестры Маттиас оторопел: «Она напоминала выжатый лимон. Я с тревогой наблюдал за тем, как она живет. Дженни с головой погрузилась в учебу и исступленно докапывалась до мелочей, будто хотела этим что-то доказать». Ему показалось, будто Дженнифер стремилась продемонстрировать приемным родителям, что чего-то стоит. «Словно ее можно было уважать, только если она добьется лучшего результата».

Ноа и Анат тоже заметили, что дела у Дженнифер идут не очень хорошо, но от помощи она отказывалась. «Какой бы крепкой наша дружба ни была, свои проблемы Дженни привыкла решать сама».

* * *

Итоговые экзамены я сдала чудом. После этого я пригласила Ноа, Анат и еще пару друзей на ужин. А на следующее утро уехала.

Вернувшись в Мюнхен, я начала посещать психотерапевта. Одновременно устроилась в редакцию на баварское телевидение. Во мне что-то надорвалось после дня рождения, когда мне исполнилось двадцать семь. Во время разговора с начальницей я начала рыдать и не могла остановиться.

Дни напролет я лежала в кровати, укрывшись одеялом с головой. Мне позвонила подруга, я взяла трубку и попросила набрать мой номер через полгода. Никого не хотелось видеть. Хотелось лежать в кровати и спать.

Люди, ни разу не сталкивавшиеся с депрессией, не представляют, каково это. Многие считают депрессию просто плохим настроением: какое-то время человеку «не очень», а потом вдруг становится лучше.

Мне лучше не становилось. Я будто попала в глубокий омут. Мне не хватало воздуха, я боялась задохнуться. В самые тяжелые моменты мне хотелось умереть. Прежде у меня и мысли не возникало о самоубийстве. Теперь же я надеялась, что меня собьет машина, когда я буду переходить дорогу, и на этом все кончится.

Я подала заявку на курсы повышения квалификации в Лондонской школе экономики. Ее одобрили, но из-за своего состояния я не смогла приступить к учебе. Вместо того чтобы учиться в Лондоне, я трижды в неделю ходила на терапию.

Первым методом психотерапии, который я выбрала, стал классический психоанализ. Я ложилась на кушетку и рассказывала о переживаниях и тревогах: часто вспоминала прошлое и сны.

На одном из сеансов снова возник вопрос о матери. Базовое ощущение брошенности никуда не исчезло, я лишь его вытеснила. И тут вдруг я задумалась об отце.

В начальной школе дети всегда приставали с расспросами, откуда я и почему у меня темная кожа. Сначала я говорила, что мой отец — вождь африканского племени — катается на слоне в джунглях. Потом начала называть себя дочерью Иди Амина — жестокого диктатора, правящего Угандой в 1970-х годах. Больше никого из африканских правителей я в детстве не знала. Я надеялась, что меня оставят в покое, когда поймут: я не хочу обсуждать эту тему.

Переехав в Париж, я целыми днями торчала в африканском квартале Гут-д`Ор, 18-м административном округе. На рынке продавали батат и маниок, рядом лежала копченая щука, больше похожая на засохший кусок резины. Уличные торговцы предлагали купить арахис и жареную кукурузу. Женщины носили одежду из ткани, расписанной в стиле батик. Детей держали за спиной, а покупки водружали на голову. В парикмахерских желающим заплетали косички. Над одной из палаток развевался тоголезский флаг.

Африка вдруг стала очень близкой.

Для меня это был другой мир. В то же время я себя чувствовала как дома. Мне нравились ритмы африканской музыки, пестрая суматоха. И главное, никто больше на меня не пялился и не косился.

Чернокожих в Германии очень мало. Когда мы встречаемся на улице, киваем друг другу, здороваемся, хоть и не знакомы. Нас объединяет темный цвет кожи.

В африканском квартале Парижа моя внешность вдруг начала смотреться органично. Впервые в жизни я почувствовала себя одной из многих.

Темную кожу я унаследовала от отца. Где он сейчас живет? Кто он? И кто я?

Я решила разыскать его и отправилась в ведомство по делам молодежи. Узнала, что он живет в одной из деревень Германии.

Написала ему пару строк. Спросила, не хочет ли он со мной увидеться. Ответ пришел через несколько дней: бумага нежно-зеленого цвета, почерк с завитушками, изысканная манера выражать мысли. Отец поблагодарил меня за письмо и признался, что давно надеялся получить от меня весточку. Теперь у него отлегло от сердца. Он с большим нетерпением ждет встречи, будет очень рад со мной наконец познакомиться и наверстать то, в чем ему долгие годы было отказано.

Мы договорились посидеть в ресторане. Он подарил мне розу.

Мой отец — нигериец из народа игбо, родом из Умуту, маленького городка на юго-востоке Нигерии. Игбо изначально занимались лесным хозяйством, а теперь чаще всего становятся торговцами, ремесленниками и чиновниками. Большинство из них христиане.

Отец рассказал, что он одним из первых уехал из родного городка в 1960-х годах. В те времена нигерийцы, которые хотели чего-то добиться в жизни, стремились получить западное образование. К тому же тогда в Нигерии шла гражданская война.

Отец учился в Германии, потом вернулся на родину и устроился в правительство. Коррупция доводила его до отчаяния: компьютеры, предназначенные для школьников, оказывались дома у сотрудников министерства. В итоге отец снова уехал в Германию, женился на немке, у них родилось пятеро детей — моих братьев и сестер.

После моего рождения он хотел отправить меня в Умуту к своей матери. Оказывается, отец дал мне африканское имя — Исиома. Это традиционное имя игбо, и оно означает «счастье».

Отец вручил мне две книги нигерийского писателя Чинуа Ачебе, которые мне очень понравились. Они посвящены африканским традициям и высшим силам, в которые верят игбо. Дух чи определяет нашу жизнь, всегда сопровождая человека. Если тот сбивается с пути, чи пытается направить его — по крайней мере так это объясняет Чинуа Ачебе.

Мне тоже интересно, наша жизнь состоит из череды совпадений или продиктована высшими силами вроде чи. Я долгое время верила в случай, а не в судьбу. Узнав семейную историю, я изменила мнение. Мы не полностью свободны в выборе решений. Многое на жизненном пути предопределено.

После встречи в ресторане отец поехал к семье, а я вернулась в Мюнхен, к прежней жизни.

Если мать я еще помнила и поэтому мне ее не хватало, то отец всегда был для меня кем-то неизвестным. Мне всегда хотелось узнать, кто он, познакомиться с ним и таким образом лучше понять себя. Но я по нему никогда не тосковала. Наша встреча ничего не изменила. Он остался для меня чужим.

Мы увиделись еще раз, когда он пригласил меня в гости. Я познакомилась с его семьей, женой и детьми. Было видно, что отец очень старался, чтобы все прошло хорошо, но я оказалась среди незнакомых людей, и это было тяжеловато. Мы тепло попрощались и больше ни разу не встречались.

Через несколько месяцев я переехала в Гамбург. Друг рассказал мне о новом информационном агентстве. Мне хотелось уйти от тяжелых политических тем. Сфера рекламы должна была отвлечь. К тому времени мое психическое состояние выровнялось, и я смогла снова приступить к работе.

* * *

На фотографии в резюме на Дженнифер Тиге огромные солнцезащитные очки и летняя майка. К отклику на вакансию девушка приложила описание ряда своих идей для рекламных роликов и объявлений, а также характеристику времен первого класса начальной школы: «Дженнифер хорошо ладит с одноклассниками».

Агентству ее кандидатура подошла, к тому же интерес Дженнифер к этой работе был весьма своевременен. Был конец 1990-х годов, процветала «новая экономика». В агентство каждый месяц нанимали новых людей, работы хватало на всех. Для сотрудников в офис приезжали парикмахер и массажист, по утрам для всех готовили завтрак. Рабочий день начинался в девять, и тех, кто уходил в шесть, спрашивали: «Ты сегодня только на полдня?»

* * *

В первый рабочий день в коридоре ко мне обратился высокий мужчина и басовито спросил: «Ты новенькая?» Руководитель агентства. Гётц. Главный мужчина моей жизни.

Снова влюбленная, я сидела в лофте в центре Гамбурга и писала рекламные тексты для банков, магазинов табака, мебели, автомагазинов.

Работа мне нравилась. У нас была хорошая атмосфера, все пребывали в приподнятом настроении. Придумывая рекламные кампании для совершенно разных продуктов, я наконец-то смогла утолить любопытство. Всех, кто меня окружал, я закидывала вопросами. Мне было интересно, как люди живут, на какой кровати спят, на каких диванах сидят и куда ездят в отпуск.

Продлилось это недолго. Вернулись прежние проблемы. С депрессией мне не удавалось справиться. Только теперь это было не постоянным состоянием, а отдельными эпизодами. В какой-то момент новые рабочие задачи начали вызывать у меня панику. Несколько дней я лишь переписывала свои же старые тексты. В итоге отпросилась домой, сказав, что заболела: грипп.

Правду я открыть не могла. В мире рекламы все держат лицо. Никто не признается в психологических проблемах, потому что они мешают творческому началу. Я тогда постоянно ощущала давление. Раз в неделю посещала групповую терапию и каждый раз придумывала предлог, чтобы уйти с работы пораньше.

* * *

Гётц Тиге — спокойный, уравновешенный, немногословный мужчина. О встрече с Дженнифер он вспоминает так: «Это была любовь с первого взгляда. Дженни поразила меня в самое сердце». Гётц Тиге вырос в дружной семье, где помимо него было еще три девочки. Он пытался представить, как росла Дженнифер. «Она решила, что ни на кого не может положиться, вот в чем все дело». Несмотря на трудное детство, его жена обладает «колоссальной силой». «Меня это в ней всегда восхищало. Когда Дженни становится плохо, она изо всех сил пытается выкарабкаться. Она стремилась докопаться до сути. Ей всегда казалось, что она упускает нечто важное и что, если все выяснить, жизнь наладится».

* * *

Отношения с Гётцем крепли. Вскоре мы заговорили о детях. Гётц на семь лет старше меня, и у него двое детей от прошлого брака, поэтому сначала он не был уверен в том, что готов снова стать отцом. Если бы он отказался, я бы прекратила наши отношения. Жизнь без детей я даже не рассматривала. В 32 я родила первого сына, через два года — второго.

Я старалась дать сыновьям все, чего была лишена сама: тепло, ощущение безопасности. Обычную семью.

Главное, что я хочу сейчас им дать, — стабильную самооценку. Если мне это удастся, им не придется впоследствии, как пришлось мне, сотни часов кропотливо прорабатывать ее с психотерапевтом.

Поначалу мне было очень трудно оставлять сыновей с кем-то. Не хватало духа попрощаться с ними даже на короткое время. Когда к нам приходила няня, я незаметно ускользала, думая, что так избавляю детей от боли при расставании.

Сейчас я бы поступала иначе. Вот что я поняла: дети спокойно переносят короткую разлуку. Не прощаться — гораздо хуже. Когда мать внезапно исчезает, у ребенка подрывается базовое доверие к ней.

* * *

Маттиас отмечает, что рядом с сыновьями Дженнифер Тиге очень напряжена и обеспокоена: «Она их чересчур опекает».

Он убежден, что Дженнифер перегибает палку. «В Израиле она хотела стать идеальной студенткой. Сейчас стремится стать идеальной матерью».

В понимании Дженнифер идеальная мать круглые сутки находится рядом с детьми. «Она старается подарить им такое детство, какого не было у нее, то есть стать матерью, которую ей самой всегда хотелось иметь».

После замужества и рождения детей эпизоды депрессии сменились меланхолией, и ее было гораздо проще вынести. Казалось, жизнь Дженнифер наладилась, но в 38 лет она нашла книгу о матери.

Дженнифер резко прекратила общение с Анат и Ноа. Анат рассказывает: «Раньше мы постоянно переписывались, а тут внезапно тишина. Дженнифер больше месяца не объявлялась. Мы с Ноа страшно забеспокоились. Закидывали ее письмами, мол, что случилось и все такое. Ответь, пожалуйста».

* * *

Я не могла себя заставить написать подругам после того, как нашла книгу, и первое время пыталась оправиться от шока.

Решив связаться с Ноа и Анат, я осознала, насколько это тяжело. Я будто вела двойную жизнь многие годы, обманывала подруг и всех, кто был рядом.

Я не могла изменить семейное прошлое, но меня все равно мучили угрызения совести.

Мне было страшно признаться Ноа. Как она это перенесет? Она многое принимает близко к сердцу.

Что, если среди ее родственников есть погибшие во время Холокоста? Пока я училась в Израиле, мы часто обсуждали эту тему. Из близких у нее никто не погиб. О дальних родственниках Ноа я ничего не знала. Вдруг кого-то из них уничтожили в Плашове? Если подруга тогда кого-то и упоминала, то я не запомнила.

Было бы проще сначала открыться Анат, поскольку ее не так просто выбить из колеи, но мне хотелось сперва поговорить с Ноа.

В итоге я не позвонила ни той, ни другой, а на письма подруг отвечала очень редко.

На еврейский Новый год Ноа отправляла мне фотографии своей семьи, периодически поздравляла меня и с другими еврейскими праздниками или семейными датами. Я отвечала парой строк.

Прошло почти три года с нашей последней встречи. Ноа написала, что собирается посетить очередной Берлинале — ежегодный кинофестиваль в столице. Ноа была сценаристом. Мы встречались на каждом Берлинале, создав добрую традицию. В этот раз я не ответила. Если я не поеду в Берлин, Ноа решит, что я намеренно ее избегаю.

Но и поехать на кинофестиваль и там болтать с Ноа о всяких пустяках было немыслимо. Я не смогла да и не захотела бы ей лгать, спроси она, что происходит. Мы слишком хорошо друг друга знали.

На Берлинале планировали показать художественный фильм, снятый по ее сценарию. Фильм о мальчике с аутизмом. Одну из главных ролей играл Цахи, мой давнишний сосед.

Ноа долго работала над сценарием. На этот фильм ушли годы ее жизни, она мне о нем все уши прожужжала. Пригласив меня на премьеру, она хотела, чтобы я сидела рядом в кинозале Берлина. Это был кульминационный момент. Я хотела разделить его с ней, а не разрушать его историей о прошлом моей семьи.

Однажды я допустила ошибку, рассказав историю моей семьи хорошей знакомой накануне ее дня рождения. Она остолбенела и не смогла насладиться праздником.

Я написала длинное письмо Йоэлю, мужу Ноа, о том, в какой сложной ситуации нахожусь. Объяснила, что у меня на душе камень и что я должна кое в чем признаться Ноа, но не на фестивале. Сообщила все, что узнала о своей семье, и попросила пересказать эту историю Ноа. Спросила, как много родных они потеряли во время Холокоста и не погиб ли кто-то из них в Плашове.

* * *

Йоэль ответил: «Все мы кого-то потеряли. Холокост — в нашем ДНК, это причина, почему мы здесь. Но что ты можешь поделать? Берлинале — важнейшее событие для Ноа, и ты ничего не испортишь. Она будет счастлива снова тебя увидеть, потому что очень по тебе скучает. Я уверен, она выслушает тебя и поддержит. Не надо ее беречь. Это тебе сейчас нужна помощь и внимание, а не ей. Ноа всегда останется твоей подругой, и в горе, и в радости».

Йоэль и Ноа рассказывали о родных, сидя в своей квартире в центре Тель-Авива.

Когда Гитлер пришел к власти, семья отца Ноа находилась в Соединенных Штатах.

Родные ее матери происходили из Польши и России. В начале войны бабушка по материнской линии жила в городе Столин, в Белорусской ССР. Во время Второй мировой по распоряжению Сталина ее сослали в Сибирь. Ее родители, четыре сестры и их дети потом вернулись и наряду с сотнями других евреев были уничтожены немцами.

Родственники со стороны дедушки Ноа по материнской линии были убиты в гетто в Пинске, тогда это была территория Польской Республики. Брат ее дедушки погиб в концлагере Майданек на окраине Люблина.

У Йоэля тоже есть родственники, погибшие в Польше. Он вспоминает, как в детстве, в 1970-е годы, они с друзьями удивлялись тому, что сосед стал владельцем автомобиля Volkswagen Käfer. Этот человек выжил в концлагере — и купил немецкую машину!

Это дела давно минувших дней. Теперь Йоэль со смехом показывает свою плиту — фирмы Siemens.

В родной деревне Йоэля жила супружеская пара, потерявшая возможность иметь детей из-за того, что в концлагере с этим мужчиной и женщиной жестоко обращались, проводили над ними медицинские опыты. Эти глубоко травмированные люди усыновили детей и постоянно пребывали в страхе, что однажды они исчезнут или их отберут.

Йоэль осторожно пересказал жене содержание письма Дженнифер. Ноа была ошарашена. «Я до этого была уверена, что не знакома ни с кем из близких родственников нацистских преступников». У Ноа были и другие друзья в Германии, и теперь она задалась вопросом, какие преступления могли совершить их предки.

Почему она их никогда не спрашивала? «Сначала я не решалась обращаться с этим к пожилым людям. Все-таки дела давно минувших дней. Да и потом, обычно у друзей не спрашивают, а не был ли их дедушка стукачом или убийцей. Ситуация с Дженни особенно показательна. Она и Амон Гёт — да я бы в жизни их не связала!»

Ноа убеждена: «Судьба распорядилась так, что мы с Дженни познакомились в юности. Никакой дружбы не получилось бы, знай мы тогда, что ее дед был комендантом концлагеря. Как бы она со мной сблизилась, неся такую тяжкую ношу, имея такой багаж из чувства вины? И получилось бы у меня относиться к ней непредвзято?»

Это были бы запутанные, натянутые отношения с девизом «протяни руку дружбы над могилами».

Ноа признается: «Сейчас я спокойно воспринимаю ее историю. Мы знакомы 20 лет, и Дженнифер для меня — близкая подруга, а не внучка нациста. Я ей сказала: „Забудь Амона Гёта. Ты — Дженни. И на этом точка!“»

Дженнифер Тиге с подругой Ноа в кафе в Тель-Авиве, 2011 год{11}

* * *

Я прилетаю в Израиль к Ноа. Она переехала, и я не сразу нахожу ее новую квартиру. Мы обнимаемся, и Ноа проводит меня по комнатам. Мы устраиваемся на террасе, залитой солнцем, болтаем и наблюдаем за уличной суетой. Все как всегда, только еще лучше, потому что теперь между нами нет недомолвок.

Пару недель назад я сидела в темном кинозале рядом с Ноа, когда отрывки из ее фильма показывали на Берлинале. Как я и мечтала. Те мгновения мы пережили вместе.

Сейчас фильм по ее сценарию показывают в Тель-Авиве, в Дизенгоф-центре, который находится в самом сердце города. Вечером мы идем в кино, хотим посмотреть фильм от начала до конца. Он называется «Мабул»[25]. Цахи в роли отца. Эта семейная история о сыне с аутизмом меня вдохновляет. В фильме показано, как важно в трудные времена держаться вместе и не сдаваться.

Потом мы с Ноа идем в кафе. Говорим о том, что пережили вместе всё. Теперь мы ближе друг другу, чем когда-либо. Больше нечего скрывать. Все кажется хорошим и правильным.

Проведя несколько дней в Иерусалиме, я отправляюсь в Эйлат к Анат. Я пообещала Ноа все рассказать нашей подруге.

* * *

Анат плачет, слушая историю Дженнифер.

Она вспоминает сцену из «Списка Шиндлера», где комендант с балкона стреляет в людей ради развлечения. Это дед Дженнифер.

На этом моменте Анат выключила фильм. Не смогла досмотреть.

Показывая старые, выцветшие семейные фотографии, Анат то и дело добавляет: «Его расстреляли, ее отравили газом…»

Семья ее матери родом из Польши. Прадед и прабабушка, а также дядя Анат, вероятно, погибли в Собиборе — нацистском лагере смерти в Польше. Там какое-то время служил Амон Гёт, пока его не перевели в Краков.

Отец Анат, немецкий еврей из Ганновера, в 1935 году бежал в Израиль. Все его родственники, оставшиеся в Германии, были убиты.

Однажды после войны отец Анат съездил в Германию. Вернувшись, он сказал детям: «Они всё такие же, вообще не изменились».

Отец Анат ненавидел немцев и ненавидел Бога за то, что тот позволил случиться Холокосту. Анат росла с озлобленным пожилым человеком, который незадолго до смерти неожиданно стал смотреть исключительно немецкое телевидение и желал слышать только немецкую речь.

Дженнифер и Анат сидят на веранде дома в кибуце Эйлот. Анат заварила чай с мятой и поставила на стол миску с финиками. Она, как и все здесь, ходит босиком. На ней старая растянутая футболка. Светлые волосы растрепаны.

По ухоженным газонам бегают дети. В последнее время в кибуц переехало много молодых семей. Здесь дети растут в безопасности, на природе, в окружении сверстников. О них заботятся воспитатели, но живут дети вместе с родителями. По словам Анат, она бы не переехала к Алону в кибуц, если бы ее сыновьям пришлось расти в детском доме, как ее мужу.

Сегодня кибуц Эйлот напоминает немецкий поселок таунхаусов: всюду слышен детский смех и кошачье мяуканье, все друг друга знают. Но все-таки атмосфера иная. Участки не разделены изгородями или заборами, каждый отдает заработанные деньги в общую кассу, для личного пользования остается не так много.

Дженнифер Тиге добиралась сюда по пустыне, мимо поселений бедуинов и знаков, предупреждающих, что на проезжей части может появиться верблюд. Углубляясь в пустыню Негев, Дженнифер становилась все более отрешенной.

Она проделала большой путь. Оставила за спиной Краков и маленькую деревушку в Баварии.

Дженнифер и Анат держатся за руки. Дженнифер гладит ладонь подруги. Та надела огромные солнцезащитные очки Дженнифер, но роскошная модель на ней смотрится странно. «Зато теперь я звезда кибуца», — смеется Анат.

Каю, старшему сыну Анат, 17 лет. Именно столько было Анат и Дженнифер, когда они познакомились. Последние два года уроки истории в классе Кая в основном посвящены Холокосту. Анат говорит, что теперь ее сын злится на немцев.

У класса Кая запланирована поездка в несколько концлагерей в Польше в рамках стандартной программы для израильской молодежи. Анат предложила Дженнифер присоединиться. Немка с особенной историей семьи могла бы сопровождать Кая и его одноклассников в Плашове.

Дженнифер Тиге с подругой Анат и ее младшим сыном Ставом в кибуце Эйлот, 2011 год{12}

* * *

Надо подумать, стоит ли ехать в Плашов с Каем и его одноклассниками. Теперь я хочу смотреть в будущее, а не в прошлое.

Мы гуляем по кибуцу. Анат показывает новые гостевые дома. В следующий раз я приеду сюда с мужем и сыновьями. Мне всегда хотелось отправиться в Израиль всей семьей, когда дети подрастут. Важно, чтобы они могли понять эту непростую страну.

Мы с подругой обнимаемся на прощание. Пока, милая моя Анат!

Глава 6. Цветы в Кракове

Каждому человеку хочется понять, кто он.

Психотерапевт Дженнифер Тиге из университетской клиники Гамбург-Эппендорф

Что такое семья? То, что мы наследуем, или то, чем делимся друг с другом?

Прошло уже четыре года с тех пор, как я нашла книгу о матери.

Прошло три года с моей первой поездки в Краков.

Я путешествовала по Польше в самый тяжелый период своей жизни. После того как я прочитала книгу, многое вскрылось: детские психологические травмы, непонимание, кто я есть, тоска, ходившая за мной по пятам.

Каждый человек хочет знать, откуда он родом, кто его родители и бабушка с дедушкой. Каждый хочет знать семейную историю. Мы спрашиваем себя, что же в нас есть уникального.

Книга казалась ключом ко всему, ключом к моей жизни. Она помогла наконец пролить свет на прошлое, но правда, которая мне открылась, оказалась сродни кошмару.

Я приехала в Краков, желая приблизиться к пониманию личности могущественного Амона Гёта, желая разобраться, почему он разрушил мою семью.

Но три года назад я не осмелилась признаться, кто я, еврейке из экскурсионной группы. И друзьям в Израиле я тоже не смогла открыться.

Теперь все это в прошлом. Я снова еду в Краков, собираясь встретиться с подругой и ее сыном. Анат будет с Каем в Польше, потому что обычно школьников сопровождают не только учителя, но и родители.

Утром я увижу Кая и его одноклассников, расскажу свою историю. Как они отреагируют?

Я сначала была не уверена, что мне стоит ехать. С Анат я опасениями не делилась, они с ней никак не связаны. Дело в том, что я решила больше не говорить о нацизме так часто. Не потому, что это неправильно: по-моему, здорово, когда потомки преступников выступают за критическое отношение к прошлому. Но я не хочу, чтобы нацизм стал главной темой в моей жизни. В мире столько всего, достойного внимания. К тому же я не специалист по Холокосту.

На просьбу Анат я все-таки ответила согласием. В конце концов, я выступлю не перед каким-то абстрактным школьным классом, а перед одноклассниками Кая, сына подруги, и Анат будет рядом со мной.

Я подумала, что школьникам будет интересно со мной встретиться. О том, как эта встреча повлияет на меня, я почти не размышляла. Никаких ожиданий, мне лишь хотелось, чтобы все шло как идет.

Самолет приземляется в аэропорту Кракова. Я выжата как лимон. Слишком мало времени на должную подготовку к встрече. Я надеялась освежить словарный запас, чтобы утром произнести приветственное слово на иврите, но увы.

Несколько часов назад я вернулась из мюнхенской клиники Братьев милосердия. Там умер мой приемный отец. У него был рак простаты, и метастазы распространились по всему телу.

В аэропорту Кракова я беру такси и еду в город. Стемнело. Последние дни в больнице я провела как в тумане.

Мысленно я до сих пор стою возле кровати Герхарда. За эти две недели я поняла, что значит умирать. Прежде смерть казалась мне чем-то эфемерным.

Я впервые провожала кого-то в последний путь.

Человек прощается с жизнью в течение нескольких дней. Организм угасает постепенно. На пути к смерти так много коротких остановок. Это длительный процесс, и под конец у вас забирают всё.

Когда умирает близкий родственник, начинаешь иначе смотреть на свою жизнь. Вдруг осознаёшь, что тоже смертен, хотя об этом многие стараются не думать.

Попав в больницу, Герхард еще мог самостоятельно есть и ненадолго вставать с коляски. Поначалу он пил сам, потом понадобилась соломинка, а вскоре и она уже не помогала. Ему ставили капельницы, приходилось делать искусственную вентиляцию легких. Он сам попросил прекратить меры для продления жизни.

В первые дни я приносила ему мороженое. Спрашивала, какое он любит. Клубничное, манговое и лимонное, отвечал он. Герхард едва мог есть, но от мороженого ему становилось чуть легче.

В предпоследний день Герхард уже почти не мог говорить. Я спросила, какое он хочет мороженое, и у него никак не получалось выбрать. Я достала лимонное и аккуратно кормила приемного отца с ложки. Он ел мороженое в последний раз. Во рту у него пересохло, лицо осунулось. Герхард выглядел живым мертвецом.

Он постоянно порывался сесть, потому что так было легче дышать, но врачи запретили ему: он, скорее всего, потерял бы сознание. Поэтому Герхард постоянно лежал, и взгляд у него был умоляющий. Он хотел, чтобы мы его подняли. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Сидеть — то немногое, что он еще мог бы делать. Будь это в моей власти, я бы с радостью помогла ему. В какой-то момент Герхард сдался и просто лежал с закрытыми глазами.

В клинику приезжали все его близкие. Постоянно кто-то был рядом. По ночам с ним сидела Инге. Днем приходили мои братья, друзья, родственники и мы с мужем и сыновьями.

Угасание Герхарда вышло для всех нас на первый план, остальное казалось далеким и неважным. Подобно тому, как смертельно больной ускользает в безвременье, в сумеречный промежуточный мир, так и от нас, его провожатых, ускользало ощущение времени.

Герхард успел попрощаться с друзьями и родными, находясь в полном сознании. Подарок судьбы.

Мы не знали, дотянет ли Герхард до семидесятилетия. Это было его последним желанием — отпраздновать юбилей в кругу семьи.

Утром в день его рождения мы собрались в клинике. Дочь Мануэля испекла пирог.

Герхард ненадолго открыл глаза. Он пребывал в полусне, но почувствовал, что все мы рядом. Думаю, для него это был прекрасный день рождения и прекрасное прощание. Весь день мы провели у его кровати, сменяя друг друга. В глубине души я надеялась, что жить ему осталось недолго. Он хотел уйти.

Вскоре после того как я уехала из клиники, Герхард скончался.

Три часа спустя я сидела в самолете.

Три года назад я решила во что бы то ни стало отправиться в Краков, хотя незадолго до этого у меня случился выкидыш. И теперь мне даже в голову не пришло отказать Анат.

Я давно планировала поездку в Польшу. Несколько недель назад забронировала билеты в Краков. Привыкла выполнять обещания.

Такси останавливается перед огромным отелем в районе Подгуже, бывшем гетто. Утром я встречусь с подругой, одноклассниками и учителями ее сына. Последний раз я виделась с Анат и Каем в Израиле почти год назад. С нетерпением жду завтрашнего дня.

* * *

Плашов — предпоследняя остановка, предусмотренная программой для израильских школьников.

За последние дни дети посетили бывшее гетто в Варшаве и лагерь смерти Треблинка к северо-востоку от столицы. Они убирали с могил евреев грязь и листья, несколько раз беседовали с Цви Молдованом, выжившим в Освенциме. Этот дружелюбный пожилой израильтянин много лет сопровождает школьные поездки по Польше.

На бывшем железнодорожном вокзале в Лодзи школьники поднимаются в старый вагон для скота, откуда евреев, цыган синти и рома отправляли из местного гетто по концлагерям. В вагоне темно и тесно. Дети пытаются представить, каково здесь было схваченным евреям. Одну девочку начинает трясти.

Школьники посещают лагерь смерти Хелмно. Потом едут в Люблин и Майданек.

Бывшее гетто в Тарнуве, лагерь смерти Белжец.

В общем дневнике для всех учеников кто-то оставил такую запись: «Здесь погибла большая часть моей семьи. Когда я вижу газовые камеры, бараки, крематорий, мне кажется, будто они построены вчера. Но я ехал сюда в автобусе с кондиционером, а мой дед — в переполненном душном вагоне для скота, без воды и еды. Я добрался сюда за пару часов, а дедушка — за три дня и три ночи. Я здесь с друзьями, а с дедушкой не было никого из близких. Я уеду через два часа, а дедушка оставался тут до лета 1944 года. В Польше я словно увидел воспоминания моего деда. Он выжил и смог мне все рассказать. Я его никогда не забуду».

Вот другая запись: «Моя бабушка будто осталась в лагере. Она постоянно чувствовала тревогу, боялась снова потерять контроль над своей жизнью. Она все планировала и готовила наперед, до отказа забивала холодильник и полки в буфете. Ни разу не видел ее сидящей спокойно».

Когда проходит большая часть пути, учителя передают ребятам письма от родителей. Мамы и папы написали слова поддержки и попросили не впадать в отчаяние от посещения ужасных мест. Многие школьники читали письма и плакали.

В общем дневнике очередная запись: «Каждый день здесь словно длится неделю. Я ужасно скучаю по родителям и по дому».

Собибор. Ученики идут по лесу, в котором скрылись заключенные после восстания в лагере.

Потом деревня Маркова, на юго-востоке Польши, где поляки-фермеры укрывали две еврейские семьи во дворе своего дома. Немцы обнаружили и расстреляли евреев. Спасителей и их шестерых маленьких детей тоже убили.

Один из учеников написал в дневнике: «Я теперь не хочу идти в армию. Да, я должен защищать свою страну, но разве не так думает каждый солдат? Разве не так думали немцы?»

Школьница оставила такую запись: «Как могли мужчины просыпаться по утрам, пить кофе, целовать жену и детей, а потом идти на работу — унижать и убивать людей?»

Когда дети приезжают в Краков, они уже измотаны до предела. Саму страну они и не запомнили. Польша у них ассоциируется со множеством могил.

Память — одна из главных ценностей иудаизма. «Захор!», то есть «Помни!» — так говорится в Торе. Однако память о Холокосте и его жертвах изменилась со времени образования государства Израиль в 1948 году.

К 1949 году в Израиль приехали около 350 000 выживших после Шоа[26]. Их приняли сдержанно. По мнению израильского историка Моше Циммермана, в них видели «овец, идущих на заклание». Для строительства молодого государства требовались герои и бойцы, а не жертвы.

Раны выживших стали табуированной темой. Израильская общественность почти не замечала их страданий.

В газете Hàaretz даже напечатали: «Мы должны смотреть фактам в лицо. Те немногие, кто остался в Европе, необязательно лучшие представители еврейского народа». Том Сегев рассказывает: «Евреи в Палестине были одержимы идеей, что в лагерях смогли выжить… только худшие элементы общества, то есть те, кто крал хлеб у других и прочее. Якобы всех порядочных людей уничтожили».

Поворотным моментом стал суд над Адольфом Эйхманом в Израиле в 1961 году. Он отвечал за депортацию евреев из Европы. Во время следствия генеральный прокурор Израиля не только ознакомился с официальными бумагами и письменными свидетельствами, но и вызвал в суд свидетелей, которые впервые открыто поделились болью и скорбью. По словам Сегева, судебный процесс «принес избавление» целому поколению выживших и послужил своего рода групповой терапией для нации.

В настоящее время поддерживать память о Шоа стало национальной задачей, до сих пор не потерявшей значения. Это главный определяющий элемент государства Израиль. Воспитателей детских садов и других дошкольных учреждений, а также школьных учителей обязали знакомить детей с событиями Шоа сообразно возрасту.

Министерство образования Израиля подготовило программу школьных поездок. С 1988 года десятки тысяч школьников побывали в Польше.

К поездкам долго готовятся, но участвовать в них не обязательно. Анат и другие родители обсуждали, стоит ли погружать детей в эти ужасы, и некоторые отказывались от поездки.

Анат не переживала, что Кай вернется из Польши напуганным и растерянным. «Я скорее боялась, что он возненавидит немцев и сочтет себя жертвой».

На пути в Краков школьники пересмотрели фильм «Список Шиндлера». Когда в Плашове Дженнифер Тиге расскажет им свою историю, они вспомнят Рэйфа Файнса в роли Амона Гёта, жестокого убийцы.

Именно поэтому Анат так хотела, чтобы Дженнифер поехала в Плашов. «Амона Гёта слишком легко возненавидеть. Если немцы и их союзники стали убийцами, то и мы можем. Если немцы „смотрели в другую сторону“, предпочитая не замечать преступлений, такое может случиться и с нами. Надеюсь, оба моих сына будут помнить об этом и палестинцы останутся для них прежде всего людьми, а не врагами».

Когда израильские школьники приезжают в Краков, их сопровождают телохранитель из Израиля и двое полицейских — поляков. Сейчас они особенно бдительны. Четыре дня назад в Болгарии террорист-смертник подорвал автобус с туристами из Израиля, шесть человек погибло[27]. Ответственность за теракт возложили на ливанскую военизированную организацию «Хезболлах».

Охранники проверяют автобус израильских школьников перед каждой посадкой и заранее осматривают каждое помещение в отеле, который соответствует требованиям безопасности. На этаж можно попасть только через дверь, открывающуюся карточкой. Номера израильтян расположены на одном этаже.

После заселения дети ненадолго собираются в вестибюле отеля, где сидят на новеньких светлых диванах между искусственными пальмами.

Мальчики и девочки шушукаются и хихикают. В конце дня они планируют тайком пробраться друг к другу в комнаты. Всё, как в обычной школьной поездке. Ребят из кибуца легко узнать: по темному кафельному полу шикарного вестибюля они бегают босиком. Мужчины в костюмах смотрят на них с раздражением.

Кай тоже бегает босиком. Он единственный из детей знает, зачем в Плашов приедет Дженнифер Тиге. Осведомлены также родители и учителя.

* * *

Я добираюсь до отеля в Кракове уже ночью. На следующий день я встречаюсь с группой в центре города.

Мы с Анат долго обнимаемся.

К этому времени школьники посетили бывшее гетто в Подгуже и еврейский квартал Казимеж. Сейчас ребятам впервые дали немного свободного времени, и они гуляют по центру Кракова. На исторической торговой площади Рынек Гловны дети покупают домой сувениры и гостинцы. После этого запланирована поездка к мемориалу Плашова.

Мы с Анат, пока дети гуляют, устраиваемся в кафе неподалеку. Я рассказываю ей о смерти Герхарда. Она благодарна, что я приехала, несмотря на это. Утром я возвращаюсь в Мюнхен, нам с Инге и братьями нужно подготовиться к похоронам Герхарда. Я хочу с ним проститься, увидеть его в траурном зале, а потом тело кремируют.

Анат мне сочувствует. Они с Герхардом были знакомы. Встречались во время его поездки в Израиль и на моей свадьбе. Мой приемный отец нравился Анат. Ее, правда, утомляли дискуссии о национал-социализме, которые он пытался с ней вести.

Даже незадолго до смерти Герхард продолжал размышлять о Холокосте. Он хотел обсудить со мной личность Адольфа Эйхмана. Герхард прочел несколько книг о судебном процессе над ним.

Мой приемный отец на протяжении многих лет активно изучал национал-социализм. Проводил исследования, анализировал исторические источники, сравнивал количество погибших. Натыкаясь, как ему казалось, на неточности или противоречия, он пытался во всем разобраться.

Герхард прямо-таки помешался на этой теме. В семье к его интересу относились спокойно, но бурные дебаты с друзьями порой заканчивались разрывом взаимоотношений.

Перед смертью я посоветовала ему помириться с некоторыми из его приятелей, но он не хотел просить прощения. Мы с братьями так и не поняли, почему Герхард до самого конца оставался таким бескомпромиссным.

Лежа на больничной койке, он говорил об Амоне Гёте. Цитировал Достоевского, задавался вопросом, рождается ли человек злым. Мы обсуждали тезисы Александра и Маргарет Митчерлих, согласно которым большинство немцев послевоенной Германии сознательно вытеснили чувство вины и стыда. И я снова терялась в догадках, к чему Герхард клонит.

Оказалось, он не мог себе признаться, что на самом деле его волновало в этой теме. Он прятался за цитатами и теориями.

Все дело было в его родителях.

Он говорил о своем детстве, о маме и папе.

Они не состояли в партии, но симпатизировали ей, будучи сторонниками национал-социализма. Им нравилась дисциплина и гитлерюгенд, они верили в надежное будущее, которое обещал Гитлер. В успехе национал-социалистов мой «бохумский» дедушка видел благо для Германии.

Перед смертью Герхард впервые завел долгий разговор о родителях.

* * *

Маттиас Зибер считает, что зачастую его отец бессознательно выгораживал своих родителей. Герхарду не давал покоя вопрос, знали ли обычные немецкие граждане во время Второй мировой войны о существовании лагерей смерти. «Отец понимал, что депортации и исчезновения огромного количества людей не могли остаться незамеченными. Знали ли об этом его родители?»

Отец и мать Герхарда восторгались гитлеровскими идеями, они были очарованы личностью фюрера. «Как-то в 1950-х годах дед заявил, что Гитлер вовсе не умер, он скоро вернется. Отец потом жалел, что не стал тогда расспрашивать отца».

Отец Герхарда умер рано. Позже Герхард пытался поговорить о нацизме с матерью. Она утверждала, что ей ничего не было известно об уничтожении евреев.

«Бохумская» бабушка однажды сказала Маттиасу, что антисемитизм возник потому, что евреи перед войной прибрали к рукам все универмаги.

Маттиас вспоминает: «Отец через всю жизнь пронес неразрешимый внутренний конфликт с родителями. Он ожесточенно спорил на тему Холокоста, не отдавая себе отчета в том, что на самом деле пытается их понять».

* * *

Учителя зовут всех: пора ехать. Мы поднимаемся в автобус, на котором прибудем на территорию бывшего концлагеря Плашов.

Я сижу рядом с одноклассницей Кая. Мы с ней не знакомы, она молчит. Ученики поглядывают на меня с любопытством. Они еще не знают, кто я. Анат и учителя считают, что мне лучше подождать и рассказать ребятам о себе уже возле мемориала. Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и отдыхаю перед официальной частью поездки.

Я ничего не жду от этого дня, хотя точно знаю, чего бы мне не хотелось: передавать знания. За это отвечают учителя и профессора. Факты знать необходимо, без них не поймешь суть вещей. Но если не делать выводов и отказываться от рефлексии, если за фактами ничего нет, они мало чего стоят. Люди забывают их так же быстро, как узнают.

За время поездки израильские школьники услышали многое как о жертвах, так и о преступниках и наверняка задавались вопросом, почему так случилось, что одни люди убили миллионы других.

Мне бы хотелось рассказать историю с другой перспективы. Объяснить, каково быть внучкой коменданта концлагеря и одновременно подругой Анат.

Мы с ней не знали о прошлом моей семьи и познакомились случайно. Она потомок поколения жертв, я — поколения преступников. Тем не менее наши отношения вовсе не номинальные, нас связывает настоящая дружба, которая не ослабла и по сей день.

Автобус останавливается у автомагистрали, проходящей по территории лагеря. Мы выходим. Я снова поднимаюсь на холм, к мемориалу.

Приехав сюда впервые, я не понимала, как мне уложить в голове новые знания о семейном прошлом. Было ясно одно: тьму обязательно пронзит луч света. Полжизни я провела, не ведая о своем происхождении, а теперь наконец-то знаю правду. Это знание меня оглушило, но… освободило.

Семейные тайны приобретают разрушительную силу. Порой я впадала в отчаяние и чувствовала, что бьюсь в закрытую дверь.

Одно то, что я узнала семейное прошлое, помогло мне бороться с депрессией. После первой поездки в Краков мне стало легче. Сейчас я уже не чувствую подавленности.

Тогда после времени, проведенного в Кракове, затеплилась надежда на то, что я встречусь с матерью и мы наладим отношения. Не удалось. Я нашла ее и снова потеряла.

У меня осталась приемная семья.

Я часто ссорилась с Инге и Герхардом. Мне бросались в глаза различия между нами — то, что нас друг от друга отдаляло. Когда умирал Герхард, я осознала то общее, что нас связывает. Мы долго жили вместе, многим делились друг с другом. За это время я стала частью их крепкой семьи. Это прекрасное чувство.

Мы поддерживали друг друга, когда Герхард болел. Собираясь в клинику на его семидесятилетие, мы с Маттиасом достали из подвала дома в Вальдтрудеринге старинный кофейный сервиз «бохумской» бабушки и подходящую к нему скатерть. Этот сервиз с цветочным рисунком мы все помнили с детства: мой приемный отец, его сестра и их приемная сестра, я и мои братья.

Когда мы в клинике накрывали стол, присутствующие из каждого поколения вспомнили этот кофейный сервиз. Человек со стороны увидел бы просто старомодную посуду и узорчатую скатерть.

И вот мы у мемориала. Школьники рассаживаются на ступенях лестницы, учителя и мы с Анат стоим перед ними. Один из учителей произносит вступительные слова о лагере Плашов и его коменданте Амоне Гёте.

Потом говорит Анат. Она рассказывает, как 20 лет назад я вошла в тель-авивскую квартиру, где она жила, как мы начали дружить, как дружим до сих пор. Ее речь трогает меня до глубины души.

Анат передает микрофон мне. Я произношу «Шалом!» и рассказываю о своем детстве и о том, как узнала семейную тайну. Объясняю, почему сразу не связалась с Анат, и говорю, как рада сейчас находиться здесь, рядом с ней. Мне совсем не трудно рассказывать свою историю. Я с радостью отвечу на все вопросы. Хорошо, если состоится диалог, я не хочу читать школьникам лекцию, мне интересно узнать что-то новое от них.

* * *

Сначала школьники то и дело отвлекаются, стоя у мемориала в Плашове. Кроме монумента и зеленой лужайки здесь не на что смотреть. Некоторые уже думают о следующем пункте программы: вечером запланирован концерт народной музыки, наконец будет что-то радостное. Польские танцоры в старинных костюмах, женщины с венками в волосах, мужчины в остроконечных шляпах. Израильские школьники будут хлопать в ладоши и танцевать. Утром следующего дня они поедут в Освенцим, который станет печальным завершением их поездки. Многим не по себе.

Когда Дженнифер Тиге после нескольких вступительных фраз признается, что она внучка Амона Гёта, школьники словно просыпаются. Начинают пихать друг друга локтями: кто-кто она? Того самого Амона Гёта? Она же чернокожая! Она долго жила в Израиле? Как такое вообще может быть? Многие выглядят ошарашенными, есть и те, кто начинает плакать и утирать слезы рукавом. Один мальчик сразу надевает солнечные очки.

Потом дети задают вопросы. «Ваша бабушка была нацисткой или нет? Как ей жилось в лагере? Она после войны поддерживала связь с неонацистами? Как она все это переносила?» Школьный учитель биологии спрашивает у Дженнифер Тиге: «Вас не пугает такая наследственность?»

Низенькая темноволосая девочка говорит, что она много читала о втором и третьем поколениях жертв, но о потомках преступников не знает почти ничего. «Когда Дженнифер рассказала о себе, я поняла, что совсем иначе думаю о ней и ее семье. Она тоже травмирована». Родители этой девочки сказали ей перед поездкой: «Даже если все для тебя покажется в черном свете, помни, что в людях есть добро, в каждом человеке». Именно эти слова она сейчас и вспомнила.

Другая девочка признается, что эта поездка словно обязывала школьников принимать все близко к сердцу, проникнуться. Порой это тяготило: а вдруг она ничего не почувствует? История Дженнифер ее тронула.

Для каждого памятного места школьники готовили небольшую торжественную часть. Они писали тексты, подбирали музыку, играли на гитаре, выбирали цветы. В Плашове церемонию тоже проводят. Юный израильтянин снимает кипу и берет гитару.

Вокруг течет обычная жизнь. Мимо пробегают бегуны, на прогулку выходят собачники. Трое охранников, сопровождающих класс, расходятся. Они пытаются осмотреть территорию бывшего лагеря Плашов с небольших холмов и переговариваются по мобильным телефонам. В это время школьники достают бумагу, где написан текст для церемонии.

Израильские школьники у мемориала в Плашове, 2012 год

* * *

Со школьниками было приятно беседовать. Они слушали как завороженные, никто не отвлекался. Я смотрела на лица детей и видела, что их понимание углубилось, а прошлое соединилось с настоящим. Они завалили меня вопросами, им хотелось знать, как я теперь живу.

Они идут к монументу, начинается церемония. Школьники читают вслух произведения собственного сочинения на иврите, а также воспоминания выживших в Плашове. Мальчик играет на гитаре, девочка поет. Мы с Анат и Каем стоим с краю и слушаем.

Вдруг одна девочка у мемориала машет мне рукой: приглашает принять участие. Я подхожу. Школьники пропускают меня в середину. Девочка с цветами в руках обнимает меня. Она вручает мне букет красных роз и просит возложить их от лица всей группы.

Я цепенею. Колеблюсь, тихо отказываюсь. Я рада такой просьбе, но не уверена, что это будет правильно. Имею ли я право?

В первый раз приехав в Краков, я молча возложила цветы. В этот раз все торжественно. В этот раз я не одна.

Какое-то время не двигаюсь. Потом делаю шаг вперед, встаю у монумента и медленно опускаю цветы. Потом мы поем «Ха-Тикву» — государственный гимн Израиля.

«Ха-Тиква» значит «надежда».

Источники

1. Об Амоне Гёте, Рут Ирен Гёт и их дочери Монике

Книги:

Awtuszewka-Ettrich, Angelina. Płaszów — Stammlager, in: Wolfgang Benz, Barbara Distel (Hg.): Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager, Bd. 8, Verlag C. H. Beck. München 2008, S. 235–287.

Crowe, David M.: Oskar Schindler. Die Biographie. Eichborn Verlag, Frankfurt am Main 2005.

Keneally, Thomas: Schindlers Liste. Roman. Verfilmt von Steven Spielberg. C. Bertelsmann Verlag, München 1983.

Kessler, Matthias: «Ich muß doch meinen Vater lieben, oder?» Die Lebensgeschichte von Monika Göth, Tochter des KZ-Kommandanten aus «Schindlers Liste». Eichborn Verlag, Frankfurt am Main 2002.

Pemper, Mietek: Der rettende Weg. Schindlers Liste — Die wahre Geschichte. Verlag Hoffmann und Campe, Hamburg 2005.

Sachslehner, Johannes: Der Tod ist ein Meister aus Wien. Leben und Taten des Amon Leopold Göth. Styria Premium, Wien 2008.

Segev, Tom: Die Soldaten des Bösen. Zur Geschichte der KZKommandanten. Rowohlt Verlag, Reinbek bei Hamburg 1992.

Кинофильмы:

Blair, Jon: Schindler. Die Dokumentation. GB 1983, PolyGramVideo 1993.

Kessler, Matthias: Amons Tochter, Deutschland 2003, N. E. F.

Spielberg, Steven: Schindlers Liste, USA 1993, Universal.

Ze'evi, Chanoch: Hitler's Children/Meine Familie, die Nazis und ich, Israel 2011 (http://www.hitlerschildren.com).

Интернет-источники:

Серия интервью Метека Пемпера с дочерью Амона Гёта: http://www.mietek-pemper.de/wiki/Interview_mit_Monika_Hertwig.

2. Избранные свидетельства выживших в Плашове

Frister, Roman: Die Mütze oder Der Preis des Lebens. Ein Lebensbericht. Siedler Verlag, Berlin 1997.

Müller-Madej, Stella: Das Mädchen von der Schindler-Liste. Aufzeichnungen einer KZ-Überlebenden. Ölbaum Verlag, Augsburg 1994.

3. Биографии потомков преступников

Книги:

Brunner, Claudia, und Uwe von Seltmann: Schweigen die Täter, reden die Enkel. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2006.

Frank, Niklas: Der Vater. Eine Abrechnung. Verlag C. Bertelsmann, München 1987.

Frank, Niklas: Meine deutsche Mutter. Verlag C. Bertelsmann, München 2005.

Himmler, Katrin: Die Brüder Himmler. Eine deutsche Familiengeschichte. S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2005.

Lebert, Norbert, und Stephan Lebert: Denn Du trägst meinen Namen. Das schwere Erbe der prominenten Nazi-Kinder. Karl Blessing Verlag, München 2000.

Nissen, Margret: Sind Sie die Tochter Speer? Deutsche VerlagsAnstalt, München 2004.

Saur, Karl-Otto, und Michael Saur: Er stand in Hitlers Testament. Ein deutsches Familienerbe. Econ Verlag, Berlin 2007.

Senfft, Alexandra: Schweigen tut weh. Eine deutsche Familiengeschichte. Claassen Verlag, Berlin 2007.

Schirach, Richard von: Der Schatten meines Vater. Carl Hanser Verlag, München 2005.

Timm, Uwe: Am Beispiel meines Bruders. Verlag Kiepenheuer & Witsch. Köln 2003.

Кинофильмы:

Ludin, Malte: 2 oder 3 Dinge, die ich von ihm weiß. Deutschland 2005, absolut Medien, http://www.2oder3dinge.de.

4. О психологии преступников и свидетелей преступлений, о втором и третьем поколениях потомков нацистских деятелей, а также общие сведения о травматерапии

Bar-On, Dan: Die Last des Schweigens. Gespräche mit Kindern von Nazi-Tätern. Campus Verlag, Frankfurt am Main 2003.

Kellner, Friedrich: Vernebelt, verdunkelt sind alle Hirne. Tagebücher 1939–1945. Herausgegeben von Sascha Feuchert, Robert Kellner, Erwin Leibfried, Jörg Riecke und Markus Roth. Wallstein Verlag, Göttingen 2011.

Kogan, Ilany: Der stumme Schrei der Kinder. Die zweite Generation der Holocaust-Opfer. S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 1998.

Mitscherlich, Alexander und Margarete: Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens. Piper Verlag, München 1967.

Ruppert, Franz: Trauma, Bindung und Familienstellen. Seelische Verletzungen verstehen und heilen. Klett-Cotta Verlag, Stuttgart 2007.

Welzer, Harald, Sabine Moller und Karoline Tschuggnall: «Opa war kein Nazi.» Nationalsozialismus und Holocaust im Familiengedächtnis. S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2002.

Welzer, Harald: Täter. Wie aus ganz normalen Menschen Massenmörder werden. S. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 2005.

Westerhagen, Dörte von: Die Kinder der Täter. Das Dritte Reich und die Generation danach. Kösel Verlag, München 1987.

Yalom, Irvin D.: Der Panama-Hut oder Was einen guten Therapeuten ausmacht. Goldmann Verlag, München 2002.

5. Прочее

Nattiv, Guy: Mabul (The flood), Israel 2011 (nach dem Drehbuch von Noa Berman-Herzberg und Guy Nattiv); K5 International Producers.

6. Примечание

Отличное руководство для тех, кто хочет самостоятельно изучить семейную историю в нацистский период: https://chrismon.evangelisch.de/artikel/2012/was-machte-grossvater-der-nazizeit-eine-anleitung-zur-recherche-15479.

Источники иллюстраций

Ullstein bild, Berlin: {1} (AP), {8} (imagebroker.net/Petr Svarc)

Nikola Sellmair/stern/Picture Press, Hamburg: {5}

Süddeutsche Zeitung Photo, München: {2} (Teutopress)

Yad Vashem Photo Archive, Jerusalem: {3}, {4}, {6}, {7}, {9}, {10} (Emil Dobel)

Diane Vincent, Berlin: {11}, {12}

Остальные фотографии взяты из личного архива.

Рекомендуем книги по теме

В саду чудовищ: Любовь и террор в гитлеровском Берлине

Эрик Ларсон

Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман

Вопрос о виновности: О политической ответственности Германии. Предисловие Николая Эппле

Карл Ясперс, Николай Эппле, Соломон Апт

Примечания

1

Пер. А. С. Ерховой.

2

Фромм Э. Искусство любить. — М.: АСТ, 2022.

3

Пер. А. С. Ерховой.

4

Лорио (наст. имя Вико фон Бюлов) — немецкий комик, актер, режиссер, писатель и художник. — Прим. пер.

5

Керр Дж. Как Гитлер украл розового кролика. — М.: Белая ворона, 2017.

6

Дневник Анны Франк. — М.: Иностранная литература, 1960.

7

Площадь Плашова менялась с течением времени в зависимости от количества узников. 80 гектаров — максимальная площадь лагеря (1944 г.). — Прим. ред.

8

Имеется в виду площадь (Appellplatz), на которой в нацистских концлагерях проводили ежедневную перекличку узников. — Прим. ред.

9

Отрывок из стихотворения Пауля Целана «Фуга смерти», ставшего осмыслением опыта Холокоста: «В доме живет человек, он играет со змеями, пишет / когда же темнеет, он пишет в Германию, твои золотые волосы, Маргарита / он пишет это и выходит из дома, звезды вспыхивают, он псов подзывает своих / он свищет евреев своих, заставляет могилу копать в земле / он приказ отдает нам: сыграйте теперь плясовую!» (перевод Бориса Шапиро). — Прим. ред.

10

«Коричневорубашечниками» называли штурмовые отряды Национал-социалистической немецкой рабочей партии по цвету униформы. — Прим. пер.

11

С 1871-го по 1945-й город назывался Глайвиц. — Прим. ред.

12

Сорт хризантемы корейской. — Прим. пер.

13

Традиция бить в гонг, приглашая людей к столу, сохранялась в больших богатых домах. — Прим. пер.

14

Для обозначения этого комплекса немецких концентрационных лагерей и лагерей смерти в мировой практике принято использовать немецкое название, в советской и русской историографии лагеря именуются польским словом «Освенцим», по близлежащему городу. — Прим. ред.

15

Устаревшее название десерта «Крембо». Круглое бисквитное печенье с начинкой из взбитых сливок, глазированное шоколадом. — Прим. пер.

16

Небоскреб (нем.).

17

Фрейденссон Т. Дети Третьего рейха. — М.: Захаров, 2013.

18

Бирюза (нем.). — Прим. ред.

19

Чрезвычайное положение было объявлено 19 мая 1948 года и не отменено по сей день, поскольку в стране все еще действует много указов и законов, обусловленных этим режимом. — Прим. ред.

20

Тель-Авив был основан как еврейский квартал Яффы под названием Ахузат-Баит. Название «Тель-Авив» он получил в мае 1910 года и постепенно вырос в город. — Прим. ред.

21

Такое молитвенное облачение называется талит. К прямоугольному талиту привязывают кисти цицит. — Прим. ред.

22

Согласно другой версии, название переводится как «сто крат». См.: «И сеял Исаак в земле той, и получил в тот год ячменя во сто крат: так благословил его Господь» (Быт. 26:12). — Прим. ред.

23

Имеется в виду опунция индийская (Opuntia ficus-indica), которую в Израиле называют «сабра». — Прим. ред.

24

Борис Франц Беккер (род. 1967) — немецкий теннисист. 1989-й — год падения Берлинской стены — стал самым удачным для спортсмена, он тогда выиграл несколько важных турниров, включая Уимблдон и Открытый чемпионат США. — Прим. ред.

25

Мабул — всемирный потоп. — Прим. ред.

26

Шоа (ивр.) — Катастрофа. Так евреи называют Холокост. — Прим. ред.

27

Имеется в виду террористический акт в аэропорту Бургаса, произошедший 18 июля 2012 года. — Прим. ред.

Content

Дженнифер Тиге, Никола Зелльмаир
МОЙ ДЕД РАССТРЕЛЯЛ БЫ МЕНЯ
История внучки Амона Гёта, коменданта концлагеря Плашов

Пролог. Находка

Глава 1. Я — внучка военного преступника

Глава 2. Глава концлагеря Плашов: Амон Гёт, мой дед

Глава 3. Жена коменданта: Рут Ирен Кальдер, моя бабушка

Глава 4. Жизнь с мертвецом: Моника Гёт, моя мать

Глава 5. Внуки пострадавших: друзья в Израиле

Глава 6. Цветы в Кракове

Источники

1. Об Амоне Гёте, Рут Ирен Гёт и их дочери Монике

2. Избранные свидетельства выживших в Плашове

3. Биографии потомков преступников

4. О психологии преступников и свидетелей преступлений, о втором и третьем поколениях потомков нацистских деятелей, а также общие сведения о травматерапии

5. Прочее

6. Примечание

Источники иллюстраций

Рекомендуем книги по теме

Примечания