Игорь Владимирович Москвин

«Смерть красавицам», или Петербургский мститель

Глава первая

Начало отсчёта

1 июля 1909 года полицейский Семёнов, делая обход, заметил в невской воде у Калашниковской набережной, как он потом говорил, то ли цветной куль, то ли мешок. Пошёл позвать знакомого сторожа, чтобы тот пособил багром.

Дело было ранним утром, когда солнце ещё не пробудилось на востоке розовеющим рассветом. Пришлось долго тормошить сторожа — тот вечером принял на грудь лишнюю чарку хлебного вина и спал беспробудным сном, обнимая подушку и причмокивая беззубым ртом.

Обоюдными усилиями начали тащить из реки страшную находку. Вначале показались белые щиколотки, потом икры и ляжки. Подол платья или юбки задрался по пояс.

Переглянулись.

— Баба, — прошептал сторож, пошамкал ртом, — кажись, молодая… — и утёр нос рукавом.

Когда утопленницу вытащили и повернули с живота на спину, ахнули оба.

— Мать честная, — начал креститься старик, глядя красными глазами на тело женщины. — Кто ж её так?

Вопрос повис в воздухе.

Лицо, обрамлённое тёмными от воды волосами, было исполосовано десятком тонких глубоких порезов — теперь, в утреннем сумраке, казавшихся неестественно белыми и от этого вызывавших какую-то оторопь.

— Стой здесь, и чтобы мне тут!.. — гаркнул полицейский, погрозив пальцем, и, даже не договорив: «…был безотлучно на месте!», побежал в участок. Надо было бы посвистеть, чтобы явились на зов другие полицейские, но такая мысль не пришла в голову. Страшно оказалось смотреть на исполосованное женское лицо. Происшествие требовало вмешательства вышестоящего начальства. Ежели баба утопла или сама бросилась от тяжёлой жизни в воду, это, так сказать, рядовой случай. А может быть, кто помог, — тогда выходит дело не простого полицейского. На это есть пристав, над ним эта… фу ты, чёрт… сыскная полиция. Прибавил шагу. Хотя порезы на лице явно свидетельствовали, что не сама бросилась в холодную невскую волну эта женщина, довольно молодая, как успел отметить Семёнов.

В столь ранний час в участок никогда не приходило вышестоящее начальство. А беспокоить пристава или его помощника Семёнов не посмел. Снял с головы форменную фуражку, почесал затылок и решил, что околоточный Ильин — тоже начальство, и пусть он решает, кого далее ставить в известность.

Главное — переложить решение со своих полицейских плеч на другие, чуть повыше.

— Семён Лукич!.. — Семёнов робко поскрёб дверь околоточного, зная, что тот услышит только возню, и то в лучшем случае.

Дверь отворила жена Ильина. Перед ней полицейский оробел ещё больше, поскольку знал, что сам околоточный ходит под каблуком этой невысокой худосочной женщины.

— Мне бы Семёна Лукича…

Женщина смерила полицейского взглядом карих глаз, в которых невозможно было ничего прочитать. Крикнула, повернув голову:

— Сёма, тут по твою душу!

Ильин вышел на крыльцо в форменных штанах и нижней белоснежной рубахе, перечёркнутой толстыми подтяжками. В руке у него был кусок пирога.

— А-а, — раздосадовано протянул околоточный, — это ты, Семёнов. Я уж думал… — и не договорил. Откусив от пирога, спросил с набитым ртом: — Что тебе?

— Семён Лукич, — вкрадчиво сказал полицейский, да так тихо, что Ильин вытянул шею.

— Ну, что там стряслось? Опять Коська буянит?

— Не, — помотал головой Семёнов, — бабу утопшую из Невы достали…

— Ну и что? — удивился Семён Лукич, не переставая жевать. — Фу ты, невидаль какая! Жить дуре надоело, вот и…

— Не, — опять повторил полицейский, — у неё вот так, — он показал на своём лице, — вся морда исполосована то ли ножом, то ли бритвой. Не сама она…

— Вот это не твоего ума дело, есть начальники поумнее тебя. Вот они и решат, что и как.

— Так я ничего, это, — смутился Семёнов, — в мою обязанность входит оповестить вышестоящее начальство о происшествии. Я и докладаю.

— Пристава оповестил?

— Так я сперва к вам, своему начальнику.

— Понятно, — скрипнул зубами околоточный. — Бери ноги в руки и беги к… — Ильин запнулся, размышляя, к кому послать этого служивого олуха: к приставу или его помощнику? Начальник живёт дальше, так что пусть решает ротмистр Преферанский — самому выезжать или сразу же ставить в известность пристава. — К Михаилу Александровичу, и мигом! Знаешь, где он проживает?

— Так точно, на Невском, — и Семёнов махнул рукой в сторону проспекта.

— Живо! — приказал околоточный.

— Так что передать?

— Ну, дубина!.. — изумился Ильин. — Про утопшую бабу доложи. И про порезы на лице, — крикнул уже вдогонку.

Квартира ротмистра Преферанского располагалась во втором этаже доходного дома, стоящего на углу Невского и небольшой улочки Золотоношской.

Семёнов всегда робел, когда приходилось с поручениями приходить к начальству. Начинали слабеть ноги, и каждый шаг давался с трудом. Особенно обессилили последние ступени.

Полицейский нажал на кнопку электрического звонка и прислушался к трели, раздавшейся за дверью. Затем поспешно отдёрнул руку, словно медная поверхность была горячей.

Спустя какое-то время, которое показалось Семёнову вечностью, щёлкнул замок или щеколда и звякнула цепочка. На пороге показалась девица лет двадцати пяти — тридцати с неприветливым оценивающим взглядом.

— Тебе кого?

— Михаила Александровича, — пролепетал оробевший полицейский.

— По какому делу?

— Убийству! — выпалил Семёнов.

У женщины округлились глаза, и она, заикаясь, пролепетала.

— Сию минуту доложу. Заходите, — милостиво позволила ждать в большом коридоре.

Через минуту появилась вновь.

— Следуйте за мной, — и провела полицейского в кабинет.

Ротмистр Преферанский, разменявший намедни четвёртый десяток, сидел за рабочим столом в кабинете. Перед ним стояла чашка дымящегося чаю, рюмка и полный графин вишнёвой наливки.

— Так что там у нас стряслось?

— Господин ротмистр… — начал было полицейский, но помощник пристава поморщился и с укоризной сказал.

— Тише, голубчик, тише, ты не на плацу.

— Ваше благородие, сегодня при обходе порученного мне участка, — робость Семёнова куда-то ушла, и он начал докладывать, словно по написанной бумаге, — в воде Калашниковской набережной обнаружил утонувшую женщину со следами порезов на лице.

— А что ты, братец, по таким пустякам беспокоишь? Ну, утонула загулявшая бабёнка, что с того?

— Так, ваше благородие, порезы… — попытался возразить осмелевший Семёнов.

— От винта судна какого-нибудь.

— Ваше благородие…

— Да что ты заладил: «благородие, благородие», — поморщился ротмистр, как от головной боли.

— Порезы больно ножевые напоминают.

— Ты что, эксперт?

— Никак нет.

— В участок доложил?

— Нет, ваше… — увидев, как скривился помощник пристава, умолк.

— Вот что, — Михаил Александрович потянулся к графину, налил себе рюмку, посмотрел на свет и одним глотком осушил. На несколько секунд замер, потом посмотрел на полицейского, словно не ожидал его увидеть. — Давай в участок, а заодно доложи Георгию Тимофеевичу. Понял?

— Так точно.

— Ну, ступай с Богом.

Михаил Александрович мог позволить себе вольность и не прийти на службу в такой ответственный день — его брат Пётр был полковником, командовал петербургским жандармским дивизионом, имел определённый вес и мог в случае чего поспособствовать, чтобы некоторые выходки младшего, Мишеля, остались незамеченными.

Георгий Тимофеевич, исполнявший должность пристава, проживал с семьёй в казённой квартире, расположенной в том же доме, что и порученный ему участок, но этажом выше.

Первым делом Семёнов зашёл в участок и почти в дверях столкнулся с младшим помощником пристава, губернским секретарём Петраковым — флегматичным малым лет тридцати с гаком. Полицейский обрадовался, что, может быть, можно перепоручить передать неприятнейшую новость ему. Но Иван Иванович с хитроватой улыбкой на губах кивнул.

— Сам здесь, — и пошёл дальше, даже не поинтересовавшись, что за спешное дело привело простого полицейского к приставу.

Семёнов перекрестился и утер пот со лба, выступивший от быстрого шага. Шутка ли — пройти от Александро-Невской площади почти до Знаменской. Постучал в дверь и, услышав дозволение, приоткрыл её.

Подполковник Сакс, человек грузный и лысый, отчего казался старше своих лет, сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Он взглянул на вошедшего выцветшими голубыми глазами. Его пышные усы зашевелились.

— Ну, что там? — голос Георгия Тимофеевича звучал глухо.

Полицейский вздрогнул.

— Ваше высокоблагородие, — заметив, что пристав поморщился, Семёнов начал говорить тише, — сегодня при обходе мною в Неве обнаружен мертвец женского полу со следами… этого… — почесал затылок и тут же выпятил грудь и встал во фрунт.

— Насильственными? — подсказал Георгий Тимофеевич.

— Так точно, насильственными.

— Откуда такая уверенность?

— Так, господин подполковник, у неё всё лицо ножом исполосовано.

— Ножом, значит. Кого поставил в известность?

— Господина Преферанского и околоточного Ильина.

— Преферанского, — пристав покачал головой, вспоминая, что у старшего помощника вчера случился праздник перехода из четвёртого десятка в пятый. Покачал головой. — Вот что, братец. Ты знаешь, где проживает Корнелий Адамович? — и при виде замешательства полицейского добавил: — Наш участковый доктор.

— Так точно, — глухо ответил Семёнов, и сердце бухнулось чуть ли не в колени — опять бежать! Но здесь хотя бы недалеко, всего-то до Полтавской улицы.

— Скажешь, что я срочно велел выезжать… а куда, собственно? — брови пристава поднялись вверх.

— В начале Калашниковской набережной, — Семёнов опять вытер рукавом пот со лба.

— Вот так и передай, а дежурному скажи… или нет… Впрочем, следователю телефонирую я сам. Ступай.

Георгий Тимофеевич взял телефонную трубку, поднял её, поднёс к уху. Покрутил изогнутую ручку.

— Барышня, будьте любезны, — и назвал два двузначных числа.

В трубке послышалось электрическое шуршание, потом искажённый женский голос произнёс:

— Квартира господина Петровского.

— Передайте Фёдору Григорьевичу, что его спрашивает подполковник Сакс.

— Одну минуту.

И действительно, через некоторое время раздался басовитый голос:

— Доброе утро, Георгий Тимофеевич! Чем обрадуете на сей раз?

— Трупом, — тяжело вздохнул пристав.

— Однако же, — судебный следователь, статский советник Петровский был приписан к двум участкам Александро-Невской части, в число которых входил и саксовский. — С самого раннего часа — и такой подарок. Удружили, сударь! — пошутил Фёдор Григорьевич.

— Чем богаты.

— И где находится сейчас ваше богатство?

— В начале Калашниковской набережной.

— Утопленница?

— Может быть, но мне доложили, что с резаными ранами на лице.

— Стало быть, ревность, — констатировал следователь.

— Вполне возможно, — подхватил мысль Петровского пристав. — За вами заехать?

— Если вам не трудно.

— Через четверть часа буду у вас.

Первым на место обнаружения женщины всё-таки прибыли полицейский Семёнов и Чиж с неизменным коричневым саквояжем. Полное имя доктора было Иосиф Корнелий Адамович. Он был родом из обрусевших поляков и поэтому предпочитал, чтобы его звали вторым именем вкупе с отчеством батюшки. Первое он недолюбливал — оно напоминало гимназические годы, когда сверстники подшучивали над ним. Он в удивлении вскинул брови:

— И где наши сыщики?

Ответом было молчание.

— Где наша утопленница? — доктор посмотрел на Семёнова.

— Вон там, — указал рукой полицейский в сторону стоявшего столбом сторожа.

— Веди, проводник.

Мёртвая женщина лежала на спине. Волосы ее уже высохли и казались теперь не такими тёмными, как раньше, когда были мокрыми. Но располосованное лицо и особенно белая от долгого нахождения в воде плоть щёк, лба, подбородка, шеи выглядела жутковато.

Пока доктор Чиж осматривал тело, подъехали на экипажах пристав со следователем и несколько полицейских, чтобы отгонять зевак от места предполагаемого преступления.

— Что нам скажет наш дорогой эскулап? — спросил пристав, поднёсший ко рту тонкий платок, хотя в утреннем воздухе расточался аромат свежести, к которому еще не примешивался запах тления.

Корнелий Адамович оставил без внимания слова господина Сакса и протянул Фёдору Григорьевичу то ли кошель, то ли мешочек из тонкой кожи размером четыре дюйма на шесть.

— Это было при ней.

— Что там? — полюбопытствовал пристав, выглядывая из-за плеча следователя.

— Сейчас же и узнаем, — Петровский со всей тщательностью открыл кошель, аккуратно достал из него промокшую книжицу, оказавшуюся документом, и начал читать. — Итак, настоящий заменительный билет выдан проститутке Анне Блюментрост, девице Эстляндской губернии…

— Тогда всё понятно, — губы пристава насмешливо изогнулись. — С «котом» что-то не поделила. Вот и разгадка.

— Может быть, — покачал головой следователь, — но я бы не подумал…

— Отчего?

— Девице только двадцать лет, прибыла в Петербург полгода тому, — и продолжил читать, с трудом разбирая слова: — «…двадцать лет, выдан на проживание в городе Санкт-Петербурге по первое февраля тысяча девятьсот десятого года взамен подлинного ея вида…» — ну и названия у них волостей, мне не разобрать. Впрочем, каким-то волостным правлением за номером четыреста пятнадцать, каковой вид хранится в канцелярии господина полицмейстера. По получении сей билет она обязана предъявить в местный полицейский участок для прописки. И дата — второе сентября тысяча девятьсот восьмого года. — Он протянул кошель и заменительный билет приставу. — Вы аккуратнее, бумага слегка размокла.

— Главное, имя известно, так что расследование будет быстрым и необременительным.

— Не знаю, — покачал головой следователь, — не нравится мне что-то…

— Фёдор Григорьевич, — поморщился Сакс, — дело обыденное. Девица взбунтовалась, или, того хуже, захотела перейти к другому «коту» или в другой публичный дом, ну и…

— Что-то мне подсказывает — непростое у нас с вами дело, и неизвестно, куда оно нас выведет.

— А вы что скажете, Корнелий Адамович? — обратился пристав к доктору. Тот пожал плечами.

— Моё дело — сделать вскрытие и поведать вам о том, что стало причиной смерти — утопление или нож. А следствие — это, простите, ваша епархия, и вам виднее, что там произошло с нашей порезанной красавицей.

— И то верно. Хотя… — следователь достал из кармана платок и начал протирать руки, покачивая головой.

— Вас что-то смущает? — поинтересовался Сакс.

— Не хотите ли передать дело в сыскную?

— Не вижу оснований, — выпятил губы Георгий Тимофеевич.

— У господина Филиппова везде глаза и уши, тем более, что наша, как выразился любезный Корнелий Адамович, красавица может обитать на другом конце столицы.

— Резон, конечно, есть. — Перспектива передать дело в чужие руки приставу понравилась. Тело прочь — и гору с плеч. Меньше будет забот, иначе можно ни «кота» не найти, ни публичный дом, в котором прежде обитала убитая. — Вы думаете, Владимир Гаврилович не воспротивится такому повороту? Я слышал, что сыскная полиция завалена текущими делами.

— Телефонируйте, — следователь сложил платок и убрал его в карман, — и узнаете настроение господина Филиппова. Да, если я более не нужен, то позвольте мне откланяться. — Он уже собирался выйти, но с порога обернулся к доктору: — Корнелий Адамович, когда вы завершите вскрытие?

— К вечеру.

— Буду с нетерпением ждать. — Он слегка приподнял шляпу и вышел.

— Значит, к вечеру вы мне пришлёте отчёт о вскрытии? — в свою очередь, спросил доктора пристав.

— Пришлю. Н уже могу сказать, что наша утопленница брошена в воду, будучи трупом.

— Вы хотите сказать, что кто-то её зарезал, а потом бросил в реку?

— Совершенно верно.

— Стало быть, надо искать место убийства?

— Георгий Тимофеевич, вам виднее. Моё дело — представить вам нужные бумаги.

— Хорошо, Корнелий Адамович, — кивнул головой Сакс. — Можно отправлять тело к вам?

— Пожалуй, да.

Пристав отдал распоряжения полицейским и укатил на поджидавшем его экипаже. Надо было составить отчёт о происшествиях, случившихся за прошедшие сутки, отослать в канцелярию градоначальника и в сыскную полицию, чтобы там внесли полученные сведения в журнал приключений.

В участке Георгий Тимофеевич приказал собрать в служебном кабинете старшего и младших помощников. Распоряжение бросился выполнять всё тот же Семёнов, оказавшийся под рукой. Предстояло опять навестить ротмистра Преферанского. Титулярный советник Баранов, заведующий полицейской командой на Николаевском вокзале и губернский секретарь Петраков, по счастью, находились в участке — заехали по служебной надобности. Пришлось ждать только Михаила Александровича, который, к вящему удовольствию присутствующих, не задержался, а прибыл цветущим, без следов похмелья.

— Добрый день, — поздоровался за руку с присутствующими в служебном кабинете.

— Что ж, — пристав Сакс осмотрел помощников, — вы, видимо, уже слышали об убийстве на Калашниковской набережной…

— Убийстве? — удивлённо переспросил Баранов. — Мне сказали, что женщина свела счёты с жизнью.

— Увы, Николай Петрович, вынужден вас огорчить: нашу молодую красавицу сперва зарезали, а уж потом бросили в воду. Рассчитывали, что отнесёт подальше, но её прибило к берегу.

— В неподходящем месте, — вставил ротмистр. — Проплыла бы с полверсты — и…

— Выплыла у нас, — оборвал разглагольствования старшего помощника пристав, — и, как бы ни хотелось некоторым из нас, — он выразительно посмотрел на Преферанского, — делом придётся заниматься нам.

— А сыскная? — не унимался Михаил Александрович.

— Я буду телефонировать господину Филиппову, но, как бы ни обстояло дело, нам всё равно придётся заниматься девицей, тем более что имя её уже известно, — Георгий Тимофеевич осторожно взял просохший документ, заглянул в него и прочитал: — Анна Блюментрост, уроженка Эстляндской губернии, прибыла в столицу в прошлом году, заменительный билет не просрочен. Так что вам, — он обратился к Петракову, — надо выяснить, где прописана девица.

— Проверю сначала у нас. Если не в нашем участке или части, то проверю в Адресном столе.

— Хорошо, — Сакс постучал пальцами по столу. — Какие ещё будут предложения?

Трое помощников молчали. Только спустя минуту высказался всё тот же Петраков.

— Георгий Тимофеевич, когда мы узнаем адрес девицы, можно будет о ней расспросить людей в том околотке. А сейчас просто не с кем разговаривать.

— Тогда за вами адрес. Вам нужна помощь?

— Нет, — Иван Иванович украдкой посмотрел сначала на Баранова, потом на Преферанского и, убедившись, что они не горят желанием оказывать ему помощь, повторил: — Нет, я справлюсь.

— Когда мы будем знать адрес девицы?

— К вечеру.

— Постарайтесь, голубчик, управиться к обеду, — с надеждой в голосе произнёс Георгий Тимофеевич.

— Постараюсь, — помощник встал.

— Идите, голубчик, идите. И вы, господа, пока ступайте, я вас позову, когда будет нужно.

Далеко ходить не пришлось. Анна Блюментрост проживала на территории участка, порученного попечению пристава Сакса. Оставалось съездить по указанному адресу, поговорить с людьми, знающими убитую и привести их на опознание. Хотя последнее сделать было затруднительно, но всё-таки стоило попытаться.

— Георгий Тимофеевич! — довольный вид появившегося на пороге Петракова показывал, что что есть результат.

— Вижу, с хорошими вестями, — Сакс даже потёр руку об руку.

— Есть кое-что, — не то с волнением, не то с театральной застенчивостью сказал младший помощник.

— Не томи. Ну, что там?

— Девица Блюментрост проживала на Конной улице и, если можно так сказать, в основном работала у Ново-Александровского рынка, это который раньше Конным именовался. Я думаю, есть необходимость посетить место жительства и разузнать у соседей или наперсниц насчёт нашей утопленницы.

— Я тоже так думаю, хотя наш Петровский прав. Чем чёрт не шутит, может быть, сыскная нам поможет в ведении дознания. А?

— Георгий Тимофеевич, мы уже почти всю работу сделали, а они только сливки с молока снимут. Мы быстро там разузнаем о том, кто девицу за собой числил, — и в каталажку его, а там он нам всё расскажет.

— А если не расскажет?

— Георгий Тимофеевич, господин подполковник, в каталажке все поют, как те канарейки.

— А что, если её хахаль не имеет отношения к убийству? — выказал сомнение пристав.

Петраков от досады только недовольно засопел, а Сакс прикинул, какие для него могут быть последствия, если убийца так и не отыщется. А так — сыскная ведёт дознание, с неё и спрос. О себе надо больше думать, о себе.

Несколько минут пристав сидел и с ненавистью смотрел на телефонный аппарат, растравляя в душе возникшую вдруг из ниоткуда злость. Надо было телефонировать в сыскную полицию, но что-то мешало — то ли природная леность, то ли слегка насмешливый голос Владимира Гавриловича, нынешнего начальника.

После разговора с телефонисткой в трубке наконец раздался приятный баритон:

— Филиппов у аппарата!

— Доброго дня, Владимир Гаврилович! Простите за беспокойство.

— Да, да, я слушаю.

— Подполковник Сакс…

— Георгий Тимофеевич! — голос по ту сторону провода казался обрадованным, хотя сам пристав не испытывал бы радости от звонка какого-то там подполковника. — Как здоровье?

— Не жалуюсь, хожу пока ещё сам, — попытался пошутить Сакс, — никто не поддерживает.

— Главное, чтобы с дороги не столкнули, — Филиппов намекал на изменения, происходящие в столице. Председатель Совета министров и по совместительству министр внутренних дел Столыпин взялся за реформирование полиции, и в первую очередь — засидевшихся на тёплых местах полицейских начальников, которых отправлял либо командовать в другие города, либо в отставку.

— Это как карта ляжет, — осторожно ответил пристав.

— Георгий Тимофеевич, у вас что-то стряслось? — начальник сыскной полиции не стал затягивать обмен любезностями.

— Случилось, — тяжело вздохнул подполковник и начал рассказывать о прямо-таки зверском убийстве молодой женщины.

— Значит, при ней нашли «жёлтый билет»?

— Именно так.

— Где, вы говорите, делает вскрытие Чиж? В Мариинской?

— Да.

— Сейчас же подъеду к нему.

— Я тоже выезжаю.

— Георгий Тимофеевич, я к вам заеду позже, тем более, что вы уже установили место, где проживала эта самая Блюментрост, цветочное утешение.

— Что? — пристав не понял последних слов Филиппова.

— Фамилия девицы с немецкого языка переводится как «цветочное утешение».

— Честно говоря, я об этом не подумал, для меня она так и остаётся Блюментрост, — сконфуженно сказал подполковник Сакс, имеющий в своём роду не одного предка с немецкими корнями.

— Довольно привлекательная фамилия для девицы её профессии.

— Да, — согласился пристав.

— Значит, после морга я заеду к вам, Георгий Тимофеевич. Надеюсь застать вас на месте.

— Я буду ждать, — торопливо ответил Сакс.

— И мы вместе решим, как проводить дальнейшее дознание.

— Вас что-то удивило в преступлении? — поинтересовался Сакс.

— Если вы описываете верно, а не верить у меня нет причины, то сама жестокость и хладнокровие, с которым была убита девица, меня бросает в дрожь. Поверьте, что я за время службы в полиции повидал многое. И так «коты» своих не учат. Избить, ножом побаловаться, но чтобы так…

Филиппов не стал церемониться, а подошёл быстрым шагом, хотя и казался на голову ниже Симки. Тот смерил коротышку взглядом и словно бы стал немного ниже ростом — настолько уверенно смотрел на молодого человека Владимир Гаврилович.

— Симеон? — то ли спросил, то ли констатировал начальник сыскной полиции.

Красный молчал, только недоумённо хлопал глазами.

Через полчаса стояли в морге у стола с металлической поверхностью, на которой лежало холодное бездыханное тело. Простыня покрывала убитую до подбородка.

Взгляд Симеона застыл и казался таким же безжизненным, как и закрытые глаза Анны Блюментрост.

— Вы узнаёте эту женщину?

— Это Анька, — тихо прошептал Симка. — Кто её так? — блеснул глазами. — Кто?

— А ты опознаёшь?

Дворник, как фарфоровый китайский болванчик, кивал головой. По худой морщинистой щеке вначале потекла одна слеза, вслед за ней тонкая вереница.

— Вы ни с кем её не путаете?

— Нет, — категорично заявил Симеон, — это она. Можете проверить, на левой лопатке у неё три родинки в ряд и между ними ровно помещается медный пятак.

Чиж проверил и кивнул, что всё верно.

— Кто её так? — опять спросил молодой человек и размазал рукавом по щеке солёную каплю.

— Вот это мы и собираемся выяснить. — Владимир Гаврилович сузил глаза и начал перекатываться с мысков на пятки и обратно, мысленно составляя план: что необходимо предпринять для нахождения места убийства и поимки столь жестокосердного убийцы, который кромсал острым ножом лицо ещё живой девицы. Каковы были его мотивы? Ревность? Не похоже. Месть? Тем более. Просто не понравилась? Опять гадание на кофейной гуще.

— За что? — не унимался Симка Красный. — Она же никогда не делала никому зла, она же…

Чиж подошёл ближе к Владимиру Гавриловичу.

— У меня готовы на неё бумаги, осталось только вписать имена опознавших.

— Хорошо. Скажите мне не сухими словами отчёта, Корнелий Адамович, от чего умерла девица.

— От ножевых ран, а потом была брошена в Неву.

— То есть лёгкие её чисты.

— Совершенно верно, — улыбнулся лекарь, — приятно, когда тебя понимают с одного слова.

— Тогда вы, может быть, поведаете, сколько времени провела убитая в воде?

— Не более двенадцати часов.

— Таким образом, бессмысленно спрашивать вас о том, когда нанесены остальные повреждения на лице и шее?

— Да, здесь я вам не помощник, — покачал головой Чиж. — Если бы она лежала на берегу, вот тогда…

Филиппов, казалось, слушал рассеянно, сощурив глаза и что-то прикидывая. Чтобы его не тревожить, участковый врач замолчал.

— Здесь вы не правы, Корнелий Адамович. Следов на запястьях у неё я не вижу, поэтому делаю вывод, что девица не была связана, а значит, при нанесении ей таких ран она непременно должна была защищаться. Но тогда порезы остались бы и на руках. Однако их нет, следовательно, её сперва убили, а уж потом в порыве ярости раскромсали лицо.

— Вы правы, — удивлённо произнёс Чиж, — честно говоря, я об этом даже не подумал… Ведь верно.

Владимир Гаврилович откинул простыню со щиколоток убитой девицы.

— Чисты, аки у младенца, — задумчиво произнёс Филиппов, осмотрев ее ступни, и спросил: — На ней была обувь?

— Нет, когда я приехал с полицейским на место, где из Невы выловили тело, то на ногах никакой обуви не было.

— Могла соскочить?

— Не знаю, в воде… хотя один башмак мог, но два… Не знаю.

— Я о чём — волокли её с места преступления или несли на руках? Преступник, скорее всего, запачкал свою одежду кровью.

— Когда ты в последний раз видел Анну? — обратился Филиппов к Симке. Тот всё ещё вполголоса грозил убийце и не сразу услышал вопрос.

— А?.. Вчера днём.

— Одну или с кем-то?

— Одну.

— Так, а ты? — спросил Филиппов у дворника.

Татарин задумался.

— Тоже днём, когда она из дому вышла. Весёлая была, улыбалась, — и старик смахнул новую слезу.

Владимир Гаврилович тяжело вздохнул.

— Поступим таким образом. Ты, Иван, бери Симу, — он указал пальцем на молодого человека, — поезжайте в сыскное, и там, — Филиппов покачал головой, — рассказывай, Сима, всё, что знаешь об Анне. А я в участок. Понятно?

Глава вторая

Дознание начинается

Георгий Тимофеевич, едва шевеля губами, начал читать:

— «Протокол вскрытия трупа девицы Анны Блюментрост по распоряжению следователя Петровского.

Нижеподписавшийся, лекарь Чиж, произвёл исследование и вскрытие трупа 01. 06. 1909 в 10 часов утра в морге Мариинской больницы. Тело было опознано сожителем Симеоном Ивановым Косоротовым и дворником Бабеком Улановым.

Девица примерно двадцати лет, ниже среднего роста, одетая в кофту и цветную юбку, под которой белая нижняя юбка. Ноги без обуви и чулок.

Тёмные волосы, на лице восемь порезов от острого лезвия. Четыре пореза идут справа налево вниз, почти вертикально, два поперёк щёк и носа и ещё два от левого уха до горла.

Три пореза на шее, один сделан с большой силой: перерезав шейные мышцы, нож оставил след на верхних позвонках с внутренней стороны».

Пристав Сакс посмотрел на начальника сыскной полиции Филиппова.

— Поверите, не могу читать такие бумаги. Комок к горлу подкатывает. Как можно вот так хладнокровно кромсать живую плоть? И при этом… — не договорив, махнул рукой. Потом вновь обратил взор к документу:

— «В лёгких следы воды не обнаружены, что позволяет предположить: девица брошена в воду, будучи мёртвой». Стало быть, сперва зарезал упырь, а потом попытался, как говорится, концы спрятать в воду.

— Вероятнее всего, так и было, — кивнул Филиппов, сидящий напротив пристава.

— Что вы предлагаете делать далее? Я, конечно, могу послать своих людей осмотреть берега Невы, но, как вы понимаете, это мартышкин труд. Если и были следы крови, то их впитала земля или трава, да и искать — всё равно что иголку в стоге сена, да притом в ночное время.

— Не стоит, Георгий Тимофеевич, в этом вы правы. Даже снаряжённый на поиски полк солдат ничего не сможет найти. Если только случайно не наткнутся на какой-нибудь дом, хотя… — начальник сыскной полиции пожал плечами, — не поехала бы наша девица в незнакомое заброшенное место. Так?

— Так, — согласился Сакс.

— Что тогда нам остаётся? — теперь подполковник молчал. — Опрашивать всех и вся, кто мог быть причастен к делу и знал нашу убиенную.

— Я распоряжусь…

— Не надо, — Филиппов поднял указательный палец вверх. — Не хочу ущемлять достоинств ваших людей, но мои более компетентны в ведении таких деликатных дознаний.

— Но я ручаюсь, что мои…

— Георгий Тимофеевич, — укоризненно покачал головой Филиппов, — я не сомневаюсь, что и ваши подчинённые способны собрать необходимые сведения, но они, в силу того, что непривычны к такого рода делам, могут испугать убийцу, и он надолго затаится. Тогда нм затруднительно будет его изловить.

Подполковник снова попытался возразить, но здравый смысл взял верх. В неудаче можно будет обвинить сыскную полицию, а успех разделить с Филипповым.

— Хорошо, но чем в таком случае заниматься моим людям?

Владимир Гаврилович понимал, что приставу это убийство — как кость в горле. Но оставить совсем не у дел участковых полицейских не входило в планы начальника сыскной полиции, поэтому он в таких случаях шёл на своеобразное соглашение с участковыми и частными приставами.

— У вас ведь наверняка есть подходящий человек, который занимается дознаниями и ко всему прочему толков и исполнителен?

— Конечно.

— Вот и откомандируйте его ко мне для координации наших действий.

— Одного?

— Ну-у, Георгий Тимофеевич… — с обидой в голосе протянул Филиппов, — конечно, одного.

— Добро.

На том и порешили.

Симка Красный поведал не слишком много. Оказалось, девица, хотя и отличалась общительным нравом, ни о себе, ни тем более о семье почти ничего не рассказывала. Только вскользь упомянула, что сирота, воспитывалась в Эстляндской губернии в семье сестры матери, где родной дядя в один из пасмурных дней затащил племянницу на сеновал и там лишил единственного её девичьего богатства. После этого случая она взяла в волостном управлении жёлтый билет и уехала в столицу. Встретил Симка Анну возле Ново-Александровского рынка, сразу же положил на неё глаз и взял под свою опеку. Ну и что, говорил Красный, что она продажная девка? Это им не мешало. Близких товарок у неё не было. Порой разговаривала с теми, кто на панель выходит, но не более.

Так что важных сведений, могущих пролить свет на ужасное убийство, не случилось.

— Вот что, господа, — напутствовал сыскных агентов Филиппов, — придётся вам поговорить с вашими добровольными помощниками, особенно из среды «камелий». Может быть, они что-то видели или слышали. Жду вас всех с результатами.

— Владимир Гаврилович, чем так привлекло убийство? «Камелии», — усмехнулся один из чиновников по поручениям, — знают, на что идут, когда выходят на панель.

— Привлекло меня одним — жестокостью, с которой оно совершено, — пожевал ус начальник сыскной полиции и добавил: — Да, иной раз режут наших девиц, стреляют в них, но не проявляют такой звериной кровожадности. А здесь… — он покачал головой. — Можете думать, что у меня нехорошее предчувствие.

На этом разговор завершился.

Бубнов взял с собою Симку — последний знал в окрестностях Ново-Александровского рынка если не каждую собаку, то многих обитателей. Мог помочь в разговоре с девицами, как правило, не слишком откровенными с фараонами, особенно из сыскного отделения.

— Жалко Аньку, — сказала одна из «камелий», уже не первой свежести, но сохранившая остатки былой красоты. — Молодая была, весёлая… — и посмотрела куда-то в сторону.

— Ты говори, видела её или нет? — вмешался в разговор Симка.

Бубнов одёрнул парня: мол, здесь я — старший, и сам знаю, какие вопросы задавать.

— Чего ты пылишь? — Она даже не посмотрела на Красного. — Не мешай с умным человеком беседу вести.

Иван Григорьевич посмотрел на Симку и покачал головой. Всё испортить может.

— Вчера не встречала Анну? — спросил Бубнов.

— Вчера, вчера… — наморщила лоб женщина. — Для меня все дни на один… — и продолжила матерно, ничуть не смутясь, словно так и надо.

— Ну, ты!.. — сыскной агент опять одёрнул сожителя Блюментрост.

— Днём видела я её, — внезапно сказала женщина.

— Где? — теперь уже не выдержал сам Иван Григорьевич.

— Вон на том углу, — ткнула папиросой на угловой дом «камелия».

— С ней кто-то был или подходил? Беседовала она с кем-нибудь?

— Вроде нет. — Женщина пожала плечами, но почти сразу вспомнила: — Вру, — обрадовано сказала она, даже брови вздёрнула, — с Матрёной, которая себя Дианой называет, — и, посмотрев на Симку, добавила: — да ты её знаешь, с рожей такой масляной, — и снова взмахнула руками.

— В котором часу они беседовали?

— В точности сказать не могу, часов тут рядом нету. Может, в пятом, может, в шестом. Не знаю, трёхчасовой колокол вроде бы звучал, а вот до вечернего дело не дошло.

— Где эту Матрёну-Диану найти? — поинтересовался Бубнов.

— Да тут была, недавно её видела.

— Где?

— На том же углу, где Анька с ней лясы точила.

Иван Григорьевич кивнул — мол, благодарствую.

— Херувимчик красненький, — ласково сказала «камелия», обращаясь к Симке, — ты ныне один как перст остался, ты только пальчиком помани, так я сразу к тебе прилечу. Ой, как приласкаю! В довольствии останешься.

Симка дёрнул головой, словно взнузданная лошадь, и демонстративно плюнул на землю, даже не посмотрев на женщину.

— Ты эту Матрёну-Диану знаешь? — спросил его Бубнов, когда они отошли на несколько шагов..

— Кто ж её не знает, — ответил молодой человек нехотя, но без особого раздражения.

— Тогда показывай.

— Показать-то покажу, но если она с кем-нибудь в постели, то не обессудьте.

— Неужели не знаешь, куда она водит мужиков? — допытывался сыскной агент.

— Знаю, — коротко сказал, словно выплюнул, Симка. — Не раз бывал.

Матрёны-Дианы не оказалось возле домов, где она обычно прогуливалась в поисках клиентов. Поговорили ещё с двумя девицами, но те ничего не видели и вчерашним днём с Анной не встречались. Про Матрёну сказали, что с полчаса тому увела солидного купца в номера дешёвой почасовой гостиницы, расположенной по соседству.

— Если будем ждать, то, может статься, прождём и до утра, — посетовал Бубнов. — Конечно, я могу… — и умолк.

— Пошли, — резко бросил Симка Красный, — время не ждёт. Вдруг изверг из столицы уедет?

Иван Григорьевич пошёл следом.

Возле Ново-Александровского рынка собирал сведения не только Бубнов, но и чиновник по поручениям Алексеев. Невысокий подвижный мужчина с седыми висками и неизменно грустным взглядом появился на Конной улице ближе к вечеру, когда большинство петербургских «камелий» выходит на охоту на мужчин с тугими кошельками. Прошёлся, помахивая тростью, приглядываясь как бы рассеянно к здешним обитателям и ночным хищницам. Затем неприметно кивнул одной из девиц, давая понять, что хочет с нею поговорить.

В подворотне через шесть домов они перекинулись парой слов. Девица уже знала о смерти одной из ночных тружениц, но толком ничего рассказать не могла. Когда Алексеев уже собирался уходить, она тронула его за рукав и тихо спросила:

— У нас тут страху нагоняют, говорят, что не первую изверг под нож пустил. Бают, что фараоны всё скрывают. Правда?

— Враки, — обернулся чиновник по поручениям, — убита одна. Ничего мы не скрываем, просто хотим быстрее поймать, как ты сказала, изверга.

— Мне страшно, — призналась девица. — Когда вы его изловите?

— Скоро, — и пошёл беседовать с другими помощниками, поставляющими столь необходимые для каждого сыскного агента сведения.

К вечеру истоптал башмаки, но ничего нового, проливающего свет на преступление, узнать не смог. Девица оказалась как призрак ещё при жизни: вроде бы её видели, а вроде бы и нет. Но скорее всего, попросту не обратили особого внимания — ведь каждый день «ночных бабочек» похож на предыдущий, меняются только лица мужчин, размер их кошельков и предпочтения.

Бубнов с Симкой зашли в гостиницу. Сразу же в нос шибанул запах какой-то затхлости, но запустения не ощущалось. Входили и выходили парочки, явно не за тем, чтобы поговорить о высоком искусстве. Красный ещё на улице попросил Ивана Григорьевича не махать сыскным жетоном, а предоставить разговор со служащими гостиницы на предмет, в которой из комнат сейчас находится Матрёна-Диана.

Не прошло и минуты, как Симка поманил взглядом Бубнова: мол, следуйте, господин хороший, за мною.

— В десятом, — сказал Красный и добавил, — во втором этаже.

Остановились перед дверью с небольшой медной, потемневшей от времени табличкой, на которой были витиевато изображены цифры 1 и 0.

Иван Григорьевич поднял руку, чтобы постучать, но Симка удержал.

Дверь отворилась, и на пороге возникла фигура чиновника по поручениям Кунцевича. Обеспокоенный взгляд и каменное выражение лица говорили о новых проблемах, низвергшихся на чёрных крыльях на сыскную полицию. В руке Мечислав Николаевич держал светло-коричневую папку с тёмными тесёмками.

— Разрешите?

— Заходите, — поднял взор на вошедшего начальник сыскной полиции, — присаживайтесь. Что у вас?

— Полюбуйтесь, — Кунцевич развязал тесёмки, достал из папки конверт и протянул Филиппову.

— Что это? — тот повертел в руках распечатанный конверт.

— Вы прочтите письмо.

Владимир Гаврилович углубился в чтение.

«Пять лет тому назад не имеющий ни родных, ни знакомых, я подлежал в Кишиневе отбытию воинской повинности. Не имея шансов на освобождение от военной службы, я по капризу судьбы вытащил несчастливый 26-й номер и был забрит в солдаты. После присяги я был отправлен в Тирасполь, где зачислен в астраханский драгунский полк. Прослужив шесть недель, я решился бежать и, как вы понимаете, моя родина стала мне мачехой. Вскоре я очутился в чужом для меня государстве, которое должно было заменить мне отечество. Но увы! Я не полюбил ни Галиции, ни Австрии, которая меня приютила. В одном маленьком городке я встретился с другим дезертиром.

Дезертир этот, настоящего имени коего я выдать не смею, пусть будет Дмитрием, страдал чахоткой. Я ухаживал за ним, но недолго, ибо чахотка не оставляет человеку шанса на жизнь. И вот перед самой смертью он доверил мне свою тайну, которую хранил много лет:

“Я умираю, и вместе со мной должен погибнуть клад в сорок миллионов рублей. Я благословляю Бога, — говорил он мне со слезами на глазах, — что Он послал мне тебя. Прими же в знак моей благодарности всё то, чем я должен был владеть. Дай мне только честное слово, что если сам не в состоянии будешь сделаться обладателем этого огромного состояния, то не отдашь его в руки иностранцев. Оно должно оставаться в руках наших русских подданных без различия вероисповедания и национальности”. После смерти Дмитрия, ознакомившись с бумагами, я посчитал себя самым несчастным человеком, в то время как я мог бы быть одним из счастливейших смертных. Внимайте же! Я сделался хранителем секрета о местонахождении клада, состоящего из бриллиантов, золотых слитков и старинных монет на сумму в 38 500 000 р. Клад этот принадлежал одному владетельному румынскому князю, вынужденному спасаться бегством. Местонахождение клада — одно из маленьких городков-местечек Бессарабии. Что делать? Самому рискнуть своей свободой и отправиться за кладом? Я бы это сделал, но увы! Для того чтобы извлечь клад, необходимо обратиться к русскому правительству с просьбой о разрешении раскопок, и затем необходимы предварительные расходы на наем людей для раскопок, а также устройства канала для отвода воды из трех колодцев, на дне которых хранятся богатства. Первое немыслимо мне сделать как дезертиру, а второе — как человеку, не имеющему ни полушки. Ввиду таких обстоятельств я решился устроить общество на паях для получения клада. Но богатство отнюдь не должно достаться в руки богачам. При посредстве некоторых моих знакомых я сделался обладателем списка небогатых, но честных тружеников, которые, разбогатев, не забудутся и останутся теми же незаносчивыми и скорбящими о ближнем людьми. Мне очень приятно сообщить вам, что в списке этом одним из первых находитесь вы. Итак, милостивый государь, если вам угодно принять участие в затеваемом мною деле, дающем вам право на равную долю со всеми и со мною, пришлите десять гульденов на мое имя. По получении денег вы получите от меня нотариальное удостоверение на право ваше в разделе клада. Не буду обременять вас перечнем того, что надо купить, что надо сделать; я вам поведаю, что расходы по раскопкам и извлечению клада не превысят 10 000 гульденов. Таким образом, наше общество должно насчитывать 1000 членов. Конечно, желающие могут иметь по два пая, по три, но тогда эти десять гульденов должны увеличиться до двадцати или тридцати. Если вас заинтересовало моё предложение, то деньги нужно переслать по адресу: Herr Stephan Borisoff, Lemberg (Galicie). Таким образом, один пай в десять гульденов превратится в 38500 рублей».

— Однако.

— Каково? — спросил с улыбкой Мечислав Николаевич.

— Очередная авантюра, — пожал плечами Филиппов. — И много ли тех, кто попался на эту удочку?

— Достаточно.

— И теперь с жалобами к нам?

— Само собой.

Начальник сыскной полиции покачал головой.

— Сколько вы приняли заявлений?

— Достаточно, но я связался с Лембергом…

— С полицией? — удивился Филиппов.

— Увы, австрийская полиция нам навстречу не идёт. Так получилось, что у меня там есть знакомые, вот к ним я и обратился… — Кунцевич умолк.

— Не томите, Мечислав Николаевич, театральными паузами, рассказывайте, как есть.

— Степан Борисов действительно проживает в Лемберге, но появился в городе только два месяца тому, живёт на широкую ногу, не имея при этом никаких занятий, и ежедневно из России и Румынии получает десятками денежные пакеты. Доподлинно установлено, что этот Борисов Степан Гаврилович — не дезертир, а оргеевский мещанин, сорока двух лет от роду.

— Направьте бумагу в полицейское управление Лемберга. Как-никак, Оргеев — российский город, а значит, и преступник должен предстать перед нашим правосудием. Результата, конечно, не получим, но, может быть, австрийцев наш Борисов не обманет.

— Хорошо.

— Что-нибудь ещё?

— Что делать с пострадавшими?

— Что с ними делать? За легковерие надо расплачиваться. Слава Богу, на сей раз малой кровью — всего-то десятью гульденами, это сколько по нынешнему курсу? И почему гульденами? Насколько помню, в Австрии кроны?

— Здесь тоже маленькая хитрость. Австрийская крона равна тридцати девяти копейкам, а голландский гульден — семьдесят восемь.

— Понятно. У вас, я знаю, Мечислав Николаевич, в «Петербургском листке» есть знакомые, — и пытливо посмотрел в глаза Кунцевичу.

— Есть.

— Вот дайте им тему, пусть пропишут, чтобы не попадались больше простодушные на уловку Борисова.

— Разрешите представить письмо?

— Не возражаю, главное, чтобы легковерных меньше стало. У вас всё?

— Не знаю, как будет вернее, к счастью или к несчастью, но ещё есть некоторые подробности одного дела.

— Излагайте.

— Дело по убийству учительницы училища Правдиной.

— Что там? Вроде бы кухарка описала убийцу. Нашли?

— Дело оказалось сложнее, чем представлялось вначале. Оказывается, жена городового Васечкина служила кухаркой. Она случайно узнала, что Правдина получила большую сумму денег в ассигнациях. Сказала об этом мужу, тот привлёк к делу дворника. Они вдвоём убили учительницу, похитили деньги, а жену городового связали, чтобы на неё не пало подозрение в соучастии. Теперь двое из них сознались.

— Кто?

— Дворник и жена городового.

— Тогда в чём трудность?

— Пристав Зарудский, защищая честь мундира, не разобравшись в деле, пожаловался министру, тот государю, вот и завертелось дело.

Филиппов покачал головой.

— Понятно: как всегда, не разобравшись, наши начальники рубят с плеча. Вы подготовьте бумаги — мне скоро идти на доклад к министру, там я ему доложу по существу дела. Только доказательства должны быть неопровержимые.

— Так и есть.

— У вас всё?

— Теперь всё, — Кунцевич поднялся со стула.

Симка удержал руку Ивана Григорьевича.

— Позвольте мне. Матрёна меня знает, а от вашего жетона замкнётся и ничего не скажет. А я хочу, чтобы эту гниду, — он скрежетнул зубами, — либо я нашёл, либо вы.

— Лады, но ты только начни беседу.

Красный постучал. Почти спустя минуту дверь распахнулась, и на пороге застыл с открытым ртом купец, который заикающимся голосом спросил.

— Вам что надо?

Из-за его плеча выглянула Матрёна-Диана в накинутом на плечи голубом пеньюаре.

— Красный? — произнесла она с ноткой удивления, и глаза её расширились. — Тебе-то чего надо?

— Разговор есть, — с решительностью в голосе сказал Симка.

— Небось подождёт. Вишь, я занята, — она взяла купца под руку, тот скосил взгляд на девицу.

— Я-то думал, это вино принесли, — с досадой выдавил из себя клиент Матрёны.

— Дорогой, — Матрёна щекой прижалась к плечу купца, — подожди одну минутку, — затем с неожиданной лёгкостью отодвинула его в сторону и вышла в коридор. — Ну и? — кивнула головой.

Девице было лет двадцать с небольшим. Большие голубые глаза, румянец на щеках, пухлые губы и зачёсанные назад волосы.

— Вчера ты видела мою Анну?

— Ну?

— Видела или нет?

— Ну, видела.

— С кем она ушла?

— Красный, она ж твоя баба, вот и следил бы.

— Так с кем?

— Ну ты, Красный, интересный фрукт. Я ж за твоей Анькой не нанималась следить, и интересу мне к ней нету, так что не знаю, чего ты хочешь.

— Сегодня Анну нашли убитой, — послышалось из-за спины Симки. — Ты что, не знала?

Матрёна-Диана нервически сглотнула и провела языком по вмиг высохшим губам.

— И кто её?

— Я тебя и спрашиваю, с кем она ушла? Может быть, сегодня или завтра тебя точно так же — и в реку.

— Окстись! — девица перекрестилась. — Вчера я Аньку видела, не знаю… — она пожала плечами, — то ли в пятом, то ли в шестом часу…

— С кем? — нетерпеливо спросил Симка, Бубнов не стал более вмешиваться.

— С кем, с кем — откуда я знаю?

— Как выглядел?

— Мужик как мужик.

— Ты его узнаешь?

Матрёна-Диана подумала несколько секунд, нахмурив лоб.

— Не-а.

— Почему? Ты ж говоришь, обычный мужик.

— Обычный-то обычный, только на голове у него была шляпа с такими большими полями, — она показала рукой, — что лица толком не видела. Ах да, вот что показалось мне странным. Вроде бы лето на дворе, не так уж и прохладно, а он в пальто, и руки… — она запнулась.

— Что руки?

— Такие длинные, как у обезьяны, — пояснила Матрёна. — Был у меня мужичок один, так он из плаванья обезьяну привёз и мне показывал, вот и знаю.

Дверь приоткрылась, и послышался вкрадчивый голос купца:

— Голубонька, я заждался.

— Кто ещё его видел?

— Не знаю, — она приоткрыла дверь, — а за нами, Красный, глаз да глаз нужен. — С этими словами Матрёна затворила за собою дверь, и тут же раздался щелчок закрываемого замка.

Почти минуту визитёры стояли в молчании.

— Значит, чёрный человек… — задумчиво произнёс Бубнов.

— Что? — очнулся от оцепенения Симка.

— Это я так, — вздохнул Иван Григорьевич. — Теперь опять на площадь, к рынку. Ты там всех девиц знаешь?

— Ну, не всех, но многих.

Владимир Гаврилович, сощурив глаза, смотрел в окно. Особо ни о чём не думалось, хотелось просто посидеть, наслаждаясь тишиной. Хотя какая тишина, если под окнами многотысячный город. Шумит, гудит, и вроде бы никто не устраивает нарочно гама и шума, а всё одно слышатся они сквозь окна и стены. Потом перед глазами предстала девица, лежащая на блестящем полированном холодном металле.

И раны, рассекающие лицо, — такие грубые, что сразу возникает образ злого и невоздержанного мужчины, который свою кровожадность направил на беззащитную продажную женщину. Обычно «коты» учат своих подопечных кулаками, не портя фасад, ибо он привлекает клиентов, или, на крайний случай, чтобы девица не ушла к другому, — нож под рёбра. А здесь что-то особое, словно кто-то пытался отомстить, да не просто отомстить, а с такой жестокостью, что кровь стынет в жилах. Но за что?

— Пошли, Симеон, может, что новое удастся узнать. — Бубнов играл желваками, и у него подёргивался правый глаз.

— Угу, — кивнул в знак согласия Красный.

— Знаешь, — Иван Григорьевич остановился, закусив губу, но потом продолжил, — всё, что ты узнал и узнаешь, это…

— Тайна? — ухмыльнулся Симка.

— Вроде того.

— Не бойтесь, господин Бубнов, я не собираюсь ни с кем делиться полученными сведениями. Это моё дело, и могу сказать откровенно, что если я найду этого изверга первым… — он запнулся, подбирая слова, — то вы его никогда не найдёте.

— Но…

— Видите ли, — молодой человек остановился и теперь стоял напротив сыскного агента, — какими бы мы с Аней вам ни казались, мы хотели вырваться из порочного круга, но, к сожалению, не имели достаточно денег, чтобы начать нашу жизнь с чистого листа. Вы можете осуждать её за доступность, меня за потворство этому, но жизнь не всегда одаривает нас калачами. Приходится кое-что перетерпеть, чтобы стать сильнее, — он тяжело вздохнул.

— Я понимаю, — тихо сказал Бубнов, но в ответ получил красноречивый взгляд.

— Пойдёмте.

Опрос девиц ничего нового к портрету не добавил. Только внёс некоторую сумятицу: одни говорили, что на лице мужчины (поля шляпы не могли скрыть нижнюю часть) была бородка наподобие шкиперской. Вторые уверяли, что присутствовали пышные усы. Но все сходились в том, что незнакомец в летний месяц ходил в чёрном пальто почти до пят и в шляпе с большими полями. Говорил вроде бы чисто, хотя некоторые уверяли, что с эстляндским или финским акцентом. Но все сходились во мнении, что руки у него непропорционально длинные. Последняя примета радовала. Если одежду можно сменить, бороду сбрить, усы сделать меньше, то с руками дело обстояло совсем по-другому — с ними невозможно ничего сделать. Не отрубишь же их!

К вечеру Бубнов устал, проголодался, да и от мелькания лиц голова шла кругом.

— Где здесь можно хорошо, но недорого поужинать? — спросил Бубнов у спутника, который с удивлением посмотрел на сыскного агента.

— У Петровича.

— Что так смотришь?

— Да я всегда думал, что у вас в полиции деньги лопатой гребут.

Иван Григорьевич ухмыльнулся.

— Знаешь, Симеон, может быть, кто-то и гребёт, но мы пришли копаться в человеческом дерьме, выводя преступников на чистую воду. А такое занятие приносит только неприятности. Вот в прошлом году взяли за одно место графа одного за то, что убил знакомца по игре в карты, которому задолжал моё жалование за сто лет. Взяли его, но такой шум поднялся. Сам государь за него вступился, министр взял под козырёк, а мы получили по первое число. Особенно наш начальник. Там, — Бубнов ткнул вверх пальцем, — много чего творится. Меня тогда чуть под статью о превышении полномочий не подвели, а ты говоришь — «лопатой».

— Неужели? — изумился Симка.

— Но я тебе ничего не говорил.

— Значит, если есть деньги, то всегда можно откупиться?

— Не совсем так. Иной раз и деньги не помогают, главное — иметь нужные связи, чтобы в определённую минуту тебя прикрыли… Ну, Симеон, растравил ты меня. Всё, поговорили, веди к твоему Петровичу.

В десятом часу пополудни в рабочем кабинете Филиппова собрались чиновники по поручениям и помощник начальника сыскного отделения Карл Петрович Маршалк. На сей раз не разговаривали, даже вполголоса, как во время предыдущих собраний, а молчали. Лица у всех были сосредоточенные и серьёзные, словно все чувства ушли прочь до поимки кровожадного изувера.

— Прошу, господа, докладывать только по делу об убийстве Анны Блюментрост. Остальные вопросы решим позже, если нет никакой спешки.

Оказалось, что сведений собрано всего ничего. Хотя прошло всего полдня со времени убийства, по столице поползли не очень хорошие слухи. «Ночные бабочки» обеспокоились появивлением жестокого убийцы, начали шёпотом передавать друг другу, что зарезано то ли пять, то ли десять девиц, а в Москве еще раньше пропало целых семьсот, и теперь волна докатилась до Петербурга.

— Вот так, — завершил Алексеев.

— Как говорится, у страха глаза велики, — Владимир Гаврилович потёр лоб ладонью. — Иван Григорьевич, что у тебя?

Бубнов рассказал о собранных сведениях.

— Молодец, — похвалил Филиппов, — значит, теперь есть у нас описательный портрет предполагаемого убийцы.

— Возможно, — сказал с сомнением в голосе Бубнов.

— Что вас смущает?

— Всё, Владимир Гаврилович. У нас только одна точная примета — длинные руки, а вот остальные — это, как бы правильнее выразиться…

— Пустые, — подсказал кто-то из чиновников.

— Вот именно, пустые. Что такое борода? Да ничего — возможно, убийца, обладая театральным реквизитом, её наклеил…

— Наклеил-то наклеил, но это значит, что в дознании появляется театральный реквизит, а им, извините меня, не каждый умеет пользоваться. Следовательно, появляется артист…

— Увы, не только артист может воспользоваться гримом, но и работники театра…

— Не забывайте про синематограф, — опять вставил кто-то из чиновников.

— Вот именно, сюда же и работников синематографа.

— Шкиперская бородка, — скривил губы Филиппов. — Почему именно такая? Должна же быть причина? В обычае людей делать вещи, которые они умеют. В данном случае, — Владимир Гаврилович прикусил губу и замолчал, но никто не смел его торопить; затем, чуть сузив глаза, он предположил: — Возможно, ситуация более проста, чем мы думаем. Представьте этого мужчину, каким его описывают, — высок, но рост мы можем не брать в расчёт — высокие каблуки дадут нам необходимое, широкополая шляпа хорошо скрывает верхнюю часть лица, давая собеседнику или невольному свидетелю увидеть нижнюю и обратить на неё внимание, — начальник умолк.

— То есть преступник хотел, чтобы запомнили бородку, — ведь она становится главной приметой, — продолжил мысль начальника Маршалк, говоривший с заметным акцентом.

— Вот именно. Поэтому он надел тёмное пальто, чтобы запомнили только верхнюю одежду, и нацепил бородку, но руки не спрячешь. Если они очень длинные, то таковыми и останутся. Значит, господа, мы имеем только одну неоспоримую примету — длинные руки. На остальные можно не обращать внимания, ибо они только для отвлечения.

— По одним рукам нам его не найти.

— Есть и вторая примета — склонность к театральному реквизиту.

— Но в столице столько театров, и столько занято в них народу, что навряд ли нам хватит времени, чтобы проверить каждого, — покачал головой Маршалк.

— Карл Петрович, вы правы, но мы не можем дожидаться, пока преступник не совершит второе убийство.

— Вы доподлинно об этом знаете? — тихо спросил помощник.

— Нет, я об этом не знаю, — так же тихо ответил Владимир Гаврилович, — но мы не можем сидеть и ждать, пока в наших газетах не появятся статьи о кровавых преступлениях среди белого дня на Невском проспекте.

— Газетчики могут…

— Вот я и не хочу, чтобы в городе возникла паника.

Глава третья

Жертва номер два

За окном давно поднялось июльское солнце.

Была середина лета, начинался пятнадцатый день июля.

Город очнулся от ночной спячки. Загудел, зашумел. Голоса вначале звучали громко и отчётливо, но постепенно стали глуше и теперь напоминали гудение пчелиного роя. По улицам торопливо проезжали телеги, гружённые товаром, и экипажи, уносящие чиновный люд по рабочим местам.

Коридорный поднялся на третий этаж. В двенадцатом номере всю ночь гулял на широкую ногу подвыпивший купчина. Слава богу, что не дошло дело до полиции. Иначе протокол и обычная суета, а может быть, красненькая городовому — и вся недолга.

Дверь девятого номера отворилась, и на пороге застыл от неожиданности молодой человек в широкополой шляпе и тёмном до пят пальто. Глаз его было не видно, но, судя по всему, он был чем-то напуган. Правой рукой сжал ручку так, что побелели костяшки пальцев, а левая заметно подрагивала. Постояв так несколько секунд, постоялец сделал шаг назад и притворил дверь.

— Вот что, Аришенька, затворись, — голос его предательски подрагивал, — и спи, душенька. Я предупрежу, чтобы тебя не беспокоили, — и, снова открыв дверь, вышел в коридор.

Коридорный не услышал ни щелчка замка, ни лязганья цепочки. Он заученно улыбнулся молодому человеку и про себя отметил, что у последнего так длинны руки, что сразу бросаются в глаза.

— Братец, — тот подошёл к коридорному и протянул пятиалтынный, — вот тебе за труды. — Голос звучал всё также глухо, но теперь спокойно и размеренно.

— Благодарствую, барин, — коридорный по имени Василий, на вид тридцати — тридцати двух лет, поклонился.

Молодой человек добавил:

— Через час разбуди мою даму, пусть голубушка после трудов праведных поспит, а то она смертельно устала.

Василий понимающе улыбнулся, ожидая, что постоялец подмигнёт: мол, вот такие у неё труды. Но широкие поля шляпы позволяли разглядеть только скривившиеся в хищной улыбке губы и аккуратно подстриженную бородку. Над воротом рубашки была видна ранка с запёкшейся кровью.

— У вас… — начал коридорный, но сразу же умолк. Пальцы молодого человека несколько раз нервически сжались в кулаки. Василий так и не сказал о видневшейся из-под ворота глубокой царапине.

— Разбуди обязательно через час, — теперь в его голосе Василий уловил насмешливо-угрожающие нотки.

— Как изволите! Непременно разбужу через час, исполню, как вы велели.

Молодой человек, ничего не сказав в ответ, направился к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж и покинуть гостиницу «Дунай».

Ровно через час Василий подошёл к двери, на которой красовался номер «9». Вначале тихонько постучал, но никто не ответил. Потом громче — опять в ответ тишина.

Коридорный занёс руку для более сильного удара, но дверь сама собой приоткрылась.

— Эй, есть, кто живой? — пошутил Василий и сам улыбнулся собственной шутке. В образовавшуюся щель потянуло чем-то приторно-сладким и до боли знакомым. Сердце коридорного тревожно забухало, как вечевой колокол, возвещающий об опасности.

Василий попытался заглянуть в щель, но увидел только угол постели и бледную руку с красными полосками. Он притворил дверь и вновь постучал — на сей раз настойчиво, словно отгоняя мысль о том, что увидел. В голове колотилось одно слово: «кровь», но он не хотел верить собственным глазам. Наконец, набравшись смелости, он приоткрыл дверь наполовину.

Обнажённая девица лежала поперёк кровати, устремив остекленевший взгляд левого глаза на коридорного, нарушившего её вечный покой.

Василий не закричал, лишь тихонько прикрыл дверь. С минуту постоял в задумчивости, затем сорвался с места и побежал докладывать о чрезвычайном происшествии вышестоящему начальству.

За две недели поисков сыскная полиция ничуть не продвинулась на пути к успешному завершению дела об убийстве Анны Блюментрост. Получили нарисованный со слов свидетелей портрет, и не более. Оставалась только одна примета — длинные руки. Если поначалу обращали внимание на мужчин с такой приметой, то постепенно она ушла на второй план.

Телефонный аппарат затрезвонил в девять часов три минуты, и взволнованный голос, прерываясь на каждом слове тяжёлыми вздохами, проговорил.

— У нас женщину убили.

Дежурный чиновник выслушал и начал задавать вопросы.

— Где находится убитая?

— В гостинице «Дунай», в девятом номере.

— Когда обнаружили тело?

— Несколько минут тому, всё в крови и девица ножом изрезана.

— Кто её нашёл?

— Василий, коридорный.

— Имя убитой известно?

Человек по ту сторону опешил, потом взял себя в руки.

— Коридорный говорит, что проститутка со Знаменской площади.

— Проститутка?

— Ну, мы, это… Номера часами сдаём.

— Понятно. Ждите, выезжаем.

К счастью, Филиппов оказался в рабочем кабинете — хотел с утра в тишине разобрать скопившиеся бумаги, пока не началось хождение горожан с заявлениями и просьбами.

— Владимир Гаврилович, — дежурный чиновник одновременно стучал в дверь и звал начальника.

Отворил сам Филиппов.

— Что стряслось?

— В гостинице «Дунай» совершено убийство девицы. Судя по полученным сведениям, нанесено множество резаных ран.

— Вызовите автомобиль из гаража, Бубнова, Маршалка, ну и, как полагается, эксперта, доктора и фотографа. Да, лучше, будьте любезны, телефонируйте доктору первого участка Александро-Невской части господину Чижу, спросите, не согласится ли он выехать на обследование молодой девицы, и расскажите о резаных ранах. Если он не сможет, то пригласите нашего. Хотя лучше сразу вызывайте заодно и нашего доктора.

— Владимир Гаврилович, кого из следователей приглашать?

— Постойте, Фёдору Григорьевичу я телефонирую сам.

Филиппов рассудил, что если второе убийство, как его описывал дежурный, похоже на первое — девицы Блюментрост, то следует оба этих дела вести совместно, а значит, следствие должен возглавлять один и тот же человек, то есть Петровский.

Нехорошее предчувствие охватило Владимира Гавриловича. Ещё одна убиенная, наподобие той, с Калашниковской набережной. Тогда только и узнали, что про руки, а преступник словно в воду канул. Ведь приметное пальто, шляпа, бородка к тому же, а толку никакого. До каждого городового доведено, но толку нет. Если в первые дни хотя бы доставляли кого-то в участки, то сейчас никакого движения.

Градоначальник по секрету сказал, что смерть проституток не так уж и важна, но если изверг станет резать мещан и, не дай бог, кого из дворян или знати, то тогда разразится большой скандал и многие повинные головы полетят с плеч. Не буквально, конечно, но постов лишатся многие, в том числе, как это ни прискорбно, приставы участков и, может быть, сам Филиппов. За свою должность Владимир Гаврилович не держался, хотя распутывание клубка преступлений свидетельствовало о живой работе. Это не сидение в канцелярии и не перекладывание бумаг, пришедших от начальства и от подчинённых.

Через восемнадцать минут начальник сыскной полиции и агенты прибыли на место.

Трёхэтажное здание цвета морской волны выходило фасадом на Лиговский проспект. Окна, окантованные побелкой, бездушно смотрели на город. Казалось, что даже они молчаливо свидетельствуют о разыгравшейся в третьем этаже трагедии.

Филиппов остановился у двери под номером девять и, не оборачиваясь, спросил у сопровождающего его управляющего:

— Туда кто-нибудь заходил?

— Только Василий, наш коридорный, — с угодливостью произнёс бархатным тоном служащий гостиницы и тут же затараторил: — Но он, как с порога увидел, спаси нас господи, — управляющий истово перекрестился, — так дверь прикрыл и ко мне. Ну, а я сразу же телефонировал вам. Нам, господин Филиппов, огласки не требуется, — и, понизив голос добавил, — отблагодарим по-царски.

Начальник сыскной полиции обернулся и так взглянул на управляющего, что тот задом ретировался за спины докторов и эксперта.

Филиппов толкнул тростью дверь. Она едва слышно скрипнула.

Владимир Гаврилович повернул голову к эксперту и врачам.

— Если позволите, я взгляну на девицу. Обещаю, что ни к чему не прикоснусь. Даже случайно.

Он вошёл первым и остановился у порога.

Комната была небольшой. Ничего лишнего для подобных почасовых гостиниц: большая кровать, застеленная свежим бельём, небольшой овальный столик, на котором стояла ваза с фруктами, бутылка вина, два наполненных наполовину фужера, два кресла с изящными спинками и почти воздушными ножками. Тяжёлые шторы на окнах были раздвинуты, сквозь прозрачный тюль падал дневной свет.

Владимир Гаврилович остановился у постели, поперёк которой лежало бездыханное тело. Одно плечо обнажено, белая нижняя сорочка потемнела от запёкшейся крови. Странно было, что живительной жидкости, которую гоняло по венам когда-то сердце, натекло не так уж и много. Лица девицы начальник не мог разглядеть — оно было исполосовано тонкими порезами, нанесёнными острым лезвием или бритвой. Волосы, тёмные от природы, ещё больше почернели от крови. На руках порезов не наблюдалось. Судя по рукам и телу, девица была еще молода.

— Господа, — начальник сыскной полиции потухшим взглядом окинул эксперта и докторов, — благодарю за предоставленную возможность осмотреть комнату. Можете приступать к своим обязанностям.

С этими словами он направился к управляющему, который, казалось, стал ниже ростом и боялся посмотреть на сыскного начальника.

— Где ваш Василий?

— Одну минуточку, вам прислать его сюда?

— Нет, проведите меня к нему. — Филиппов обернулся и окликнул Бубнова: — Иван Григорьевич, прошу следовать со мною.

Пройдя дальше по коридору третьего этажа, Филиппов строго сказал полицейским, стоящим в охранении места преступления:

— Никого не пускать. А вы ведите, — обратился он к управляющему.

Пока шли по лестнице, Филиппов времени зря не терял.

— Скажите… — Владимир Гаврилович вопросительно посмотрел на управляющего.

— Степан Иванович, — поспешно отозвался тот.

— Скажите, Степан Иванович, в котором часу заняли девятый номер?

— В десять.

— Стало быть, в десять. Понятно.

— Извините, — смутился управляющий.

Начальник сыскной полиции понял причину смущения и сам отрекомендовался.

— Филиппов Владимир Гаврилович, начальник сыскного отделения.

Позвоночник Степана Ивановича, словно гуттаперчевый, выгнулся вопросительным знаком.

— Очень приятно.

— Степан Иванович, вы мне расскажите, кто пришёл первым? Какими именами представились? Всё, что знаете.

— Первым пришёл молодой человек. У нас на ту пору свободным оказался только девятый номер в третьем этаже. Он немного подумал и согласился.

— Он один поднялся наверх?

— Так точно, взял ключ, сказал, что хочет подарок даме оставить.

— Значит, в руках что-то нёс?

— В том-то и дело, что с пустыми руками он был. Знал бы я…

— Вы его хорошо рассмотрели?

— Да нет, я не приглядывался. У нас здесь много всякого народу бывает, так что каждого не запомнить. Но, — управляющий сморщил лоб, — меня поразило, что в пальто он в летнее время ходит и шляпу с такими большими полями носит, что и лица толком не рассмотреть.

— Приметы какие-нибудь запомнили?

— Только бородку, такую небольшую, с аккуратностью подстриженную.

— И какими именами они записались?

— Мишутин и Иванова.

— Так сразу вы запомнили?

— Нет, — сознался управляющий, — я в журнал посмотрел.

— Документов он вам не показывал?

— Помилуйте, господин Филиппов, какие документы, мы ж номера почасово сдаём, и к нам кто только не приходит. А уж женатые мужчины или замужние женщины, так те тоже вымышленными именами представляются.

— Хорошо. На сколько часов этот Мишутин номер взял? На двенадцать?

— На двенадцать, это я по книге сверился. В девять они должны были освободить.

— Вы встречали ранее постояльца?

— Трудно сказать из-за шляпы, лица же я толком не разглядел. Бородка, и более ничего.

— А голос?

— Голос? — удивился Степан Иванович.

— Может быть, ранее где слышали?

— Гм-м, господин Филиппов, — управляющий даже приостановился на ступеньке, — озадачили вы меня своим вопросом. Подлинно сказать не могу, но вроде бы голос мне незнаком. Нет, — он покачал головой, — не слыхал.

— Не заметили, что под пальто на нём было?

— Не могу знать, пальто застёгнуто было у него под самый подбородок, да и ворот поднят, — припоминал управляющий, показывая руками.

— Из-под пальто, видимо, выглядывали носки сапог или туфель?

— Простите, но я не обратил внимания. Хотя постойте, — обрадовался Степан Иванович, — когда он повернулся, то я ещё подумал о высоких каблуках.

— О высоких каблуках?

— Именно, что он старался казаться выше, чем есть на самом деле. И в туфлях он был, точно, в туфлях. И тоже чёрного цвета, как пальто.

Спустились на первый этаж к рабочему кабинету управляющего, где у стены стоял, словно нашкодивший мальчишка, Василий с бегающими маленькими глазками, с испугом посматривая на Степана Ивановича.

Филиппов попросил управляющего оставить их одних.

— Значит, ты, Василий, обнаружил убитую?

— Так точно, обнаружил.

— И при каких обстоятельствах?

— Так оно и обстоятельствов-то не было, — начал коридорный, но почти сразу же смутился под пристальным взглядом начальника сыскной полиции.

— Ты мне всё выкладывай без утайки, я ж всё равно узнаю правду.

— Так я же и…

— Я слушаю.

— Вчерась барин этот пришли вечером и заняли свободный номер…

— В котором часу?

— В десять.

— Почему запомнил?

— Так у нас сдача номеров почасовая, вот и приходится блюсти время.

— Ясно, дальше что?

— Посмотрел господин, выглянул в окно и сказал, что сгодится. Посетовал, что не в первом этаже. После сказал, что с дамой придёт через час. Достал из кармана трёшку и приказал принести фруктов и вина к их приходу.

— Трёшку достал из бумажника?

— Не, из карману. Мне почудилось, что он ранее приготовил.

— Лицо господина видел?

— Только бороду, такую маленькую, и, я заметил, без усов.

— Ты видел, как он даму привёл?

— Отлучился я на минутку, он в это время и пришёл.

— Как в номер попал?

— Так я ему ключ вручил.

— Шум какой-нибудь ты слышал или запомнил ещё что?

— У нас сегодня ночью в двенадцатом один купец из Гельсингфорсской, — он старательно произнёс, — губернии кутил, так больше шуму от него было.

— Ни криков, ничего?

— Истинно говорю.

— Что утром произошло?

— Вышел этот господин в коридор, как меня увидел, так дверь чуть приоткрыл и в неё говорит: ты, мол, голубушка, устала, так поспи немного. Дверь прикрыл и мне сказал: ты её не трогай до положенного часу, устала она смертельно, — Василий перекрестился. — Знать бы… — и махнул рукой.

— Что дальше?

— Ну что? Через час стучу в дверь, а ответа нету. Я сильнее, а дверь возьми да открываться начала. Я, как положено, позвал, но тишина. Номер-то освобождать надо, время выходит, ну я и заглянул. Сперва руку на кровати увидел, а уж потом её, бедную, всю в крови. Ну, я к Степану Иванычу: так, мол, и так. Он вам телефонировал.

— Никто в номер больше не заходил?

— Никто, только я. У нас с этим строго.

— Что-нибудь в том господине запомнил? Или примету какую увидел?

— Ничего особенного, но пальто на нём висело, словно не по нему сшито, а с чужого плеча. Туфли не новые, а руки… — глаза Василия расширились и засветились радостными искорками, — руки чуть ли не до коленей.

— Важная примета. А убитую ты узнал?

— Я ж всех девиц со Знаменской знаю, частенько тут у нас номера занимают.

— Как имя убитой?

— Звали Катериной, а вот фамилия странная у неё, то ли Гарас, то ли Герас… Во, вспомнил, — Герус. В точности — Катерина Герус.

Филиппов повернул голову к Бубнову.

— Иван Григорьевич, будь любезен, проверь Екатерину Герус. Кто, что, откуда, ну и опроси девиц со Знаменской площади.

Чиновник по поручениям кивнул головой.

Владимир Гаврилович вновь поднялся на третий этаж. Остановился у двери в девятый номер, в котором доктора стояли у окна. Курили папиросы, тихо переговариваясь.

Первым подошёл эксперт.

— В номере столько отпечатков, что не разобраться.

— А на бокалах и бутылке?

— Одни — девицы, а другие принадлежат лицу, пока нам не известному.

— Одним словом — убийце.

— Возможно.

Филиппов подошёл к докторам.

— Что скажете, господа?

Корнелий Адамович и полицейский врач Стеценко переглянулись, чтобы определиться, кто будет рассказывать первым. Начал старший по должности Пётр Назарович.

— Если коротко, то девица задушена около полуночи. Она пыталась сопротивляться, но поскольку нашего убийцы длинные руки, она не смогла достать до его лица, поэтому поцарапала ему только руки.

— Это доподлинно известно?

— Да, под ногтями остались частицы кожного покрова. После этого убийца в течение долгого времени наносил ей острым ножом или бритвой колото-резаные раны, общим числом около двадцати, точнее скажем после вскрытия.

— Долгого времени? — переспросил Филиппов.

— Из некоторых ран текла кровь, значит, нанесены они были сразу же по удушении; другие — бескровны.

— Получается, что убийца сидел возле трупа целую ночь и периодически наносил удары?

— Получается, что так, — выпустил белую струю папиросного дыма Чиж. — Убийца, я думаю, человек неуравновешенный, и злость вскипала в нём через какие-то промежутки времени.

— Почему же он не скрылся сразу, а стал дожидаться утра? — спросил начальник сыскной полиции и, не дожидаясь ответа, рассказал о том, как утром убийца не растерялся, а попросил коридорного разбудить девицу через час.

— Здесь я ничего не могу вам сказать, — сказал Стеценко. — Прямо-таки… — запнувшись, он не договорил.

— Странно, что не ушёл под шумок ночью. Рядом всю ночь куролесил купец. Никто, правда, на него не жаловался, но пир у него стоял горой.

— На ваш вопрос, любезный Владимир Гаврилович, может ответить только сам убийца. Нам, к сожалению, его поступки и мысли не известны. Чужая душа — потёмки.

— Пусть так, но вы можете сказать, второе убийство — дело рук того же изверга, что и на Калашниковской набережной? — Филиппову хотелось убедиться, что преступник, появившийся в городе, был человеком неуравновешенным. Искать умного и расчётливого убийцу труднее, но… всё же спокойнее, чем непредсказуемого.

— Та же рука, Владимир Гаврилович, — задумчивый вид Чижа тоже говорил о некоторой обеспокоенности, — та же.

— Мне сложно судить, — задымил новой папиросой Стеценко, — но такое мог совершить больной человек, обозлённый на определённый сорт людей, а именно — на девиц, продающих своё тело. К тому же я ранее ознакомился с отчётами, донесениями, опросами свидетелей и актом вскрытия. Действительно, мы имеем дело с одним и тем же преступником. Скорее всего, егов юности или более старшем возрасте обидела женщина с тёмными волосами, невысокого роста…

— Не слишком крупного сложения, — дополнил Чиж, сжав губы.

— Первую девицу я не видел, но если уважаемый Корнелий Адамович так говорит, то я не вправе оспаривать данный факт. Потом, мне кажется, что убийца, как бы выразиться…

— Трусоват, — подсказал Филиппов.

— Точно, трусоват, если с девицами поступает таким образом.

— Чтобы его не заметили и потом не опознали? — спросил Корнелий Адамович.

— Именно так.

— Здесь я с вами, Пётр Назарович, не соглашусь, — Владимир Гаврилович задумчиво посмотрел куда-то вверх. — Он идёт в гостиницу, где его наверняка запомнят, занимает номер и имеет наглость сказать коридорному, чтобы разбудил девицу в девять. Он знал, что через час сюда прибудет полиция для проведения дознания. Нет, он не трус. Я более склоняюсь к вашей мысли, что он обижен, неуравновешен и очень мстителен. Наломает он дров, из маленького костерка большой запалит.

— Всё-таки трусоват, дорогой Владимир Гаврилович. Не стал бы рисковый господин сперва душить девицу, а потом вымещать злость на безжизненном теле.

— Но я тоже дополню ваши слова, любезный Пётр Назарович, — улыбнулся Филиппов, — вы сами говорили, что убийца неуравновешен. И удушил он девицу в припадке гнева, а потом свою промашку вымещал уже на трупе.

— Господа, господа, — подал голос Корнелий Адамович, — вы мне напоминаете петухов, встретившихся на узкой дорожке. Слушая ваши рассуждения, я, как сторонний наблюдатель, вижу, что вы оба правы. И в аргументах каждого из вас есть резон. Да, с одной стороны, кажется, что преступник трусоват, но в то же время привести проститутку в гостиницу, где его запомнят свидетели, утром не растеряться, а разыграть перед коридорным целую сцену, — для этого надо иметь определённое самообладание. — Господа, у нас на руках второй труп, — Филиппов оперся о стол, — убийство совершено одним и тем же господином. Он даже не сменил ни одежды, ни шляпы, не сбрил бороды. Я не понимаю, то ли это бандитская бравада, и он считает, что мы не сможем его обнаружить, то ли он уверен в своей полной безнаказанности.

— Владимир Гаврилович… — начал было помощник Маршалк.

— Я уже сорок шесть лет, как Владимир Гаврилович, но такого унижения, как со стороны этого убийцы, я прежде никогда не испытывал. — Круглое лицо начальника сыскной полиции пылало то ли от гнева, то ли от стыда.

— Владимир Гаврилович, — поднялся со стула Бубнов, — мы делаем всё возможное. Девицы на улицах и в домах терпимости предупреждены, городовым доведено, в каком виде ходит преступник, но он как в воду канул.

— Садись, — отмахнулся Филиппов. — «Как в воду канул», — недовольно пробурчал он. — Вот и не канул, а оставил нам на руках второй искромсанный труп. Газетчики вовсю смакуют подробности — и те, что имеют место на самом деле, и те, что они в силу своей фантазии выдумывают, пугая обывателей кровавыми несуществующими деталями. — Он повернулся, прошёл к стулу за рабочим столом и сел.

— С прессой сложно справиться, — не унимался Бубнов, так и не присевший на стул, — слишком много в столице газет и ещё больше газетёнок.

— Что ты предлагаешь?

— Для начала разрешите доложить о том, что мы имеем.

Филиппов махнул рукой.

— А имеем мы два обезображенных трупа, — Иван Григорьевич больше других чиновников по поручениям занимался этими злополучными убийствами и поэтому знал больше других. Сегодняшним днём он возил на опознание последней жертвы её товарок, работающих на Знаменской площади. — Первый — с Калашниковской набережной — Анны Блюментрост, приехавшей год тому в столицу с заменительным билетом. Жила скромно, не привлекая лишнего внимания. Была невысокого роста, стройного сложения, с тёмными волосами. Жила на Конной улице. Второй — Екатерина Герус, эта родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Забегая вперёд, отмечу, что она тоже была стройной, невысокого роста брюнеткой, из чего можно сделать вывод, что убийца подбирает жертв определённой внешности. Это необходимо указать городовым и сыскным агентам. Обе ничем особым среди панельных работниц не выделялись, обе имели сожителей или, правильнее сказать, сутенёров. Теперь к убийствам. Если первой девице нанесены колото-резаные раны, пока она находилась в сознании, то вторая сперва задушена, после чего, подумайте только, целую ночь изувер провёл рядом с её телом, периодически нанося удары.

— Сожители проверены? — спросил кто-то из чиновников.

— Проверен один, в день убийства он находился совсем в другом месте, чему есть подтверждения свидетелей. Второго найти пока не удалось.

— Может быть, он и скрылся из-за этого?

— Найдём — опросим, а сейчас ищем.

— Под какой фамилией убийца записался в гостинице?

— Николай Мишутин. Таких, согласно Адресного стола, в Санкт-Петербурге оказалось тридцать два, возрастом подходит двадцать один. С позволения Владимира Гавриловича я каждому из вас передам список, чтобы вы в своих частях проверили этих горожан, хотя надежды на то, что он представился своим настоящим именем, немного.

Чиновники по поручениям сыскной полиции были приписаны к тем или иным частям и имели приоритетную возможность вести дознание на своей территории.

— Но проверить всё равно надо, — подал голос Филиппов. — За две недели поисков у нас одна-единственная примета — длинные руки. Это всё, что мы с вами, сыскная полиция столицы, сумели разузнать. Если так пойдёт и дальше… — Владимир Гаврилович замолчал, покачивая головой. — Теперь ещё одна деталь: ни над первой, ни над второй не было совершено насилие…

— Насилие над такого сорта девицами… — начал было кто-то из чиновников, но Владимир Гаврилович скрипнул зубами.

— Да, ни над одной не совершено насилие, — повторил он.

— Таким образом, убийца хочет достичь другой цели, — опять поднялся Бубнов. — Запугать девиц?

— Не только девиц, — дополнил Филиппов, — всех горожан. Мол, что хочу, то и творю, и главное, что полиция мне не указ. Вот так, господа. Я более вас не держу. Если узнаете что-либо по делу, докладывайте в любое время дня и ночи. Мои двери для вас всегда открыты. Бубнов, будь любезен, задержись на минуту.

Иван Григорьевич не стал подниматься, когда расходились остальные чиновники.

— Что там сидишь? Давай ближе, — Филиппов указал на стул, стоящий у стола.

Бубнов пересел.

— Есть у меня одно соображение… — не слишком уверенно заговорил чиновник по поручениям, глядя в пол.

— Выкладывай, Иван Григорьич, выкладывай, сейчас всякое предложение дорого, даже самое неисполнимое.

Корнелий Адамович, вытирая руки белым бумажным полотенцем, повернул голову к старшему врачу полиции Стеценко.

— Сколько ни вижу убиенных, но каждый раз закрадывается мысль: чего ж не хватает извергам? Как они свою жизнь оценивают? А если их точно так же? Таким же способом? — поиграл желваками.

— Позволите? — Стеценко достал из портсигара папиросу.

— Да ради бога.

— Угощайтесь.

— Благодарю, но после вскрытия у меня нет особого желания.

— Девицу жалко, могла бы жить. Всего-то двадцатый год пошёл.

— Жалость должна быть присуща врачу, но увы — она сама выбрала свою судьбу, никто её не толкал на панель.

— Не могу согласиться — туда её толкнула сама жизнь. Я, конечно, не знаю, кто она, в какой семье родилась, но обстоятельства порой сильнее нас. Не мы выбираем, а нас.

— Хорошо, Пётр Назарович. Наш спор бесперспективен, поскольку вы не оступитесь от своего мнения, а я — от своего. И будем друг другу доказывать точку зрения, которую не собираемся менять.

— Вы правы.

— Давайте лучше о девице — нам с вами ещё акт составлять, а там наше мнение должно совпадать, иначе наши сыщики сломают головы. Так что вы думаете по поводу сегодняшнего вскрытия?

— То, что говорил ранее. Девицу убийца задушил, а уж потом начал наносить резаные раны. Об этом свидетельствует то, что на руках нет порезов. Значит, она не пыталась закрыться от ножа или бритвы, но при удушении царапала руки преступника. Видимо, хотела вцепиться ему в лицо, но не дотянулась. Как в каламбуре, руки оказались коротки.

— Здесь наши мнения совпадают, но Владимир Гаврилович задал правильный вопрос — почему убийца не ушёл ранее? Почему?

— Может быть, хорошо знал девицу? — высказал предположение Стеценко. — И хотел провести с ней последнюю, так сказать, ночь?

— Ваша версия имела бы право на жизнь, если бы не одно «но»…

— И какое же?

— То, что он не тронул девицу и не подверг насилию, говорит в пользу вашей версии, но почему же он не тронул и девицу с Калашниковской набережной? Не верю я, что убийце были близки столь разные женщины. Хотя, — с сомнением в голосе закончил Чиж, — может быть, девицы из одного края?

— Любезный Корнелий Адамович, над этим пусть ломают головы сотрудники Филиппова. В котором часу преступник задушил девицу?

— Исходя из температуры тела, уличной погоды, я бы сказал, от одиннадцати до часу, — Чиж пытливо посмотрел на старшего полицейского врача.

— Согласен. Оба успели выпить по фужеру вина, она — съесть яблоко. Любопытно, о чём они беседовали перед трагическим происшествием.

— Не думаю, что о высоком, — позволил себе улыбнуться Чиж.

— Смотря что понимать под высоким, — Стеценко выпустил изо рта струю белого папиросного дыма. — Для крестьян это одно, для мещан — другое, для дворянского сословия — третье. Так что высокое может быть разным.

Почти минуту сидели в молчании. Филиппов с интересом поглядывал на чиновника по поручениям. Тот машинально сжимал и разжимал пальцы.

— Так какое у тебя, Иван, возникло предложение?

— Боюсь, Владимир Гаврилович, предложение слишком сложное и неосуществимое.

— В каждой безумной идее есть рациональное зерно, так что рассказывай. Ты ещё не знаешь, какие возникали у меня, когда я был судебным следователем в Радомской губернии. Выкладывай.

— Владимир Гаврилович, сейчас я вижу, что моё предложение едва ли не безумней, чем действия нашего убийцы. Но если вы хотите услышать, то извольте. У каждого из нас есть собственные осведомители в разных слоях населения. Что если напрячь силы и подсунуть убийце «подсадным уток»? То есть мы знаем, что ему нравятся невысокие стройные брюнетки. Почему бы по городу — а мы знаем, где фланируют девицы, — не пустить наш, так сказать, крючок…

— Ты предлагаешь ловить на живца?

— Именно. — Бубнов оживился, но потом вновь потупил голову. — Я сам понимаю всю абсурдность моего предложения. Это безумие еще похуже, чем у нашего убийцы.

— Н-да, предложение было бы хорошим, если бы мы знали, в каком из участков обитает преступник. А так, — Филиппов хотел себя сдержать, но не стал, — нам не приставить к каждой девице по переодетому полицейскому, тем более что во второй раз убийца появился через две недели после первого преступления. Когда появится в следующий раз, нам неведомо, так что ты правильно сказал — безумная идея. Это я тебе не в упрёк, — добавил Владимира Гаврилович, уже более раздумчиво, — это я от того, что у меня самого нет никаких идей. Не знаю, за какую ниточку бы схватиться. Вот так-то, Иван. Но предложение о крючке не прячь далеко, может, и пригодится.

— Владимир Гаврилович… — Бубнов сидел, понурившись, уперев взгляд в пол.

— Постой, — Филиппов сузил глаза, выпятил нижнюю губу, потом в упор взглянул на Ивана Григорьевича. — В столице на сегодняшний день зарегистрировано тридцать восемь домов терпимости.

Вот в них наш убийца не посмеет сунуться. Знаешь, почему? Я доподлинно тоже не знаю. Но подозреваю, что там у него не будет времени, чтобы без спешки, растягивая удовольствие, резать своих жертв. А значит, все наши усилия необходимо сосредоточить на улицах. Это немного облегчает задачу, но, к сожалению, не так сильно.

— Всё-таки, если живца?.. — не удержался Иван Григорьевич.

— Сомневаюсь, чтобы мы охватили все места, да и людей у нас маловато.

— Но градоначальник…

— Выделит он городовых, — перебил Филиппов, — а их если и переодеть в цивильное платье, так всё равно в них угадываются полицейские. Нет, они не подойдут. Нам бы хоть приблизительно знать, в какой части города он обитает… Вместо этого имеем второй труп, а убийца, словно фокусник в цирке, взял да испарился без следа. Мы упустили из вида, что рядом с гостиницей стоят другие дома, в них живут люди, рядом метут улицы дворники — их всех надо опросить. Вдруг что видели. Может быть, обратили внимание на нашего убийцу, вспомнят хотя бы, в какую сторону он пошёл, — тоже нам польза.

— Разрешите мне заняться поисками свидетелей.

— Нет, Иван, ты займись девицами со Знаменской площади. Их тоже надо опросить: вдруг кто что видел, слышал, о чём беседовали Екатерина Герус и убийца, может быть, вспомнят лицо, не знаю, шарф на шее или перстни какие на пальцах. Нам важна любая мелочь, даже самая незначительная, что на твой, что на их взгляд. Видели ли девицы убийцу ранее или нет?

— Хорошо, Владимир Гаврилович.

— Непредсказуемость — беда сыщика. Случается, преступник поступает так, как велит правая рука, и тут же слушает левую, отчего мечется из стороны в сторону. Так что, Иван, всегда думай, прежде чем что-то предпринять.

Когда Бубнов вышел из рабочего кабинета начальника сыскной полиции, Владимир Гаврилович откинулся на спинку стула и заиграл желваками. Покачал головой, то ли с чем-то не соглашаясь, то ли ругая самого себя. Две недели со дня первого убийства пролетели впустую. Сведений не собрано никаких, ни одного задержанного в городе, даже по имеющимся приметам. То ли городовые разучились присматриваться к людям, то ли им нет дела до того, что в столице появился кровожадный убийца.

Филиппов встал со стула, подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал из глубин бутылку французского коньяку и маленькую рюмку. Налил ее до краёв и осушил одним глотком. Живительное тепло разлилось по всему телу. Он налил вторую. Опять покачал головой. Когда ищешь убийцу, совершившего преступление по глупости или намеренно, время, конечно, тоже важно, но не до такой степени, как в этот раз. Как правило, методично и скрупулёзно проверяешь всех, ищешь улики и доказательства, но на сей раз только и делаешь, что ждёшь телефонного звонка о новом зверском убийстве. Девицы, как их ни предупреждай, всё одно будут выходить на охоту за клиентами, даже зная приметы изверга… Филиппов выпил одним глотком вторую рюмку, поставил бутылку на место и закрыл дверцу.

Подниматься в квартиру, находящуюся этажом выше, ему не хотелось — там дочь Верочка щебечет о своих ещё детских делах, и слушать её после недавних событий тяжело.

Глава четвёртая

Опросы, допросы

Бубнов вышел от начальника не то чтобы в полностью расстроенном состоянии духа, но близко к тому. Он и сам понимал, что в каждом месте, где собираются и фланируют девицы, полицейского, а тем более сыскного агента не поставишь. Тем паче — возле каждой «ночной бабочки».

Постоял у кабинета Филиппова, подумал. Девицы выходят на поиски клиентов в основном под вечер. Сейчас самое время навестить Знаменскую площадь и расспросить скучающих работниц телесного труда.

У выхода Бубнова остановил дежурный чиновник.

— Иван, там, на улице, тебя молодой человек дожидается. Я его пускать к тебе не стал, ты был у Владимира Гавриловича. Тем более что он, — чиновник кивнул головой в сторону выхода, — странно выглядит: взъерошенный какой-то, хотя и прилично одетый.

— Благодарю, — ответил Бубнов. — Где он сейчас?

— Вон, видишь, на другой стороне улицы, в шляпе котелком.

Иван Григорьевич кивнул и направился к выходу.

Напротив, у дверей «Северного отеля», стоял Симеон Косоротов, сожитель найденной в Неве, у Калашниковской набережной, Анны Блюментрост. Он то и дело переступал с пятки на носок, заложив руки за спину. Лицо его выражало крайнюю степень раздражения, подёргивался левый глаз.

— Значит, так… — начал он зло, но Бубнов его перебил.

— Ты бы, Симеон, сперва здравия пожелал, а уж потом с претензиями ко мне подступал.

— Я…

— Да, Симеон, толчёмся мы на одном месте, хотя сами готовы этого калашниковского изверга на части покрошить.

— Слышал, ещё одну девицу порезали?

— Не порезали, а порезал, Симеон, и, видишь ли, опять ни одного свидетеля, словно преступник ходит по городу в шапке-невидимке и творит грязные дела.

— Кровавые, — дополнил Красный.

— Да, кровавые. Вот опять надо девиц расспрашивать. Ты со Знаменской площади многих знаешь? — поинтересовался Бубнов.

— Не всех, но некоторых знаю.

— Можешь помочь, как в прошлый раз?

— Могу, если сыскная полиция такая беспомощная.

— Это, Симеон, ты зря, — Иван Григорьевич не хотел вызывать раздражения у собеседника, поэтому говорил тихим, спокойным голосом, — мы ищем.

— Плохо ищете.

— Пусть мы плохо ищем, но что нашёл ты? — колко спросил Бубнов.

Симка Красный обиженно засопел.

— Вы же сыскная, а я так, погулять вышел.

— Вот именно, Симеон. Ты лучше расскажи, что там у вас болтают?

— Да ничего, — огрызнулся Красный, — говорят, объявился в столице вурдалак, который по ночам выходит на охоту и девиц режет почём зря.

— Это неудивительно, у трепачей язык без костей, вот и наводят страху на легковерных.

— Ну, вы же не словили злодея, вот и распускает народ языки.

— Девицы что говорят?

Симка успокоился и больше не метал в Бубнова молнии из глаз. Вначале сжал губы, потом повернул голову к собеседнику.

— Что им до слухов? От этого денег у них не прибавится, а жрать все хотят. Вот и идут, хоть какую-то копейку зашибить. Боятся, но идут. Правда, хорохорятся: мол, мы его одними руками поймаем.

До Знаменской площади решили доехать на пролётке, благо извозчик согласился довезти до места всего за четвертак.

Пока ехали, молчали, смотрели, как орлы на гербе, в разные стороны. Да и говорить особо не о чем было. Каждый думал о своём — Бубнов о предстоящем опросе девиц, а Симка злился, что до сих пор неизвестен убийца Анны. Ладно бы хоть имя знали, так ведь нет, ничего не известно. Сам бы собственными руками дух из изверга выпустил, а вместо этого сидит в пролётке и катит по Невскому проспекту.

Первую девицу встретили недалеко от гостиницы «Большая Северная». В тёмно-вишнёвом платье, с зонтиком в руках она походила на обычную горожанку, но оценивающий взгляд сразу выдавал особу определённого рода занятий. Подошли с двух сторон сзади. Симка сжал её правый локоть и сказал на ухо.

— Здравствуй, милая!

— Ой! — девица от страха замерла и уже собиралась закричать.

— Это ж я, Симка Красный! Ты что, меня не признала?

— Симочка, — обрадовано произнесла «камелия», приложив левую руку к груди. — А я-то думала… — и умокла, устремив пронзительный взгляд карих глаз на Красного.

— У меня к тебе разговор есть.

— С тобой, голубчик, не только разговоры могу вести, — улыбалась девица, позабыв, что не прошло и пяти минут, как она осиновым листом тряслась от страха.

— Я к тебе без лишнего трёпа, — он жалостливо посмотрел с высоты своего роста на невысокую девицу с тёмными волосами, и его брови сошлись у переносицы.

— Я что? Я ничего, — дёрнула плечиком собеседница.

— Ты слышала, что с моей Анькой изверг сотворил и с Катькой?

— Слышала, — голос понизился до шёпота, и девица боязливо обернулась, словно убийца находился по соседству.

— Вот об этом с тобой и хочет поговорить Иван Григорьевич, — Симка указал пальцем на Бубнова.

Девица посмотрела исподлобья на спутника Красного.

— Не знала, что ты с фараонами якшаешься, — она произнесла эти слова совсем тихо, но явно желая, чтобы Бубнов услышал.

— Дура ты, — миролюбиво хмыкнул Симка, — не фараон он, а сыскарь, — и поднял вверх указательный палец. — Надо ж разницу понимать. И притом он ищет Анькиного убийцу.

Девица молчала.

— Вот ты не хочешь лишнего слова сказать, а может так статься, что изувер этот рядом стоит и на тебя нож свой вострый точит. Понимать должна, кому надо помогать. А кому… — Симка с досады сплюнул.

— Что от меня надо? — спросила собеседница.

— Скажите, вы вчера видели Катерину? — спросил Бубнов.

— Это которую сегодня?.. — и она провела рукой по шее.

— Именно её.

— Ну, видела.

— Разговаривали?

— Нет, — пожала плечами, — так, перекинулись парой слов.

— И о чём?

— Да, не помню я. Пустой разговор. Порадовались, что погода стоит сухая, не то под дождём и заработка нет, и приболеть можно.

— Что ещё?

— Говорю ж, пустой разговор.

— Не видела, с кем она ушла?

— Отчего же? Видела.

— Какой он?

— Странный.

— Что значит «странный»?

— Не знаю, как объяснить, но когда говорит, речь течёт гладко, как у образованного человека, и так нежно, словно ручеёк журчит, но при этом глаза у него злые, колючие. Будто так и норовят тебя насквозь продырявить.

— Ты его близко видела?

— Как вас, господин сыщик. Он же сперва ко мне подошёл, а потом к Катьке. Бр-р-р, — она вздрогнула, — как подумаю, что я там могла лежать, так оторопь берёт.

— Какого он росту? — Бубнов не сводил глаз с лица девицы.

— С вас, наверное, будет, — сморщила лоб собеседница, — лицо у него такое вытянутое, глаза злые, под шляпой чёрными казались. Волосы тоже скрыты были, а вот руки — чуть ли не до колен.

— Что на нём надето было?

— Пальто от шеи до пят, тёмное такое, а что под ним, так вам Катька могла сказать, — усмехнулась девица, — а я не видела. Что ещё? Туфли поношенные, со сбитыми каблуками.

— Может быть, он и имя назвал? — то ли всерьёз, то ли в шутку спросил Симка.

— Первым делом.

— Ну и?..

— Сказал, Вадимом зовут, и фамилию даже назвал, но такую странную, с кровью связанную, — она наморщила лоб.

— Вспоминай! — торопил Красный.

— Да вспоминаю я, — огрызнулась девица и шмыгнула носом, — вспоминаю… — Она потёрла нос, потом лоб, и вдруг её лицо озарилось радостной улыбкой, — Кровяник.

— Так прямо и представился?

— Именно! Я, говорит, Вадим Кровяник.

Симка с Бубновым переглянулись.

— Значит, Вадим Кровяник.

— Я же сказала. Да вы других поспрашивайте. К ним он тоже подходил.

— Хорошо. Стало быть, лица ты толком не рассмотрела, шляпа мешала, — сказал Иван Григорьевич. — А как он ходил: ссутулившись, прямо, ногу подволакивал? Может, ещё что?

— Нет, — девица покачала головой, — ничего такого не было, ходил, как все, только вот… — она вновь обрадовалась, — руки!

— Что руки?

— Беспокойные такие, будто своей жизнью живут. Он постоянно их то в карманы сунет, то вынет. И длинные они — почти до колен, как у этих… — она наморщила лоб, — обезьян со «Слонового двора».

Постояли с минуту в молчании, которое нарушил Бубнов:

— Благодарим за ценные сведения.

— Неужели чем помогла?

— Помогла, — кивнул сыскной агент, — только ты осторожней, если увидишь его, беги подальше и зови городового. Поняла?

— Что ж не понять? И другим передам.

Отошли в сторону. Симка даже не пытался унять обуревающую его злобу, только сузил глаза и с ненавистью уставился в витрину лавки.

— Вижу, знаешь что-то. Поделись.

Красный пожал плечами.

— Знакомы имя и фамилия?

— Нет, таких не знаю.

— Может быть, это прозвище воровское?

— Не слыхал. — Однако задумчивость с лица Симки не сходила.

— Ты смотри, если что знаешь, так сейчас скажи. И глупости не сотвори, — предупредил сыскной агент.

— Это какой ещё глупости? — вскинулся Красный.

— Ты сам знаешь.

— Поймаю — на части его порежу.

— Вот и я о том же. Порежешь его — и на каторгу загремишь. Если знаешь что, так расскажи. Мы его…

— Ага, — перебил Бубнова Симка, — на десять лет каторги его, а он через те годы выйдет и умнее будет, извращённее.

— Это мы ещё посмотрим, — Иван Григорьевич задумчиво смотрел на Невский проспект.

Из девиц опрашивали только определённого сложения — темноволосых, невысокого роста и не слишком широких в кости. И все как одна говорили, что да, пытался с ними познакомиться странный господин двадцати с лишком лет, с бородкой, но без усов, с безумным взглядом, и этот-то взгляд отталкивал девиц от клиента. Говорил вкрадчиво, словно поп на исповеди, пытался дотронуться и с собою увести. Но было видно, что во время этих прикосновений мужчину начинало трясти. И руки у него длинные, и говорил, что зовут Вадимом и каждой фамилию называл — Кровяник.

Утром о результатах опроса девиц со Знаменской площади Бубнов докладывал начальнику сыскной полиции.

— Значит, представлялся как Вадим Кровяник?

— Да.

— По картотеке нашей проверил?

— Пока нет, сразу же пойду.

— Думаю, ничего не отыщешь. Такого прозвища я ещё не встречал. Всякие были, но не такое, — покачал головой Филиппов. — А знаешь, что означает в переводе с древнерусского имя «Вадим»?

— Нет.

— Происходит оно от слова «вадити», что означает «обвинять», «сеять смуту».

— Вы хотите сказать, что этот самый Вадим Кровяник убивает темноволосых женщин из-за того, что мстит конкретной, которая его чем-то задела, нанесла смертельную обиду?

— Не исключаю такой возможности, не исключаю, — Филиппов тихонько постукивал карандашом по столу. — Всего двадцать с лишком лет, как показывают девицы, — и такая жестокость. Какую обиду могла нанести ему женщина, чтобы проявилась звериная натура?.. Хорошо, иди в картотеке проверь нашего Вадима Кровяника.

Владимир Гаврилович решил навестить давнего, так называемого «добровольного» агента, которого начальник сыскной полиции лет семь тому спас от более тяжкого преступления, чем кража. Филиппов не злоупотреблял встречами с бывшим преступником, хотя знал, что тот иной раз прибегает к своему старому ремеслу, и наведывался к нему лишь в крайнем случае. Сейчас, по его убеждению, именно такой случай настал.

Агента можно было встретить с утра в трактире «Царьград» на Слоновой улице. Любил он посидеть утром за чайной парой со свежим расстегайчиком.

До трактира Филиппов добрался в экипаже, хотя извозчика попросил остановиться ранее, чтобы и пройтись по свежему воздуху после сидения в рабочем кабинете, и не привлекать к своей персоне излишнего любопытства. Мало ли что, а добровольный агент ещё пригодится. В столице преступлений совершается много, все не раскроешь и за всем не уследишь, а надо. Тем более надо черпать сведения об этом мире, столь не похожем на статский.

Владимир Гаврилович вошёл в заведение. Агент сидел в дальнем углу за традиционной парой — чайником с крутой заваркой и чайником с кипятком. Он как раз наливал заварку в чашку. При виде начальника сыскной полиции его рука чуть дрогнула, но выражение лица не изменилось, словно приход Филиппова его не касался.

— Позволите? — обратился начальник сыскной полиции к добровольному агенту и, не дожидаясь ответа, присел, положив шляпу на соседний стул.

Тут же подскочил половой.

— Что изволите?

— Пару чая и, пожалуй, блинов с икрою.

— Белужьей, паюсной, щучьей?..

— Щучьей, — Владимир Гаврилович улыбнулся назойливому половому, — и пошустрей. У меня нет времени рассиживаться.

— Сию минуту, — работник трактира на полусогнутых ногах умчался выполнять заказ.

Когда половой удалился на значительное расстояние, агент поинтересовался.

— Чаю выпить или?..

— Скорее «или», — ответил Филиппов. — У меня пока один вопрос. Известна ли тебе личность по прозвищу «Вадим Кровяник»?

Агент пошевелил губами, сжимая их то в линию, то в гусячью лапку, то в трубочку.

— Вадим Кровяник? — переспросил он и повторил: — Вадим Кровяник… Нет, даже не слыхивал про такого. — Он пытливо посмотрел на Владимира Гавриловича. — Кто такой, если не тайна?

— Никакой тайны нет, — Филиппов заметил, что к ним направляется половой, и сразу же умолк. После того, как они снова остались одни, продолжил: — Ты, видимо, слышал про убитых девиц?

— Тех, что порезали ножом?

— Про них.

— Говорили, — скривился агент, — жути нагоняли… Но у нас всегда страх бежит впереди правды.

— В том-то и дело, что живодёр постарался на славу. Так вот, если услышишь что-нибудь, не поленись телефонировать. Номер не забыл?

— Как можно? Я его на всю жизнь запомнил, — фраза прозвучала двусмысленно. — Двести сорок восемь, — понизил голос агент.

Заведующим общим полицейским архивом, расположенным на Екатерининском канале, состоял коллежский асессор Короленко, который, несмотря на малый чин, отличался вздорным характером. Но это компенсировалось знанием дела. Многих преступников-рецидивистов столицы он знал не только по именам и фамилиям, но и по прозвищам и особым приметам.

Петр Осипович был человек лет шестидесяти, низенький, с лысой головой и большими торчащими ушами.

Когда пришёл Бубнов, у Короленко выдалось на удивление хорошее настроение.

— Вадим Кровяник, — он несколько раз произнёс недавно узнанную сыскной полицией фамилию, словно пробовал на вкус. — Что я могу сказать? — он поднял палец вверх. — Вадимы встречаются, а вот такой фамилии или прозвища не припомню. Кровавые, Кровины, Кровякины, даже Кровопускаленский есть, а вот Кровяник… Никогда не слышал. — Он покачал головой.

— Может быть, по картотеке посмотрим? — робко предложил Бубнов, боясь ненароком обидеть Петра Осиповича, но последний даже ухом не повёл, только сощурил глаза.

— Что? Ах да, обязательно посмотрим, надо ж иногда память тренировать. Вот сейчас схожу и проверю.

Короленко в свою святую обитель впускал только одного человека — начальника сыскной полиции, остальным дальше двери пройти не позволял.

— Как я и говорил ранее, — сообщил он, вернувшись через некоторое время, — нету вашего Кровяника, любезный Иван Григорьевич, нету, всякие есть, а вот Кровяника нету. Не он ли замешан в деле убитых распутных девиц?

— Но откуда вы узнали?! Я же только Владимиру Гавриловичу доложил! — недоумевал Бубнов.

— Всё, дорогой, очень просто. Самое злодейское преступление, которому отдаётся больше всего сил, — это убийство девиц. Так? Так. Если будет либо прозвище, либо фамилия, ты ко мне дорогу знаешь, — серьёзно добавил Короленко. — Я всегда готов помочь.

Теперь девицы по облюбованным местам ходили с опаской. Им казалось, что за каждым углом, в каждой подворотне прячется убийца, который с нетерпением точит и без того острый нож. Хотя желание заработать пересиливало опасение за свою жизнь.

Симка уже две недели слонялся по городу, обходя места, где обычно можно заполучить девицу на час или на ночь. Посерел лицом, щёки запали. Цепким взглядом окидывал каждого идущего по улице. Желание встретить изверга и оторвать ему голову превалировало над всем. Анну он не любил, но относился к ней, как к сестре. Когда надо, защищал. Вытаскивал от слишком липучих клиентов, но не препятствовал её занятиям, считая с детства, что каждый вправе выбрать судьбу сам. Хотели они скопить денег и уехать куда-нибудь в Тверскую или Курскую губернию, купить небольшое хозяйство (Анна с детства была приучена к крестьянскому труду), но не получилось. Вначале её убийство ввергло Симку в смятение — отныне была утрачена мечта, которую они с Анной иногдалелеяли. Он даже хотел взять верёвку и… Но постепенно месть застлала глаза, и теперь хотелось тем же ножом, которым этот изверг резал Анну Блюментрост, кромсать его самого, чтобы дать почувствовать, как оно, когда от тебя отделяют по кусочку твоей плоти, чтобы злодей истёк кровью и увидел, как вместе с ней выходит из него жизнь.

В один из этих дней Симка заметил человека в длинном летнем плаще и шляпе-котелке. Глаза его налились кровью, и он затащил незнакомца в подворотню. Оказалось, что тот человек впервые посетил столицу и приехал день тому назад, о чём свидетельствовал коричневый кусочек картона — билет на поезд. Человек в котелке испугался и готов был отдать Симке бумажник вместе со всем тем, что лежало в карманах. Хорошо, что Красный вовремя вспомнил о длинных руках преступника, иначе быть беде.

Знакомые девицы рассказывали, что тот, с длинными руками, в первый раз появился с месяц тому назад, ходил, выспрашивал о житье-бытье, но уединиться не предлагал. Над ним посмеивались: мол, ещё один иисусик объявился. Запомнили только вкрадчивый голос — все как одна твердили: «поповский исповедальный» — и длинные, словно жившие отдельно от своего хозяина беспокойные руки.

Бубнов вернулся в комнату чиновников для поручений, в которой стояли два стола и стулья.

Когда кому-то надо было составлять отчёт или писать доклад, ему без разговоров и споров предоставлялись места за небольшими столами, на которых лежали стопки бумаги и стояли чернильные приборы. Сейчас в комнате никого не было, поэтому Иван Григорьевич позволил себе вольность — сел за один из столов и положил на столешницу локти. То, что прозвище или фамилию Кровяник он не найдёт, не вызывало у него никакого сомнения. Кто ж в здравом уме и твёрдой памяти будет оставлять такую улику против себя? Только умалишённый… Вот именно — умалишённый, а может быть, он и есть таковой? Надо бы проверить столичные заведения на этот предмет — не сбегал ли кто оттуда в последнее время. Хотя… Взгляд Бубнова остановился. Почему обязательно сбежал? Ускользает ненадолго, чтобы не бросились его искать. Вполне подходящая версия для рассмотрения. Сколько таких заведений в столице? Иван Григорьевич открыл один из ящиков стола, потом второй, и наконец в третьем нашёл новый справочник, ещё источавший запах типографской краски, — «Весь Петербург за 1909 год» с подзаголовком «Адресная и справочная книга Санкт-Петербурга. Шестнадцатый год издания» в тысячу девятьсот тридцать девять страниц. Итак, 620 заведений, первыми в списке числятся Больница Николая Чудотворца на Мойке, 126; Больница Всех Скорбящих, Петергофское шоссе, 140; Городская больница Святого Пантелеймона на станции Удельная; Дом душевнобольных, опять Удельная; Земская больница Всех Святых, Петергофское шоссе, 54; Городская больница-колония для душевнобольных на Новознаменской даче — это Петергофское шоссе, 17-я верста. Вот эти заведения стоит посетить в первую очередь. Надежда на успех мала, но всякое бывает. Нельзя пренебрегать даже самой малой возможностью получения дополнительных сведений по дознанию. Надо бы доложиться Владимиру Гавриловичу, но его нет на месте. Тогда потом, он наверняка одобрит такую прыть одного из своих агентов.

— Что ещё нового в ваших кругах? — Филиппов налил себе чаю и сделал первый глоток. Удивлённо покачал головой: в трактире подавали не какой-то суррогат, а настоящий индийский чай — ароматный и приятный на вкус.

— Я ж не знаю, что вас интересует.

— Всё.

— Если всё, — агент немного подумал, — в наших рядах, как всегда, кто-то ворует, кто-то на улицах грабит, кто-то, как говорят у вас, устраняет конкурента. Если бы вы сказали, что именно вас интересует, а так…

— Пока только господин, режущий беззащитных девиц.

— Увы, Владимир Гаврилович, здесь я вам не помощник. Ничего толком сказать не могу.

— Благодарю и за это, — Филиппов подозвал полового и расплатился.

До больницы Николая Чудотворца недалёкий путь, туда первым делом и направился Бубнов. Ко всему самая большая из списка, на целых тысячу двести коек. За всеми не уследишь, ведь к каждому больному не приставишь фельдшера. Не стоят же койки в один ряд, а находятся в палатах. Может случиться всякое: больной лежит на койке, но кто за ним проследит — сбежал он на ночь или нет? И болен ли он на самом деле или просто притворяется больным? Сейчас много книг выходит. Внимательно прочитал, проштудировал, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что он вполне здоров, и начал мстить. Но за что?

Попечитель Гулин вначале сослался на занятость, потом на то, что он больными не занимается, и направил Ивана Григорьевича к главному врачу Реформатскому: тот поможет.

Николай Николаевич, высокий, как коломенская верста, и худой, как свежеотколотая от полена щепка, с удивлением посмотрел на Бубнова. Протёр стёкла очков, скривил бескровные тонкие губы, произнёс:

— Господин полицейский, вот если бы вам заявил… — он на секунду замялся, — несведущий человек, что следствие…

— Дознание, — перебил Иван Григорьевич.

Реформатский удивлённо посмотрел на сыскного агента.

— Ну, дознание, какая разница?

— Разница большая: следствие ведёт следователь, он и готовит документы для прокурора, а мы, сыскная полиция, ведём дознание, собираем достоверные факты, устанавливаем очерёдность событий, — и увидев нетерпеливый взгляд главного врача, поспешил оборвать свою просветительскую речь.

— Хорошо, пусть дознание. И вот приходит к вам человек со стороны и начинает вас учить вашему же ремеслу. Как вы к этому отнесётесь, господин Бубнов?

— Николай Николаевич, простите, ради бога, у меня и в мыслях не было намерения поставить ваши профессиональные способности под сомнение. Простите, если мои слова так прозвучали. Я всего лишь поинтересовался, может ли человек подготовиться так, чтобы симулировать, — Иван Григорьевич сделал акцент на последнее слово, — ту или иную болезнь? Николай Николаевич, поймите, мне важно это знать для дознания. Возможно или нет?

— Поставили, голубчик, вы мне задачу, — Реформатский продолжал протирать очки. — Если рассуждать в теории…

— Именно в теории, — подхватил невысказанное слово сыскной агент.

— Если в теории, то вполне возможно, — но собеседник тут же спохватился: — Иван Григорьевич, вы же понимаете, нам приходится общаться с разными больными, в том числе и кажущимися здоровыми, но их поступки… — он покачал головой.

— Николай Николаевич, понимаете, мы столкнулись с одним господином, который… убивает людей и притом показывает такую дикость, что сразу же возникает вопрос: не болен ли он? Но, с другой стороны, каждый его поступок продуман, что вызывает другую мысль: он здоров?

— Можно конкретнее? — спросил Реформатский.

Бубнов на миг задумался и рассказал о девицах, убитых с особой жестокостью и без насилия.

— Любопытно, — Николай Николаевич помял подбородок большим и указательным пальцами. — И у вас возникла мысль, что убийца может быть нашим пациентом?

— Да, — кивнул Бубнов.

— Поразительно! — У главного врача загорелись глаза. — Мне бы хотелось, когда вы его поймаете, его обследовать.

— Мы дадим вам такую возможность, — пообещал Иван Григорьевич, хотя сам был не до конца уверен в счастливом исходе дознания. — Но что вы скажете сейчас?

— Даже если каждый шаг человека продуман, это ещё не говорит о том, что он здоров. Вы знаете, к нам попадали такие экземпляры, которые по логическому мышлению могли Канта за пояс заткнуть, простите за вульгарность. В вашем убийце могут сочетаться два противоположенных мотива. Первый: у него была родственница — мать, сестра, тётя, здесь можно гадать долго, но суть в том, что была. И теперь убийца не может смириться с утратой и выказывает обиду таким способом. Второй проще — банальная месть: он испытал на себе со стороны темноволосой женщины несправедливость — ну, не знаю, была ли то отвергнутая любовь, не доставшееся ему наследство или доставшаяся в наследство какая-нибудь болезнь, например, — усмехнулся главный врач. — Здесь могут быть разные версии.

— Значит, больного нельзя исключать из списка подозреваемых?

— У вас таковой имеется?

— Пока нет.

— А-а, — разочарованно протянул Реформатский. — Но если появятся, посылайте всех к нам, мы постараемся вам помочь.

— Николай Николаевич, у меня последний вопрос, не совсем корректный, и я попрошу вас не выказывать обиду. Хорошо?

Главный врач пожал плечами.

— Скажите, может находиться сейчас такой господин у вас?

— Всякое бывает, — Николай Николаевич сжал губы, потомдобавил: — У нас в больнице тысяча двести коек. Как я понимаю, вас интересует, не пропустили ли мы его, когда он выдавал себя за больного? Вполне возможно, каждый из нас ошибается. Но прежде чем оставить у себя человека, мы исследуем его состояние, и конечное решение принимает не один ординатор, а несколько. Сбежать, конечно, можно, и так же незаметно вернуться, но поверьте, ни разу за мою практику такого не было. Я, конечно, проинструктирую ночных ординаторов, фельдшеров и сторожей, но ничего обещать не могу. Всё-таки у нас, если быть точным, тысяча двести двадцать два больных. Сторожа будут делать обходы, но, сами понимаете, уследить за всеми сложно.

— Да, сложно, — Иван Григорьевич помрачнел, потом спохватился. — Николай Николаевич, позвольте пройтись по палатам, посмотреть на окна, двери и на самих больных.

— Я, конечно, не против, но вот попечитель… — Реформатский не знал, как отказать.

— Но господин Гулин направил меня к вам, а значит, за вами решение — пускать меня или нет? — произнёс Бубнов вкрадчиво и с обаятельной улыбкой.

— Хорошо, — врач остановил проходящего мимосмотрителя. — Алексей Алексеевич, не сочтите за труд показать господину сыскному агенту, как содержатся наши больные.

— Но…

— Это распоряжение Петра Павловича.

— Хорошо, — сухо произнёс смотритель Гайер.

Обходили больницу с четверть часа или поболе. Алексей Алексеевич оказался не слишком разговорчивым и отвечал только на поставленные вопросы, причём с большой неохотой.

Когда обошли палаты, смотритель спросил:

— Что-то ещё?

— Скажите, а были случаи побега из вашего заведения?

— Бывали, мы же не тюрьма.

— А если особо буйный пациент?

— Для такой цели у нас есть особые палаты.

— Понятно. А может ваш больной сделать вид, что спит, ночью сбежать, а утром воротиться?

— Всё может быть, но наши фельдшера дважды за ночь делают обходы. Конечно, к каждому под одеяло не заглядывают, так что, ещё раз повторюсь, возможно всё.

— А не было ли среди больных такого человека, — и Бубнов описал, как мог, убийцу.

— Как видите, наши пациенты ходят без верхней одежды. Здесь я помочь не могу, но вот с длинными руками и шкиперской бородкой, — он задумался, — таких не припомню. Подумайте сами, кто тут будет его брить? А самим больным мы бритв в руки не даём. Мало ли что? Если не себя покалечат, так соседей порежут.

— Может быть, вспомнит кто другой?

— Навряд ли — все больные проходят через мои руки. Хотя у нас в столице ещё четыре отделения: Василеостровское на Двадцатой линии, Екатерингофское на Молвинской, Пороховское и Полюстровское.

— Да, я понимаю, — Бубнов скис. Ему хотелось получить результат, а его не оказалось. Пустышка! Хотя идея была интересная…

Иван Григорьевич задумался: а стоит ли продолжать? Невозможно узнать, в самом ли деле мнимый больной покинул больницу. Просто чиновнику по поручениям губернскому секретарю Бубнову хотелось, чтобы его предположение подтвердилось.

После разговора с Реформатским осталось двоякое чувство. Вроде бы тот и заверил, что невозможно симулировать безумие так, чтобы несколько врачей не усомнились в болезни пациента, но оставалось подозрение, что это могло быть сказано по профессиональным соображениям.

Оставались другие больницы, и все не ближний свет — станция Удельная или Петергофское шоссе.

Хотелось всё-таки посоветоваться с Филипповым, но он всегда учил, что чиновники должны научиться думать самостоятельно, без оглядки на вышестоящее начальство, иначе вся служба пойдёт насмарку. И многие хорошие начинания могут сгинуть из-за того, что время на принятие решения будет безвозвратно потеряно.

Владимир Гаврилович вернулся на Офицерскую улицу в слегка подавленном настроении. Встреча с тремя «добровольными агентами» не принесла никакого результата. Никто никогда не слышал ни фамилии, ни прозвища Кровяник. Такого исхода следовало ожидать.

— Владимир Гаврилович, к вам просится на приём надзиратель Соколов, — доложил дежурный чиновник.

— Пусть через пять минут заходит, — бросил на ходу Филиппов и прошёл в рабочий кабинет, в котором скинул пиджак и остался в жилетке. Было довольно жарко.

Раздался стук.

Начальник сыскной полиции отозвался. Вошёл Соколов.

— Что у тебя? — Владимир Гаврилович не терпел разбавленных словоблудием докладов, просьб и иных разговоров. Служащий сыскной полиции должен быть краток и описывать самую суть дела.

— Ваше высокородие, — начал надзиратель командным голосом, но увидев, как начальник поморщился, смутился и умолк.

— Голубчик, излагай по сути и без всяких высокородиев, что стряслось.

— Ваше… — но тут же Соколов поправился и уже спокойным голосом продолжил: — Владимир Гаврилович, мною несколько дней тому, а точнее два дня тому, утерян билет агента сыскной полиции.

— Так, — Филиппов начал пальцами барабанить по столу. — Как я понимаю, это не все происшествия?

— Никак нет, — надзиратель боялся пошевелиться.

— Так что ещё?

Соколов тяжело выдохнул и, опустив голову, сказал.

— Ныне молодой человек, по виду лет двадцати — двадцати двух, по волосам брюнет, имеющий на лице небольшие усики, в пальто и кепи, задерживает разных лиц.

— Понятно. Что-то серьёзное он успел совершить?

— Пока нет.

— Полиция оповещена?

— Я думал… — увидев посеревшее лицо начальника, надзиратель опять замолчал.

— Соколов, хорошо, что ты думаешь, но в первую очередь ты был обязан поставить в известность твоего начальника, то есть меня. И тогда я бы уже думал, какие принимать меры к поимке, так сказать, лже-Соколова, пока не было совершено ничего серьёзного с помощью твоего билета.

— Владимир Гаврилович…

— Иди с глаз моих и передай дежурному чиновнику, чтобы зашёл ко мне.

— Я… уволен? — тихо спросил надзиратель, пряча глаза.

— А кто преступников ловить будет? Иди, но наказан ты будешь обязательно.

Глава пятая

Первый подозреваемый

Утро 17 июля не сулило никаких новостей. Солнце, как всегда, поднялось на востоке, отметив розовой полоской своё появление. Облака маленькими белыми барашками плавно текли по небу. Зелёные листья трепетали от малейшего дуновения тёплого ветра.

Филиппов сидел за рабочим столом. Бумага перед ним лежала пустая, ни одного значка. Мысли были заняты двойным преступлением. Дни бегут, а убийца даже не опознан, и не имеется ни одной существенной улики.

— Владимир Гаврилович, — в кабинет влетел дежурный чиновник и сквозь прерывистое дыхание начал докладывать: — телефонировали из гостиницы «Дунай», там наш убийца объявился!

Филиппов вскинул голову. До его сознания не сразу дошли слова чиновника.

— Что?

— В гостинице «Дунай»…

— Это я понял, — нетерпеливо перебил начальник подчинённого, — кто объявился?

— Убийца девицы с Калашниковской набереж…

— Кто из «летучего отряда» здесь?

— Я Леонида Константиновича предупредил.

— Тогда что ж мы… — и Владимир Гаврилович помчался на улицу, на ходу надевая пиджак.

В 1903 году, будучи поставленным на должность начальника сыскной полиции, Филиппов озадачился организацией мобильного полицейского высокопрофессионального отряда, в который входили бы агенты, не только крепкие физически, но и развитые умственно. Возглавил новообразованное подразделение надворный советник Петровский.

Подъехали к гостинице на двух пролётках. Не успели остановиться, как Филиппов спрыгнул первым и чуть было не растянулся на тротуаре. Его поддержала сильная рука, но он её даже не заметил, лишь отрывисто произнёс, на миг обернувшись: — Благодарю!

У дверей маялся коридорный третьего этажа. Плечи у него поникли.

— Ваше превосходительство, — подбежал Василий к Филиппову, — ваше превосходительство, здеся он, здеся. Его управляющий чаем потчует, весь трясётся, но уйти боится.

— Кто трясётся?

— Как кто? Наш управляющий. Шутка ли дело, сидеть с убивцем в одной комнате-то?

— Веди, живо.

Подошли к двери, Василий по-крабьи хотел улизнуть, но Владимир Гаврилович шёпотом спросил.

— Давно они там?

— С полчаса будет.

— Как управляющего зовут?

— Кондрат Иванович.

Филиппов повернулся к Петровскому.

— Я зайду первым…

— Владимир Гаврилович, позвольте моим ребятам.

— Я войду первым, — сказал с металлом в голосе начальник сыскной полиции, — вы, Леонид Константинович, ждите.

Толкнул дверь и вошёл, уперев руки в бока.

— Кондрат Иваныч, — Филиппов смотрел на управляющего, сидевшего на краешке кресла, не удостаивая взглядом сидящего напротив человека в тёмном пальто. Короткие волосы обрамляли голову незнакомца, подбородок украшала шкиперская бородка. Он что-то рассказывал наклеившему на губы неестественную улыбку Кондрату Ивановичу. — Вы обещали, что встретите меня самолично и красотка будет меня ждать в моём номере. А что я вижу? Вы забываете о нашей договорённости, — только теперь Филиппов посмотрел на удивлённого собеседника управляющего.

Гостю было около тридцати, глаза у него были запавшие и какие-то болезненные, словно он смертельно устал.

Никто не заметил, как дуло револьвера, казавшегося продолжением руки Владимира Гавриловича, уткнулось в грудь незнакомца.

— Не рекомендую делать лишних движений, сидите тихо и поднимите руки.

Из-за спины начальника появились, как призраки, два дюжих агента из «летучего отряда» и подхватили незнакомца под локти.

— Приведите коридорного.

Василий, словно нашкодивший ребёнок, бочком протиснулся в тесную комнату.

— Ты узнаёшь этого господина? — не поворачивая головы, спросил Филиппов.

Коридорный с некоторым сомнением подтвердил:

— Его я видел в гостинице, его.

Незнакомец только хлопал глазами, не понимая, чего от него хотят вооружённые люди, и даже не пытался что-то возражать.

— На Офицерскую, — бросил Филиппов и вышел из комнаты первым.

В коридоре Петровский остановил начальника.

— Владимир Гаврилович, больше так не поступайте. Есть чины «летучего отряда», которые научены правильно поступать в таких ситуациях.

— Но всё же обошлось.

— Вот именно, что счастливо всё обошлось.

Филиппов хотел вспылить, но погасил нервическое состояние.

— Вы правы, Леонид Константинович, больше не буду, — последние слова прозвучали так, словно нашкодивший мальчишка каялся в сотворённом проступке.

Иван Григорьевич продолжил посещения больниц для душевнобольных после доклада начальнику. Последний не стал препятствовать его намерениям, напротив, посчитал, что рано или поздно придётся проверить все богоугодные заведения.

— Продолжай, Иван. Посмотри на заведения и заодно обрати внимание — можно ли тайно оттуда ускользнуть?

Лучше и впрямь сделать это сейчас, чем потом, когда время будет упущено. Догонять всегда неприятнее, чем идти на шаг впереди.

Бубнов решил вначале посетить больницы на Удельной по одной причине — они располагались недалеко от станции. Ему хотелось быстрее проверить свою версию. А вдруг что выгорит, и он, Иван Григорьевич, раскроет кровавые преступления и задержит супостата.

Чиновник по поручениям не стал раздумывать о маршруте. Дождался трамвая с символическим номером «1», ходившего от кольца возле Нарвских ворот до Финляндского вокзала.

На площади, вымощенной чёрным, почему-то политым с утра водой булыжником, трамвай остановился и выпустил пассажиров, поспешивших к вокзалу. Войдя внутрь, Бубнов направился к кассам. Стены, выкрашенные в зелёный цвет, если не давили мрачностью, то таковыми казались. Темноты добавлял и пол, выложенный метлахской плиткой. Сразу же подбежали несколько бедно одетых парнишек в больших не по размеру картузах и начали наперебой предлагать газеты в дорогу. Иван Григорьевич только от них отмахнулся: мол, не до вас, сорванцы. Со всех сторон слышался металлический резкий говор, хотя и на русском языке, но с жутким акцентом. Финские торговки в белых и цветных платках привезли в столицу на продажу молоко, сметану, горячие калачи и сладости. На вещевых мешках сидели несколькими кружками в выцветших защитных гимнастёрках солдаты, прижимая к себе «трёхлинейки». Отдельно от них стояли офицеры в белых летних кителях.

До Удельной ехать было недалеко, поэтому Бубнов приобрёл билет в вагон третьего класса. Зачем тратить лишние деньги?

Поезд уже стоял, готовый к отправлению. Клубы пара окутывали паровоз.

Иван Григорьевич протянул билет кондуктору в чёрном отутюженном кителе и фуражке, на околыше которой блестели скрещенные молоточки. Последний посмотрел на него и расплылся в тёплой улыбке.

— Проходите, пожалуйста.

Бубнов занял место у окна.

Господин со шкиперской бородкой сидел на стуле и в испуге смотрел на творящееся вокруг — на строгого человека, видимо, начальника, занявшего место за столом, на вооружённых людей, стоящих по обе стороны от него. Он не понимал, что происходит, тем более что его обыскали и вынули из карманов всё, что там лежало. Теперь бумажник, какието отдельные листки, носовой платок, щипчики лежали на столе, аккуратно разложенные в ряд.

— Ваше имя? — спросил господин с круглым добродушным лицом, на котором топорщились усы.

— Моё? — лоб задержанного покрылся испариной.

— Своё я знаю, ваше?

— Пётр.

— Полное имя и фамилия, — со вздохом произнёс начальник.

— Пётр Ефимов, — увидев недовольный взгляд, поправился, — Пётр Сидоров Ефимов.

— Откуда вы?

— Гдовский уезд, деревня Ждани Узминской волости.

— Где проживаете?

Господин потёр лоб, словно собирался с мыслями или забыл.

— Как его? — и шевеля губами, неслышно выругался.

— Давно проживаете в столице?

— Лет десять уже.

— Так по какому адресу?

Господин наконец вспомнил и назвал.

Филиппов кивнул одному из чиновников по поручениям — мол, проверь. Стоило съездить по адресу, опросить соседей.

— Ваш род занятий?

— Видите ли, — смутился сидящий, — я в некотором роде надзираю за девицами особого сорта.

— Сводник, что ли? — начальник сыскной полиции изумился так, что его брови взмыли вверх.

— В некотором роде, — потупился господин.

— Что вы делали в гостинице «Дунай»?

— Как бы вам сказать…

— Господин Ефимов, вы находитесь не на «малине» или «хазе», как там у вас это называется, вы задержаны чинами сыскной полиции, а здесь, как на приёме у доктора, говорят только правду. Так что вы делали в «Дунае»?

— Я же говорю, гостиница «Дунай» пользуется известного рода славой, и притом там можно взять нумер почасово, что очень удобно для моих… подопечных. Вот я и пришёл туда посмотреть и прикинуть, насколько выгодно моим подопечным ходить туда.

— Вы там ранее бывали?

— Нет, — покачал головой Пётр.

— Никогда не бывали? Но как вы объясните, что коридорный вас опознал как ранее приходившего посетителя?

— Н-нет, — нерешительно произнёс задержанный, но потом обрадовано добавил: — Ах да, как же я запамятовал! Ну, был я в гостинице с полгода тому. Я тогда много их обошёл.

— Стало быть, два дня тому вы туда не приходили?

— Ни в коем разе, два дня тому меня… я в Малой Вишере был.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Скажите, в чём я виновен?

— Мы подозреваем вас в убийстве.

— В убийстве?! — брови Петра поползли вверх, и на лице отразилось даже не удивление, а какая-то растерянность.

— Да, в убийстве.

— Которое произошло два дня тому?.. — голос Ефимова дрожал.

— Именно так.

— Два дня тому меня за буйство забрали в Малой Вишере, и я целую ночь просидел в участке, — с явным облегчением произнёс задержанный.

— В камеру до подтверждения.

На Удельной выбор был невелик — больница Святого Пантелеймона на семьсот мест или Дом душевнобольных, учреждённый императором Александром II, на триста семьдесят пять коек.

Бубнов решил начать с заведения, взысканного милостью монаршей особы.

Корпуса больницы были построены в два этажа и прежде выкрашенны в жёлтый цвет, но от дождей, снега и злого петербургского ветра посерели и приобрели неприглядный оттенок. Попечителя заведения не оказалось в рабочем кабинете, зато главный врач Смелов делал обход своих больничных владений. Он встретил Ивана Григорьевича с настороженностью, сразу же заподозрив в нехороших намерениях. На вопрос о возможном симулянте резко ответил:

— Вы, господин полицейский, видимо, не сталкивались с больными, подобными нашим, ибо тогда не задавали бы таких вопросов.

— Но…

— Нет, у нас грамотные специалисты, способные отличить умалишённого от симулянта, поэтому ничем помочь не сможем. Тем более что наше богоугодное заведение находится за городом и, чтобы попасть в столицу, надо появиться на станции или, в крайнем случае, взять извозчика. Как встречные, по-вашему, отнесутся к человеку в халате?

— Но…

— Так что вы не там ищете, господин полицейский. К тому же я из наших больных не припомню длинноруких.

— Может быть, позволите пройтись по палатам вашего богоугодного заведения? — спросил Иван Григорьевич.

— Нет, мы запрещаем кому бы то ни было тревожить наших пациентов. Это плохо отражается на их самочувствии.

Иван Григорьевич сжал губы, чтобы не разразиться невежливой тирадой в адрес главного врача.

Бубнов откланялся, надел шляпу и направился ко второму заведению для душевнобольных, расположенному на станции Удельная. Затем, не удержавшись, всё-таки вернулся, но не стал заходить внутрь зданий, а обошёл их по дорожкам, иногда останавливаясь и присматриваясь к оконным решёткам и дверям для персонала — кухонного, уборщиков и ночных сторожей. Ничто не привлекло внимания.

Больница Святого Пантелеймона, гораздо больше предыдущей, была огорожена высокой, в сажень, решёткой, сквозь частые прутья которой мог протиснуться разве что ребёнок. Да и об острые концы наверху можно было поранить не только руки.

«Может быть, мои потуги напрасны?» — подумал Бубнов, но всё же двинулся ко входным воротам.

Памятуя о том, что начальство подобных заведений не жалует сторонних визитёров, Иван Григорьевич решил зайти с другой стороны и сначала расспросить тех, кто непосредственно нес службу по охране.

У ворот никого не было, Бубнов отворил калитку и вошёл в необычное царство. По дороге к главному корпусу ему преградил дорогу немолодой мужчина в тужурке защитного цвета. Он хмуро посмотрел на незваного гостя и буркнул что-то неразборчивое.

— Скажи, голубчик, где я могу найти Николая Яковлевича? — Иван Григорьевич с удовлетворением подумал, что не зря выписывал в свою книжку имена и фамилии местного начальства.

Стоящий перед ним человек недоумённо хлопал глазами, явно не понимая, кто имеется в виду.

— Где мне найти главного врача Смелова Николая Яковлевича?

— Господина Смелова? — с уважением произнёс человек — видимо, сторож, решил для себя Бубнов. — Так они в своём кабинете.

— И как мне его найти?

Тот рассказал.

— Ты кто будешь?

— Сторож, — улыбка не сходила с его губ.

— Значит, сторож, — Иван Григорьевич улыбнулся оттого, что его догадка оказалась верной, и начал расспрашивать собеседника о службе, о заведении, о больных и их побегах.

Некоторое время они шли вместе. Бубнов присматривался к окнам, решёткам и дверям.

По выражению лица чиновника для поручений Филиппов понял, что всё сказанное задержанным подтвердилось.

— Владимир Гаврилович…

— Задерживали? — только и спросил начальник сыскной полиции.

— Да, в ночь, когда была убита Герус, он сидел в камере.

— Что ж, отсутствие результата — тоже результат. Отпускайте господина Ефимова.

Опять остались ни с чем, пронеслось в голове у Филиппова. Две недели прошли впустую. Ничего нового, всего только и есть, что длинные руки убийцы.

В дверь постучали. Владимир Гаврилович поднял голову, с недовольством ответил.

В кабинет вошёл чиновник для поручений Кунцевич.

— Владимир Гаврилович, разрешите?

— Пожалуйста, — Филиппов указал на стул. — С чем пожаловали, Мечислав Николаевич?

— Как всегда, — чиновник для поручений положил на стол папку. — Вначале кое-что по делу об ограблениях магазинов на Садовой. Оказывается, шайкой руководит женщина по прозвищу Матрёна Кривая, состоит банда из шести человек, все уроженцы Порховского уезда. Сегодня ночью все они будут задержаны.

— Откуда такая уверенность?

— По нашим данным, этой ночью они появятся в Мучном переулке — там слишком лакомый кусок.

— Почему не задержать их сегодня, если вы знаете всех?

— С поличным, Владимир Гаврилович, с поличным. Они подъедут на двух телегах около двух часов пополуночи. Как раз в это время чуть потемнеет, да и городовых поблизости не будет. Он зайдёт попить чаю, — Кунцевич усмехнулся, — с сонным порошком, который ему подсыплет Матрёна Кривая, в миру Макрида Кожеко.

— Она и вправду кривая?

— Увы, красивая женщина, лет тридцать — тридцать пять, густые русые волосы, смазливое личико, большая грудь. В общем, никакая она не кривая.

— Вы привлекаете «летучий отряд»?

— Как же без него? И очередное мошенничество…

— Опять легковерные?

— В этот раз дошло до смешного. Представьте, незнакомый человек телефонирует в лавку и просит прислать на квартиру, допустим, околоточного надзирателя товаров на двадцать пять рублей. Ну, вы понимаете, что торговец, не теряя ни минуты, собирает всё, согласно списку. Приносит посыльный пакеты, а ему дверь отворяет жена околоточного, которая говорит, что они ничего не заказывали. Но посыльный получил от торговца поручение вручить, вот он и вручает. Когда он уходит, в дверь надзирателя раздаётся звонок, и некий человек говорит женщине, что ей по ошибке доставлен товар из магазина. Конечно же, извиняется, забирает заказанное. Выясняется обман тогда, когда из магазина присылают счёт.

— Понятно, и сколько таких обманутых?

— Двадцать четыре торговца. И самое нелепое, что они отсылали товар по пяти-шести адресам.

— Если каждому прислано товара на двадцать — двадцать пять рублей, то двадцать четыре торговца, у каждого из которых пять-шесть адресов, потеряли сумму более чем внушительную, — покачал головой Филиппов. — И у вас есть, как всегда, соображения на этот счёт?

— Есть, — Кунцевич замялся, — но пока еще рано…

— Я понял, — Владимир Гаврилович улыбнулся. — Победителя я судить не буду, Мечислав Николаевич, так что действуйте.

Чиновник для поручений кивнул и поднялся со стула.

Выходя из ворот больницы Святого Пантелеймона, Бубнов находился в приподнятом настроении. Общаться со сторожами и фельдшерами оказалось легче, чем с начальниками приюта для душевнобольных. Руководство всегда отстаивало свою репутацию и никогда не выносило сор из избы, дабы чего не подумали и не пропечатали в газете. Персоналу, стоящему в самом низу служебной лестницы, терять было нечего, так что эти люди, как правило, оказывались более словоохотливыми. Они-то и поведали, что сбежать из дома призрения можно и большого труда это не составляет, притом службу несут разные люди. Сунь синенькую — и гуляй хоть всю ночь, а если кто и попадётся в руки полицейских, на глаза доктору или родным, то виновнику всегда можно отговориться, что этот негодяй сам украл одежду и сбежал. Уверения начальства, таким образом, на поверку оказались обычным притворством.

То, что покинуть можно любое из заведений для умалишённых, не вызывало сомнений. Оставалось только проверить, содержался ли в одном из этих домов высокий мужчина со шкиперской бородкой и длинными руками. Одежда не в счёт. Её можно сменить, кому-то отдать, выбросить, наконец.

Усталость давила на плечи, ноги гудели, хотя Бубнову нередко случалось преодолевать большие расстояния.

Оставались заведения на Петергофском шоссе. Их можно будет посетить завтрашним днём, сразу три — Городская больница-колония для душевнобольных на Новознаменской даче, Земская больница Всех Святых и Больница Всех Скорбящих. Там тоже надо будет говорить со служителями, а вот с начальством — стоит ли?

До станции оставалось пройти всего ничего, как вдруг Бубнов даже остановился от неожиданности. Господи, а про четыре отделения больницы Николая Чудотворца он и позабыл. Где они?.. Так, Василеостровское, Екатерингофское, Пороховское и Полюстровское. Настроение изменилось — ведь на них уйдёт больше времени, чем на Петергофское шоссе. Завтра предстоит трудный день.

Симка Красный сидел за столом. Перед ним высился полуштоф зелёного, как изумруд, стекла, тарелка с говядиной, нарезанной, точнее даже. накромсанной крупными кусками, там же несколько солёных огурцов, хлеб, разорванный на две неравные части, и стакан, наполненный водкой.

Взгляд был устремлён на платье, небрежно брошенное на стул в углу комнаты. Прошло больше двух недель, а Симка так и не решился прикоснуться к нему, каждый миг ожидая, что дверь откроется и на пороге появится она, уже зарытая на три аршина в землю. Скажет: ну, что сидишь и не встречаешь? Голос такой нежный, словно журчащий ручеёк. Но она больше никогда не прикоснётся к двери, не переступит порог. А тот изверг ходит по улицам, улыбается, говорит нежные слова другим девицам, которых уже приготовился пустить под нож.

Злость накатывала волнами. Хотелось бежать и кого-то бить смертным боем. А потом одолевало сплошное безразличие и ноющая боль в груди, словно кто-то всадил раскалённый прут и медленно-медленно поворачивает, словно на адском вертеле, разбитое несчастьем сердце.

В два глотка он выпил содержимое стакана. Водка потекла по подбородку, но Симка этого даже не заметил. Протянул руку, чтобы взять огурец, но остановил ее на полдороге. Потом резко схватил огурец и запустил в стену.

Две недели, а изувер не найден. Где его искать? Девицы опрошены не по одному разу. Про прозвище расспрашивал приятелей, хотя какие они приятели — чуть самого не посадили на пику, приняв за вновь испечённого полицейского стукача.

Кровяник… О таком никто не слыхивал. Видимо, для себя выдумал такую кличку убийца, чтобы надолго запомнили, если поймают. А изловят обязательно. Симка ударил кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула. Не может быть, чтобы Иван Григорьевич обманул и изверга не нашёл. Серьёзный мужик, столько лет в сыскном служит. Таких изуверов, как тот, что Аннушку порезал, десятками на каторгу отправлял. Этого и подавно найдёт. А вот доживёт ли изувер до тюрьмы, неизвестно. Красный готов был все деньги свои отдать, в долги к мироедам влезть, — но наказать, и не просто наказать, а кожу с живого кусками резать и в пасть ему засовывать, пока кровью не изойдёт и в ней же не захлебнётся.

Плеснул из полуштофа в стакан водки, выпил и не поморщился. Только обида стала еще более жгучей, а потеря — невосполнимой. Все чувства обострились. Симка рванул ворот рубахи. Звонко застучали по полу пуговицы.

Красный уронил голову на руки, лежащие на столе, и из глаз брызнули предательские слёзы.

Освободился Бубнов только к вечеру. Набегался, как бездомная собака, которую гоняют по улицам. Наговорился со всякими людьми. В голове шумело, но он испытывал немалое удовлетворение от проделанной за день работы.

Дома, наскоро поужинав, Иван Григорьевич лёг на диван в кабинете и заснул. Жена укрыла пледом и наказала детям не шуметь и не будить уставшего отца.

Утром Бубнов явился на службу первым, и ему пришлось с четверть часа прождать начальника. Хотелось быстрее доложить и снова заняться… чем? Больше ничего он придумать не мог — девиц опросил, больницы для душевнобольных посетил. И не только посетил, а проверил на предмет, может ли кто из таких мест сбежать.

Филиппов появился в отутюженном расстегнутом чёрном пиджаке, под которым виднелись жилетка и ворот белой рубашки, стиснутый синим галстуком. Начальник сыскной полиции удивлённо посмотрел на Бубнова и жестом пригласил в рабочий кабинет.

— Присаживайся, Иван, — Филиппов снял пиджак, повесил на свой стул, грузно сел и положил локти на стол. — С чем пожаловал? Со щитом или?..

— Найти нашего изверга мне не удалось, зато выяснились вот какие обстоятельства, — с жаром заговорил набравшийся сил после долгого сна Иван Григорьевич. — Никогда не мог вообразить, что в столице столько страждущих по части душеных заболеваний.

— Почему ты думаешь, что наш, — Владимир Гаврилович сделал упор на «наш», — убийца болен?

— Так ведь всё говорит об этом! — с искренним удивлением ответил Бубнов.

— К сожалению, абсолютно ничего не говорит, — недовольно пробурчал Филиппов. — Он может быть кем угодно. Хотя бы мясником из какой-нибудь лавки, привыкшим к крови, фельдшером, доктором…

— Молод для доктора, — вполголоса возразил Иван Григорьевич.

— Молод, не спорю, но, возможно, учится на медицинском факультете.

— Тогда нам его не найти, — обречённо сказал чиновник для поручений, — пока не схватим на месте преступления.

— Нет, Иван, у нас нет времени, чтобы долго искать. Представь, сколько душ он может забрать? Одну? Две? Десять? Расхолаживаться нам нельзя, понимаешь, нельзя, — Филиппов смотрел не на собеседника, а в окно, словно предупреждал неизвестного пока убийцу.

— Мне продолжать заниматься убогими?

— Не трать времени, — сказал начальник, — я уверен, что там никаких нитей ты не найдёшь.

Разыскиваемый не так глуп, как можно подумать. Вот мы до сих пор не нашли место убийства Анны Блюментрост, хотя обшарили набережную, прилегающие улицы и отдельно стоящие строения. Ни в одном из них нет и намёка на пролитую кровь или место борьбы девицы за жизнь. Но где-то он кромсал беззащитное тело. Где? Тем более что крики её должен был кто-то слышать. А если он увёз её за город, то должен же был кто-то их везти? И опять мы, сыскная полиция, призванная для дознания и поисков, ничего не обнаружили!

Раздался стук в дверь.

Филиппов отозвался.

— Позволите? — через порог переступил Кунцевич.

— Будьте так любезны, — начальник указал на второй стул, стоящий по другую сторону стола, напротив Бубнова. — Как прошло ночное задержание?

— Вся шайка под замком. Они не успели сообразить, как оказались в наручниках. Любопытно то, что преступники — довольно зажиточные люди, в особенности атаманша, Матрёна. У неё большое хозяйство, молочное стадо. Среди грабителей два родных брата, крепко стоящих на ногах.

— Что ж они занялись кражами? — недоумённо спросил Владимир Гаврилович.

— Жадность, — коротко ответил Мечислав Николаевич, — простая жадность.

— Про мошенников не спрашиваю, ещё рано.

— Почему же? — застенчиво улыбнулся Кунцевич. — Я вам говорил об обмане лавочников…

— Неужели задержали негодяев? — перебил обрадовавшийся Филиппов, даже подскочил от неожиданности на стуле. — Давайте-ка рассказывайте, Мечислав Николаевич, рассказывайте.

— Оказалось до смешного просто, — начал Кунцевич, — обманщик каждый раз телефонировал в лавку на предмет заказа товаров и продуктов. Вначале я по карте посмотрел, где он выбрал продавцов. И оказалось, что все адреса — в одной и той же полицейской части. Значит, он должен находиться не то чтобы близко от них, но и не очень далеко, чтобы успеть забрать заказанное. И не попасться — ведь его мог опознать кто-то из тех, у кого он забирал принесённое… Потом мне пришла вторая идея — если преступник телефонировал, то не мог же он каждый раз использовать разные аппараты. Вот я и сопоставил номера, и оказалось, что на каждый из них телефонировали с одного и того же номера.

— Следовательно, Мечислав Николаевич, вы нашли его по номеру телефона?

— Именно так. Полезная, видите ли, штука.

— Следовательно, он вами арестован?

— Да. Оказался студентом, притом будущим юристом. В деле о лембергском мошенничестве пока подвижек нет, наши коллеги из тамошней полиции не спешат отвечать.

— Что ж, — Филиппов разгладил указательным пальцем усы, — будем ждать. Здесь мы с вами ничего предпринять не можем. У вас всё?

— Да, — Кунцевич поднялся со стула, наклонил голову и вышел из рабочего кабинета.

— На чём мы остановились? — взгляд начальника буравил чиновника для поручений.

— На том, что мы не можем найти место, где была убита первая девица.

— Н-да, — произнёс Владимир Гаврилович и на секунду задумался. — Ну не пешком же они шли от Ново-Александровского рынка к Калашниковской или в иное пустынное место? Должна же она была понимать, что здесь нечисто?

— А если посадил её в экипаж бесчувственной?

— Чтобы потом тащить её? — Филиппов покачал головой. — Тоже сомнительно. Придумать ничего не могу.

— Владимир Гаврилович, — глаза Бубнова загорелись, — а почему мы думаем, что убийца должен был взять извозчика? Почему он сам не мог приехать в экипаже?

— Тогда свидетели, о которых вы мне ранее докладывали, обратили бы внимание на жетон. Если он убрал его в карман, то всё равно слишком приметная одежда для извозчика — пальто, шляпа. Нет, сомнительно.

— Он мог приехать, допустим, на двуколке.

Филиппов покачал головой, прищурив глаз.

— В твоём допущении, возможно, что-то есть, — он приподнял плечи. — Тогда, Иван, займись версией, что незнакомец приехал на двуколке, которой управлял сам. Взял девицу на козлы и уехал. Займись этим, тем более что у тебя появился, как его… — и щёлкнул пальцами.

— Симеон Косоротов.

— Да, да, Косоротов, ты ещё рассказывал, что он там, у рынка, всех знает и сможет помочь. На чём уехала Анна Блюментрост? Этот вопрос ты не рассматривал?

Бубнов сконфужённо произнёс:

— Я был уверен, что они пошли в гостиницу поблизости, поэтому я начал с того, что обошёл все.

— И правильно сделал, но всё у нас меняется. И нашего убийцу бы увидели, когда он вытаскивал бесчувственное тело из нумера, как бы он ни старался остаться невидимкой.

— Я опросил всех без исключения — и коридорных, и управляющих…

Симка открыл дверь и мутным взглядом окинул Бубнова с ног до головы.

— А-а, — разочарованно вымолвил Красный, — я-то думал…

— Ты кого-то ждал?

— Ну, не так чтобы ждал…

— Вижу, вчера у тебя был трудный день, — Иван Григорьевич посмотрел вглубь комнаты на неубранный стол и опрокинутый полуштоф. — Тоску топил?

— Её самую, — Симка сделал шаг в сторону. — Вы заходите, Иван Григорьич, не то мне тяжко и муторно.

— Конечно, будет муторно, — Бубнов заметил под столом ещё одну пустую бутылку зелёного стекла, — от такого количества выпитого.

— Я в порядке, — отрапортовал Симка, — пару минут — и всё важуре. — Он подошёл к столу, хотел налить из полуштофа, но тот оказался пустым. — И здесь досада. — Потом посмотрел на сыскного агента и внезапно спросил: — Не нашли?

— Пока нет, но помощь твоя требуется немедля, — Бубнов поиграл желваками. — Хотя вижу, что толку от тебя сегодня не будет.

Глава шестая

Новая жертва

24 июля давно вступило в свои наследные права.

Церковные колокола отзвонили о полуденном часе. Город, казалось, на миг замер и продолжил ежедневное шествие, прерванное воображаемой паузой.

Телефонный звонок прозвучал резкой трелью. Хотя дежурный чиновник привык к неожиданным звукам, он вздрогнул и протянул руку за трубкою, покрутил ручку аппарата и ответил.

— Дежурный чиновник по сыскной полиции.

Его перебил голос, звучащий, как несмазанное колесо от телеги, высокий и визжащий:

— Тут бабу, извиняюсь, женщину порезали…

Дежурный резко, но с большой заинтересованностью спросил.

— Кто у аппарата?

— Околоточный Иванов, первый участок Александро-Невской части.

— Докладывайте как следует, — теперь уже спокойным голосом сказал дежурный.

— На Гончарной улице у дома восемнадцать неизвестный напал с ножом на женщину.

— Нападавший?..

— Ему удалось скрыться.

— Женщина мертва?

— Нет, её отправили в Мариинскую больницу.

— Скажи, Иванов, женщина небольшого роста и с тёмными волосами?

— Так точно.

— Ждите, свидетелей, если таковые есть, не отпускайте, либо перепишите имена и адреса.

— Так точно.

Дежурный направился в рабочий кабинет начальника. Постучал, дождался ответа и вошёл.

— Владимир Гаврилович, на Гончарной улице совершено нападение на женщину.

— На женщину? — Владимир Гаврилович не понимал, о чём говорит дежурный, после чтения журнала приключений.

— Владимир Гаврилович, вы говорили, если жертвами преступления становятся брюнетки небольшого роста, докладывать вам.

— Да, помню.

— Так вот, на Гончарной улице около восемнадцатого дома неизвестный напал на женщину, темноволосую и небольшого роста, с ножом.

— Среди бела дня?

— Так точно.

— Что с женщиной? — сердце предательски начало выдавать барабанную дробь.

— Мне доложили, что жива и отправлена в Мариинскую больницу.

— Авто или пролётку, — распорядился Филиппов, и, как всегда, его поняли с полуслова. — Все, кто в отделении, выезжаем на место преступления. — Затем тихо добавил, казалось, только для себя: — С последнего убийства прошло десять дней. Он или не он?

— Вот из этой подворотни он как выскочит, и давай ножом бить её, — говорил один из свидетелей с вытаращенными от ужаса глазами, словно не женщину бил ножом преступник, а его самого.

— Как он выглядел? — спросил Бубнов, готовясь заносить в записную книжку слова высокого мужчины в тужурке вроде тех, в которых ходят по столице мастера и подмастерья.

— Ну, как? Ничего особенного, — пожал плечами опрашиваемый, — тёмное пальто, шляпа, вот так надвинута на глаза, — он показал рукой, потом пожал плечами. — Я-то видел, как он взмахнул рукой и несколько раз ударил бабу, она заверещала, как резаная. Простите, не хотел. Схватилась за живот и вот так сползла на землю.

— Вы видели его лицо? Сможете опознать?

Рабочий на миг задумался.

— Не, я же говорю, шляпа с такими вот полями, так что лица его было не видать, только…

— Что — «только»?

— Вроде борода у него была, но точно сказать не могу. Женщина так кричала, что его я не рассмотрел.

— Может, что вспомните ещё?

— Вот, — опрашиваемый причмокнул, — даже припомнить не могу, была у него борода или нет.

Вот не помню и всё, с одной стороны, вроде да… Бог его знает…

Иван Григорьевич понял, что от опрошенного свидетеля добиться ничего толкового не удастся, поэтому он подошёл к следующему. Тот имел профессорскую внешность и высокомерное выражение лица, был в очках и с тростью в руке. Приподнял шляпу и представился:

— Сергей Павлович Метлицкий, экстраординарный профессор Императорского Университета.

— Что вы можете показать по делу о нападении?

— Простите, с кем имею честь беседовать?

— Простите, ради бога, — Бубнов приложил руку к груди, — чиновник для поручений сыскной полиции Иван Григорьевич Бубнов.

— Очень приятно, господин Бубнов.

— Можно просто Иван Григорьевич.

— Хорошо, — голос свидетеля, в отличие от внешнего вида, был будничным и немного усталым. — Я шёл с той стороны улицы в направлении Знаменской площади. В одиннадцать тридцать, простите, точнее сказать не могу, на часы не смотрел. Вот из той подворотни, — он указал тростью, — выскочил человек.

— Дома восемнадцать? — уточнил чиновник для поручений.

— Совершенно верно, дома восемнадцать. Вначале он мне показался студентом, но нет, я рассмотрел его, больше уделил внимания его виду…

— Отчего? — поинтересовался Бубнов.

— Даже не знаю, чем объяснить. Вот иногда привлечёт тема, и её исследуешь, просто привлечёт. Понимаете?

— Вполне, — кивнул Иван Григорьевич.

— Вот и в нападавшем было что-то такое… звериное, именно этим он и привлёк внимание.

— Он сразу бросился на женщину?

— Отнюдь не сразу. Он выскочил, как чёрный призрак: чёрное пальто, шляпа с большими полями, тёмная бородка и неестественный голос, режущий слух.

— Он что-то говорил? — удивился сыскной агент.

— Да, он вначале крикнул: «Смерть красавицам!», а уже потом бросился на бедную женщину.

— Значит, он крикнул только «Смерть красавице»?

— Именно так, но не «красавице», а «красавицам». Во множественном числе. Несколько раз он поднял руку, но, простите, Иван Григорьевич, я ножа не заметил. Смотрел на лицо этого мужчины.

— Вы сможете его опознать, если он будет вам предъявлен?

— Видимо, да. Как я сказал ранее, я больше смотрел на нападавшего.

— Что было далее?

— Женщина закричала, люди, находящиеся рядом, бросились к ней на помощь, преступник воспользовался суматохой и сбежал.

— Куда он побежал?

— В ту же подворотню, откуда выскочил. Там проходной двор на параллельную улицу, — пояснил Метлицкий.

— Где можно будет вас найти в случае ареста преступника?

Сергей Павлович назвал адрес.

— Я могу идти?

— Благодарю, Сергей Павлович, за ценные сведения.

Метлицкий приподнял шляпу и пошёл прочь.

Вначале Филиппов отправился в Мариинскую больницу. Почему именно туда, ответить он сам себе не мог. Женщина получила несколько колотых ран — одну в живот, две в правое плечо и ещё в ладони, которыми пыталась защититься от нападавшего.

В больнице Владимиру Гавриловичу сказали, что доктор обрабатывает раны доставленной женщины, что она жива, и вроде бы причин для беспокойства нет.

Когда в коридор вышел доктор с угрюмым лицом, начальник сыскной полиции невольно подумал, что произошло самое страшное — женщина умерла.

— Привезённая женщина с Гончарной улицы скончалась? — спросил Филиппов.

— Добрый день, Владимир Гаврилович, — доктор слегка улыбнулся. — С чего вы взяли, что она умерла?

— Ну…

— Всего лишь поверхностная рана в живот, но вот порезы плеч и рук более серьёзные.

С плеч начальника сыскной полиции словно тяжёлый груз свалился.

— Я могу с ней поговорить? — И добавил: — Сейчас?

— Да ради бога, но она немного испугана неожиданным нападением, хотя в остальном — полностью в порядке.

Владимир Гаврилович указал на дверь.

— Я могу войти?

Доктор только пожал плечами.

Филиппов вошёл в палату, в которой находилось шесть коек, и пять пар глаз с укоризной уставились на него. Только темноволосая женщина в углу лежала с закрытыми глазами и что-то шептала: то ли молилась, то ли вела беседу с кем-то невидимым.

Владимир Гаврилович взял табурет и присел возле её кровати.

Женщина, видимо, услышала шум, открыла глаза, оказавшиеся карими, и испуганно посмотрела на незнакомца. Он слегка коснулся её руки своей тяжёлой горячей рукой.

— Меня зовут Владимир Гаврилович Филиппов, я начальник столичной сыскной полиции, и я буду вести розыск того человека, который покусился на вашу жизнь.

— Он сбежал, — прошептала женщина.

— Но я обязательно его разыщу, и он никуда не скроется от заслуженного наказания. Как вас зовут, голубушка?

— Зинаида, — голос оставался тихим и немного свистящим. Спустя секунду она добавила: — Зинаида Левина.

Глядя на женщину, Филиппов не мог представить её на панели среди прочих девиц для утех.

— Вы у кого-то служите? — спросил он тихим вкрадчивым голосом.

— Горничной.

— Горничной?

— Да.

— Расскажите, что с вами произошло.

— Хозяйка послала меня на рынок купить продуктов по списку…

— Простите, почему не кухарку?

— Ту хозяйка на день отпустила, а сегодня вспомнила, что нужно мясо, ну и другие продукты, написала мне список и отправила на рынок. Я шла назад, корзинка была тяжёлой, вот я и не обращала внимания на встречных. Но у дома… Выскочил какой-то мужчина с криком. Я так и не поняла, что он кричал. Сразу подскочил ко мне. Я только почувствовала неприятный запах у него изо рта и боль в животе. Уронила корзинку и хотела руками защититься от него, но почувствовала дурноту, боль и лишилась чувств. Очнулась я уже здесь.

— Вы запомнили нападавшего?

— Нет, — покачала она головой, — только неприятный запах, — и непроизвольно скривилась, потом добавила: — Скажите моей хозяйке Елизавете Николаевне, что я не виновата. Я же не хотела ронять корзинку, мне больно было. Вот и получилось так.

— Скажу, — пообещал Филиппов.

— Иначе она с меня деньги высчитает. А мне ж в деревню их отсылать надо, — из её глаз покатились слёзы.

— Обязательно зайду и скажу, — Владимир Гаврилович провёл ладонью по лбу женщины, убирая волосы, — сегодня же.

На место преступления начальник сыскной полиции приехал последним. Чиновники и сами знали, что делать, как опрашивать. Фотограф сделал несколько снимков, хотя женщина и осталась жива. Понадобятся ли в дальнейшем фотографические карточки, сказать никто не мог.

— Вот из этой подворотни выскочил неизвестный, — показывал Филиппову Иван Григорьевич, — вот здесь находилась девица…

— Горничная Зинаида Левина, — сухо сказал Владимир Гаврилович.

— А нам… простите, околоточный Иванов, который телефонировал к нам в сыскное, сказал…

— Он ошибся, эта женщина никогда на панели не вышагивала.

— Но…

— Иван, ты докладывай, потом разберёмся.

— Выскочил мужчина и бросился на Зинаиду Левину с криком «Смерть красавицам!»

— Красавицам? — повторил за чиновником начальник, делая акцент на последнем слоге.

— Именно так он и крикнул — «Смерть красавицам!», — затем нанёс несколько колотых ран…

— Знаю, я посетил Левину в больнице. Дальше.

— Женщина закричала, и нападавший, видимо, испугавшись, ретировался, но… — Бубнов улыбнулся и показал длинный тонкий свёрток, развернул. Под слоем материи лежал нож в четыре вершка длиной с удобной деревянной ручкой. — Потерял это.

Филиппов вскинул брови и покачал головой, словно не веря, что преступник что-то мог обронить.

— Надо передать нашему эксперту и докторам, чтобы сравнили с ранами на телах девиц Блюментрост и Герус.

— Владимир Гаврилович, вы полагаете, это один и тот же преступник?

— Не знаю, Иван, не знаю, — Филиппов сжал губы, потом посмотрел в сторону подворотни. — Наш убийца резал девиц определённого сложения и с тёмным цветом волос. Горничную в рост я не видел, но она тоже небольшого роста и брюнетка. Похожа статью и видом на жертв. Может быть, убийца мстит не девицам, а всем женщинам определённой наружности? Вполне возможно, вполне.

— Странно, что предполагаемый убийца выскочил на улицу, на которой было полно людей. — Бубнов покачал головой, посмотрел исподлобья на начальника и вполголоса добавил: — Может быть, всё-таки душевнобольной?

— Мне скорее кажется, что он почувствовал свою безнаказанность и насмехается над нашим бессилием. Прошёл почти месяц, а мы находимся в той же точке пути, что и раньше. Как не знали ничего о преступнике, так и не знаем. Вполне возможно, что он таким образом издевается над нами. Вот в чём штука, Иван. — И после некоторой паузы поинтересовался: — Как описывают нападавшего свидетели?

— Чёрное длинное пальто, широкополая тёмная шляпа, бородка, а вот про руки никто ничего сказать не смог. Видели, как напал и как убегал. Руки у него всё это время оставались согнуты в локтях, так что нельзя было понять, какой они длины.

— Не густо, — посетовал Филиппов, но тут же спохватился: — А вот нож — это удача. Будем ждать.

— Вот что, господа сыскные агенты, — Владимир Гаврилович стоял, опершись кулаками на стол, — прошёл почти месяц, а мы не имеем никаких сведений о преступнике, убившем девиц на Калашниковской набережной и в гостинице «Дунай». Сейчас он напал среди бела дня на горничную. Скорее всего, убийца мстит определённого вида женщинам за нанесённую ему обиду. А мы топчемся на месте, не знаем ничего о нападавшем, кроме того, что у него непомерно длинные руки. И слава богу, что последняя жертва не получила смертельных ран.

— Владимир Гаврилович, вы сказали, что эта женщина — горничная? — поднялся один из чиновников для поручений.

— Да.

— Нет ли в её прошлом тёмных пятен?

— Вот вы этим и займётесь.

— Владимир Гаврилович, у меня же… — начал было чиновник, но Филиппов его перебил.

— В столице панические настроения скоро возьмут верх над разумом, — начальник сыскной полиции смотрел исподлобья. — Газетчики добавляют нервозности статьями о несуществующих кровавых подробностях, а обыватели… — он махнул рукой. — А у нас ничего нет, мы словно бродим в тумане, потеряв и слух, и зрение.

Вечером телефонировал Филиппову доктор Чиж. Начальник сыскной полиции хотел сам связаться с Корнелием Адамовичем, но тот опередил. Томила неизвестность.

— Владимир Гаврилович, — в трубке шипели электрические помехи, но голос звучал довольно громко и отчётливо, — доктор Чиж по вашу душу.

— Всегда готов. Вам, Корнелий Адпмович, её доставить сразу или частями? — Филиппов позволил себе пошутить и в первый раз за день улыбнуться. — Чем порадуете?

— Немногим, но кое-что есть, — доктор выдерживал театральную паузу, но начальник сыскной полиции перенервничал за день и не поддержал игры Чижа. Просто промолчал.

— Ваш сотрудник, по-моему, Бубнов, если не ошибаюсь…

— Да, Бубнов, — подтвердил Филиппов.

— Так вот, он доставил нож. Могу с полной уверенностью сказать и дать заключение, что нож именно такой модели был орудием убийства Анны Блюментрост и Екатерины Герус.

— Значит, сегодня днём разыскиваемый нами преступник снова проявил себя во всей красе.

— Вам виднее, Владимир Гаврилович.

— Вот именно, виднее, — посетовал начальник сыскной полиции и прибавил: — К вам заедет мой человек, передадите ему нож.

— Обязательно, — сказал Корнелий Адамович и продолжал: — Только вот ещё что. Здесь у нас служит один малый, так вот, он говорит, что подобные ножи продаются в столице только в одной лавке.

— Добрая весть.

— Чем богаты.

— Корнелий Адамович, не томите, иначе в столице одним трупом станет больше.

— Такие ножи, любезный Владимир Гаврилович, приобретают в лавке Бажо на Александровском рынке, и знаете кто? — Филиппов молчал, только затаил дыхание. — Матросы морского коммерческого флота.

— Матросы, — повторил начальник сыскной полиции. — Значит, такие ножи приобретают матросы… Благодарю, Корнелий Адамович. Вы будете в ближайший час в больнице?

— Сегодня мне спешить некуда.

— Я тотчас же заеду к вам.

Через полчаса Филиппов держал в руках нож и покачивал головой.

— Иной раз подсказка приходит с той стороны, о которой даже не думал.

— Вы о чём, Владимир Гаврилович? — спросил доктор.

— Вот об этой удивительной улике. Вы сказали — в лавке Бажо на Александровском рынке?

— Да, так мне поведали.

— Сейчас я направляюсь туда и хочу прояснить, действительно ли только они торгуют такими ножами.

— Я бы хотел составить вам компанию, но увы, неотложные дела не позволяют мне.

На рынке Филиппову указали, где находится лавка Бажо. Над входом красовалась вывеска, написанная буквами с завитушками — «Торговый Дом Жан-Пьер Бажо в Париже, улица графа Берга, 2» и ниже: «Существует с 1813 года».

«Чего только не сделаешь для привлечения покупателей!» — пронеслось в голове Владимира Гавриловича. Он взялся за потёртую латунную ручку и потянул её на себя. Протяжно звякнул колокольчик, предупреждая продавца о приходе нового покупателя.

Торговая зала была небольшой — на взгляд начальника сыскной полиции, примерно две на три сажени. В стене напротив была ещё одна дверь, которая тут же открылась, и из неё вышел мужчина лет тридцати с набриолиненными волосами и маленькими тёмными усиками над улыбающимися губами.

— Добрый день, — хотя голос работника лавки звучал приветливо, глаза его отнюдь не блестели доброжелательностью. — Чего изволите?

— Голубчик, — Филиппов внимательно осмотрел залу, переводя взгляд с правой стороны на левую, — мне бы хотелось побеседовать с господином Бажо.

— Извините, на предмет чего? — голос звучал хоть и ласково, но твёрдо.

— По делам, голубчик, — качнул головой Владимир Гаврилович и повторил с улыбкой: — по делам.

— Как о вас доложить? — приказчик почувствовал, что лучше не юлить и не вступать в спор с пришедшим: ощущалось в нём что-то хозяйское.

— Начальник сыскной полиции коллежский советник Филиппов.

— Сию минуту, — работник скрылся за дверью, и почти в то же мгновение появился низенького роста толстый господин с лысой головой и оттопыренными ушами, которые, казалось, плыли по воздуху отдельно.

Господин Бажо — Филиппов понял, что перед ним хозяин «Торгового дома», чьё имя красовалось на вывеске, — заискивающе улыбался и смотрел масляными глазками. Владимир Гаврилович отметил, что на нём костюм от дорогого портного.

— Здравствуйте, господин Филиппов, всегда рады таким гостям. — Однако в позе хозяина явственно читалось: «Какого чёрта вас, начальник сыскной полиции, занесло в нашу скромную лавку?».

— Я к вам по делу.

— Пожалте, ко мне, — он свирепо посмотрел на приказчика и указал гостю на дверь, из которой вышел.

Комната, в которую пригласил хозяин, не отличалась большими размерами — стол, на котором стоял поднос с бутылкой коньяка и блюдцем с дольками лимона, посыпанными сахаром, вдоль стен — шкафы с амбарными книгами, несколько стульев.

— Прошу прощения за скудость обстановки, — радушно сказал владелец «Торгового дома», — присаживайтесь, — он указал на стул. — Может быть, рюмочку коньяка?

Филиппов улыбнулся.

— Не откажусь.

Хозяин разлил по маленьким рюмкам светло-коричневую жидкость, и в маленькой комнате затеплился приятный аромат дорогого французского коньяка.

— Простите, как я могу вас величать? — спросил начальник сыскной полиции.

— Иван Петрович, — представился хозяин и, увидев удивлённый взгляд Филиппова, пояснил: — В нашей сфере хорошо вести дела с иностранной фамилией — доверия больше. На самом деле я — Иван Петрович Баженов, но так повелось, что и отец мой, и дед стали Бажо.

— Ясно, — начальник сыскной полиции поставил рюмку на поднос. — По этой части вопросов не имею, каждый вправе поступать так, как хочется, — и с улыбкой прибавил: — если это не нарушает закон. Я же, Владимир Гаврилович, как вам, наверное, уже сказал приказчик, — начальник сыскной полиции.

— Что вас ко мне привело, любезный Владимир Гаврилович?

— Как вы понимаете, я не имею нужды досаждать честным людям, поэтому-то и привело меня к вам, Иван Петрович, дознание, которое сейчас ведётся.

— И что я… — глаза Баженова округлились, пухлые щёки затряслись.

— Что вы, — начал успокаивать хозяина Филиппов, — мне всего лишь нужна ваша консультация.

Владимир Гаврилович положил на стол длинный предмет, завёрнутый в серую бумажную материю, и начал разворачивать. Перед взором Баженова предстал нож с блестящим лезвием.

— Вы что-нибудь можете сказать об этом предмете?

— О ноже?

— Именно.

— Конечно, — и спросил: — Можно?

— Пожалуйста.

Баженов взял указательными пальцами обеих рук нож и поднял его.

— Мне он знаком. Конечно, не этот экземпляр, — поправил себя Иван Петрович, — но подобные.

— Чем они вам запомнились?

Баженов пожал плечами.

— Так они продаются в моём магазине.

— Именно такого вида?

— Именно такого.

— Почему вы так уверены? Ведь могут такими торговать ваши, простите, конкуренты.

— Отнюдь, — покачал головой Иван Петрович и с хитринкой улыбнулся. — Видите ли, любезный Владимир Гаврилович, такие ножи я покупаю у одного мастера из Тулы. И мы заключили с ним соглашение, что именно такие ножи, вот такой формы и с такой ручкой, он будет изготавливать исключительно для моего «Торгового дома». Уже лет десять, — хозяин сощурил глаза, припоминая, — нет, одиннадцать, он поставляет их только мне. В честности мастера я уверен, как в самом себе.

— Замечательно, — обрадовался начальник сыскной полиции, — это просто замечательно, Иван Петрович. И сколько вы продали ножей за последний год или два?

— Мне надо посмотреть в книге.

— Скажите, может быть, вы вносите в книгу имя и фамилию покупателя?

— Что вы! Для этого понадобилось бы столько амбарных книг!.. Нет-нет. Я вам могу сказать, сколько ножей мной получено из Тулы и сколько продано.

— Скажите, Иван Петрович, кто у вас покупает такие ножи?

— Как ни странно, Владимир Гаврилович, вот на этот вопрос я могу ответить точно. — Баженов чувствовал себя если не причастным к дознанию, то по крайней мере тайным агентом — ведь к нему пришли за консультацией, а не за ним самим. — Такие ножи всегда покупают матросы.

— Матросы, — повторил начальник сыскного отделения. — Только младший состав?

— О чём вы?

— Офицеры…

— Нет-нет, — замахал руками Баженов, — вы о военных, а я о простых смертных, тех, что на пассажирских и грузовых пароходах плавают.

— Понятно, — кивнул Филиппов. — Значит, всех вы не упомните?

— Владимир Гаврилович, дай бог последнего припомнить. Тем более, что этим занимается мой приказчик.

— Давайте у него и спросим.

— Если вы настаиваете, то спросим, — и, повернув голову, Иван Петрович громко крикнул. — Сидор!

Дверь тихонько скрипнула, словно приказчик стоял за нею.

— Звали?

— Вот что, Сидор, — начал Баженов и указал на нож, лежащий на столе, — припомни, голубчик, когда ты продал в последний раз такой нож?

— Сегодня, — быстро ответил приказчик.

— Когда это было? — теперь поинтересовался Филиппов.

— С час тому будет, а может, и с полчаса.

— И часто такие покупают?

— Когда как. Иной раз и по пяти в день, а бывает, что один в неделю.

Начальник сыскной полиции сощурил глаза, словно что-то вспоминал.

— Скажи-ка, Сидор, у тебя, как я вижу, глаз намётанный, и ты, видимо, сходу можешь отличить покупателя — кто он таков?

— Не всегда, но бывает.

— И память у тебя хорошая?

— Не жалуюсь.

— Не припомнишь, был ли среди покупателей такой высокий молодой господин с маленькой бородкой в тёмном пальто и шляпе с широкими полями? — с надеждой спросил Владимир Гаврилович.

— Был.

Филиппов не поверил своим ушам.

— И ты его запомнил?

— Извините, отчего его не запомнить, если описанной внешности господин с полчаса тому купил такой же нож, — он указал на стол.

— Полчаса? — сердце у Филиппова ухнуло в груди так, что в голове отдалось не простым, а электрическим ударом: «Поздно, не найти, далеко ушёл!».

— Право слово, с полчаса тому, — заскочил запыхавшийся, словно за ним кто гнался, руки дрожат, лицо перекошено. Я сперва не хотел продавать нож, вдруг, думаю, кого зарезать хочет. Но он таким голосом просил, что не отказать было.

— Что он говорил?

— Сказал, что сегодня уходит в море, а старый нож, который он приобрёл у нас пару лет тому, потерял, а он ему удачу всюду приносил. Вот и пришлось помочь ему.

— Скажи, Сидор, он сказал, что уезжает или уходит? — уточнил Владимир Гаврилович.

— Нет, не уезжает, а именно уходит.

— Хорошо, — задумчиво сказал Филиппов, — думаю, что этот господин больше у вас не появится, но если появится, зовите полицию. Но сами не пытайтесь ему препятствовать, очень уж он опасен. Да, вот ещё что — ты его сможешь опознать?

— На память, господин Филиппов, не жалуюсь. — После этих слов хозяин злобно взглянул на приказчика, и тот понял, что сказал лишнее.

— И последний вопрос: может быть, ты знаешь, где он живёт?

— Прошу прощения, но мы в журнал покупателей не записываем, а где проживает, он не говорил.

Владимир Гаврилович вернулся в сыскное отделение в хорошем настроении. Наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки, то есть с трупов двух искромсанных девиц. Теперь у полиции есть человек, который может опознать преступника. По дороге на Офицерскую Филиппов решил, что с утра пошлёт в лавку господина Бажо художника, чтобы тот со слов приказчика нарисовал портрет преступника.

У рабочего кабинета начальник сыскной полиции встретил Бубнова, тоже пребывающего не в самом плохом расположении духа, даже, скорее, в хорошем.

— Заходи, — кивнул Филиппов, — вижу, что-то накопал?

— Есть немножко, — Иван Григорьевич не скрывал улыбки.

— Рассказывай.

— У нас появился свидетель, который хорошо рассмотрел нападавшего. Это не девицы, которые видели только бороду.

— Хорошо, значит, у художника будет завтра с утра работа. Сегодня, к сожалению, поздно, а вот завтра ему стоит съездить по двум адресам — один ему дашь ты, второй — я.

— У вас тоже появился хороший свидетель?

Филиппов кивнул головой.

— Мой свидетель не только хорошо рассмотрел убийцу, но с ним говорил, и выяснилось, что преступник плавает на пароходе, хотя пока неизвестно, на пассажирском или грузовом.

— Значит, моряк.

— Вполне возможно, но эти сведения требуют тщательной проверки, — Филиппов немного помолчал, шевеля усами, потом посмотрел на Бубнова. — Первого числа сего месяца мы получили труп девицы Блюментрост, пятнадцатого — второй, сегодня двадцать четвёртое — и третье нападение. Слава богу, неудачное. Получается, что в эти дни наш преступник отсутствовал…

— Был в море? — почесал нос Иван Григорьевич.

— Совершенно верно, был в море, и это означает, что служит господин Кровяник на одном из судов, совершающих рейсы по Балтийскому морю.

— Иначе преступления совершались бы реже.

— Вот именно, — Филиппов воздел вверх указательный палец. — Таким образом, нам надо проверить суда, находящиеся в Петербургском порту первого, пятнадцатого и двадцать четвёртого. Это мы сможем, тем более, что завтра будем иметь карандашный портрет нашего убийцы.

— Мне заняться портом? — спросил Бубнов.

— Вот здесь бы нам не поспешить и не вспугнуть его, — Филиппов в раздумье покачал головой.

— Отчего? — вскинул брови чиновник для поручений. — Почти месяц он не меняет верхней одежды, а ведь она приметна в летнее время, словно одинокое дерево в поле.

— Это верно. И, как всегда, отсюда следуют два противоположенных вывода: либо он глуп, либо, наоборот, умён, — Владимир Гаврилович усмехнулся. — И ты заметил, Иван, что и убийства, и нападение, и нож, купленный этим моряком, сходятся в одной точке — Знаменской площади. Словно убийца, как зверь, бродит вокруг неё, выискивая добычу.

— Но ведь Блюментрост, — Бубнов с трудом выговорил фамилию девицы, — нашли у Калашниковской набережной?

— Нашли-то нашли, верно, но ведь место её, так сказать, работы — у Ново-Александровского рынка, а он находится в двух шагах от Знаменской.

— Это так. Вы думаете, что он там и живёт?

— Почему бы и нет? Помните, что говорил американский писатель По устами своего героя? — Иван Григорьевич отрицательно покачал головой. — Если хочешь что-то получше спрятать, положи на самое видное место.

— Разумно, — согласился чиновник для поручений. — Кто будет искать убийцу на месте, где он совершил преступление?

— Вот! — указательный палец Филиппова снова нацелился на Бубнова. — Так что с утра стоит заняться обходом Знаменской площади и ближайших улиц, где есть не только дешёвые меблированные комнаты, гостиницы, комнаты в наём, но и дешёвые трактиры, кухмистерские, лавки, где кормят. Я не думаю, чтобы наш убийца в таком виде посещал открытые для богатого люда места.

— Но пароходы…

— У меня на этот счёт есть одна идея, но о ней завтра, а сегодня, Иван, иди отдыхай.

Сам же Владимир Гаврилович сел писать телеграммы в полицейские управления портовых городов Балтийского моря, принадлежащих России. Начальник сыскной полиции интересовался, не было ли среди убитых за последнее время темноволосых хрупкого сложения девиц, торгующих своим телом и обезображенных ножом или бритвой. Идея пришла спонтанно — ведь убийца затаил обиду, судя по сегодняшнему нападению, на всех особей женского пола. А значит, и в приморских городах, по сути, должно было происходить что-то подобное. Тогда можно будет заняться матросами пароходов — ведь их не один и не два. Потом стоит проверить график посещения городов, согласно которому исключаются находящиеся далеко от мест преступлений. А то, что они есть, Филиппов уже не сомневался. Тем более, что завтра появится, пусть рисованный карандашом, но портрет незнакомца, которому так досадили женщины, что он воспринимает их, как предметы, подлежащие уничтожению, а не живых людей.

Владимир Гаврилович вызвал дежурного чиновника.

— Евгений Францевич, нужно отослать полицмейстерам балтийских портовых городов телеграммы вот с этим текстом. Города я указал — это Ревель, Пернау, Рига, Гельсингфорс, Выборг и Либава.

— Сейчас отправлю.

— С пометкой об особой важности.

Глава седьмая

Ножик ты мой ножичек

Утром 25 июля Филиппов, спустившись из казённой квартиры, которую ему предоставил градоначальник как начальнику сыскной полиции, в том же доме, в котором находилось возглавляемое Владимиром Гавриловичем отделение, в первую очередь поинтересовался у дежурного чиновника, отправлены ли телеграммы. Последний ответил, что ещё вечером запросы ушли в крупные порты Балтии.

Коллежский советник удовлетворённо кивнул головой и прошёл в рабочий кабинет. Теперь его уверенность стала словно бы осязаемой. Шкиперская бородка, нож, который покупают в основном матросы коммерческого флота, периодическое отсутствие преступника в столице — всё это говорило о том, что направление выбрано правильно. Стоило дождаться ответов из портовых городов — случались ли подобные убийства у них? И тогда можно будет вычислить пароход, который бывал там в дни преступлений и останавливался в Петербурге, когда были убиты девицы.

Через полчаса в кабинете собрались чиновники для поручений.

— Господа, я вновь вас собрал по важной причине — вчера днём совершено покушение на горничную Левину, но дело не в личности жертвы, а в нападавшем. Это тот же господин, что убил девиц Блюментрост и Герус.

— Это достоверно установлено? — поинтересовался Кунцевич.

— Да.

— Но ведь ранее он нападал на гулящих девиц, а здесь горничная? — с сомнением спросил Алексеев.

— Во-первых, в данном происшествии у нас есть свидетели, которые рассмотрели нападавшего. Во-вторых, на месте преступления убийца обронил нож. Эксперты установили, что именно им были убиты девицы. В-третьих, такие ножи продаются только в одной лавке в столице, и приказчик тоже хорошо запомнил покупателя, который после неудачного покушения приобрёл в той же лавке такой же нож…

— То есть он продолжит убийства?

— Скорее всего, но все события, связанные с убийцей, вращаются вокруг Знаменской площади, и складывается впечатление, что проживает он там же. Знает все улицы, проходные дворы. В общем, чувствует себя как рыба в воде. Сегодня мы с вами будем иметь портрет преступника, я уже направил художника к свидетелям. Нападавший, скорее всего, — матрос коммерческих судов, об этом говорят несколько косвенных улик: шкиперская бородка, нож из тех, что покупают в основном моряки, и дни совершения преступлений.

— Владимир Гаврилович, вы хотите сказать, что как только судно приходит к нам, преступник отправляется на охоту?

— Да, — подтвердил начальник сыскной полиции.

— Значит, стоит проверить суда и команды? — вставил Мечислав Николаевич.

— Сейчас я жду из портовых городов Балтийского моря известий, не было ли у них преступлений, подобных столичным. Тогда мы быстрее проверим команды. А сейчас, не имея этих сведений, мы просто утонем в бумагах.

— Это верно.

— Поэтому разбиваем территорию вокруг Знаменской площади на части и начинаем проверять гостиницы, меблированные комнаты, трактиры, харчевни, дома терпимости, опрашивать дворников, извозчиков, прислугу. Через… — Владимир Гаврилович достал из кармана жилетки часы и посмотрел на них, — через час вы получите портрет нападавшего — и в путь, господа. Надеюсь на результат.

В дверь постучали.

Филиппов ответил.

На пороге стоял дежурный чиновник. Лицо его более напоминало гипсовую маску.

— Владимир Гаврилович, телефонировали из Московской части.

Начальник сыскной полиции побледнел.

— И?

— Нападение на девицу.

— Где?

— На Коломенской, в публичном доме некой Кодовской.

— Вот, господа, стало быть, наш убийца вновь себя проявил. Так что после поездки на Коломенскую улицу действуем по намеченному плану.

Здание, в котором располагался публичный дом Кодовской, стояло особняком в начале Коломенской улицы и было в два этажа, из кирпича. Нижняя часть, выкрашенная светлой краской, потемнела от петербургских дождей и ветров, верхняя была тёмно-коричневой, отчего казалось мрачной и нежилой.

Само заведение находилось во втором этаже, который выходил на улицу пятью подслеповатыми окнами. Над входной дверью нависал металлический козырёк, покрытый пятнами ржавчины и требующий кисти маляра.

Между двух чугунных столбов, поддерживающих навес, расставив ноги, стоял полицейский, уныло поглядывающий на толпящийся поодаль любопытствующий народ.

Около лестницы (само заведение мадам Кодовской находилось на втором этаже) начальника сыскной части встретил пристав 1-го участка Московской части.

— И до нас докатилось, — говорил с горечью подполковник Ощевский-Круглик, протягивая руку Владимиру Гавриловичу. Он по-настоящему оправдывал вторую часть фамилии: среднего роста, с покатыми плечами и круглым лицом, обрамлённым остатками волос над торчащими ушами.

— Все мы под богом ходим, — философски ответствовал Филиппов. — Где ваша жертва?

— Какая же она моя? — обиженно засопел пристав и тихо добавил: — Это вон мадам местной жертвы, ей надо за заведением следить.

— Жертва не одна?

— Если б одна, — хмыкнул подполковник.

У Филиппова похолодело в груди.

— Он что — бойню устроил?

— Бойню, — повторил Ощевский-Круглик, — крови целые лужи.

— Показывайте уж. Где они?

Подполковник указал рукой на лестницу.

— Там, наверху.

— Кто обнаружил трупы?

Пристав даже приостановился и побледнел.

— Какие трупы? Почему я не знаю?

— Постойте, — сообразил Филиппов. — Значит, девицы живы?

— Почему девицы? — подполковник надул губы. — Та, о которой я знаю, и царапины не получила.

— Кто же тогда кровью истёк? — удивился Филиппов.

— Как кто? Вышибалы местные — прибежали на крик, вломились в комнату, а там этот вурдалак хотел девице кровь пустить…

— Задержали? — с надеждой перебил словоохотливого пристава начальник сыскной полиции.

— Сбежал — окно выбил и со второго этажа…

— Стало быть, я могу с девицей и вышибалами побеседовать?

— Конечно. На девице ни царапины нет, только испугалась, а так жива и здорова. Чего не скажешь о вышибалах. Хотя и с ними поговорить сможете. Они, как говорится, в здравом уме и твёрдой памяти, ответят на все вопросы. А если не смогут, то я их в порошок…

Филиппов, больше не слушая пристава, поднимался быстрым шагом через ступеньку.

Дверь во втором этаже оказалась открытой. Возле неё стоял ещё один полицейский, который при виде начальства подтянулся и выпятил грудь.

Коридор привёл в большую залу. С левой стороны в большом камине тлели угли, вдоль стен тянулись диваны с бархатной обивкой и несколько столов, на которых стояли открытые бутылки, фужеры, вазы с фруктами — виноградом, яблоками, грушами.

Девицы сгрудились, словно птицы, в противоположенном углу залы и с тревогой поглядывали на вошедших. Было видно, что они уже долго не разговаривают. В глазах у них читался обычный, ничем не прикрытый страх.

Филиппов осмотрелся. К нему подошла молодящаяся женщина лет пятидесяти с пышной причёской и строгом чёрном платье, ворот которого закрывал шею.

— Здравствуйте, Владимир Гаврилович! — радушно произнесла она, но еёлицо оставалось озабоченным.

— Добрый день, — ответил Филиппов.

— Я Шелли Кодовская — хозяйка этого заведения, — она обвела рукой комнату. В её голосе слышался лёгкий акцент.

— Меня, видимо, вы знаете?

— Помилуйте, кто ж не знает столичного начальника сыскной полиции? — лёгкая тень улыбки пробежала по губам женщины.

— Поведайте мне, что стряслось в вашем милом заведении?

За спиной Владимира Гавриловича натужно сопел пристав.

— Сегодня к нам пожаловал один господин, ему понравилась моя Клотильда. Они уединились. Перед этим молодой человек заказал бутылку вина и пирожные — всё это было отнесено в комнату. Я не знаю, сколько прошло времени, но вдруг раздался крик. Мои люди выбили дверь и застали господина с ножом в руке. Они попытались его задержать, но он выбил окно и выпрыгнул. Пока спустились вниз, его и след простыл. Вот и вся история.

— Часто у вас происходят такие истории? — поинтересовался Филиппов.

— Господь с вами, Владимир Гаврилович, — она замахала руками, — ей-богу, в первый раз. У меня заведение для воспитанных людей.

— Вы можете его описать?

— Обычный молодой человек, — хозяйка пожала плечами, — по виду образованный, с бородкой, без усов, лицо такое продолговатое, под густыми бровями глубоко посаженные глаза, приятный грудной голос.

— Как он был одет?

— Хотя сейчас тепло, он был в чёрном пальто и шляпе.

— Вы хорошо его запомнили, — улыбнулся начальник сыскной полиции. — Он называл своё имя?

— Да, — торопливо ответила Кодовская, — он представился Вадимом.

— Значит, Вадимом, — глаза Филиппова загорелись. — Я хотел бы поговорить с пострадавшими.

— Сейчас приглашу Клотильду.

— В той комнате, где произошла эта история.

— Следуйте за мной.

Комната оказалась небольшой. Слева от входа — большая кровать, занимающая большую часть площади, рядом с ней — небольшой низкий столик с откупоренной бутылкой вина и одним фужером (осколки второго виднелись под одним из стульев), опрокинутая фруктовая ваза, рассыпанные фрукты. Два окна, в одном выбита рама вместе со стёклами.

— Значит, всё произошло здесь.

— Простите, господа, что не захожу вместе с вами, но мне становится худо от вида крови, — сказала побледневшая хозяйка.

Только сейчас Филиппов заметил пятна крови — на полу, на скомканном покрывале, на подоконнике.

— Пригласите Клотильду.

Когда хозяйка ушла, пристав обратился к начальнику сыскной полиции:

— Этот тот зверь, о котором вы предупреждали?

— Скорее всего, он.

— И до нашего участка добрался, — посетовал подполковник.

Собеседник ничего не ответил.

На пороге возникла худенькая фигурка в ярком платье и с платком на плечах. Пушистые тёмные волосы окружали лицо лёгким ореолом. Женщина испугано взирала на пристава и незнакомого мужчину со шляпой в руках, который заговорил первым:

— Меня зовут Владимир Гаврилович, и я занимаю должность начальника сыскной полиции. Как зовут тебя?

— Клотильда, — тихо ответила женщина.

— Клотильда так Клотильда, — улыбнулся Филиппов. — Что ж ты в дверях стоишь? Проходи. — И, когда она вошла, спросил: — Поведай-ка нам, Клотильда, что здесь произошло. Только давай по порядку и с самого начала.

— Я не знаю, — она потупила глаза, словно нашкодившая ученица Смольного института.

— Когда пришёл тот господин, как он представился?

— Мне он сказал, что его зовут Вадим Кровяник.

— Ты точно запомнила?

— До смерти помнить буду, — она нервным движением поправила платок у шеи.

— И что дальше?

— Когда он пришёл, меня в зале встреч не было…

— Эта та, что после коридора?

— Да.

— Продолжай.

— Как он пришёл, я не видела, меня в зале не было, я вышла позже. Но он, как меня увидел, так сразу же мадам Кодовской указал на меня. С виду он мне показался приличным. Высокий такой и на лицо не уродлив. Сказал, что отпраздновать наше знакомство хочет, вот и заказал бутылку вина и вазу с фруктами. Когда прошли в комнату, он разлил вино по фужерам и начал меня расспрашивать.

— О чём?

— О житье-бытье нашем, откуда я приехала, сколько времени у мадам нахожусь, когда… — она лась, — в общем, обо всём. Потом сел на кровать и поманил меня.

— Он в чём был одет?

— В пальто и шляпе.

— Он что, шляпу и пальто не снимал?

— Нет, он только расстегнулся, а шляпу положил на окно, из которого потом сбежал.

— Что было дальше?

— Я подошла к нему, а он… он… — женщина закрыла лицо руками.

— Слёзы будешь лить потом, а сейчас рассказывай, — Филиппов тронул Клотильду за плечо.

— Я подошла, а он меня схватил — и на кровать. Руками, как клещ, вцепился в горло и душить стал, — она показала почерневшие следы пальцев на шее.

— У меня уж в глазах потемнело, но я умудрилась выскользнуть и закричать. Он нож выхватил — и на меня. Я опять кричать, а у него лицо исказилось, словно у нечисти какой.

— Ты нож у него рассмотрела?

— Господин хороший, я ж думала, как мне живой остаться. На него как взглянула, так и обмерла. Потом очнулась, как ото сна. Хорошо, что рукой шарить начала. Нащупала подушку — и вперёд её. Он по ней бить начал, а тут и дверь под ударами поддалась. Этот нож в карман, шляпу схватил, а дальше я не помню. Упала. Глаза открываю, а надо мной лицо мадамы нашей. Ужас, такого страха я раньше никогда не испытывала.

— Ты что-нибудь ещё запомнила, кроме того, что рассказала? — Филиппов мял в руках шляпу, сам того не замечая.

— То, что он назвался Вадимом Кровяником, я уже говорила. Но вот глаза у него… — она замолчала, опять запахнула платок на груди, — я даже описать их не сумею.

— А ты попробуй.

— Они… когда он подошёл ко мне, они сперва такими добрыми показались, словно серые зайчики, но когда мы остались в комнате одни… он на меня смотрел, как на телёнка, которого сейчас резать будут. Колючие, злые, словно лезвия ножей.

— Ты сказала, что он расстегнулся?

Она кивнула головой.

— Ты заметила, что под пальто надето у него было?

— Нет, — её плечи вздрогнули. — Я чуть со страху не умерла, а вы об его одежде.

— Хорошо. Если что припомнишь, меня всегда можно найти в сыскном отделении на Офицерской, двадцать восемь. Тебе понятно?

Она кивнула.

— Кто там у нас пострадавший?

— Иван и Фёдор, их двое, — уточнила женщина.

— Зови одного из них.

— Каково? — подал голос пристав.

— Что вы имеете в виду? — спросил Филиппов.

— Эти продажные девицы сами лезут под нож, а неприятности достаются нам, — пожаловался подполковник. — Ну, убили одну, вторую, так что? Их сотня новых приедет.

Филиппов не стал отвечать на тираду Ощевского-Круглика. У каждого могут быть свои принципы, согласно которым живёт человек. Владимир Гаврилович, будучи в должности судебного следователя, старался не делить потерпевших и жертв по табелю о рангах, рассуждая, что каждое преступление для кого-то трагедия и каждый, независимо от чина, вправе требовать от государственной машины справедливости. Да, приехала из деревни какая-нибудь Марья или Варвара, но не нашла для себя подходящего места, а возвратиться не смогла в силу разных обстоятельств. Стала публичной девицей зарабатывать деньги на житьё-бытьё. Её ли в этом вина? И нельзя всех равнять под одну гребёнку, нельзя. И тем более, когда эту самую девицу, как телку, режет некий господин, затаивший обиду на какую-то особу.

Жизнь не так проста, как многим хотелось бы её представить. Ох как непроста!

В комнату вошёл высокий человек лет тридцати, а может, и того меньше, — статный, с большими руками, одна из которых была перевязана белой тканью с проступающим сквозь неё красным пятном. Хотя он и старался держаться так, словно не получил рану, на лице явственно читалась обида из-за того, что не сумел задержать преступника.

Филиппов, изучавший разбитое окно, обернулся.

— Так, — сказал он. — Значит, ты при заведении служишь?

— Точно так, — размашисто кивнул головой вошедший.

— Тебя зовут…

— Иваном, ваше превосходительство.

— Зови меня Владимиром Гавриловичем, мне так сподручнее. Вот что, голубчик, расскажи, что здесь произошло?

— Мы тут при заведении проживаем, — начал вошедший, — ну, навроде охраны…

— Кто «мы»? — уточнил Филиппов.

— Мы — это я да Васька…

— Значит, ты — Иван?

— Истинно так, Иваном меня кличут.

— Стало быть, ты при заведении целый день?

— Цельный день, — кивнул головой Иван, — господа ходют цельный день и не все спокойные, иные вон и ножом пырнуть норовят.

— Ты не заговаривайся, а докладывай, что сегодня случилось! — рявкнул ни с того ни с сего пристав.

Филиппов неодобрительно посмотрел на подполковника, но ничего не сказал.

— Дак я… — работник заведения смешался.

Владимир Гаврилович поиграл желваками. Как бы Иван заикаться от испуга не стал.

— Вот что, Иван, ты расскажи по порядку, когда тот господин пришёл, как он выглядел, что говорил.

Ты обо всём вспоминай. Для меня важна каждая мелочь. Понял?

— Чего ж не понять? — работник не слишком испугался окрика пристава, только с плохо скрытой ненавистью метнул взгляд на подполковника. — В котором часу тот господин явился, сказать не могу. Хотел себя барином показать, но у меня глаз намётанный, из простых он. Я так хозяйке и сказал, а она мне, мол, у него деньги есть, так что твоё, говорит, дело маленькое. Следишь за порядком, так и следи.

— А что, хозяйка с тем господином знакома? — спросил Филиппов.

— В точности утверждать не могу, но я господина этого видел в первый раз. Не понравился он мне, но слова мадамы для нас закон. Она же нам содержание платит, так что…

— Как, говоришь, он выглядел?

— Дак обычно. Пальто на нём не то чтобы старое, даже, я бы сказал, новое, но видом, словно он на нём не одну ночь спал либо укрывался.

— Любопытно, — прошептал Владимир Гаврилович, потом спохватился: — Продолжай.

— Шляпа тоже вроде бы новая, но затасканная какая-то.

— Лицо его запомнил?

— А как же.

— Значит, если увидишь, опознаешь?

— Я его на всю жизнь запомнил. Высокий он, ростом с меня, — показал рукой Иван, — худой, лицо такое лошадиное…

— Как это? — уже более миролюбивым тоном спросил пристав.

— Ну, длинное такое, худое и длинное.

— Понятно, давай дальше.

Иван потёр лоб.

— Брови чёрные и широкие, с палец, наверное. Под ними глаза как бы внутрь утопленные и взгляд такой, как иголка, колючий. Вот губы я не помню… то, что бородка такая маленькая, это точно, только вот без усов и реденькая такая. Мне ещё подумалось, что молод он её носить.

— А волосы какие у него?

— Когда пришёл он, так шляпы не снимал, а потом, когда убегал, я не заметил. У меня из руки кровь хлестала…

— Ладно, об этом потом. Давай по порядку. Пришёл он, и?..

— На Варвару нашу глаз положил…

— Какую Варвару? — снова подал голос пристав.

— Ну, которую велено звать какой-то Кло… — Иван запнулся.

— Клотильдой? — подсказал Филиппов.

— Точно, Клодильдой, — обрадовался работник. — Так вот, как он Варвару-Клотильду выбрал, я не видел. Они в комнату ушли, а перед этим Васька им бутылку вина принёс и что-то ещё. Не знаю, через сколько времени, кричать она начала, и таким криком, что аж жутко стало. Сперва я прибежал к двери, прислушался. А она опять в крик, ну, я на дверь надавил — ни в какую. Бить начал. Без толку. Когда Васька прибёг, так мы вдвоём дверь осилили. А там этот с ножом за Варварой, ну этой самой Клодильдой, гоняется и ножом порезать норовит. А она подушку схватила и от него защищается. Он, этот господин, обернулся и таким взглядом одарил, что век не забуду. Я к нему. А он ножом махнул и мне по руке, — Иван выставил перевязанную руку. — Я-то поперву не заметил, даже боли не почувствовал. Я за ним, а он умудрился ещё шляпу схватить — и в окно. Я думал, разобьётся, шутка ли — второй этаж. А его и след простыл.

— Он окно выбил и в него выпрыгнул?

— Так и было.

Филиппов выглянул в окно. Вдоль всего здания шёл довольно широкий карниз, с которого на углу дома можно было спуститься вниз по лестнице. Вот и разгадка того, что преступник не разбился и не повредил ни ноги, ни руки, прыгнув вниз.

— Стало быть, ты никогда не видел того господина?

— Истинный крест, — Иван перекрестился, — никогда не встречал.

В комнату шагнул Петровский.

— Что ж вы, господа, мне не телефонировали? — начал с порога Фёдор Григорьевич.

— Преступление совершено не на вашей территории, — Ощевский-Куглик только сейчас вспомнил, что он забыл послать гонца за судебным следователем Дворжицким, с которым был дружен и который занимался всеми уголовными делами в его участке.

— Совершенно верно, — отозвался безо всякой обиды Петровский, — но, как мне доложили, одним и тем же преступником, что и на Калашниковской набережной.

— Да, тот же самый, — кивнул головой Филиппов.

— Ну что ж, — Фёдор Григорьевич, не удостаивая взглядом пристава, повернулся к начальнику сыскной полиции, — слава богу, что все живы.

Иван поднял перевязанную руку и хотел что-то сказать, но его опередил Владимир Гаврилович.

— Позови-ка, Иван, нам Василия.

— Он, это… — замялся работник заведения.

— Что с ним? — насторожился Филиппов.

— Он, как получил ножом в живот, так в каморке нашей отлёживается.

— Ладно, веди к нему, — тяжело вздохнул Владимир Гаврилович, — в каморке и побеседуем.

Небольшая комнатка для работников находилась на первом этаже, под широкой лестницей. Из мебели в ней были стол, пара табуретов и две койки. На одной из них лежал Василий, который при виде входящих попытался было встать, но Филиппов положил руку ему на плечо и сказал:

— Лежи.

Василий опустил руку на перевязанный чем-то белым живот.

— Вы уж звиняйте…

— Тебя доктор осматривал? — спросил Филиппов, не обращая внимания на словавторого работника заведения.

— Не, — отозвался тот, — что там смотреть? Ножом полоснул, гад…

— Ты можешь ответить на несколько вопросов и рассказать, что произошло сегодня в заведении?

— Могу, только найдите этого изверга.

— Найдём, если нам поможешь, — за спиною начальника сыскной полиции стояли судебный следователь и пристав.

— Так что сегодня стряслось?

Василий передёрнул плечами, но тут же скривился от резкой боли. Хотел опять подняться, когда за спиною начальника сыскной полиции увидел пристава и ещё одного незнакомого. Но Филиппов его удержал.

— Заведение нашей мадамы открыто всегда. Сегодня мы с Иваном службу тут несём. Сами понимаете, господа разные попадаются. Вот буйных мы… — на секунду умолк, боясь словом обидеть господ. Филиппов кивнул — мол, продолжай без сантиментов. — Как он зашёл, я не заметил, хотя в мои обязанности это входит. Я на него и внимания не обратил. К нам приходят такие малахольные студенты, чтобы деньги оставить и с девицами дело поиметь. Вот я и подумал, что ласки ему не хватает. Остановил свой выбор на Клотильде нашей. Она у нас с полгода живёт. Заказал в комнату вина да фруктов. И ушли они. Не знаю, пять ли минут прошло, четверть часа, но Клотильда так закричала, что мёртвого, наверное, из могилы бы подняла. Бывают иной раз буйные, но тут… Мне аж показалось, что смертный час её пришёл. Прибегаю к двери, а там Ванька возится. Тут новый крик, я дверь-то и выбил. Не знаю, как у меня получилось, — двери-то у нас крепкие, да и запоры знатные. Ввалились мы в комнату, а там этот с ножом за Клотильдой гоняется. Непорядок же? — он вопросительно посмотрел на Филиппова.

— Ты продолжай, — сказал тот.

— Ванька на него кинулся первым, я за ним. Но изверг так махнул ножом, что мне по животу чиркнул. Я остановился, уж не знаю, что дальше было, меня боль так скрутила, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Повалился я на пол и чувств лишился.

— Ты нападавшего рассмотрел?

— Не так, чтобы очень, но, когда увижу, опознаю.

— Описать его можешь?

— Ну, высокий, — Василий прищурил глаза, — лицо худое такое, лошадиное…

— Это как?

— Длинное такое, волосы коротко стриженные, так, что уши видны. Хотя, когда пришёл, в шляпе он был, и её только в комнате снял.

— Ты его раньше встречал, или приходил он в заведение?

— Нет, — ответил Василий, — в первый раз супостата увидел. У нас он не бывал.

— Может, в другом месте его видел?

— Нет, — покачал головой Василий.

Больше ничего существенного узнать в заведении не удалось. Все помнили общую канву событий, но не частности. Помнили, как был одет преступник, но всех сбивала с толку шляпа с большими полями и тёмное пальто, словно преступник, как фокусник, отвлекал ими внимание окружающих от своей персоны.

Пока Филиппов и сопровождающие его пристав и судебный следователь выслушивали свидетелей, прибыл нарисованный портрет преступника: узкое лицо со шкиперской бородкой, узкие губы, над которыми господствовал широкий, слегка приплюснутый нос, и глубоко посаженные глаза, взиравшие из-под широких бровей, сходившихся на переносице толстой гусеницей.

— Ну и отвратительная рожа, — скривился Ощевский-Круглик. — И ведь на розыски этого урода брошены лучшие полицейские силы!

— Да, — согласился Петровский, — лицо не из приятных. Что вы, Владимир Гаврилович, собираетесь предпринимать? Слишком далеко зашли его, — он потряс портретом, — кровавые шалости?

— Искать, — ответил Филиппов, потом спохватился и извиняющимся тоном добавил: — Есть кое-какие соображения. Вот ими мы займёмся более тщательно. Если раньше для нас преступник был «terra incognita», то сейчас мы знаем достаточно, чтобы его изловить.

— И какие соображения? — с ехидной улыбкой спросил пристав.

Петровский, не удостоив взглядом подполковника, ответил за начальника сыскной полиции.

— Если Владимир Гаврилович говорит, что есть соображения, то лучше ему не мешать. — И подлил масла в огонь: — Сколько раз бывало, когда уважаемый Владимир Гаврилович делился своими, — он сделал упор, — соображениями с посторонними, и эти соображения непременно становились известны преступнику.

— Да что вы себе… — вскипел пристав, но Владимир Гаврилович поспешил погасить едва зарождающийся конфликт.

— Господа, право, у дознания есть свои секреты, и не хотелось бы лишний раз утомлять вас ими. Как только одно из предположений окажется верным, я сразу же поделюсь с вами.

— Зная Владимира Гавриловича, — вмешался Петровский, — могу ручаться, что он зря ничего не говорит. Поэтому, господин подполковник, не будем препятствовать совершению правосудия.

— Я сам знаю, как надо вести дело! — резко заявил пристав. Лицо его пылало то ли от гнева, то ли от обиды.

— Вы хотите вести дознание самостоятельно? — спросил Фёдор Григорьевич.

Ощевский-Круглик прикусил губу, понимая, что наговорил лишнего. Но отступать он не мог, поэтому пробурчал вполголоса.

— И нашёл бы злодея без указок посторонних.

— Так ведите, — спокойный насмешливый тон Петровского слегка охладил пыл пристава, понявшего всю нелепость положения. Сыскная полиция почти месяц ищет преступника, и у начальника той службы больше возможностей довести дело до конца. А он, подполковник Ощевский-Круглик, ни с того ни с сего оседлал хвастливого коня. Не дай бог, в канцелярии градоначальника прознают и оформят ответственным за розыск убийцы. Вот тогда, действительно, его же слова ему же выйдут боком.

— В самом деле, Владимир Гаврилович, — повернул голову к Филиппову Петровский, — может быть, мы можем в чём-то вам помочь?

— Благодарю, Фёдор Григорьевич, за предложение помощи, но сейчас я пока справляюсь своими силами. Вы же понимаете, что мои люди ведут дознание не в первый раз, и поэтому у них есть определённые задания, которые они могут выполнить благодаря внештатным сотрудникам. А новые люди будут стараться помочь, но только, простите, будут отвлекать от ведения дознания. Вы же сами знаете, как следователь.

— Да, я с вами полностью согласен. Теперь к делу. У вас полная уверенность в том, что все нападения совершены одним преступником? А не шайкой?

— Он — одиночка, это доподлинно установлено. Можете мне поверить, — Филиппов приложил руку к груди.

— Верю, верю, — Фёдор Григорьевич надел перчатки. — Тогда разрешите мне откланяться, и, если появятся новости, то прошу меня известить.

— Непременно.

Владимир Гаврилович попросил мадам Кодовскую предоставить одну из комнат для сотрудников сыскной полиции. Хозяйка не могла отказать.

Через несколько минут чиновники для поручений собрались в довольно большой комнате, в которой, кроме кровати, не было других предметов мебели.

Закрыли дверь.

— Господа, я надеюсь, каждый из вас получил портрет нашего разыскиваемого? Хорошо, тогда к делу. Как я вчера вам говорил, преступник совершает нападения в окрестностях Знаменской площади, и есть подозрение, что он и обитает здесь же.

Некоторые чиновники в этом усомнились, аргументируя своё несогласие тем, что здесь убийцу с большой вероятностью могут узнать и разоблачить.

— Вы правы, но что-то его удерживает здесь. Ко всему прочему, один из работников заведения рассказал, что пальто Вадима Кровяника, хотя и новое, но какое-то замызганное. А это значит, что кроме гостиниц, меблированных квартир и комнат внаём, необходимо проверять и ночлежки. В них можно легко затеряться — никто не подумает, что преступник туда сунется. Так что районы каждому из вас определены, поэтому приступайте к розыску.

Владимир Гаврилович вернулся на Офицерскую. Кроме поисков нынешнего убийцы, в производстве сыскного отделения находилась не одна сотня дел, поэтому стоило заняться и ими — ведь никто столицу от преступной нечисти освобождать не будет. Теперь по дознанию об изверге оставалось только ждать и надеяться. Полицейские управления портовых городов спешить не будут — у них служба идёт своим чередом, и вносить в неё какую-то лишнюю суету никто не захочет. Столица далеко, а своя рубашка, как говорится, ближе к телу. Или по армейской заповеди — подальше от начальства, поближе к своей койке.

Кровяник… Выбрал же для себя прозвище убийца! Видимо, с умыслом — чтобы боялись во всех городах. Какую же обиду могли ему нанести женщины, чтобы так на них обозлиться? Выяснится, конечно, потом, а сейчас идёт рутинная работа по розыску господина, повинного в пролитии человеческой крови.

Филиппов придвинул к себе бумаги, переданные дежурным чиновником. Среди них циркуляры, инструкции. Владимир Гаврилович покачал головой.

— Уж лучше бы штат сотрудников увеличили, — с досадой прошептал он.

Глава восьмая

Новости

Обход территории не всегда даёт нужный результат. Иногда ноги истолчёшь по самое некуда, а толку ни на грош. Но, как говорил Филиппов, отсутствие результата тоже результат. Можно заниматься другими предположениями.

Каждому чиновнику для поручений досталась довольно большая территория, на которой располагались по одному или два трактира, имеющих право торговать спиртным, и столько же заведений без такого права.

Бубнову достался участок, ограниченный Лиговским и Невским проспектами, Бассейной и Мытнинской улицами. На нём расположились два трактира — «Базар» и «Гамбург», бесплатные квартиры Благотворительного общества Знаменской Церкви во имя Входа Господня в Иерусалим, комнаты при доме господина Фредерикса, гостиницы «Большая Северная» на Лиговском, «Олимпия» на Бассейной, «Трансвааль» на Суворовском.

В помощь Ивану Григорьевичу были отряжены сыскные агенты Иванов и Мискин. Оба давно не числились в новичках, имели по десятку задержанных опасных преступников. По виду они сильно отличались друг от друга — если первый напоминал скорее подростка, вступившего на путь мужественности, то второй был высокий, статный любимец горничных и служанок. Улыбка добавляла ему обаяния и какой-то беззащитности, но только кажущейся. Его подвижности мог позавидовать любой хищный зверь.

Иван Григорьевич не кинулся, сломя голову, исполнять приказ начальника, а в первую очередь решил поговорить с помощниками.

— Вот что, господа агенты, дело нам предстоит не совсем простое, — Бубнов заметил насмешливый взгляд Еремея Мискина, — да, повторяю, не простое. Это кажущаяся лёгкость — проверить имеющиеся на нашем участке заведения. Если преступник здесь, то нам нельзя его спугнуть, иначе возьмёт он свои ноженьки в рученьки и поминай, как его звали…

— Иван Григорьевич, мы же…

Бубнов не обратил внимания на слова Мискина.

— Разыскиваемый преступник совершает злодеяния, как волк-одиночка. Вы уже наслышаны, что он сотворил с девицами. Ко всему прочему, сегодня он порезал двух работников, нанятых хозяйкой публичного дома для охраны, а вы понимаете, что абы кого она не стала бы брать. Так что, Еремей, смешки твои здесь неуместны.

— Иван Григорьевич, мы ж понимаем, — за Мискина ответил Кондрат Иванов, взглянув исподлобья, — что такого изверга ещё в столице не бывало, а он ходит и над нами посмеивается и ножичком поигрывает.

— Вот это ты правильно, Кондрат, говоришь, поэтому сразу же необходимо уяснить. В заведения будем заходить по одному. Ты, — он ткнул в Еремея указательным пальцем, — в трактирах осматриваешь левую половину. Не как орёл, вылетевший на охоту, а незаметно, вроде как взглядом скользнул по людям. Преступник очень опасен и пребывает в постоянной тревоге — ведь он знает, что на его поимку направлены все полицейские города…

— Иван Григорьевич, но если он знает, — сказал Иванов, — то, может быть, он давно сбежал?

— Вот это нам и надо проверить.

— Понятно.

— Я захожу вторым и осматриваю центральную часть. Если никого не увижу, то пойду разговаривать с хозяином или половыми.

— А я? — спросил Иванов.

— Твоя, соответственно, правая половина.

— Как-то мудрёно, — почесал затылок Мискин, — заходим по отдельности. Не привлечём ли внимание к себе?

— Не привлечём. В гостиницах я опрашиваю хозяина, а за тобой, Еремей, — Бубнов погрозил пальцем, — горничные, коридорные и прислуга.

Однако с самого начало всё пошло не по плану, разработанному чиновником для поручений.

В гостинице «Большая Северная» Иван Григорьевич и сам слегка оробел. Зеркала в рост человека, всюду позолота, привратник в ливрее с галунами. А когда вышел управляющий, Бубнов и вовсе сник.

— Любезный Иван Григорьевич, у нас солидное заведение, и останавливаются у нас исключительно приличные люди, а вот этого, — он усмехнулся, — мы бы на порог не пустили.

— Но, может быть…

— Иван Григорьевич, — с укоризной в голосе перебил управляющий, — это вот в «Дунае», — он ткнул куда-то себе за спину, — пускают всякую шваль и уличных девиц на час, а у нас, простите, публика, — он поднял указательный палец кверху, — высшего порядка.

— Пусть будет так, — согласился сыскной чиновник, — но всё же мне хотелось бы поговорить с прислугой, коридорными…

— Иван Григорьевич, мне не хотелось бы, чтобы вы, — поморщился управляющий, — беспокоили излишними разговорами наших гостей.

— Вот кого мы не побеспокоим, так это их. Мне нужна, повторяю, прислуга, коридорные, горничные.

— Если так, — задумался гостиничный начальник, — давайте поступим таким образом. Я буду приглашать к вам прислугу с каждого этажа, но предупреждаю — у нас больше двухсот номеров, и мне не хотелось бы, чтобы наши гости испытывали неудобство.

— Не будут, — заверил Бубнов. — Каждому я задам по одному-два вопроса.

— Иван Григорьевич, какой же вы неугомонный и неверующий. Я же вам сказал, что не было в гостинице этого господина, — он указал пальцем на портрет, который держал в руке Бубнов.

Опрос прислуги, горничных, коридорных не добавил сведений. Никто из опрошенных господина со шкиперской бородкой в гостинице не видел и в других местах никогда не встречал. С одной стороны, это было радостное известие, поскольку подтверждало идею Филиппова. Убийца в приличное заведение носа не покажет. Слишком опасно, да и на виду окажется. А вот в тех, что для простого люда, можно запросто затеряться, и никто там не обратит на него особого внимания. Ну, в пальто. Ну, в шляпе. Ну, взгляд бешеный. И что с того?

Пока Иван Григорьевич разговаривал с управляющим, два сыскных агента сумели пройтись по этажам и поговорить со служащими гостиницы. Те ничего толком не сказали, да и лицо на портрете не узнали. Не видели, не встречали.

Следующим пунктом проверки стала гостиница «Олимпия» на Бассейной улице — четырёхэтажное здание, построенное полвека тому назад по проекту архитектора Йогансена. Фасад не так впечатлял, как фасад «Большой Северной», но Бубнов и здесь почувствовал себя не в своей тарелке. Под окнами первого этажа находился цоколь, отделанный камнем и чуть заглубленный в землю, который выходил пятью окнами на улицу. Перед зданием тянулся узкий тротуар. Фасад второго этажа по требованию застройщика был оформлен как дань классицизму. Но попытаться что-то разузнать всё равно стоило. А вдруг… эти «вдруг» всегда сопутствуют сыскным агентам.

Остановились у входа.

— Иван Григорьевич, — подал голос Мискин, — мы правильно делаем, что посещаем гостиницы, но, может быть, я вернусь и расспрошу дворников? Вдруг наш малец снимает в одном из домов комнату или угол? Там, — он указал назад, в ту сторону, откуда они пришли, — всего-то один дом.

— Ступай.

Привратник не имел такого шикарного вида, как в предыдущей гостинице. Одет он был попроще, да и обстановка внутри не давила богатством и роскошью. Появился и управляющий в чесучовой паре без единой складки и с неизменной улыбкой на толстых губах, словно всех, занимающих такие должности в гостинице, выбирают по одному шаблону — приятная внешность и радушный оскал, скрывающий внимательный цепкий взгляд.

— Добрый день, — поздоровался управляющий после того, как Бубнов показал билет агента сыскной полиции. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте, — ответил Иван Григорьевич.

— В чём мы провинились? — в глазах служащего гостиницы появилось смутное беспокойство.

— У вас можно взять комнату на час-два?

— Вам всё, что угодно.

— Извините, но я пришёл не ради праздного любопытства, а по служебной необходимости. Итак, вы сдаёте комнаты почасово?

— Видите ли… — начал управляющий.

— Говорите как есть, я же всё равно сумею узнать.

— Да, когда у нас есть свободные места.

— Посмотрите на этот портрет, — Бубнов протянул управляющему листок бумаги, — вы видели этого господина? Посещал он ли вашу гостиницу?

— Нет, — покачал головой собеседник, — никогда не видел, — и вернул бумагу сыскному агенту.

— Могли ли ваши служащие поселить этого господина без вашего ведома?

— Исключено, — нахмурился управляющий. — Они все слишком крепко держатся за место, чтобы так неосмотрительно поступать.

— Могу я побеседовать с прислугой?

— Да ради бога, только я заранее знаю их ответы. Вы, Иван Григорьевич, даром потеряете время.

— Но всё же?

— Пожалуйста, если вам надо.

Бубнов прошёл по всем четырём этажам, поговорил с коридорными, гостиничной прислугой. Никто из них господина, изображённого на бумаге, ни разу не встречал. Девицы, конечно, приходят иногда на час-другой, но управляющий распорядился, чтобы их пускали.

Осталось проверить только одну гостиницу — «Транвааль», находящуюся на Суворовском проспекте, совсем недавно поменявшем старое название Слоновой улицы в честь столетия со дня смерти великого полководца. Здание в три этажа раскинулось на углу с 5-й Рождественской улицей. Оно казалось каким-то мрачным и неуютным. Бубнов удивился, как оно может привлекать посетителей. Разгадка оказалась до простоты банальной — гостиница предоставляла девицам комнаты с почасовой оплатой, как и «Дунай». И здесь тоже никто из служащих не опознал и никогда не встречал господина, портрет которого был им предъявлен.

Иван Григорьевич поразмыслил и вновь вернулся на Бассейную улицу, чтобы обойти жилые дома и расспросить дворников о жильцах.

К завершению дня обошли и Лиговский, и Бассейную, и Суворовский, и даже часть Рождественских улиц, но результатов не получили. Никто не видел, никто не слышал, никто не встречал.

Наконец Иван Григорьевич смилостивился.

— Сейчас, любезные мои Кондрат и Еремей, ступайте по домам. На сегодня хватит, обошли мы с вами достаточно. Я вас жду завтра в восемь часов на этом же месте, — указал пальцем на узкий тротуар. — Всё поняли?

— Так точно, — чуть ли не хором ответили Иванов и Мискин.

— Ступайте, — сам же чиновник развернулся и зашагал в сторону Конной улицы с намерением посетить Симку Красного. Хотя идти недалеко, но усталость, скопившаяся в ногах и во всём теле, давала о себе знать ломотой и тяжестью.

Бубнов сантиментами не страдал, каждую убитую или убитого не принимал близко к сердцу, считал просто жертвами, оказавшимися не в то время не в том месте. Теперь же ему хотелось не только поделиться своей информацией, но разузнать, не появилось ли у Симеона чего нового.

Красный спускался по лестнице, когда сыскной агент открыл входную дверь.

— Иван Григорьич, — голос Симки не выражал особой радости, скорее звучал ёрнически, — неужто мне убийцу на дом доставили? Ой, красота-то какая!

— Симеон, — глаза Бубнова посерели, вмиг стали старческими и невыразительными, — не надо так, — сказал примирительно, — лучше взгляни вот сюда, — и протянул нарисованный художником портрет убийцы.

Симка взял портрет обеими руками и вопросительно взглянул на сыскного агента.

— Он?

— Он.

— Значит, он, — ноздри Красного раздулись, как у быка, впряжённого в повозку. Он покачал головой и добавил: — А ничего особенного. Однако есть во взгляде что-то звериное.

— Он и есть самый натуральный дикий зверь.

— Однако не нашли.

— Ищем. Может быть, ты его видел или встречался с ним?

— Не, такого не припомню.

— Ну, не сразу же он на рынок пришёл? Крутился, видать, рядом не один день, присматривался, вынюхивал.

— Откуда я знаю? — вскипел Симка. — Может, и ходил, и вынюхивал, но вы-то его ищете?

— Всё сыскное отделение на ноги поставлено.

— Плохо ищете.

— А ты помоги. Ты же знаешь, кому можно портретик показать, может, подскажут по старой дружбе. А?

— Портретик я бы показал, — после непродолжительной паузы сказал Симка, загадочно посмотрев куда-то мимо Бубнова.

— Так покажи, девиц предупреди, чтобы осторожность блюли. Мало ли что?

— Стало быть, Иван Григорьич, портретик вы мне презентуете?

— Симеон, только без кровавых разборок. Не хотелось бы, чтобы ты вместо него, — Бубнов указал пальцем, — на каторгу пошёл, или мы в сыскном зазря его искали.

Через полчаса чиновник для поручений Бубнов предстал перед начальником сыскной полиции с докладом о проведённой проверке.

— Да, — Филиппов отёр лицо ладонью, — бегут день за днём. А дознание продолжает топтаться на месте. Может быть, и вправду я ошибаюсь, и преступник обитает где-нибудь в Красном Селе или, допустим, в Озерках? А, Иван?

— Владимир Гаврилович, я мыслю, как и вы. Убийца облюбовал участок вокруг Знаменской площади. Значит, он хорошо знает здесь не только улицы, но и проходные дворы, харчевни, гостиницы, меблированные комнаты. Нет, Владимир Гаврилович, рассуждения верные. Здесь он притаился. Не стал бы ехать на другой конец города за новым ножом, да и времени так быстро доехать, у него не было.

— Тоже верно, — согласился начальник, — но где же он тогда? Где?

— Вы сами говорили, курочка по зёрнышку…

— Вот именно, по зёрнышку, а у нас и тех нет. Одни рассуждения, а пока мы его ищем… Жалко девиц.

— Владимир Гаврилович, может мне всё-таки портом заняться?

— Пока ответы не получим, там тоже поиск иголки в стоге сена. Проверять все пароходы подряд не хватит времени, а на каждом из них экипаж. Это тысячи людей. Нет, — Филиппов покачал головой, — в самом деле, пока не получим ответы из балтийских портовых городов, нам делать в пароходствах нечего. Много у тебя осталось в проверке зданий и заведений?

— Завтра, надеюсь, завершу.

— Тогда с богом.

Бубнов кивнул и вышел из рабочего кабинета.

Филиппов остался в одиночестве. Сомнения, вначале охватившие его, тихонько канули в небытие. Искать стоило вокруг Знаменской площади, именно она — точка отсчёта. Убийца недаром рыщет вокруг неё кругами — значит, хорошо знает эти места, знает, где ходят девицы, где находятся дома для телесной услады. И ускользает он из рук полиции по причине осведомлённости о домах, улицах, проходных дворах. В заведении мадам Кодовской он заранее облюбовал пути отхода — ведь здесь не гостиница, и девица приходит в комнату вместе с ним.

А так — он по карнизу на лестницу, и был таков. Следовательно, преступник обладает некоторой интуицией или логикой. Но почему он за весь прошедший месяц не сменил верхнего платья? Ведь должен понимать, что выйдет указание градоначальника и каждый городовой будет останавливать молодых людей в чёрных пальто. Или онполагает, что никто не обратит на него внимания, потому что решает, что он в другой одежде ходит? Странно. Хотя логика убийцы иногда не поддаётся никакому объяснению.

Доложились все чиновники по поручениям, никто ничего не видел.

Филиппов взял шляпу и отправился к себе на квартиру, чтобы там продолжить размышления — служба не отпускала даже в ночные часы.

В бесплатных квартирах Благотворительного общества Знаменской церкви во имя Входа Господня в Иерусалим Бубнову поведали, что принимают на ночлег только убогих, больных и увечных, остальных отправляют в комнаты при доме господина Фредерикса. Но и там господина, портрет которого осмотрели со всех сторон, не встречали и не видели ни разу. Пришлось довольствоваться полученными сведениями.

Осталось посетить только трактиры — бесплатных столовых при благотворительных обществах в проверяемом участке не оказалось.

В первом же трактире «Базар» всё пошло не так, как планировал Иван Григорьевич. Иванов и Мискин вошли вместе, заняли освободившийся стол почти в центре залы. Один начал осматривать левую сторону, так как сел к ней лицом, второй — правую. Никого похожего на разыскиваемого господина не наблюдалось. А так как с утра Еремей не успел даже попить воды, он заказал половому чайную пару, блины с икрой и со сметаной. Кондрат не стал себя терзать и приказал принести то же самое.

Бубнов зашёл спустя несколько минут, увидев приступивших к трапезе агентов, выругался про себя, но потом успокоился. Сытые работники более способны к делу, чем голодные, когда желудок стучится в рёбра.

Сыскные агенты жестами дали понять, что искомого господина в зале нет.

Иван Григорьевич направился к хозяину заведения, который представился Евгением Александровичем.

— Я бы рад помочь, — трактирщик приложил руку к груди, — но я же посетителями не занимаюсь. У меня для этого есть половые, вот им надобно показать вашего господина. Может быть, вспомнят, но не могу ничего обещать. Сами понимаете, у нас здесь народу много бывает, и каждого не запомнишь. Вот если ваш господин кажный день к нам ходил, или, допустим, через несколько, то вполне могли запомнить. Мои половые толковые и с памятью.

— Я понимаю, — кивнул Иван Григорьевич, — но расспросить я обязан. Вот этот господин, — он потряс листом бумаги, — несмотря на то, что молод, весьма опасен.

— Убивец, что ли? — усмехнулся в пышные усы хозяин.

— Именно, — тон Бубнова был как никогда серьёзен. Голова Евгения Александровича слегка дёрнулась.

— Мы поможем, — хозяин жестом подозвал первого полового.

Оказалось, что в трактире «Базар» на Суворовском такого господина никогда не видели. Каждый клялся, что обладает отменной памятью и вспомнит даже посетителя, который заходил год тому один-единственный раз. Бубнов на слово не поверил, но ничего не оставалось, как направиться к следующему заведению — трактиру с громким названием «Гамбург».

Трактир занимал здание в два этажа. На первом находились большая зала и несколько малых, более напоминавших отдельные кабинеты в дорогих ресторанах. На втором проживал сам хозяин, купец первой гильдии Клипанов с семьёй, и трактирная прислуга — половые, приказчик, кухонные мужики.

В большой зале ульем пчёл гудел разнообразный люд, и найти какого-то человека не представлялось возможным. Здесь стоило полагаться только на память половых. Они, хоть и летают по трактиру, как птицы, но слышат многое, а ещё больше подмечают.

Таиться было нечего, поэтому вошли сразу одной компанией — чиновник для поручений и два сыскных агента.

Мискин и Иванов начали лавировать между столами, чтобы присмотреться к посетителям. Бубнов отправился на поиски хозяина или, на крайний случай, приказчика, которого при отсутствии хозяина оставляют за старшего.

Прозрачный дым уже перестал клубиться облаками, а висел непроницаемым туманом. Курили многие, запах дешёвого табака щекотал ноздри.

Бубнов поинтересовался у пробегающего полового, где найти хозяина. Служащий трактира на миг остановился, как орёл, вытянул шею, с придыханием вымолвил:

— У винного буфета, — и побежал дальше выполнять заказ.

Клипанов оказался благообразным старичком лет семидесяти, с седой шевелюрой и лопатообразной бородой.

— Что вам, сударь, угодно? — спросил он, окая.

— Фёдор Константиныч, мы могли бы поговорить в более тихом месте?

— Отчего же? Ступайте, сударь мой, за моей персоной, — борода качнулась в такт словам.

Поднялись в квартиру Клипанова. В гостиной, обставленной с изяществом, которое удивительно было обнаружить у хозяина трактира, старик указал на кресло.

— Прошу, садитесь. Может быть, чаю? — поинтересовался он.

— Благодарю, — ответил Бубнов.

— Чем моя скромная персона привлекла внимание сыскной полиции? — с некоторой иронией спросил Фёдор Константинович.

— Но как вы?.. — изумился чиновник.

— В наших краях произошли изощрённые убийства девиц, а значит, всё ваше отделение занимается розысками преступника. В первую очередь вы проверяете места, так сказать, проживания — гостиницы, меблированные комнаты. Потом идут всяческие столовые, харчевни и, естественно, трактиры. Преступник, конечно, изверг, но и ему надо где-то принимать съестное, так сказать, наполнять пищей желудок.

— Но как вы узнали, что я из сыскной? — спросил Бубнов.

— Всех полицейских нашего участка я знаю, вплоть до последнего городового. Вас, сударь, я вижу в первый раз. Следовательно, вы из сыскного.

— Да, — Иван Григорьевич показал билет сыскного агента.

— Я вас слушаю, — произнёс хозяин трактира, потом опять улыбнулся: — Вас удивляет моя речь?

— Вообще-то да.

— При государе Александре Николаевиче, — старик перекрестился, — мне повезло обучаться в Императорском университете, так вот с тех пор… — и он развёл руками. Потом добавил серьёзным тоном: — Какие вопросы привели вас ко мне, Иван Григорьевич?

Бубнов не стал удивляться, что всего за секунду Клипанов прочитал имя и отчество на сыскном билете.

— Вот он, — чиновник для поручений достал из кармана лист бумаги с портретом. — Видели ли вы или ваши работники этого господина?

— В точности не скажу, вы же сами видели, сколько народа приходит. Разве каждого можно запомнить?

— Но всё же, — натаивал Бубнов.

— Хорошо, но вам придётся подождать — буду посылать к вам по одному своих ребятишек. Вы уж не обессудьте, мне народ кормить надо.

— Фёдор Константиныч, много времени у ваших орлов я не отниму.

И действительно, Иван Григорьевич задавал всем буквально по два-три вопроса. Лицо на портрете никто не узнал. Только последний из опрошенных, молодой человек с едва наметившимися под носом реденькими усами долго вертел портрет в руках, сжимал губы, щурил глаза и наконец произнёс, глядя мимо сыскного агента:

— Видел я его у нас, — при этих словах сердце Бубнова застучало, в глазах появился охотничий блеск, и он напрягся, словно сжатая пружина. — Да, у нас.

Иван Григорьевич встряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Когда? — чуть ли не выкрикнул он.

Половой задумался, сморщил лоб и потёр его пальцами.

— Двадцать девятого марта, — наконец произнёс он с победной улыбкой.

— Отчего запомнил этот день?

— Так Светлое Христово Воскресение на тот день приходилось, первый день после Великого Поста.

— Значит, в тот день он, — Бубнов потряс портретом, — здесь был?

— Истинно говорю, тогда он лишку выпил и пришлось его за дверь выставлять, слишком буйным оказался.

— Может быть, ты запомнил, что он говорил? Где проживает?

— Вот насчёт второго сказать ничего не могу, но я слышал, как он соседям по столу жаловался, что ему, дворянину, заместо того, чтобы в офицерах ходить, пришлось матросом служить. Города с дрянными девками посещать. Аж зубами скрипел, что, мол, эти девки ему всю жизнь испоганили, но он им спуску не даёт. Скоро, говорит, вся Россия о нём услышит.

— Так и сказал?

— Доподлинно так — все, говорит, обо мне, Вадиме Кровянике, узнают. Во! — сам себе удивился половой, — а я-то думал, что имени его не припомню. А оно, оказывается, вона как, — само выскочило.

— Вадим Кровяник, — Бубнов усмехнулся. Наконец-то появился след.

— Так и сказал — Вадим Кровяник. Я ещё тогда изумился: надо же, какая фамилия.

— Может, ещё что припомнишь? Ну, там, приметы какие бросились в глаза?

— Да вроде ничего… Тут всё нарисовано, — и, помолчав, хлопнул себя ладонью по лбу. — Руки у него, ну прямо как у этой самой… Ну, в Слоновом зверинце ещё обитает.

— Обезьяны?

— Ну, точно как у обезляны этой самой волосатой.

— Длинные?

— Совершенно верно, длинные, чуть ли не ниже колен висят. Отвратный, скажу вам, господин. Отвратный.

— После Пасхи ты его не видел?

— Нет.

— Может, встречал где?

— Нет, — молодой человек покачал головой, — больше с ним не сталкивался. Ей-богу, если б встретил, то наверняка запомнил. Такие господа надолго в памяти оседают. Чванлив и неприятен.

Иванов и Мискин доложили, что искомого господина в данную минуту в трактире нет.

Чиновнику для поручений Алексееву повезло больше, чем Ивану Григорьевичу. На Конной улице, той самой, где проживали Симка Красный с Анной, в доме номер восемь уже лет двадцать как обосновался трактир без названия, принадлежащий некоему Ефимову Петру Финеесовичу. Само заведение не отличалось большими размерами, но привлекало превосходною русскою кухнею — на полтину пришедшие получали на выбор несколько блюд: уху из налимов или щи с говядиной, жаркое из лосиного мяса или запечённый в духовке ростбиф с кашей или картофелем, графинчик водки или пива. Народ не то чтобы валом валил, но столы не пустовали, а половые в алых рубахах с синими кушаками не ходили по зале, а летали. Их достаток зависел от чаевых.

В трактире не один, а все половые показали, что господин, чей портрет был им предъявлен, в течение нескольких месяцев приходил обедать и занимал всегда один и тот же стол. Иногда ждал, пока тот освободится.

— Когда он впервые появился в трактире? — спросил Николай Яковлевич.

— Почитай, — задумался один из половых, — после Пасхи и объявился.

— Почему запомнил его?

— Так он первым делом начал рассказывать, что дворянского он сословия и через бабу жизнь поломал. Офицером мог стать, ан не получилось.

— Он тебе рассказывал?

— Не, мы ж постоянно в зале, то принести чего, то посуду убрать. Вот и крутимся среди публики. А слышал я не всё сразу, а так, по одному словечку, по другому, вот и байка сложилась.

— Что ещё слышал?

— Говорил, что по нужде безденежной в матросы подался. То ли людей возить, то ли товар по морю.

— Название корабля не припомнишь?

— Да он его ни разу не поминал. Пароход да пароход, а мне-то без надобности. Вона сколько их кажный день у нас толпится, разве ж все их речи упомнишь?

— Ты, голубчик, расстарайся да упомни, — конец трости Алексеева упёрся в грудь полового.

— Так я что?

— Хорошо, значит, он появился здесь после Пасхи?

— Угу.

— Когда ты его в последний раз видел?

— Пятнадцатого числа сего месяца.

— Когда? — вид Николая Яковлевича напугал полового.

— Так пятнадцатого числа, — отступил на шаг молодой человек.

— А это почему запомнил?

— Э-э-э, — с хитрецой в голосе произнёс половой, — так тогда про гостиницу «Дунай» в газете напечатали, вот народ об этом шушукаться стал. Что, мол, объявился у нас изверг, который баб режет на части, а части те по городу раскидывает.

— Стало быть, пятнадцатого он здесь был?

— Был, — приложил к груди руку молодой человек, — вот как вас сейчас, так я его видел. Тогда ему тарелки подавал.

— Слышал, о чём он рассказывал соседям?

— Он в тот день соседей водкой угощал. Расщедрился, о девице из «Дуная» говорил, да ещё о том, что не словить убивца фараонам, извиняюсь, так он говорил. Ни в жизнь не словить. Вадим, говорит, Кровяник умнее всей полиции, вместе взятой. Он, говорит, как невидимка — сегодня тут, а завтра ноги в руки и пошёл по Руси.

— Вадим Кровяник?

— Так он сказал — Вадима Кровяника обижать, мол, не надо было, а нынче его вся Россия знать будет через газеты.

— Может быть, адрес какой ты слышал?

— Слышал. Он когда сказал, что дворянин, так пожаловался — приходится-де по ночлежкам обитать, как последняя рвань. И ночлежка, дай бог памяти, на Полтавской. Да, именно, на Полтавской.

Николай Яковлевич занёс услышанные сведения в книжечку.

— На Полтавской, — и снова взглянул на полового, — не путаешь?

— Нет, точно на Полтавской. Слышал, как самого себя.

— Ступай, голубчик, а то народ, наверное, заждался.

До этого Алексеев два дня проверял порученный участок, обошёл его вдоль и поперёк, поговорил, наверное, не с одной сотней людей разного сословия и достатка. И вот по самому последнему адресу такая удача! То, что Кровяник съехал с ночлежного дома по Полтавской улице, сомневаться не приходилось. Не будет же он, в самом деле, сидеть у окошка и ждать, когда сыскные ангелы явятся по его обиженную душу. Ведь он прямо заявил, что полиция никогда его не найдёт.

Уверенности в господине Кровянике хоть отбавляй. С одной стороны, вроде бы оправданной — как-никак, он с ножом по столице ходит, при этом не таясь, а полиция его не видит, словно он плащ-невидимку на плечи накинул. С другой — с ножом вышло полная чехарда: потерял с испугу и ретировался чуть было не схваченным.

Николай Яковлевич решил, что находится от ночлежного дома недалеко, а посему может прийти туда и тайно поинтересоваться, проживает ли у них господин с фамилией, вполне подходящей для убийцы.

Дом в три этажа стоял не на самой Полтавской улице, а во дворе — это был флигель в три этажа, последний из которых хозяин явно надстроил недавно — вокруг по-прежнему громоздились строительные материалы.

У дворника Николай Яковлевич узнал, что надзиратель проживает в хозяйском доме во втором этаже.

Алексеев дёрнул за шнурок колокольца.

Дверь открыла женщина лет сорока с широким лицом и гнусаво поведала:

— Господин Стекольников не принимают.

— Доложи Сергею Кузьмичу, — имя и отчество чиновник по поручениям узнал у дворника, — что к нему титулярный советник Алексеев с делом, не терпящим никаких отлагательств. И доложи, что дело секретное и государственное.

Служанка прикрыла дверь, воротилась через минуту и, снова распахнув её, отступила в сторону.

— Господин Стекольников вас ожидает.

Алексеев протянул женщине шляпу и трость и направился ко второй открытой двери.

Сергей Кузьмич оказался небольшим щуплым старичком лет шестидесяти, но крепким на вид, с дряблыми отвисшими щеками и потухшим взглядом выцветших глаз, которые когда-то голубели небесной лазурью.

— Здравствуйте, — первым поздоровался Стекольников и запнулся, не зная, как величать гостя.

— Николай Яковлевич Алексеев, чиновник по поручениям начальника сыскной полиции, — отрекомендовался вошедший.

— Очень приятно, — улыбнулся старик, соображая, чем мог привлечь внимание такого заведения. — Чем могу быть полезным? — Стекольников сам стоял и не предложил сесть гостю, то ли по забывчивости, то ли не счёл нужным.

— Вы — надзиратель за ночлежным домом?

— Точно так, приставлен за надзором.

— Значит, приходящий народ, как говорится, через ваши руки проходит?

— Да что вы, у меня помощник есть, который убогих и нищенствующих определяет на ночной постой.

— Вы с ними дел не ведёте? — разочарованно спросил Алексеев.

— Отчего же? Не всё время я в квартире обитаю, но и, как вы сами сказали, надзор блюду. Наши людишки каковы? — старик почесал нос. — Чуть надзор ослаб, так сразу хозяину в карман. Вот я и надзираю, чтобы кто лишний к нам не прошмыгнул.

— Хорошо, — удовлетворённо сказал Николай Яковлевич, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и протянул Стекольникову. — Случаем этот господин у вас не обитал?

Сергей Кузьмич взял бумагу, близоруко сощурился и, то отводя, то приближая лист к глазам, с удовлетворением произнёс:

— Дворянин, — и улыбнулся бескровными губами.

— Что? — не понял Алексеев, и его брови сошлись на переносице.

— Дворянин, говорю, — повторил Стекольников.

— При чём тут дворянин?

— Вот он говорил, что дворянин.

Николай Яковлевич заинтересованно посмотрел на старика.

— Значит, он у вас был?

— А то, — губы Стекольникова скривились. — Пришёл на ночь, а задержался месяца на три.

Чиновник посчитал.

— В апреле он появился?

— Почему в апреле?

— Ну, три месяца тому — это апрель и будет, — пояснил Алексеев.

— Это я примерно. Он-то, — старик потряс бумагой, — появился в нашем доме, когда ещё глубокий снег на улице лежал, так что был то ли февраль, то ли март. Точнее не припомню, — брови Стекольникова тоже сдвинулись к переносице, — мы не гостиница и журналов не ведём. У нас как: пришёл — спи, а проснулся — скатертью дорога.

— Почему вы его запомнили?

— Так отчего не запомнить, когда он, почитай, столько времени у нас провёл. В первый день сказал, что денег нет на приличное жильё, вот и вынужден по клоповникам обитать. А у нас вполне приличное заведение, другие за домом не следят и впускают кого ни попадя за две копейки. У нас чистота, каждый день убираем, — старик лукавил, но Алексееву было не до уборки и постояльцев, его интересовал только один.

— Вы не помните, как его фамилия? — чиновник ткнул пальцем в портрет, который держал старик.

— Помнить-то помнил, только вот позабыл, — Стекольников скривил лицо, прищурил глаза, словно силился вспомнить, — фамилия такая странная. Кровник — не Кровник…

— Может быть, Кровяник? — подсказал Алексеев.

— Кровяник, — обрадовался подсказке Сергей Кузьмич. — Правильно, он так и назвался — Вадим Кровяник. Я-то фамилию почему запомнил: нету в дворянских книгах такой фамилии, нету. А он на каждом углу бил себя в грудь — мол, я, потомственный дворянин, вынужден в клоповнике жить и в море матросом ходить. А какой же он дворянин с такой-то фамилиею? Враки это.

— Значит, он моряк?

— Истинно так. Говорил, ему запретили спать на пароходе, вот он и вынужден делить кров с нищими и убогими.

— Не называл, какой пароход?

— Вот этого не припомню.

— Он приходит сюда или съехал? — волнение не покидало Алексеева.

— С неделю, а может, две, он сказал, что в меблированных то ли комнату внаём взял, то ли квартиру. Не знаю, но скорее всего враки. Откуда у него деньги, если за ночлег едва пятак наскребал? — Вслед за этим старик резко перешёл на другую тему: — А по какой надобности вы его разыскиваете? Неужто преступник?

Глава девятая

Долгожданные вести

Настроение Владимира Гавриловича по мере того, как чиновники отчитывались о проверках на участках, существенно повысилось. После доклада Алексеева начальник сыскной полиции заметно повеселел. Его предположения оказались верными. Вадим Кровяник и жил, и столовался, и совершал преступления в одном районе города — вокруг Знаменской площади.

Филиппов положил перед собою карту столицы, достал из кармана несколько мелких монет и начал раскладывать их на карте. Одна монета опустилась на Калашниковскую набережную, туда, где полицейский нашёл первое истерзанное тело, вторая закрыла гостиницу «Дунай», третья — заведение мадам Кодовской, четвёртая — дом, возле которого убийца напал на горничную. Некоторое время Филиппов постоял возле стола, склонясь над картой и опершись о столешницу. Потом передвинул монету ближе к Ново-Александровскому рынку — именно там Кровяник встретил Анну Блюментрост.

Действительно, центр — Знаменская площадь.

Потом ещё одна монета опустилась на Полтавскую улицу, следующая — на Конную, ещё одна — туда, где находился трактир «Гамбург».

Несколько минут начальник сыскной полиции обозревал полученную картину, потом его указательный палец уткнулся в копейку, положенную на Полтавскую улицу.

Крутилось всё возле одного места, но где же искать этого самого Кровяника? И видел ли кто паспорт на искомую фамилию? Ведь представляться — это одно, а вот иметь настоящий документ — совсем иное дело.

Ну, жил убийца на Полтавской. Так никого невозможно найти, с кем он там откровенничал или посещал трактиры. Там публика меняется постоянно, и можно опираться лишь на слова половых. А они слышали только то, что сумели уловить, пока обслуживали или пробегали мимо. Это не очень много.

Так что…

Филиппов сел на стул.

Мысли сами собой начали складываться в некую картину.

Вадим Кровяник — наверняка имя, взятое специально, чтобы оно прогремело по России. Был офицером, стало быть, учился в военном заведении. Столичном? Сомнительно, хотя нельзя исключать. Мстит женщинам определённого сложения и цвета волос. Следовательно, изгнали за нехорошую историю, связанную с такого же типа женщиной. А может быть, публичной девицей? Ведь он убивал именно таких, то есть мстил им? Но почему напал на горничную Левину? Она же не является работницей дома терпимости, да и на панели не стоит? Так, об этом надо узнать подробнее. Ведь не каждый год из-за скандала выгоняют юнкеров из военных заведений? А если убийце лет не больше двадцати пяти — двадцати семи, то получается, что скандальный случай произошёл лет десять-двенадцать тому и, видимо, всё-таки с девицей. Но в России хватает военных заведений, и если в каждое послать запрос, то можно утонуть в бумажной волоките. Придётся идти на поклон к вышестоящему начальству и просить его о помощи. А такой вариант отпадает, ибо сразу же начнутся упрёки, что сыскная полиция даром ест хлеб и не может найти одного-единственного преступника. Опять временный тупик.

Надо полагаться на ответы из портовых городов, их гораздо меньше, нежели военный учебных заведений. И вот тогда можно будет заняться пароходствами, которые отправляют суда в указанные порты. Здесь дознание пойдёт гораздо быстрее. Да, надо будет проверять судовые экипажи, но это проще, чем проверять военные учебные заведения.

Потом, вот уже прошёл почти месяц со времени первого убийства… И вдруг кольнуло. Первого ли? Нашли девицу Блюментрост благодаря случаю. Может статься, что этот самый Кровяник взялся за убийство девиц давно и хорошо прятал тела, а теперь ему захотелось, чтобы о них узнали другие. И стали бояться. Вот придёт Кровяник и воздаст по заслугам продажным девкам. Вполне может быть, вполне.

Так, что известно ещё?

Плавал на судах, но каких — пассажирских или грузовых — неизвестно. Матросы получают достаточно денег, чтобы не проживать в ночлежных домах. А этот копил. Видимо, давно готовился к миссии, которую считает главной в жизни.

Опять дальше размышлять было не о чем.

Владимир Гаврилович потянулся. Непонятная усталость вначале охватила кольцом голову, словно после тяжёлого похмелья, потом начала спускаться ниже, пока не загудели мышцы ног.

На сегодня хватит, сказал себе Филиппов и направился в казённую квартиру.

Целую неделю никаких новостей не поступало. Наступило затишье, когда терзает нестерпимый зуд. Хочется куда-то идти, что-то делать, но впереди — только чистое снежное поле без единого следа.

Дело Кровяника считалось особо важным, но и оно постепенно отходило на второй план. Преступники не замирают в ожидании, пока не схватят одного из них, поэтому разбои, грабежи и убийства так и продолжались. Только в большинстве случаев извергов, лишивших жизни ближнего, брали на месте преступления. Как обычно бывает — собралась компания за чаркой хлебного вина, а когда глаза покраснели, разговор стал громче и чувства обострились до тонкости лезвия, нашёлся один недовольный, или насмешливый, или подначивающий, — и в ход пошёл лежащий на столе нож, которым нарезали хлеб, или топор, которым кололи дрова. В результате — пьяная драка и один, а то и два трупа. Убийца никуда не бежит, только хватается за вмиг протрезвевшую голову. Но помочь может только каторга. Или муж застал жену с другим — здесь тоже драма.

Из Великих Лук начальником петербургской сыскной полиции получена телеграмма от исправника, в которой изложено заявление о бегстве в Петербург нескольких воспитанников местных учебных заведений с исключительной целью вступить в члены столичной Лиги самоубийц. По сообщению исправника, скрылись из Великих Лук воспитанница прогимназии ученица 4-го класса Вероника Яковлевна Фельдман, 16 лет, воспитанники реального училища Яков Михайлович Кляровский, ученик 5-го класса, 16 лет, и Александр Назаров, 17 лет, также ученик 6-го класса реального училища. Все трое скрылись по взаимному уговору, оставив родителям записки одинакового содержания: «Прощайте и не ищите нас. Жизнь для нас пуста. Нет смысла страдать и радоваться. Мы умрём в кругу тех, кто разделяет наши взгляды».

Полиция Великих Лук произвела обыски в вещах скрывшихся подростков. Посылкой на имя Филиппова присланы некоторые вещи, изъятые при обыске у родителей сбежавших детей. Владимир Гаврилович листал тетрадь Кляровского и только качал головой. Каждая страница пестрела вырезками из столичных газет о самоубийствах. Поля и чистые листы тетради испещрены рисунками, изображающими черепа и могильные холмы. Попадались отдельные фразы, свидетельствующие о расстроенном воображении автора, — так сказал вызванный врач, специалист по психическим болезням. У девочки нашлась переписка на ту же тему смерти. Она сохранила личное письмо Кляровского, в котором он уговаривает её вступить в петербургскую Лигу самоубийц. У Назарова, жившего в Петербурге, нашлись записки аналогичного содержания. Как Фельдман, так и Кляровский бежали в форменном платье. Назаров переоделся в статское. Расследование Филиппов поручил своему помощнику Маршалку. По распоряжению последнего чиновникам для поручений пришлось заняться беглецами. Установили наблюдение за приезжими, проверили все приёмные покои больниц и даже покойницкие. Одновременно было начато дознание по поводу организации Лиги самоубийц. Опять же, количество служащих в сыскной полиции ограничено. И если все силы брошены на одно дело, то остальные остаются в вялотекущем состоянии. Нет, их не клали под сукно, просто до них не доходили ни руки, ни ноги, ни голова.

Да и известий из портовых городов не приходило. Филиппов уже намеревался послать повторные запросы от имени градоначальника Санкт-Петербурга, когда пришла первая телеграмма из Пернау, маленького городка, в котором проживало всего тринадцать тысяччеловек.

Одна из фраз звучала так: «Во вверенном мне городе подобных Вашим происшествий не происходило».

С одной стороны, радовало, что порт Пернау можно исключить из списка городов, в которые заходил пароход с Кровяником. С другой, как ни печально, огорчило. Пришла другая мысль, которая почему-то раньше ускользала. Если преступник покинул судно до убийств в столице, то надо проверять только те, которые были в портах в дни убийств. А значит, июльские здесь ни при чём.

Ранее казалось, что матрос, плавающий по Балтике, совершал преступления в те дни, когда судно то ли стояло под погрузкой, то ли освобождалось от пассажиров. Но если Кровяник давно не плавает, то… остаются порты, в которых были найдены (а были ли?) изрезанные женщины с тёмными волосами, стройные, невысокого росточка.

Первой радостной вестью, хотя и с дурным привкусом, стала телеграмма из Ревеля, в которой сообщалось, что 23 марта и 5 мая сего года в одном из участков найдены тела девиц, торгующих телом на улицах города. Обе были невысокого роста, стройные станом, с тёмными волосами. Изрезаны ножом до неузнаваемости: на теле первой насчитали пятнадцать колото-резаных ран, второй — восемнадцать. Так как жертвами стали девицы, торгующие своим телом, то дознание проводилось, как понял из телеграммы Филиппов, чисто формально. Арестовали сутенёров убитых девиц, и они признались в совершённом преступлении.

«Ну, конечно, — скрипнул зубами Владимир Гаврилович, — если тебе пересчитают рёбра, выбьют зубы, то уже никого не интересует, что ты невиновен. Значит, двадцать третье марта — это уже слабенькая, но зацепка».

Потом телеграммы посыпались, как из рога изобилия. Откликнулись полицейские начальники всех запрашиваемых портовых городов.

В Риге, самом большом городе на побережье после столицы, обнаружилось три трупа девиц. По описанию все оказались такими же, как в Санкт-Петербурге и Ревеле. С той разницей, что колото-резаных ран было гораздо больше и девицы жили при публичных домах.

Филиппов тяжело вздыхал, читая телеграммы из Генсильгфорса, Либавы, Мемеля…

Оказалось, что Вадим Кровяник отметился во всех крупных портовых городах, только полиция не слишком суетилась в поисках убийцы, а списывала преступления на сутенёров и близких знакомых девиц.

Всего Владимир Гаврилович насчитал тринадцать убитых девиц — это если не прибавлять к общему счёту столичных «ночных бабочек».

Филиппов недоумевал, что столько жертв никого не обеспокоили, при том, что девицы были убиты одним и тем же способом, что все они продавали своё тело для любовных услад. Главное теперь — чтобы дело попало на стол прокурора.

Сколько раз до появления в столице Кровяник репетировал кровавый ритуал убийства? Сколько раз его так неудачно утерянный после покушения на Левину нож вонзался в тела беззащитных жертв?

Сейчас появилась ниточка к убийце — пароходы. Теперь можно было проследить, какой из них находился в том или ином портовом городе в день очередного убийства. Даже если девиц находили на следующий день после их гибели или гораздо позже, судно всё равно можно будет установить. Даже если судов находилось в порту несколько.

Казалось, дело сдвинулось с мёртвой (мрачный каламбур!) точки.

Можно было разослать по пароходным компаниям запросы о том, какие из их судов — пассажирских и грузовых — находились в указанные дни в портах Эстляндской, Курляндской и Лифляндской губерний. Но уйдёт опять же много времени, пока бумага пройдёт по инстанциям. За это время убийца сумеет скрыться не только в России, но и за границей.

Филиппов вызвал к себе в рабочий кабинет Бубнова, рвавшегося на проверку судов в порт.

— Что, Иван, ты хотел в порт, так что займись проверкой пароходных команд. Описание Кровяника у тебя есть. Действуй, — Владимир Гаврилович протянул чиновнику для поручений бумагу, в которой указывались портовые города и даты обнаружения трупов. — Только не забывай, что убиенные девицы не всегда были обнаружены в день убийства. Учти и это.

— Владимир Гаврилович, — улыбнулся Бубнов, — всё сделаю в лучшем виде.

— Постарайся сделать так, чтобы посторонние уши не услышали. Вдруг наш разыскиваемый друг поддерживает отношения с бывшими сослуживцами. Можем запросто спугнуть его.

— Со своей стороны секретность гарантирую, но вот…

— Иван, мне ли тебя учить? — Филиппов улыбнулся.

Бубнов покраснел, хотя с ним такое случалось довольно редко. Намёк начальника он понял. Пару лет назад, когда одно высокопоставленное лицо отказалось пускать какого-то там чиновника для поручений на крыльцо, Иван Григорьевич так запугал господина министром внутренних дел, который якобы дал неограниченные полномочия сыскной полиции в одном деле, что потом, когда выяснилась правда, начальнику, то есть Филиппову, пришлось гасить разгоравшийся скандал. Тогда всё обошлось.

— Я понял, — Бубнов поднялся и направился к двери.

Петербургский порт — это муравейник, в котором суетится народ, идёт постоянная загрузка одних судов, разгрузка других. Одни пароходы, взяв на борт пассажиров, отплывали в разные страны: которые в Европу, которые дальше — в Америку, а другие курсировали между российскими портами.

Каждая компания имеет свой штат, занимающийся только своими перевозками и своими людьми.

В порту с Бубновым не стали разговаривать: мол, отвлекает от работы. Искать перечень судов по портам и датам — занятие неблагодарное, поэтому начали кивать на конторы пароходных компаний. Благо соизволили составить список с адресами, где они находятся. К концу дня отчаявшийся поначалу Бубнов воспрял духом и следующим утром отправился к самому открытию в первую из них. Там пояснили, что они по балтийским портам не плавают, а из столицы держат путь по Неве и дальше на юг.

Первую строку списка Иван Григорьевич аккуратно зачеркнул карандашом. Оставалось посетить ещё двадцать шесть контор, расположенных в разных частях столицы.

Только на третий день Бубнову улыбнулась удача.

На Невском проспекте в доме 114 расположилось правление пароходного общества «Самолёт». Ивана Григорьевича удивило, что его принял не третий помощник пятого делопроизводителя, а сам директор, представившийся Яковом Владимировичем.

В кабинете Ратькова-Рожнова, занимающем по площади комнату, как все комнаты сыскной полиции, стояли два стола в виде буквы «т», шкафы, уставленные книгами с золочёными корешками, несколько экзотических растений в дубовых кадках. На стене за спиною директора висел портрет государя Николая Александровича. На рабочем столе с правой стороны возвышался мраморный чернильный прибор, с левой — какая-то небольшая статуэтка.

Яков Владимирович не соизволил встать или проявить какой-то иной знак уважения. Просто посмотрел мимо Ивана Григорьевича, который вначале оробел. Но потом его взяла такая злость, что он резким тоном ещё раз представился, хотя молодой секретарь директора уже назвал его имя.

— Чиновник по поручениям при начальнике сыскной полиции Иван Григорьевич Бубнов, — представился сыскной агент.

Ратьков-Рожнов с интересом посмотрел на явившегося к нему полицейского. Хотел что-то спросить, но сдержался. Не следует ругаться с сыскной полицией — а вдруг она для чего-нибудь пригодится.

— Чем могу быть полезен вашему ведомству? — хотя Яков Владимирович был мал ростом, отчего и не любил вставать из-за стола, чтобы не смотреть на посетителей снизу вверх, но голос у него был басистый и раскатистый.

— Господин Ратьков-Рожнов…

Директор поморщился и небрежно махнул рукой.

— Иван Григорьевич, можете звать меня Яковом Владимировичем и будьте любезны сесть.

— Благодарю. Яков Владимирович, я не хочу отнимать у вас время, поэтому не буду ходить вокруг да около…

— Разумно, — кивнул Ратьков-Рожнов. — Мне нравятся разговоры без долгих предисловий.

— Так вот, вы, видимо, читаете столичные новости?

— Будем говорить так, что я в курсе некоторых из них.

— Очень хорошо. Значит, вы читали о кровавом убийце девиц?

— Не читал, но супруга мне о них поведала.

— Так вот. Я не хотел бы, чтобы сведения, сообщённые мной, стали достоянием гласности…

— Иван Григорьевич, я не гимназист, и если мне сообщается, что тайна должна оставаться тайной, то она таковой и останется.

— Я в этом не сомневаюсь. Так вот, у нас есть подозрение, что убийца служил на одном из пароходов…

— Нашего общества? — перебил директор.

— Мы не знаем в точности, но проверяем все. Тем более что суда вашего общества курсируют в основном по Балтийскому морю.

— Так, — лицо Якова Владимировича стало серьёзным, и он подался вперёд, упёршись грудью в край столешницы.

— Мы проверяем все пароходные общества, и теперь очередь дошла до вас.

— У вас есть фамилия преступника?

— Увы, только рисованный портрет.

— И вы не знаете, в каком пароходстве он служит?

— Именно так.

В голове директора как будто что-то щёлкнуло. Судя по всему, он явственно представил заголовок статьи на первой полосе газеты: «Пароходное общество ”Самолёт” покрывало убийцу».

— Что вы хотите от меня?

— У меня есть список портов и даты. Хотелось бы знать, какие суда в эти дни заходили в них.

— А если таковых не найдётся?

— Значит, — тяжело вздохнул Бубнов, — нам не повезло. То есть, извините, нам, сыскной полиции, не повезло, и мы будем искать другие способы схватить преступника.

Ратьков-Рожнов позвонил в колокольчик, на зов которого явился секретарь.

— Пригласи-ка ко мне Александра Николаевича и скажи, чтобы поспешил. Дело безотлагательное, — и, когда секретарь вышел, посмотрел на Бубнова. — Сейчас придёт управляющий делами господин Галибин, вот он вам поможет. — Было видно, что Ратькова-Рожнова что-то беспокоит, но он не решался спросить, пока Иван Григорьевич не взглянул на него. — Скажите, убийства в самом деле настолько зверские, что кровь в жилах стынет, или это обычные преувеличения газетчиков?

— Да, Яков Владимирович, это истинная правда. Вот только в газеты не попали все подробности — они более жестокие, и, как вы правильно выразились, зверские.

Директор поцокал языком.

— Надо же! Двадцатый век, а нравы — словно в диком Средневековье… Даже не верится.

В кабинет вошёл невысокий господин угрюмого вида с прямым пробором, разделяющим седоватые волосы.

— Яков Владимирович, вы хотели меня видеть? — и вошедший чуть скосил глаза на сидящего за столом незнакомца.

— Александр Николаевич, голубчик, надо помочь господину Бубнову в одном конфиденциальном деле, но так, чтобы это не вышло за стены нашего общества.

— Хорошо, — ответил удивлённый Галибин и снова покосился навизитёра. Тот поднялся и представился:

— Чиновник по поручениям при начальнике сыскной полиции Бубнов, можно просто Иван Григорьевич.

Лицо управляющего делами приняло каменное выражение.

— Александр Николаевич, господин Бубнов объяснит, в чём состоит просьба сыскного отделения, так что не сочтите за труд, помогите.

Галибин кивнул головой.

— Пройдёмте ко мне, — предложил он.

Кабинет управляющего делами не походил на директорский. Он был гораздо меньшего размера, из мебели в нём стоял небольшой стол между двух окон, по углам слева и справа симметрично расположились два шкафа. Над столом хозяина кабинета висел неизменный портрет государя.

Галибин сел на свой стул и указал рукой на другой, стоящий с другой стороны стола.

— Я слушаю вас, Иван Григорьевич.

Бубнов кратко изложил, что он хотел бы узнать в пароходном обществе «Самолёт».

Александр Николаевич выслушал собеседника молча, не перебивая, с непроницаемым лицом. Затем взял бумагу, поданную ему полицейским чиновником, внимательно посмотрел на список портов и дат.

— Я могу ошибаться, но… — он свёл на переносице брови, — мне кажется, что два наших парохода могут вас заинтересовать: «Князь Мстислав Удалой» и «Князь Михаил Тверской».

— Вы помните все рейсы?

— Не то чтобы все, — улыбнулся Галибин, — но почти все. Сейчас, простите, память не та. Вот ранее я бы вам не только сказал, куда и когда ходили наши суда, но и назвал почти все экипажи поимённо. А сейчас, — он развёл руками, — приходится больше полагаться на бумаги.

— Скажите, — Бубнову пришла новая мысль, над которой он ранее не задумывался, и на сердце потяжелело — возможно, ему придётся заново обходить пароходные общества, — вы переводите матросов с одного судна на другое?

— Очень редко, да и о каждом таком случае мне докладывают. Но, по крайней мере, с января текущего года таких случаев у нас не было.

— Капитаны могли без вашего ведома договориться друг с другом?

— Нет, — покачал головой Галибин, — они жалование получают не помесячно, а от плаваний.

— Ну, а если кто-то заболел или не появился на судне, что тогда?

— Поверьте, обо всех подобных случаях капитаны докладывают своевременно, так что не беспокойтесь. Вы ищете конкретное лицо?

— Да, — после некоторой паузы сказал Бубнов.

— Подождите меня здесь, — Галибин поднялся. — Я сейчас проверю и назову вам судно, если оно, конечно, подходит по вашему запросу.

— Вы сомневаетесь?

— Почему вы так думаете?

— Так вы же не в первое пароходное общество приходите с данным вопросом.

— Вы правы, — смутился Бубнов, — не в первое.

— Вот потому я и говорю. Ждите, Иван Григорьевич. Не хотите ли чаю, пока я буду проверять?

— Благодарю.

— Так да или нет?

— Пожалуй, выпью.

— Сейчас вам принесут, — с этими словами Галибин вышел из кабинета.

Время утекало, а управляющего делами всё не было. Иван Григорьевич успел выпить три чашки чая с ароматными пирожками, пофланировать по кабинету. Вначале посмотрел в одно окно, потом подошёл ко второму. Невский проспект давно проснулся, оглашая округу многоголосым шумом, скрипом колёс, цоканьем копыт и лошадиным ржаньем.

Бубнов начал нервничать. Кажется, пароходное общество «Самолёт» столь ревностно следит за своей репутацией, что ни в коем случае не хочет допустить, чтобы среди наёмных работников оказался неуравновешенный господин, жестоко убивший множество девиц. Поэтому все следы пребывания последнего уничтожаются на корню.

— Простите, ради бога, — произнёс, входя, Александр Николаевич, лицо которого заметно посерело и выглядело уставшим и напряжённым. Плечи его поникли, словно ветви деревьев под большими шапками снега. — Задали вы с Яковом Владимировичем мне задачу!..

Иван Григорьевич молчал, только играл желваками — не хотел перебивать, выказывая нетерпение.

— Так вот, любезный чиновник по поручениям при начальнике сыскной полиции, — тон управляющего звучал слегка иронически, отчего Бубнов про себя выругался и начал мысленно подгонять. — Не буду вас утомлять тем количеством бумаг, которые пришлось перебрать. Поверьте на слово, их оказалось немало. Но результат стоил моих трудов и трудов моих подчинённых.

— И? — по-мальчишески спросил Иван Григорьевич и сразу устыдился. — Извините, вырвалось.

— Ничего, — отмахнулся Александр Николаевич, — мне было легче. Я занимался розысками, и поэтому моё время текло очень быстро. А вот в ожидании… Простите, быстрее не получилось.

— Вы меня простите — слишком много обстоятельств свалилось в последнее время…

— Ничего. Так вот, — Галибин устало опустился на стул и положил руку на принесённую бумагу. — Как я и предполагал, два судна нашего пароходства — «Князь Мстислав Удалой» и «Князь Михаил Тверской» — пребывали в указанные вами даты в интересующих вас портах.

— «Князь Мстислав Удалой», вы сказали? — Бубнов достал записную книжку и приготовился записывать.

— Не спешите, Иван Григорьевич, я вам выдам две бумаги — в одной перечислен экипаж первого судна, в другой, соответственно, второго — «Князь Михаил Тверской».

— Благодарю за содействие, Александр Николаевич.

— Ну, что вы! Я тоже читал о кровавых преступлениях, и мне не хотелось, чтобы такой изверг дышал со мной столичным воздухом, тем более с моими дочерьми.

У Бубнова приподнялись брови, когда он взглянул на первый лист.

— Что-то не так? — поинтересовался Галибин.

— Мне всегда казалось, что на пароходах экипаж куда больше, — с удивлением качнул головой чиновник для поручений.

— Всё зависит от судна, — пояснил управляющий делами. — На океанском, естественно, экипаж более многочисленный, а мы ходим по Балтийскому морю. Рейсы небольшие, да и суда особо не впечатляют, хотя нам их вполне хватает.

— Тридцать человек, — теперь уже удовлетворённо произнёс Бубнов, просматривая первый список и выискивая глазами имя и фамилию убийцы — Вадим Кровяник. Такового не оказалось, как не оказалось и во втором. Ожидаемый результат: ведь Кровяник — обычный псевдоним для того, чтобы навести страху на горожан.

— Вам это поможет?

— Должно помочь, — ответил Иван Григорьевич. — Скажите, это списки нынешнего экипажа?

— Что вы имеете в виду?

— Начиная с января, были матросы, которые покинули вот эти пароходы?

— Не знаю, — пожал плечами Галибин, — сейчас я распоряжусь. Подождите минутку, — и вышел прочь.

Не прошло и пяти минут, как он вернулся с ещё одной бумагой, которую положил перед Бубновым.

Две фамилии были написаны каллиграфическим почерком:

Николай Радкевич, 21 год

Ефим Капитонов, 26 лет

— Только двое? — вскинул глаза на управляющего делами Бубнов.

— Да, двое, — подтвердил Галибин. — В нашем пароходном обществе содержание довольно высокое в сравнении с другими, поэтому люди держатся за места.

— А эти? — Иван Григорьевич ткнул указательным пальцем в лист с двумя фамилиями.

— Бывают и исключения. Всегда и везде есть недовольные жизнью люди, всегда кому-то чего-то не хватает.

— Вы знали их?

— Да что вы! У меня таких как они почти тысяча человек, так что всех знать я просто не в состоянии. Вам лучше поговорить с капитанами пароходов.

— Они сегодня в петербургском порту?

— «Князь Михаил Тверской» прибывает завтра из Риги, а «Князь Мстислав Удалой», — Галибин посмотрел на календарь, лежащий на столе, — через три дня из Либавы.

Бубнов поднялся.

— Благодарю, Александр Николаевич, за помощь.

Управляющий поднялся из-за стола и протянул руку чиновнику для поручений.

— Надеюсь, мы вам смогли помочь?

— О да! — потряс руку Галибина Бубнов. — Ваша помощь неоценима, это я говорю вам со всей искренностью.

Завтра прибывает первый пароход, через три дня — второй. Имена и фамилии в списках ни о чём не говорили, кто за ними стоял, было пока не известно. Теперь нужно поговорить с капитанами судов — они-то наверняка помнят всех матросов в лицо, даже тех, кто давно сошёл на берег. И слава богу, что есть рисованный портрет преступника. Возможно, его опознают, и тогда…

Что тогда?

Ничего. Бубнов остановился так резко, что чуть не сбил с ног какого-то чиновника. Ведь неизвестно место его обитания. Но, может быть, убийца снимает квартиру или комнату. Тогда есть возможность его найти. Есть.

Остальным пароходствам Иван Григорьевич уделил не слишком много времени — их суда не бороздили воды Балтийского моря.

На следующий день Бубнов докладывал о результатах своему непосредственному начальнику Филиппову. Тот внимательно выслушал чиновника для поручений, задал несколько вопросов и остался довольным проделанной работой.

— Значит, завтра проверяешь пароход «Князь Михаил Тверской»?

— Совершенно верно.

— Сколько на нём экипажа?

— Тридцать человек.

— Это всех?

— Да, начиная с капитана и заканчивая поваром.

— Обязательно возьми с собою помощников. Иванов и Мискин, кажется?

— Они, — кивнул Бубнов.

— И будьте там аккуратнее — вдруг наш преступник ещё служит на судне. Сам понимаешь, что спугнуть его мы не имеем права.

— Владимир Гаврилович, не в первый раз, — улыбнулся Иван Григорьевич.

— Вот именно, что не в первый. Преступник опасен, и его действия непредсказуемы. Что если у нас неправильные сведения и он продолжает служить матросом? Или по появлении второго парохода, — Филиппов заглянул в лист бумаги, — «Князя Мстислава Удалого» кто-нибудь обронит лишнее слово. Может быть, снарядить с тобой орлов Петровского? — Владимир Гаврилович говорил о так называемом «летучем отряде», организованном пять лет тому для борьбы с бандитизмом и нарушениями общественного порядка. Эту особую структуру возглавлял титулярный советник Петровский.

— Мы только напугаем людей в порту, — сказал Бубнов.

Столичный порт — это отдельный город, в котором власти пытались навести порядок, но до окончательной победы над контрабандистами и тому подобными несознательными гражданами было далеко. В основном повинными в сложившейся ситуации оказывались государственные чиновники и служащие порта, которые закрывали глаза на «маленькие шалости», опуская в карманы немалые деньги. Таким образом в магазинах и лавках появлялись дешёвые зарубежные товары. Бубнов знал, что говорит. Пронесётся слух, что в порт прибыли полицейские с облавой, и вроде бы ничего не изменится, но многие попрячутся по норам. А среди них, не дай бог, затесался убийца — ведь при порту кормится много разного люду.

— Владимир Гаврилович, нам будет сподручнее. Никто не помешает задавать нужные вопросы.

— Хорошо, — согласился Филиппов, — действуйте, как считаете нужным, но сразу же докладывайте о результатах.

— Обязательно.

— Тогда, Иван, я тебя больше не задерживаю.

Дело, наконец, сдвинулось с мёртвой точки. Знать фамилию, данную преступнику при рождении, важно — ведь убийца представляется вымышленным именем и не подозревает о том, что он известен полиции. Значит, можно установить место, где он проживает.

А там и до задержания недалеко.

Филиппов посмотрел в окно. Сгущающиеся сумерки начали понемногу окутывать город тёмным покрывалом. В домах загорались лампочки, на улицах фонарщики зажигали фонари.

Три дня, промелькнуло в голове Филиппова. Три дня — и поиски убийцы перейдут на новый уровень.

Три дня.

Глава десятая

Вот она какая, фамилия

Пароход «Князь Михаил Тверской» подал один продолжительный сигнал.

— Вот вы и дождались, господин Бубнов, — сказал работник порта, — сейчас начнёт швартоваться.

С грохотом полетел в воду якорь, а за ним, прыгая по барабану брашпиля и стопору, помчалась к клюзу цепь, бег которой через некоторое время замедлился и вскоре совсем остановился. Якорь достиг дна. Боцман повернул ручку стопора. Теперь цепь окончательно вздрогнула и замерла. Развернувшись, пароход начал надвигаться кормой на пристань. Иван Григорьевич не заметил, как кто-то на берегу взмахнул рукой, и на судно полетела веревка с грузиком. К веревке привязали прочный витой канат — швартовный трос. Люди на пристани потащили его к себе. Канат накинули петлей на чугунную тумбу, а другим концом обмотали на пароходе барабан кормового шпиля. Наконец борт почти вплотную подошел к стенке. Чтобы судно не отошло обратно, швартовные тросы закрепили за кнехты — парные тумбы на палубе. Матросы начали спускать трап.

Пароход окончательно замер.

— Сейчас сойдут пассажиры, а вы сможете войти на борт и побеседовать с капитаном.

— Благодарю за помощь, — чиновник для поручений улыбнулся уголками губ.

Иван Григорьевич всегда представлял капитана морского судна высоким неуклюжим мужланом с бородой и с трубкой во рту. Но перед ним предстал небольшого роста хмурый господин в морской форме. Казалось, он немного смущён присутствием сыскного агента на борту. Гладкое, выбритое до синевы лицо украшал острый длинный нос, а оттопыренные уши, не помещавшиеся под фуражку, торчали лопухами.

— Я вас слушаю. — В голосе капитана чувствовалась некоторая настороженность, которая растаяла с первыми словами Бубнова.

— Господин…

— Можно просто Илья Тимофеевич.

— Илья Тимофеевич, мне нужна ваша помощь в розыске одногочеловека.

Лицо капитана озарилось улыбкой, а глаза неожиданно подобрели.

— Всегда готов помочь нашей полиции. Кто вас интересует?

— Вы всех матросов знаете на вашем судне?

— Обижаете, э-э-э…

Бубнов спохватился, что забыл представиться.

— Простите великодушно, — он приложил руку к груди. — Чиновник для поручений при петербургском начальнике сыскной полиции Бубнов, можно просто Иван Григорьевич.

— Иван Григорьевич, всех своих я знаю не только по именам.

— Очень хорошо. Значит, и матросов, которые покинули судно с начала года, вы также знаете?

— Конечно.

— Вот эти фамилии о чём-нибудь вам говорят? — и он протянул капитану лист с двумя фамилиями — Радкевича и Капитонова.

— Первый мне не знаком, а вот второй ходил на моём судне.

— И что вы о нём можете сказать?

— Как матрос — толковый, справлялся со всеми порученными делами.

— Почему он ушёл?

— Не знаю, — покачал головой капитан, — в один день сошёл на берег с вещами и был таков.

— Какие-нибудь странности за ним замечались?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, не знаю, в поведении что-либо странное было?

— Странное? — задумался капитан. — Если считать странным тот факт, что в свои двадцать шесть лет он избегал женщин.

— В чём это заключалось?

— Понимаете, матросы подолгу в море, и как только выдаётся случай, они бегут в кабаки и в дома терпимости, хочется им женской ласки… А у Капитонова не было ни жены, ни семьи, но он избегал подобных мест.

— Он, случаем, старовером не был?

— Увы, он даже в церковь не ходил.

— Может быть, рассказывал о себе?

— Не знаю, — капитан наморщил лоб, — я с ним никогда не откровенничал, — Бубнов понял, что между главным человеком на судне и простым матросом — огромная пропасть. Хотел было спросить, но Илья Тимофеевич его опередил: — Был у Капитонова друг не друг, но человек, с которым он иногда откровенничал. Может быть, он что вам подскажет?

— Если вы не против, то я бы с удовольствием с ним поговорил.

Через несколько минут перед собеседниками предстал вызванный через помощника высокий, коротко стриженный матрос лет тридцати.

— Илья Тимофеич, звали? — матрос вытирал чистые руки о не менее чистую тряпку.

— Вот что, голубчик. Это господин Бубнов из сыскной полиции, и он хотел бы задать тебе несколько вопросов относительно друга твоего, Капитонова…

— Скажете тоже, друга, — зло сверкнул глазами матрос. — Сволочь он, а не друг. Взял у меня пятнадцать целковых, да и сгинул.

— Ты не знаешь, где он сейчас?

— Знал бы, уже давно должок с него получил. По старому адресу съехал, а нового мне не узнать.

— Ладно, бог с ним, с адресом… — сказал Бубнов.

— Вам ладно, деньги-то не ваши, — тихо огрызнулся матрос.

— Есть способы его найти, — начал Иван Григорьевич, и в глазах собеседника загорелись огоньки заинтересованности. — Как его зовут, Капитонов?..

— Ефим Иванов Капитонов, — подсказал капитан.

— Где он проживал? — чиновник для поручений посмотрел на матроса.

— В Кузнечном переулке, почти супротив участка, принадлежащего церкви. Таим ещё сараюшки такие древние.

— Какой дом?

— Дом? — матрос почесал голову. — Кто ж его знает? В четыре этажа, в цвет кирпича, ещё в нём доходный дом.

— Хорошо. Он тебе не говорил, из какой губернии в столицу приехал?

— Из Курской.

— Деревня, село, волость? Говори, что знаешь, — Бубнов сжал зубы. С кем приходится иметь дело!.. Пока вопрос не задашь, ответа не дождёшься.

— Волость не знаю, а то, что он прибыл из Новооскольского уезда, это в точности. А вот село… — матрос задумался. — А ведь он мне говорил. Да и не село у него, а большой хутор… — Почесал затылок. — Господи, — он улыбнулся, — хутор так и называется — Большой.

— О чём вы с ним разговаривали?

— Не упомнить сразу. Вроде бы много говорили, а о чём — бес его знает.

— Может, о себе что рассказывал?

— Семью поминал, сестру, которая с офицером сбежала.

— Сестру?

— Да.

— Что о ней говорил?

— Всё время её темноволосой тварью называл, говорил, что родители из-за неё померли. Вот за это, говорит, я ей в жизнь не прощу.

— Так и говорил?

— Именно так.

— Стало быть, злость питал к женщинам?

— Питал. Его аж трясло, как сестру вспоминал.

— И куда он мог податься?

— Кто ж его знает? Если б знал, то давно бы свои кровные пятнадцать целковых с него получил бы.

— Значит, женщин он ненавидел из-за сестры?

— Наверное, — пожал плечами матрос. — Чужая душа не даётся никому, кроме собственных рук.

— Господи, какой же я… — Бубнов хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман пиджака. — Посмотрите, это он? — и протянул расправленный лист бумаги вначале матросу. Тот взял портрет двумя руками, повертел, посмотрел то с одной стороны, то с другой.

— Да как вам сказать… — начал было матрос, но остановился и протянул бумагу капитану. Последний внимательно посмотрел на портрет, даже глаза прищурил.

— Вроде похож, — неуверенно сказал Илья Тимофеевич, — а вроде бы и нет. — Он пытливо посмотрел на подчинённого. — Ты узнаёшь?

— Глаза похожи. Брови не так густы, правда. Да и бороды у Ефима сроду не было.

— Мог отрастить?

— Кто ж его знает?

— Так похож или нет? — нетерпеливо спросил Бубнов.

— Если вот это сбрить, — матрос указал на бороду, — то похож. Глаза, нос вроде его.

— А вы что скажете, Илья Тимофеевич?

— Да, вроде бы похож, — после некоторого раздумья сказал капитан. — Я ж с ним дружбу не водил, — и скосил взгляд на матроса. Потом поинтересовался: — Не скажете, по какой надобности вы его разыскиваете?

Повисла пауза. Бубнов правду говорить не хотел, а врать тем более.

— Простите, но сказать я не могу, дознание ещё не завершено.

На причале чиновника для поручений дожидались Мискин и Иванов. Стояли в сторонке двумя деревцами, выросшими посреди пустынного поля.

Бубнов пребывал в замешательстве. Капитан и матрос вроде опознали преступника, но это «вроде» всё портило. Филиппов всегда учил, что не должно оставаться никаких сомнений, и если есть хоть малейшее, то проверять необходимо более тщательно.

Оба сыскных агента застыли, ничего не спрашивая, просто смотрели на своего нынешнего начальника. А у Бубнова теплилась надежда, что сегодня, может быть, погоня за убийцей завершится.

— Вот что, дорогие мои агенты, — Иван Григорьевич посмотрел сначала на одного, потом на другого сотрудника сыскной полиции, — на подозрении у нас есть один господин, по приметам очень уж похож на нашего убийцу. Поэтому ты, Еремей, поезжай в адресный стол и там разузнай, где он проживает в нынешнее время. Запоминай: Ефим Иванов Капитонов, двадцати двух — двадцати шести лет, из Курской губернии, Новооскольского уезда, хутор Большой. Запомнил?

— Иван Григорьевич… — с обидой в голосе сказал Еремей.

— Помню я, как в прошлый раз, — дёрнул головой Бубнов, припоминая агенту, как тот приехал в адресный стол и позабыл фамилию человека, которого надо было разыскать. Мискин тяжёло засопел и покраснел от того, что начальник ему припомнил прошлый грех. — Давай я тебе напишу.

Бубнов написал в записной книжке данные Капитонова, вырвал листок и протянул Еремею.

— Не потеряй.

— Иван Григорьевич!.. — снова насупился Мискин.

— Если быстро разузнаешь, то ищи нас в Кузнечном переулке в доме… Хотя нет, поезжай сразу в сыскное, и там нас дожидайся.

— Некоторое время в вашем доме проживал некий Капитонов, — начал Бубнов.

— Был такой, — кивнул управляющий, — но съехал.

— Когда?

— Если не ошибаюсь, то, наверное, — он на миг задумался, — в феврале, а может, в марте.

— Случаем адрес не оставил, куда?

— Увы. Если вас интересует, то снимал он комнату в первом этаже, платил своевременно.

— Могу я посмотреть эту комнату?

— Иван… простите, запамятовал.

— Григорьевич.

— Иван Григорьевич, там давно живут другие люди, так что не могу вам посодействовать.

— Что вы о Капитонове можете сказать?

— Так ничего, я уже сказал, что платил он своевременно, без задержек, хотя плавал довольно много. Я недоумевал, для чего ему комната, если большую часть времени он в ней не жил? Тихий, не пил, не буянил. Такой незаметный. Что в море, что в комнате, никогда его не слышно.

— Может быть, кто-то к нему приходил? Родственники, приятели?

— Не знаю, вам больше Иван скажет.

— Кто такой? — насторожился Бубнов.

— Дворник.

— Значит, не знаете, куда он мог съехать?

— Не знаю.

— Хорошо, — Бубнов достал рисованный портрет. — Это Капитонов?

— Не могу сказать.

— Как так?

— Немного похож, но лицо у Капитонова мне всегда казалось круглее, а не такое вытянутое. Глаза — ну да, такие же впалые, брови, щёки… Ну, не знаю.

Бубнов тяжело вздохнул.

Дворник ничего нового не добавил. К Капитонову в гости никто не приходил. Жил, как волк-одиночка: придёт из плаванья — запрётся в комнате до следующего рейса. Жестокости какой за ним не наблюдалось. Но самое главное — на портрете жильца не опознал.

Бубнов хотел доложить о результатах Филиппову, но последнего на рабочем месте не оказалось — в срочном порядке выехал на происшествие на Разъезжей улице. Никто не мог толком ничего сказать, толковали о большом количестве трупов. Только через полчаса дежурный чиновник поведал Ивану Григорьевичу по большому секрету.

Рухнул шестиэтажный строящийся дом. На место трагедии выехал не только начальник сыскной полиции Филиппов, но петербургский градоначальник генерал Драчевский, полицмейстер, врачи, кареты скорой помощи.

Бубнову чиновник посоветовал туда пока не ехать.

Через час пришли новые сведения, и прозвучала фамилия Залемана, инженера, действительного тайного советника и крупного домовладельца, снискавшего печальную славу постройками, которые время от времени рушились.

Несчастливый дом начали строить весной прошлого года. На постройку дома, в котором проектировалось устройство мансардных помещений (что можно было приравнять к сооружению седьмого этажа), шло значительное количество старого кирпича и цемент в очень небольшой пропорции — ради экономии. В июне строительство наконец довели до крыши. Несколько недель тому начали устраивать подвальные помещения. А дней пять назад рабочие, предоставленные сами себе, производя выемку грунта, обнажили фундамент. Столбы начали осыпаться и дали большую трещину. Видя, что дело не ладится, рабочие решили подвести подпорки. Залеман на стройке не появлялся, и не у кого было спросить, что делать. Вот старший и решал сделать так, как считал нужным.

Часов в шесть утра рабочие, в основном крестьяне, по обыкновению встали на работу. Человек триста разошлись по рабочим местам по всем этажам. Ровно в восемь часов услышали какое-то странное потрескивание в каменном надворном здании. Левая часть здания начала заметно оседать. Этому не придали особого значения. В самом разгаре работ левая часть надворного здания покачнулась. Раздался треск, и вдруг со страшным шумом часть здания рухнула, увлекая за собой рабочих. Грохот был слышен за несколько улиц. Клубы песка и пыли окутали место трагедии. Падающие части рушащегося дома захватили с собой угол двухэтажного флигеля, возведённого посредине двора.

Среди рабочих, находившихся в других флигелях, поднялась паника. Толкая друг друга, они искали спасения и бежали на улицу. Через двадцать минут во дворе дома, ежеминутно рискуя быть убитыми, уже работали пожарные. Один за другим были извлечены из-под обломков девять изувеченных рабочих, труп десятого найден через несколько часов с размозжённой головой. При поименной перекличке не досчитались девяти плотников, восьми каменщиков и четырнадцати слесарей. Вначале Залеман заявил, что они сбежали со стройки, но потом их всех нашли под обломками.

Мискин явился ближе к вечеру. Хотя служащие долго продержали его в адресном столе, они всё-таки покопались в своём архиве. Выписали более ранние адреса Капитонова, нынешнего же не оказалось.

У Бубнова на лице появилась улыбка, в которой смешались множество чувств — от удовлетворения до неуверенности.

С одной стороны, в Капитонове «вроде бы» опознали искомого преступника, но сомнения оставались. Хотя с другой — он ненавидел женщин, в частности, из-за сбежавшей сестры, жил одиноко, друзей не имел, домой никого не водил. Вызывает подозрения? А как же! Его бы первым поставить в список и начать проверять.

Филиппов так и не появился. Видимо, слишком серьёзными оказались последствия трагического происшествия.

Но, как бы то ни было, действительный тайный советник Залеман наверняка опять выйдет сухим из воды, как бывало уже не раз, — слишком высоко сидят его покровители. Да бог с ними, вот убийцу девиц поймать нужно, пока ножом в людных местах размахивать не стал.

Филиппов сидел за столом, сложив руки перед собой, и внимательно слушал Бубнова. Вопросов не задавал.

— Таким образом, Владимир Гаврилович, фамилия нашего убийцы — Капитонов.

— Ты так уверен, Иван? — Филиппов чуть насмешливо посмотрел на собеседника.

— Его же опознали капитан и матрос!

— Но ты ведь сказал, что управляющий и дворник в доме, где он проживал, сомневаются. Значит, когда, ты говоришь, приходит второй пароход в петербургский порт?

— Завтра. Простите, Владимир Гаврилович, через два дня.

— Вот, — Филиппов постучал по столу, — когда ты убедишься, что… как второго фамилия?

— Радкевич.

— Если Радкевича не опознают, вот только тогда можно будет с уверенностью сказать, что мы выяснили имя преступника. А до той поры, любезный Иван, такого сказать нельзя.

— Но ведь… — под тяжёлым взглядом начальника Бубнов умолк.

— Проверишь и доложишь. А вот завтра бери своих наперсников и ищи мне по городу этого самого Капитонова. Если убийца он, то наверняка обитает в столице. Не верится мне, что он уехал куда-то. Им руководит жажда мести, а это чувство просто так не заглушить и в сторону не отодвинуть. Так что ищите.

— Может быть, я принесу больше пользы при дознании на Разъезжей? — робко спросил Бубнов.

— Нет, — резко бросил Филиппов и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Лучше в это… — он хотел произнести слово похлеще, но сдержался, скрежетнув зубами, — происшествие не вмешиваться. Понятно?

Бубнов вскочил, тяжёло задышав.

— Чего уж тут непонятного? Разрешите идти?

— Ступай.

На следующий день Бубнов с помощниками снова поехал в Кузнечный переулок. Что-то ему не понравилось в словах дворника. Вроде бы тот всё говорил с открытым сердцем, но чего-то не договорил. Что-то знает старик, но скрывает от полиции, хотя должен был бы первым прибежать к околоточному и доложить.

Иван Григорьевич окинул дворника внимательным взглядом с головы до ног и обратно. Насмешливо прищурив глаза, склонил голову к левому плечу, потом к правому.

— Вот что, старик, — произнёс тихим, но железным тоном, — то, что ты вчера мне не сказал, я всё равно узнаю, и тогда… Ну, ты знаешь сам, что тогда. Шутить вздумал с сыскной полицией?

Старик втянул голову в плечи и крепче сжал в правой руке метлу.

— Я что? Я ничего, — дворник, как побитая собака, заглядывал в глаза чиновнику для поручений. — Вы, господин хороший, спросили, я ответил.

— Во-первых, не господин хороший, а ваше благородие, во-вторых, ты должен был про Капитонова рассказать всё, что знаешь. А ты умолчал, — взор Бубнова упёрся в переносицу старика.

— Вы ж спросили…

— Я сам знаю, что спросил, — перебил дворника Иван Григорьевич.

— Ваше благородие, так я…

— Ты не крути, говори прямо и без экивоков.

— Я никому не говорил, но Фимка — племяш мой, вот я никому ничего и не говорил.

— Любопытно получается, — лицо Бубнова приняло озадаченное выражение. — Теперь давай по порядку.

— Как приехал он из деревни, так подфартило на пароход сперва кем-то там младшим устроиться, а потом и матросом стал. Вот и года три проплавал.

— Отчего из деревни уехал?

— Так сестра моя с ёйным мужиком в доме с детьми сгорели, остался только Фимка. Вот и подался ко мне. А я что? Дворник, мне рот лишний кормить нечем.

— Почему хозяину не сказал?

— Боязно мне было. Фимка после пожара каким-то нелюдимым стал, вот и не хотелось мне… Да что там, — он махнул рукой, — в деревне он ожениться должен был, да не судьба, девку за другого просватали. Кому погорелец-то нужен?

— Девка какой была?

— Красивая, если одним словом. Темноволосая… — У Бубнова ёкнуло сердце.

— Почему он съехал?

— Вот этого я не знаю, — покачал головой старик. — Приплыл на пароходе, собрал вещички — и был таков.

— И что, не сказал, куда уезжает?

— Говорил, что на юга податься решил, — там, мол, пароходов поболее, теплее, да и надоела столица.

— Когда он уехал?

Старик замялся.

— Когда?

— С неделю тому, — дворник с трудом подбирал слова, словно не хотел говорить, — видел я его на Стремянной.

— На Стремянной? — переспросил Бубнов.

— Да, у двадцать первого дома.

— Что он там делал? — то ли себя, то ли старика спросил Иван Григорьевич.

— Не ведаю, но я хотел подойти к нему, а он в дом со двора — шасть. Ну, я у тамошнего дворника спросил, он мне и сказал, что жилец в подвале комнату снимает.

— Ты к нему ходил?

— Нет, — снова покачал головой старик, — он сам не хочет, так что мне навязываться?

— С кем он приятельствовал? Кто к нему приходил?

— Кто его знает… — начал было старик, но осёкся и виновато взглянул на грозного сыскного начальника. — Пока жительствовал здесь, так никто к нему не приходил.

— Может быть, ты не приметил?

Дворник пожал плечами.

— Как он к женскому полу настроен был?

— После неудавшейся женитьбы всех изненавидел и никогда добрым словом не поминал.

— Так с кем приятельствовал? Может, говорил о ком?

— Сетовал, что хотел на другой пароход перейти, так его не взяли.

— На какой?

— Не помню я, название чудное, князь какой-то.

— Не «Князь Мстислав Удалой»?

— Точно так, этот самый «Удалой».

— Там у него приятель?

Старик опять пожал плечами.

Бубнов решил сразу же брать быка за рога и, не откладывая встречу с Капитоновым в долгий ящик, направился на Стремянную улицу. Благо всего несколько кварталов.

— Да, — сказал дворник дома номер 21, — проживает у нас такой молодой мужчина. Всегда хмурый и неприветливый. От одного его вида дрожь берёт, словно не человек он, а баба снеговая… Никто к нему не ходит… Служит где? Я ж у него не допытывался, деньги хозяину исправно платит, а нам какое дело до него. Живёт, никому хлопот не доставляет, и слава богу, не то, что некоторые… Сегодня? Нет, не видел его… Никуда он не уходил… Проведу, а окно вон там его.

Бубнов жестом указал Мискину — мол, стой там и жди, не полезет ли кто?

— Веди, — сказал дворнику.

Дома Капитонова не оказалось.

— И часто он так исчезает?

— Бывает день-два, а иной раз и три.

В комнате стояла узкая койка с тонким тюфяком, накрытым одеялом. При входе на стене было несколько крючков, на одном из которых висело тёмное пальто, на другом — гимназическая фуражка без кокарды. Стол и стул притулились у стены с окном, расположенным под самым потолком.

Под койкой обнаружился матросский сак с парой белья, туфлями и несколькими грязными сорочками.

— Где ж его теперь искать? — задумчиво сказал Бубнов, рассматривая комнату. — Придётся вам, господа, ждать его до вечера. Вдруг появится.

— Но… — начал Иванов и умолк, слегка заалев щеками, — не хотел показывать, что немного оробел. Всё-таки убийца… — Как тогда быть?

Еремей молчал.

— Если появится, сразу телефонируйте в сыскное, а сами, — Бубнов погрозил пальцем, — не лезьте. Наш малец опасен. Поняли?

— Что ж не понять?

— Сами сядьте у дворника в каморке и следите.

— Как же узнаем-то Капитонова?

— Вот портрет, — Иван Григорьевич протянул лист бумаги Иванову. — Я на доклад к Филиппову.

Начальника сыскной полиции на месте не оказалось. Вызван к градоначальнику, по секрету сказал дежурный чиновник, по вчерашнему трагическому происшествию. Откопали засыпанных, так оказалось почти сорок человек.

— Неужели этот Залеман опять выйдет сухим из воды?

— Как в прошлый раз.

— Но тогда погибших было человек пять? — спросил Бубнов.

— Шесть, и трое стали калеками.

Ждать пришлось до вечернего часа, когда Владимир Гаврилович прибыл от начальства, хотя и уставший, но не в подавленном настроении, как ожидалось. Он даже улыбнулся, когда встретил у дверей рабочего кабинета Бубнова.

— Проходи, Иван, и рассказывай. По хитрому лицу вижу, что есть результат.

— Как бы вам сказать, — начал издалека чиновник для поручений, — кое-что откопали в дебрях столицы.

— Садись и докладывай. — И, не дав сказать ни слова, добавил: — Может быть, чаю?

— Не откажусь.

Через пять минут разлили в чашки ароматную жидкость из принесённого дежурным чайника. Бодрящий запах разбудил желудок так, что заныло под ложечкой.

— Докладывай.

— Если коротко, то место, где обитает Капитонов, найдено.

— Сомнения исчезли, что искомый преступник — этот самый Капитонов? — между глотками чая спросил Филиппов. Бубнов тяжело вздохнул. — Вижу, что гложет что-то.

— Видите ли, Владимир Гаврилович, «Князь Михаил Тверской» заходил в некоторые порты, где были совершены убийства в указанные даты, уже после того, как Капитонов покинул судно.

— То есть он не мог там побывать в указанные дни?

— Да.

— Но он мог там оказаться, прибыв не на пароходе?

— Конечно, мог. Поездом всего-то несколько часов езды.

— Вот именно. Ты не установил, где он находится сейчас?

— Неизвестно. Я оставил в доме Иванова и Мискина, чтобы они телефонировали, когда появится Капитонов.

Филиппов откинулся на спинку стула, пожевал ус и посмотрел прищуренными глазами на Бубнова.

— Проверяй Капитонова, но не забывай про… Радкевича, — Владимир Гаврилович вспомнил фамилию второго матроса. — А может быть, в портрете узнают кого-то ещё.

— Я вот забыл сказать, что в комнате Капитонова висит чёрное пальто, такое, как описывают свидетели, — на лице Бубнова появилась улыбка, словно он неожиданно вспомнил забытое, но очень важное для дознания.

— Шляпа тоже там?

— Нет, гимназическая фуражка, а в шляпе он ходит, видимо, сейчас.

— Почему он тогда оставил дома пальто?

— Возможно, не хочет, чтобы его узнали по одежде. Ведь он в ней побывал во многих местах?

— Здесь что-то иное, — Филиппов дёрнул головой, ослабил узел галстука, словно ему не хватало воздуха, и повторил: — Здесь что-то иное. Говоришь, он мог побывать не во всех городах в отмеченные даты… — выражение озабоченности сменилось напускным равнодушием. — Я распоряжусь, чтобы вечером твоих орлов сменили другие. Как только его задержишь, сразу же вези в сыскное. И какой бы ни был час, зови меня. Понятно?

— Понятно.

— И не забудь про «Мстислава Удалого». Надо рассмотреть до конца все варианты.

Ночью Капитонов так и не появился в съёмной комнате. Следующий день тоже прошёл впустую.

Мискин и Иванов вновь заступили на вахту. Ночь прошла спокойно, только в третьем часу пополуночи Еремею показалось, что в комнате слабо мерцает свеча, словно её огонёк прикрывают ладонью. Он подошёл к окну, находящемуся сразу над дворовым покрытием, и заглянул внутрь, хотя знал, что виден изнутри, как на ладони.

Потом вернулся и сказал напарнику:

— Видимо, померещилось.

Утром Еремей позабыл об этом случае, но чуть позже вспомнил и доложил о нём пришедшему с проверкой Бубнову.

Иван Григорьевич отнёсся к сообщению со всей серьёзностью. Позвал дворника и запасным ключом (хозяин велел всегда таковой иметь под рукой, мало ли что) открыл замок.

Дворник с испугу ахнул, а у Бубнова подкосились ноги, и он едва не свалился прямо у порога.

Посредине комнаты висел молодой человек. Его язык вывалился изо рта. В комнате ощущался сильный запах мочи.

— У кого из жильцов есть телефон?

Дворник сказал.

Бубнов вышел, прикрыл дверь и бросил уже на бегу:

— Никому не входить и ничего не трогать, — и даже сумел погрозить кулаком Мискину с Ивановым. У тех от увиденного вытянулись лица.

Через полчаса приехал Филиппов.

— Ну, показывай, Иван, твоего найдёныша.

С начальником сыскной полиции прибыл эксперт, а спустя минуту или две — доктор Чиж с неизменным саквояжем.

— Это и есть наш петербургский мститель? — Корнелий Адамович склонил голову к правому плечу.

— Возможно, — уклончиво ответил Филиппов.

— Не выдержал, совесть замучила, — сказал кто-то позади.

Владимир Гаврилович поманил Мискина, который маячил у двери.

— Рассказывай, что здесь случилось.

— Ночью мы с Кондратом, то бишь с агентом Ивановым, вели наблюдение за комнатой. В два часа десять минут, я отметил по часам, в комнате замелькал огонёк, словно свеча горела. Я подошёл проверить, но ничего подозрительного не заметил. В это время и позже никто сюда и во двор не заходил.

— Значит, два десять, — Филиппов осмотрел комнату, прошёлся по ней и, пожевав ус, произнёс: — А свечи-то нигде нет, да и стул слишком далеко от тела.

— Владимир Гаврилович, везите этого молодца ко мне, — Чиж указал рукой на висевшего. — Сегодня к вечеру я пришлю вам отчёт.

Комнату обыскали после того, как одеревеневшее тело сняли и увезли на вскрытие. Почти ничего нового среди вещей не появилось — только странный моток верёвки, от которой был отрезан кусок острым ножом.

Филиппов стоял у входа и переступал с носков на пятки и обратно. Взгляд его бесцельно блуждал по стенам.

— Владимир Гаврилович, мы завершили.

— Хорошо. Нож не обнаружили?

— Нож? — удивился эксперт, потом понял, в чём дело. — Да, Владимир Гаврилович, от этого мотка отрезан кусок верёвки, на которой окончил свою жизнь Капитонов, но чем, неизвестно. Вы полагаете, инсценировка?

— Возможно, — сухо ответил Филиппов.

Всё говорило именно об этом: стул, верёвка, отсутствие свечи и ножа. Как верно заметил эксперт, кто-то хотел, чтобы в сыскной полиции сочли Капитонова убийцей и прекратили бы дальнейшее дознание. Ведь преступник мёртв, а значит, и дело завершено.

— Бубнов, — начальник сыскной полиции оглянулся в поисках чиновника для поручений, и тот через несколько секунд появился откуда-то из коридора.

— Владимир Гаврилович, звали? — поинтересовался он.

— Ты не забыл, что сегодня в порт приходит «Мстислав Удалой»?

— Но…

— Иван, живо в порт и там разузнай о Радкевиче, а заодно поинтересуйся — может быть, господин с портрета до сих пор служит на пароходе? На «Тверском»-то не узнали?

— Да, не узнали.

— Так что поезжай, и на всякий случай возьми с собою Мискина и Иванова. Вдруг придётся кого-то арестовывать.

Бубнов вышел их комнаты.

Вечером к начальнику сыскной полиции пожаловал доктор Чиж. Он не стал передавать отчёт через посыльного, а привёз его самолично.

— Владимир Гаврилович, если не читать то, что я написал, — Чиж опустил руку на стопку бумажных листов, которые он положил перед начальником сыскной полиции, — то кратко события можно изложить так. Повешенный вначале был оглушён то ли деревянной, то ли металлической дубинкой, завернутой в мягкую кожу. Об этом свидетельствует гематома на затылке убитого, скрытая волосами. Потом его чем-то задушили — на шее остались незаметная полоса. А уж вслед за этим Капитонова подвесили к крюку, на котором его обнаружили.

— Незаметная, говорите, — усмехнулся Филиппов. — Но вы же заметили.

— Я знал, где искать.

— Значит, кто-то нам прямо-таки подсовывает мнимого убийцу. Уж не настоящий ли?

— Вот это не в моей компетенции, уважаемый Владимир Гаврилович. Моё дело выяснить, как и что, дать вам заключение. А делать выводы — это по вашей части. Простите.

— Я понимаю, каждый должен делать то, что ему поручено. Давайте сюда ваш отчёт.

Передав отчёт Филиппову, доктор простился, надел шляпу и вышел прочь.

Глава одиннадцатая

Федот, да не тот, а если и тот, то не Федот

Когда Бубнов прибыл на причал, судно стояло пришвартованным. Пароход «Князь Мстислав Удалой» по виду не отличался от «Князя Михаила Тверского». Такие же размеры, тот же цвет, даже металлические буквы названий сделаны одним шрифтом.

Ивана Григорьевича сразу же провели к капитану, господину среднего роста, с морщинистым лицом и сединою в редких волосах. Он нервно теребил бородку и надувал губы.

— Чем могу быть полезен вашему ведомству? — спросил пароходный начальник, представившийся Егором Ивановичем, после того как Бубнов предъявил билет сыскного агента.

Иван Григорьевич достал из внутреннего кармана пиджака всё тот же портрет, который уже показывал многим.

— Посмотрите внимательно, не знаете ли вы этого господина?

Егор Иванович мельком взглянул на бумагу.

— Знаю, это наш бывший матрос Николай Радкевич.

— Бывший?

— Совершенно верно.

— Вы точно его признали, не спутали ни с кем?

— Нет. Не спутал, это точно он, — усмехнулся капитан. — Я много лет ходил с ним в рейсы и знаю его хорошо. Правда, в мае он покинул пароход.

— Значит, в мае? — переспросил Бубнов.

— Да, — подтвердил Егор Иванович.

— Не сказал, по какой причине?

— Может быть, кому-то из матросов сказал, они же не всегда на вахте. А я, к сожалению, не имею сведений.

— Если так… — Бубнов задумался. — С кем из матросов был дружен или просто приятельствовал Радкевич?

— Насколько я знаю, близко он ни с кем не сошёлся, но беседы-то они вели. Я могу вызвать нашего боцмана, может быть, он что сможет сказать.

— Хорошо.

— Простите, — сказал капитан после того, как вызвал боцмана, — а в чём замешан Радкевич?

— Сейчас рано об этом говорить, но поверьте, что в неблаговидных делах.

— Он что, революционер? — Лицо капитана вытянулось, и он сразу же представил себе кипы листовок, запрещённых газет, подпольной литературы, перевезённые на пароходе. Но потом успокоился и даже позволил себе улыбнуться, отбросив прочь такие мысли. Будь оно так, на судне давно появились бы господа в синих мундирах. А если их нет, то этот самый Радкевич замешан, скорее всего, в чём-то уголовном. Капитан повеселел — контрабанды у него нет, а если когда и провозилась, то по мелочи, ничего серьёзного.

— Скажите, а как Радкевич стал матросом? Ведь он был не подготовлен. Я не знаю, вначале он ведь должен был на пароходе стать юнгой, или как там у вас?

— Насколько помню, этот самый Радкевич обучался несколько лет в Одесской штурманской школе, но не окончил её, поэтому его и приняли матросом.

— Понятно.

— Егор Иваныч, звали? — в двери возникла рослая фигура, более походящая на медведя, чем на человека. Да и басовитый голос был под стать шаляпинскому.

— Звал, — откликнулся капитан. — Помнишь, у нас на судне служил матросом Николай Радкевич?

— Малахольный? — отозвался боцман.

— Почему малахольный? — повернул голову к вошедшему Бубнов.

— Так с головой у него того, — пояснил боцман и покрутил пятернёй в воздухе.

— Если он того, — удивился Иван Григорьевич, — то как его в матросах держали?

— Так матросом он был исполнительным и аккуратным, а вот по мыслям… — боцман замялся.

— Что — «по мыслям»?

— Ну, мысли у него были странные. Женщин он исчадием ада и причиной всего человеческого зла считал и говорил, что они на свете не должны вообще жить.

— Даже так?

— Не больше и не меньше. Ещё говорил, что сам он дворянского происхождения, но грязной работой на судне не брезговал.

— Радкевич этот был на пароходе с кем-то дружен, или откровенничал с кем?

— Сложно сказать, — почесал затылок боцман, скривив гримасу на лице. — Он кичился, что дворянин, и поэтому со всеми разговаривал свысока. Не любили его в команде, хотя работал он со всеми наравне.

— Кроме как о своём дворянстве, что-то рассказывал о себе? Где проживал? Где воспитывался?

— Я краем уха слышал, как Радкевич рассказывал, что он учился в кадетском корпусе, — боцман подумал и добавил: — Кажется, в Нижнем Новгороде. Могу заблуждаться, но вышла там неприятная история, и лет в четырнадцать-пятнадцать его выставили за дверь. Вот с этих пор у него ненависть ко всем женщинам. И болтал он много о ком-то в Англии, что, мол, он белый свет от падших женщин избавлял. Вот, говорил, и в России пора такому человеку объявиться.

— А говоришь, ничего не знаешь, — усмехнулся Бубнов.

— Так по пьяному делу чего не скажешь? — пожал плечами боцман. — Иногда в сердцах кинешь: «Убью!», — так ведь не собираешься этого делать. Так и здесь — мало ли выпивший болтает?

— Но с другой стороны, что у тверёзого на уме, у пьяного на языке.

— И то верно.

— Что ещё он говорил?

— Про какого-то Кровяника говорил, что тот скоро появится в столице, тогда никому покоя не будет. — Боцман расширенными глазами посмотрел на чиновника для поручений. — Неужто он?

— Где он в Петербурге жил?

— Кто ж его знает? Мне он не говорил.

— А другим?

— Поспрашивать? — Боцман посмотрел на капитана, тот молча кивнул.

Воцарилась звенящая пустота. Капитан с интересом посматривал на чиновника для поручений. Ему ещё не приходилось иметь дело с сыскной полицией, только с обычной.

— Иван Григорьевич, скажите, что натворил Радкевич?

Бубнов хотел что-то сказать, но сдержался. Потом всё же не вытерпел и произнёс:

— Радкевич подозревается в убийстве. Но, как вы понимаете, я сообщаю вам об этом конфиденциально — как капитану судна, на котором плавал этот господин.

— Вот тебе и дворянин.

— В каждом правиле есть исключения, — философски заметил Иван Григорьевич, — и в любом сословии встречаются мошенники и убийцы.

— Не смею возражать, ибо полностью с вами согласен. Но как же так?.. Может быть, это трагическая случайность? Я, конечно, не общался близко с Радкевичем, но он всегда мне казался рассудительным малым. Как говорил боцман, встречались в бывшем матросе, — капитан сделал акцент на «бывшем», — некоторые странности, но чтобы он бросался на кого-нибудь с ножом у меня на судне — такого не было.

— Вы же знаете, что в голову соседу не влезешь. У каждого свои мысли и чаяния, не всегда нам понятные.

— Ваша правда.

— Стало быть, вы ничего за своим матросом не замечали?

— Бывшим матросом, — капитан поднял указательный палец вверх и примирительным тоном добавил: — нет, Иван Григорьевич, я ничего не замечал.

— Пусть будет бывшим, — согласился Бубнов. — Вы опасаетесь, что журналисты напишут об этом?

— Иван Григорьевич, приятного мало, если будет упомянут мой пароход.

Ответить чиновник для поручений не успел — в дверном проёме снова появился боцман с непроницаемым лицом, хотя глаза его заметно потускнели.

Капитан кивнул — мол, докладывай.

— Матросы рассказали, что Радкевич с ненавистью вспоминал не только кадетский корпус, где он обучался, но и сам Нижний Новгород. И всегда с удовольствием читал о криминальных происшествиях в газетах, особенно когда жертвами становились женщины. Упоминал, что некоторое время он, дворянин, вынужден был обитать в ночлежке то ли на Гончарной, то ли на Полтавской. Вот этого вспомнить не могли.

— Он с кем-нибудь приятельствовал на корабле?

— Нет, — покачал головой боцман, — хотя несколько раз его видели с матросом с «Михаила Тверского», фамилию вспоминали, но не смогли…

— Может быть, Капитонов? — быстро подсказал Бубнов.

— Точно, — обрадовалсябоцман. — А мы гадали — Касаткин, Петров, Тонкин… а он точно — Капитонов.

— Значит, больше вам добавить нечего?

— Всё как есть.

— И никто Радкевича в городе в последнее время не видел?

Боцман отрицательно покачал головой.

— Благодарю за сведения. Только, — Бубнов посмотрел на капитана, — как мы с вами договорились, никому ни слова.

Чиновник для поручений при начальнике сыскной полиции поспешил в отделение, чтобы доложить Филиппову о результатах дознания на пароходе «Князь Мстислав Удалой».

Владимир Гаврилович запирал дверь рабочего кабинета. Увидев Бубнова, он выпустил ключ, оставив его в замке.

— Со щитом или на щите? — Озабоченное выражение не сходило с лица начальника сыскной полиции, глаза смотрели устало и почти безнадёжно.

— Он, — коротко произнёс Иван Григорьевич.

— Радкевич, Капитонов или ещё кто?

— Радкевич.

— Значит, он — наш гений зла.

— Именно.

— Кому из команды ты предъявлял портрет?

— Капитану и боцману, но, думаю, и остальные, когда надо будет, опознают.

Филиппов тяжело вздохнул, потом спросил:

— И они не имеют сведений о том, где он обитает?

— Не имеют, как и матросы с корабля. Говорят, что был, как выразился боцман, малахольным и не слишком общительным. Держал тех, с кем служил, на расстоянии. Ни с кем близких отношений не поддерживал, ненавидел весь женский род. Радовался, когда читал в криминальных происшествиях об убийствах, в особенности молодых женщин.

— Значит, всё-таки банальная месть?

— Видимо, — согласился Бубнов. — Он часами упивался описаниями убийств. И след, по всей видимости, тянется из Нижнего Новгорода.

— Он оттуда?

— Проходил обучение в кадетском корпусе, из которого его исключили.

— За какой проступок?

— Радкевич не слишком откровенничал на эту тему. После этого он обучался в Одесской штурманской школе.

— Одесса далековато находится, хотя… я запрошу полицию о нашем герое. Теперь же остаётся Нижний Новгород. — Филиппов задумался, пожевал губами. Затем в упор взглянул на Бубнова. — Вот что, друг мой ситный, собирайся и поезжай туда. Вначале посетишь кадетский корпус, поговоришь с директором. Возможно, что-то прояснится в поведении Радкевича.

— Что я могу им рассказать?

— Директору — всё, что мы знаем. Я не думаю, чтобы это повлияло на ход нашего дознания. Наоборот, приобретём новые сведения.

— Понял.

— Потом, там, может быть, живут родственники. А они, между прочим, могут получать от него весточки.

— Хорошо, — обрадовался Иван Григорьевич, понимая, что в столице он найти Радкевича не сможет — ведь неизвестно, где искать. — Разузнаю всё.

— Тогда с богом.

Добраться из столицы до Нижнего Новгорода можно было только одним путём — через Москву, поэтому уже вечером Иван Григорьевич сидел в вагоне синего цвета и упивался прелестями путешествия первого класса. Правда, пришлось доплатить из собственного кармана восемь целковых, но трата стоила того. Тишина, нет такой толкотни, как в третьем, чистота и приличная публика, которая не будет дышать в лицо чесночно-водочным запахом. Хотелось просто отдохнуть от повседневных забот сыскного дела и приехать в город полным сил и энергии.

По прибытии в город Бубнов не стал расхолаживаться. Благо на дебаркадере он оказался в девятом часу утра. И сразу же направился в нижегородский кремль, где высоко над Волгой, почти в самом центре, среди древних кирпичных стен и башен, покрытых мхом, величаво раскинулось буро-красное здание Аракчеевского кадетского корпуса. Фасад здания выходил на площадь, на которой возвышался кафедральный собор, корпусная церковь и казенные здания. У главного входа на идущего смотрели четыре медные позеленевшие пушки времён Александра I на деревянных лафетах с большими гербами графа Аракчеева и девизом «Без лести предан».

Директор кадетского корпуса, генерал-майор с длиной фамилией Войшин-Мурдас-Жилинский был среднего роста, статью не выделялся. Усталые глаза смотрели недобро из-под тонких бровей, лицо, казалось, ничего не выражало, только при разговоре шевелились густые усы. Кожа головы просвечивала сквозь пряди редких волос.

Леонид Паулинович принял Бубнова не сразу, вначале заставил дожидаться в приёмной, где кроме гостя из Петербурга и адъютанта, принявшего вид занятого человека, никого не наблюдалось. Офицер исподтишка посматривал на столичного гостя, строя догадки — какая же надобность привела последнего в город.

Адъютант посмотрел на напольные часы, отмечающие ударом каждую четверть, поднялся и, подойдя к двери, громко произнёс:

— Господин генерал вас ждут, — и отворил дверь.

Леонид Паулинович поднял на вошедшего глаза, не вставая из-за стола. Поздоровался:

— Чем могу служить? — голос у него был тихий и совсем не похожий на поставленный командный.

Бубнов вкратце поведал, что его привело в столь отдалённые от столицы края. По мере продвижения повествования интерес Войшина-Мурдаса-Жилинского к рассказу повышался, в глазах даже появилась некоторая заинтересованность.

— Вы уверены, что сие сотворил наш бывший кадет?

— У нас нет никаких сомнений. Есть неоспоримые доказательства, что убийства — его рук дело.

— Н-да, — генерал не выдержал, поднялся и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Стало быть, здесь в нём сразу распознали подлеца.

— Вы о нём можете что-нибудь рассказать?

— Простите, э-э-э…

— Иван Григорьевич.

— Видите ли, Иван Григорьевич, лично я этого кадета не помню — он был исключён из корпуса до моего прихода на должность директора. Но я посодействую вам и дам возможность побеседовать с теми, кто находился здесь, когда этот Радкевич учился в стенах заведения.

Леонид Паулинович вызвал адъютанта и приказал найти инспектора классов полковника Халтулари, служившего при кадетском корпусе восемнадцатый год. Аркадий Аркадинвич, несмотря на кавказскую фамилию, оказался совершенно славянской внешности, правда, с чёрными угольками глаз.

— Леонид Паулинович, вызывали? — спросил он окающим говором.

— Аркадий Аркадиевич, разрешите представить вам нашего гостя. Чиновник для поручений при начальнике сыскной полиции столицы господин Бубнов, — отрекомендовал петербуржца генерал.

— Полковник Халтулари, — представился вошедший.

— Можно просто Иван Григорьевич, — улыбнулся Бубнов.

— Аркадий Аркадиевич, — пожимая руку гостя, посмотрел в глаза сыскного агенту полковник.

— Вот и прекрасно. Если с официальной частью завершили, то давайте, господа, перейдём к делу, с которым к нам пожаловал Иван Григорьевич.

Во второй раз пришлось Бубнову пересказывать историю петербургского убийцы.

— Однако, — после того, как чиновник для поручений умолк, подал голос полковник. — И вы подозреваете, что Радкевич, бывший наш кадет, причастен ко всему, о чём вы поведали?

— В этом нет никаких сомнений.

— Значит, вы не знаете, в каком году он вынужден был покинуть корпус?

— Аркадий Аркадиевич, для этого я вас и пригласил.

Полковник свёл брови, закрыл глаза и щепотью левой руки помассировал переносицу. Так он стоял с минуту, потом указательным пальцем провёл по губам и произнёс:

— Если не ошибаюсь…

Но Леонид Паулинович шёпотом перебил его и, обращаясь к Бубнову, сказал:

— Аркадий Аркадиевич — ходячая энциклопедия нашего корпуса.

— В году девятьсот втором произошла у нас пренеприятнейшая история. Виновником был кадет… — полковник опять задумался, потом продолжил: — Николай Радкевич, точно, Николай Радкевич, тот, кем вы интересуетесь. Скандал нам удалось замять, но этому самому Радкевичу пришлось покинуть стены нашего заведения. Так вот, ему в ту пору было, — опять пауза, — совершенно верно, четырнадцать лет. Так вот, этот мальчишка был соблазнён, но не молодой девицей, как можно было бы подумать, — отнюдь. Его соблазнила женщина лет тридцати, которая решила иметь в рабах мальчика. Так вот, спустя некоторое время выяснилось, что сия фурия зарабатывала исключительно своим телом. Он ей надоел, и эта гетера отослала мальчишку прочь. И однажды он узнал, что эта женщина ко всему прочему заразила его сифилисом. Радкевич сбежал из корпуса и напал на неё с ножом. Только благодаря новому её ухажёру, который оказался постарше Радкевича и покрепче телом, заломил мальчишку и отвёл в полицейский участок. Разгореться скандалу не дал ваш предшественник, Леонид Паулинович. В то время нас посетил Великий князь Константин Константинович. Сами понимаете, что такое происшествие не украсило бы корпус, пользовавшийся особым расположением высокопоставленной особы.

— Печальная история, — отозвался Бубнов. — Я понимаю, что по прошествии лет некоторые подробности забылись, но постарайтесь вспомнить о дальнейших судьбах героев драмы.

— Некоторых помню. Радкевич не стал возвращаться в родные места, а сбежал куда-то на юг, кажется, в Одессу. А вот женщину постигла печальная судьба. Её нашли со множеством резаных и колотых ран в собственной постели.

— Убийцу поймали?

— Да, его обнаружили с ножом в руке в той же комнате, но он, насколько я помню, отрицал причастность к убийству. Говорил, что его опоили, но тогдашний прокурор не поверил ни единому слову и отправил беднягу прямиком на Сахалин.

— В каком году произошло сие трагическое происшествие?

— В девятьсот четвёртом.

— Радкевич больше не появлялся в городе?

— Увы, Иван Григорьевич, не могу знать.

Бубнов задумался.

— Значит, о дальнейшей его судьбе вам не известно?

— Ничего.

— Не остались ли у вас адреса близких родственников Радкевича?

— Если Леонид Паулинович позволит, — полковник вопросительно посмотрел на директора, тот кивнул — мол, помогите гостю. — Я распоряжусь, чтобы нашли.

Через десяток минут Иван Григорьевич держал в руках бумагу, на которой значилось: «Деревня Софьино Курлаковской волости Княгининского уезда».

— Этот адрес был указан при поступлении Радкевича в корпус. Насколько я помню, именно там находилось имение его родителей.

— Благодарю, — глаза Бубнова загорелись. Наконец-то появилась возможность посетить место, где воспитывался будущий убийца, поговорить с близкими родственниками. Но всё оказалось несколько иначе.

Иван Григорьевич с относительным комфортом доехал на поезде до станции Суроватиха. Правда, уже не первым классом, а третьим. Потом трясся на тарантасе семьдесят пять вёрст по рытвинам и ямам, глотая мелкую пыль и проклиная тот час, когда собрался в имение Радкевичей. Но оказалось, что в том же девятьсот четвёртом, когда произошла трагедия с любовницей Николая, драматическое происшествие не миновало и деревню Софьино. Родители бывшего кадета скончались в одночасье от одной и той же причины — подозревали, что они были отравлены, но эти подозрения так и остались подозрениями — местный эскулап ничего в желудках убиенных не обнаружил. Имение досталось старшему сыну в бозе почивших, а он, в свою очередь, прервал всякие сношения с Николаем, продал доставшийся дом и уехал искать счастья за границу. Таким образом, Бубнов ничего нового в имении не узнал. Его радушно принял новый хозяин и даже выразил желание задержать нежданного гостя на несколько дней, но Иван Григорьевич откланялся и поехал обратно в Нижний Новгород, считая, что бездарно потратил время.

В город чиновник для поручений вернулся на следующий день, уставшим и чувствующим себя дряхлым стариком. Ничего не хотелось. Он даже не стал толком ужинать — едва притронулся к жаркому, выпил стакан горячего чаю и завалился в кровать. Утром его разбудил громкий стук в дверь. Бубнов спросонья не понял, где находится, а когда окончательно проснулся, торопливо натянул рубашку и штаны, открыл дверь.

Перед ним стояла массивная фигура. Казалось, что она не сможет втиснуться в двери, не разрушив их.

— Здравия желаю, ваше высокородие, — полицейский приложил руку к козырьку фирменной фуражки.

Бубнов удивлённо вскинул брови, но кивнул в ответ на приветствие.

— Простите за вторжение, но мне телефонировал полковник Халтулари о том, что вы интересуетесь их бывшим кадетом Радкевичем и убийством Марьи Ивановой.

Иван Григорьевич опять кивнул, потом спохватился, отступил в сторону и сказал:

— Проходите.

— Брагин, — представился гость и добавил: — Дмитрий.

— Бубнов, Иван Григорьевич, — последовал ответ.

— Так вот, тогда в девятьсот четвёртом мне пришлось принимать участие в дознании об убийстве господином Лапшиным мещанки Ивановой. Дело было громкое, газеты долго печатали подробности, хотя таковых было немного. Лапшина нашли с окровавленным ножом в руке на месте преступления.

— Кровь была только на ноже?

— Да что вы! Почти вся комната в крови. Её, бедняжку, он начал резать, когда она находилась в сознании, и резал всю ночь.

— Неужели криков никто не слышал?

— Может, кто и слышал, но только мычание или хрипы. Рот у неё, — полицейский показал на себе рукой, — был заткнут куском простыни и завязан косынкой.

— Он что, вина хлебного перепил?

— В том-то и дело, что нет. Лапшин пытался оправдаться, но дело случилось громкое, а тогдашний прокурор должен был скоро уехать из Нижнего в Москву, поэтому так завертелось, — полицейский махнул рукой. — Нашли с ножом у убиенной, вот и все доказательства.

— А вы?

— А что я? Мне велели молчать, вот я и молчал, — в голосе Брагина послышалась нотка досады.

— Понятно. Так вы думаете, что её убил кто-то другой?

— И тогда подозревал, и сейчас мне так кажется. Раны, как нам поведал эксперт, нанесены слева направо, а Лапшин левшой был. Да и причины мы не нашли, почему он так обозлился на Иванову. Так в догадках по сию пору теряюсь, кто её, сердешную, так изувечил.

— Случаем не была ли Иванова стройного сложения, невысокого роста и с тёмными волосами?

— Чёрными, — кивнул полицейский.

— Да, вот откуда всё пошло, — Бубнов сжал губы.

— Простите? — спросил гость.

— Я знаю вашего убийцу, но, увы, ни разу его не встречал.

— Неужели? — полицейский буравил Бубнова изумлённым взглядом. — И кто таков этот изверг?

— Николай Радкевич.

— Не может быть. Его и в городе тогда не было.

— Вы его искали?

— Нет, — покачал головой гость, — мы и представить себе не могли, что это его рук дело. После скандала, учинённого им перед приездом Великого князя Константина Константиновича, Радкевич сбежал куда-то на юг. Родитель его, ныне покойный, тогда разыскать его хотел, но так и не сумел. Умер, бедный, не повидав младшего сына.

— Вы не знаете, где сейчас живёт брат Николая?

— Никита?

— Возможно, и Никита.

— В Москве, на Покровке. После смерти родителей продал имение и открыл магазин, начал вести дела то ли с французами, то ли с германцами. Открылась в нём торговая жилка, вот и процветает.

— Значит, на Покровке?

— Именно там.

— Братья ладили между собой?

— Ходили слухи, как кошка с собакой. — Никита, когда умерли родители, был с ними?

— В тот день он уехал по делам в Москву. Я почему знаю — мне местный исправник говорил, что сперва Никиту держали в подозрении, но потом, когда эксперт ничего в желудках не обнаружил, подозрения сняли. Умерли Радкевичи, как было написано в заключении, по этой, как её, бес…

— Естественной, — подсказал Бубнов.

— Именно, естественной причине.

— Значит, Николая в ту пору никто не видел?

— Не могу в точности утверждать. Вот всё, что меня просил вам рассказать Аркадий Аркадиевич.

— Вы давно знаете полковника Халтулари?

— С девяносто третьего, — полицейский улыбнулся. — Вышла тогда одна история, но к делу Радкевичей отношения не имела.

Когда Брагин ушёл, Иван Григорьевич сел в кресло. О самом преступнике сведений накопилось достаточно, не зря чиновник для поручений Бубнов (он сам улыбнулся собственным мыслям) прокатал не только казённые, но и свои кровные деньги. В Нижнем Новгороде узнал всё, что возможно. Теперь в Москву — посетить Никиту Радкевича. Может быть, у него сохранилась весточка от брата или он знает, где проживает Николай. Надежд на обретение адреса было немного, но стоило испытать судьбу. А вдруг!

Никита, на счастье Ивана Григорьевича, оказался в Москве и даже принял сыскного агента в собственном доме в три этажа.

Радкевич, несмотря на тридцать с лишком лет, был невероятно толст, имел круглое лицо с маленькими щёлками глаз, одутловатые нездоровые щёки и маленький нос, чужеродным предметом выделявшийся над пухлыми красными губами. Он принял чиновника для поручений в рабочем кабинете. Проворно вскочил и с нескрываемым интересом посмотрел на полицейского из самой столицы, гадая, что последнему понадобилось в московских краях.

После того как оба представились друг другу, Радкевич с жаром пожал полицейскому руку и указал на стул.

— Прошу, господин Бубнов. Признаться, мне крайне любопытно, что же понадобилось сыскной полиции самой столицы, — он ткнул указательным пальцем вверх, — от меня, бедного торговца?

— О бедности я бы не говорил, — улыбнулся Иван Григорьевич, обводя глазами кабинет.

— Не сибаритствуем, но и с голоду не пухнем, — Никита похлопал ладонью по животу.

— Не беспокойтесь, Никита Иванович, я не по вашу душу. Уменя совсем другие интересы, и связаны они с вашим братом Николаем.

Лицо Радкевича сразу же осунулось, глаза вспыхнули непонятным блеском и мгновенно погасли. Он сжал губы и, собравшись с духом, осипшим голосом произнёс:

— Что он опять натворил?

— Об этом позже. Скажите, когда вы его видели в последний раз?

— В конце мая или в начале июня.

— Он был у вас?

— Заезжал, — сказал Никита тоном, не выражающим особого удовольствия.

— Позвольте полюбопытствовать, по какой надобности?

— За своей частью наследства.

— Он что-либо говорил, рассказывал?

— Нёс какую-то чушь про жизнь, женщин, обиды. Я так толком и не понял ничего из его речей.

— Вы выплатили его часть наследства?

— До последней полушки, — со злостью произнёс Никита.

— И он ничего не говорил о своих планах на будущее?

— Я не прислушивался, мне это было неинтересно. Наши пути с братом давно разошлись, — хотя после его визита ко мне звать братом этого… эту… ну, право, не хочется.

— Хорошо, но что-нибудь вы запомнили?

— Он собирался взять внаём меблированную квартиру в столице.

— Не говорил, где?

— Он несколько раз упомянул Знаменскую площадь, — Никита умолк, опустив глаза, потом пристально посмотрел на Бубнова. — Иван Григорьевич, вы можете мне сказать, в чём он замешан?

— Простите, но сейчас не могу. Пока идёт дознание, не имею права.

— Но всё-таки, Иван Григорьевич? — спросил собеседник тоном избалованного хорошей жизнью человека.

— Могу сказать только одно: Николай стал очень опасен, и если он снова появится у вас, то постарайтесь его ничем не раздражать и сразу же посылайте за полицией.

С Николаевского вокзала Бубнов направился прямиком на Офицерскую, хотя был ужеседьмой час.

Извозчик, понукая лошадь, домчал до дверей сыскного отделения довольно быстро, а пока ехали, сыпал шутками — видимо, хотел получить, кроме оговоренной платы, на чай.

В комнате сыскных агентов Иван Григорьевич выпил чаю с сушками, пока ждал прихода начальника. В ответ на вопросы агентов и дежурного чиновника только загадочно улыбался.

Владимир Гаврилович появился в отделении ровно в девять часов — в отутюженном пиджаке, белоснежной рубашке, воротник которой был взят в плен изящным галстуком с булавкой, украшенной драгоценным камнем. Увидев Бубнова, он жестом пригласил его в кабинет.

В рабочем кабинете ощущалась лёгкая прохлада — солнце заглядывало сюда только во второй половине дня.

Иван Григорьевич передёрнул плечами — после тёплого помещения он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Вижу, что на щите, — довольно произнёс Филиппов. — Рассказывай.

Бубнов говорил медленно, подбирая слова и иногда поглядывая на начальника, чтобы понять, какое впечатление производит на Владимира Гавриловича его рассказ. Но ничего не мог определить. Лицо Филиппова застыло непроницаемой маской, не выдавая ни единой эмоции. Он не задал ни единого наводящего вопроса, только пару раз хмыкнул. Но Бубнов решил, что это не связано с повествованием.

— Ты уверен, что убийство Марьи Ивановой — дело рук нашего знакомца?

— Никаких различий в нижегородских и наших убийствах нет, скорее всего, одна и та же рука держала нож и наносила удары. Только в первом случае Николаю Радкевичу было шестнадцать лет, и он только начал развивать идею о том, что женщины — вселенское зло.

— Он имеет какое-либо отношение к смерти родителей?

— Я не буду удивлён, если такое предположение окажется верным.

— Может быть, Никите Радкевичу не хватало денег на магазин? Очень уж вовремя он покинул родительский кров.

— Возможно, и так. Но не было ли у Николая намерения навлечь на брата подозрения?

— Напрашивается ещё одно предположение, — дополнил Бубнова Владимир Гаврилович, — не хотел ли Радкевич-младший избавиться от всех одним махом?

— О таком варианте, честно говоря, я не думал, — признался Иван Григорьевич.

— Опыт приходит со временем, — заметил Филиппов. — Первое безнаказанное преступление ведёт к потере чувства реальности, и преступник начинает ощущать свою исключительность. Вот, — и он протянул Бубнову заполненный бланк телеграммы, — почитай.

Иван Григорьевич взял лист бумаги и пробежал первые строки.

— Из Одессы?

— Как видишь.

Телеграмма была небольшой, но некоторые фразы врезались в память занозами:

«По Вашему запросу агентами сыскной части Одессы проверен нижеуказанный господин… Николай Радкевич в сентябре 1906 года был отчислен из штурманской школы за недостойное поведение, связанное с женщиной… В том же месяце он убыл, по словам начальника школы, в Санкт-Петербург… Более Радкевич в Одессе не появлялся…».

— Скандал, связанный с женщиной, — усмехнулся Бубнов. — Не удивлюсь, если она была невысокого роста и с тёмными волосами.

— Я тоже такого мнения.

— Владимир Гаврилович, я голову сломал, где его можно найти, но больше не могу ничего придумать.

— Ты же упоминал слова брата Радкевича о том, что Николай собирался брать квартиру внаём около Знаменской площади, благо наследство он получил, поэтому деньгами располагает.

— Мне продолжить искать его там?

— К сожалению, у нас в дознании не только дело Радкевича, но и другие. Преступники не подались в далёкие края, поэтому будешь заниматься другими.

— А Радкевич?

— Он либо себя проявит, либо исчезнет из столицы.

— Владимир Гаврилович, но ведь…

— Я всё понимаю, Иван, но мы ищем не одного преступника, и если бы занимались каждый раз только одним, то когда б мы ловили всех остальных? Подумай об этом. Сейчас иди отдыхай.

Глава двенадцатая

Дорога одна, но тропинок много

Перед Бубновым сидел человек лет тридцати с мутным взглядом и трясущимися руками. Он пытался смотреть в одну точку, но его подводили глаза — никаким образом не хотели фокусироваться. Поэтому он периодически подносил руку к лицу и щипал себя за щёку.

— Ваше имя? — спросил молодого человека Иван Григорьевич.

— Алексей Иванов, — мужчина сглотнул скопившуюся слюну и облизнул губы, — Смирнов.

— Расскажите подробно, что с вами стряслось на вокзале?

— Дикое происшествие, я даже подумать о таком не мог.

— Вы, Алексей, не торопитесь, — Бубнов положил руку на плечо молодого человека, — я внимательно вас выслушаю и постараюсь помочь. Вы рассказывайте, не молчите.

— Однако, рассказывать нечего. Вчера в Николаевском вокзале я сидел на скамье в ожидании своего поезда. В последнее время я проживаю на даче. Так вот, сижу, читаю газету. Тут подсаживается ко мне прилично одетый господин в шляпе и с тростью и предлагает посидеть в буфете за фужером вина.

— Почему вина? — перебил Иван Григорьевич.

— Я, кроме вина, никаких спиртных напитков не потребляю, — пояснил потерпевший.

— Он сразу предложил вам выпить вина?

— Да, — устало произнёс Алексей, — сразу.

— Продолжайте.

— До поезда оставалось время, и я подумал, почему же не скоротать его за фужером французского вина. Поэтому и согласился. Сели за столик, буфетчик принёс бутылку вина.

— Простите, что буду перебивать, но мне важны всякие мелочи и детали. Они нужны для разыскания преступника.

— Я понимаю.

— Как я понял, вы ничего не заказывали, а буфетчик сам принёс вино?

— Именно так.

— Вас не смутило, что и незнакомый человек, и буфетчик знают ваши предпочтения?

— Тогда нет, я был расстроен, что поссорился с братом из-за отцовских денег. Иван считает, что я слишком беззаботно их транжирю.

— Это не так?

Молодой человек из бледного стал пунцовым и хрипло выдавил:

— Так.

— Что было далее?

— Мы выпили по одному фужеру…

— Кто наливал в фужеры?

— Буфетчик.

— О чём вы говорили?

— Ни о чём, я даже не могу припомнить ни слова. Так, общие фразы о погоде, о сложностях жизни.

— Что было потом?

— У меня зашумело в голове, ноги стали ватными…

— И это вас не насторожило?

— У меня с утра маковой росинки во рту не было, и я списал всё на голод. Мой собеседник предложил выйти на свежий воздух. Вот что случилось потом, я вспомнить не могу — словно ножом отрезало. Я не помню, как лишился чувств. Вот оттуда меня и привезли к вам.

— Что у вас пропало?

— Денег десять тысяч, пять векселей по пятьсот рублей, накладные на товар… Я занимаюсь торговлей, — пояснил Смирнов. — Да, и ещё паспорт.

— Кто знал, что при вас будет такая крупная сумма денег?

— Брат, — пожал плечами Смирнов. — Вы что, думаете, это он подстроил такую каверзу? Нет, нет и нет. Он — порядочный человек, иногда бывает ко мне несправедлив, но это семейное, и он никогда не стал бы заниматься такими делами.

— Вы не кипятитесь, господин Смирнов, — успокаивающим тоном произнёс Иван Григорьевич, — вашего брата никто не обвиняет. Но подумайте сами, кто мог знать, что вы предпочитаете вино другим спиртным напиткам? Он? — Алексей кивнул головой. — Кто знал, что при вас будет столь крупная сумма денег? Он? — потерпевший снова кивнул в знак согласия. — Кто знал, каким поездом вы поедете за город? Он?

— Ну, не верю я, чтобы Иван решился из-за столь ничтожной суммы… — Смирнов приложил руку к груди. — Да, поверьте, для нашего капитала это не столь большая сумма, чтобы он марал руки. Ну, не верю я! — потерпевший преображался на глазах. Болезненное состояние уходило, взгляд светлел.

— Знать всё не дано никому, — прикрыв глаза, ответил Бубнов. — Значит, вы отказываетесь подозревать брата?

— Ка-те-го-ри-че-ски! — по слогам произнёс Алексей.

— Хорошо, вам виднее. Тогда скажите, сколько лет вашему брату?

— Сорок два.

— Он имеет детей?

— Да, двух дочерей и сына.

— Сколько лет сыну?

— Вот вы опять!.. — вспылил Смирнов и отвернулся.

— Простите, я не должен исключать из подозреваемых никого из ваших близких, в том числе и семью вашего брата.

— Хорошо. Его сыну семнадцать.

— Он мог знать, что его отец выдал вам наличные деньги?

— Мог, — раздражённо ответил Алексей.

— Из прислуги кто мог видеть, как брат даёт вам деньги?

— Господин полицейский, — раздражение у потерпевшего не проходило, — если вы не хотите заняться вокзальными преступниками, то так и скажите. Чёрт с ними, с этими деньгами…

Раздался стук в дверь, и сразу вслед за тем, не дожидаясь приглашения, в допросную камеру прямо-таки влетел господин высокого роста, в котелке и расстегнутом пиджаке.

— Где он? — с порога спросил новоприбывший обеспокоенным тоном. — Алексей, — он подскочил к потерпевшему и начал ощупывать его руки, — ты как себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Смирнов.

— Мне телефонировали… я совсем… Господи, слава богу, что ты жив.

Вслед за Иваном, братом потерпевшего, вошёл бледного вида юноша, который вначале бросил испуганный взгляд на Бубнова, а уж потом на дядю.

— Что произошло, Алексей?

— Иван Иванович, если не ошибаюсь, — обратился чиновник для поручений к вошедшему.

— Совершенно верно, Иван Иванович Смирнов, — отрекомендовался тот.

— Иван Иванович, ваш брат не пострадал, только лишился некоторой суммы денег, — Иван Григорьевич украдкой поглядывал на юношу, который втянул голову в плечи и испугано смотрел на сыскного агента.

— Деньги — не главное, дело житейское и наживное, а то, что Алёша жив, — это и есть наилучшая весть, слава богу, — Смирнов-старший перекрестился.

— Иван Иванович, не могли бы вы подождать минутку в коридоре? Мы сейчас закончим, и вы сможете забрать брата. Кстати, преступника мы, думаю, сегодня задержим и деньги вернём.

Бубнов видел, как юноша вздрогнул и прикрыл глаза, словно от болезненного удара, и как он обрадовался, когда вслед за Смирновым-старшим вышел из камеры допросов.

— Так на чём мы остановились, Алексей Иванович? — спросил Бубнов.

— Вы всех хотите держать в подозрении, даже моего собственного брата!

Иван Григорьевич не обратил внимания на последние слова Алексея — он взглядом провожал юношу.

— Хорошо, пусть я мнителен и всех подозреваю. Тогда скажите мне сами, кто, на ваш взгляд, может быть причастен к разбою?

Смирнов тяжело задышал, но ничего не ответил.

— Вот, — продолжал Бубнов, — вы молчите, а я из вашего молчания должен понять, кто с вами так обошёлся. Поймите, если я задаю вопросы, то не просто ради развлечения, а чтобы отбросить всё лишнее и попытаться найти преступника.

— Я не хочу, чтобы вы приплетали к делу моих родственников.

— Алексей Иванович, — Иван Григорьевич с жалостью посмотрел на потерпевшего, — послушайте меня, но без излишней пылкости. О том, что вы вышли из дома брата с большой суммой денег, мог знать не только Иван, но и его сын…

— Вот опять…

— Вы вначале дослушайте, а уж потом возмущайтесь, если мои слова покажутся вам неубедительными. Так вот, я сказал «сын брата», а кроме него, прислуга, которая приносила вам чай или просто заходила для передачи хозяину каких-либо известий, или Иван сам кого-то вызывал. Так?

— Ну, так, — кивнул Смирнов.

— Стало быть, кто-то из них мог ради красного словца сказать кому-нибудь о деньгах. Мог?

— Очевидно, да.

— В таком случае ваши родные вовсе не под подозрением — напротив, они могут нас навести на след преступника.

— Как и слуги, — добавил Алексей.

— Конечно, я о том и говорю. Дознание — это не сидение на стуле и изучение потолка, а просеивание сведений. Вот скажите, входили слуги в комнату, где шёл ваш разговор с братом?

— Я их не замечал.

— А сын Ивана? Это же он вместе с ним был сейчас?

— Да, это тоже Алексей, и он тоже некоторое время присутствовал в комнате, пока Иван его не выставил.

— Таким образом, можно достоверно сказать, что и прислуга, и сын брата были в комнате, где вы вели беседу и, видимо, непростую.

— Именно так.

Бубнов тяжело вздохнул.

— Теперь на время оставим дом вашего брата в покое, — он немного помолчал. — Вы узнаете вокзального буфетчика?

— Да.

— Вы в состоянии проехать на вокзал и мне его указать?

— Да, я сейчас оправился и чувствую себя гораздо лучше, чем утром.

— Прекрасно. Потом вы можете ехать к брату. Только скажите, кто знал, что вы предпочитаете вино более крепким напиткам?

— Приятели мои, — Алексей покраснел и добавил тихим голосом, словно это давалось ему с большим трудом и стеснительностью, — и все в доме брата. И, как вы ранее сказали, прислуга брата. Вот их бы я не исключал.

В вокзальном буфете Алексей опознал человека, который обслуживал их с незнакомцем. На вопрос, помнит ли он господина Смирнова, тот только заулыбался:

— А как же? Они были с приятелем, который изволили, простите, — буфетчик поклонился в сторону потерпевшего, — ну и шутник ваш приятель…

— Который приятель? — удивился Алексей.

— Ну, который с вами были, такой шутник, однако. Пришёл и говорит: голубчик, я сейчас с одним господином приду, мы, говорит, всегда друг над дружкой подтруниваем, так ты, говорит, подай нам это вот вино — и бутылку мне суёт и следом красненькую. Нам-то что, если ж они друзья, то отчего же не подсобить.

— Ты запомнил того шутника? — спросил, потирая подбородок, Бубнов.

— А как же, у нас память отменная, — улыбнулся буфетчик.

— Описать его сможешь? Или, может быть, раньше здесь его встречал?

— Встречать не встречал, а вот высокий он, видный мужчина, хотя мне показалось, что костюм на нём с чужого плеча.

— Почему? Размер не тот?

— Нет, всё сидело, как влитое, но почудилось мне, что не привычен он к такой одежде, словно в первый раз на себя надел.

— Значит, тот господин сам вино принёс?

— Да.

— А пустую бутылку ты выбросил?

— Тот господин её с собою забрал.

— Теперь слушай, дурья твоя башка. Сейчас я тебя на свободе оставляю, а в следующий раз пойдёшь прямым путём на Сахалин, как пособник отравителя…

— Да я… Да я…

— Вот и будет тебе прогулка на каторгу за красненькую.

— Да я, да ни в жисть!.. — начал креститься буфетчик. — Да чтоб я… Да никогда! Вот вам крест!

— Что ещё скажешь про того господина?

— Когда они вышли, — буфетчик указал взглядом на Смирнова, — мне почудилось, что того господина перед вокзалом ждал извозчик, а в коляске сидел малый лет семнадцати- восемнадцати.

— Малого узнаешь?

— Не знаю, далековато было.

— Вы, Алесей Иванович, идите к брату, а я ещё потолкую. — кивнул Бубнов Смирнову. Затем подвёл буфетчика к окну. — Посмотри, вон, видишь экипаж, к которому подошла жертва шутника? Рядом с ним молодой человек. В нём никого не признаёшь?

Юноша стоял вполоборота к вокзалу. Буфетчик скривил губы и прищурил глаза, стараясь внимательнее рассмотреть предъявляемого молодого человека. Но тут последний повернул голову, словно почувствовал чужой взгляд, и с некоторой опаской посмотрел на окна вокзала.

— Он! — выдохнул буфетчик. — Ей-богу, он! Только одет по-иному, тогда на нём гимназическая куртка была.

— Значит, он ждал того шутника?

— Истинно так. Когда вон тот господин, — буфетчик кивнул на Алексея Смирнова, — вышли на улицу, то скрылись из виду. Через некоторое время шутник, как вы его именуете, появился, но уже один. Подошёл к молодому человеку, перекинулись парой слов, сели и уехали.

— В руках шутник нёс бутылку?

Буфетчик задумался.

— Нет, — покачал головой и ещё раз добавил со всей категоричностью: — Нет, руки были пусты.

— Хорошо. Теперь скажи, ты извозчика помнишь? Или хотя бы номер бляхи? Хотя, как тут рассмотришь… — Бубнов опять потёр подбородок указательным пальцем.

— Почему не помню? — отозвался буфетчик. — Помню. Бляха номер шестнадцать двенадцать.

— Ты её увидел отсюда?

— Отчего? Я ж Ваську как облупленного знаю, он всегда здесь стоит, седоков ждёт.

— Значит, Васька, — улыбнулся Бубнов. — Хорошо. О нашем разговоре никому ни слова. Иначе… — Иван Григорьевич погрозил пальцем.

— Мы ж учёные, — заулыбался буфетчик и добавил: — с понятием.

После того, как Бубнов распрощался с семейством Смирновых, напоследок ввернув фразу о том, что преступник понесёт заслуженное наказание, он украдкой взглянул на сына Ивана, который изменился в лице и быстро отвернулся.

Полицейский, следящий за порядком на вокзале, указал Ивану Григорьевичу, где обнаружили бесчувственное тело господина Смирнова. Бубнов потратил целый час на осмотр окрестностей, но всё-таки получил результат — обнаружил бутылку, заткнутую пробкой. Спешить к экспертам не стал, а вначале решил поговорить с извозчиком. Вдруг тот что-то странное заметил или услышал из разговора пассажиров.

— Ваше благородие, — открещивался возница, — я ж быстро езжу, ветер в ушах гудит, да и эти двое, о которых вы спрашиваете, беседовали тихо… Сперва ко мне подсел молодой, он мне приказал ждать, отлучился на минуту-две и беспокойно так сидел, словно спешит куда-то, но не может ехать. Потом второй подошёл, тот, что постарше. Младший вышел, — и он назвал адрес Ивана Смирнова, — а второй сказал вести его в Удельную. А мне-то что? Деньги плати — хоть до Москвы довезу.

— Адрес запомнил?

Возница назвал.

— Ты видел, как он в дом вошёл?

— Как вас.

— Ты раньше этих двоих встречал?

— Не припомню, ваше благородие. Я ж не лица вожу, а тела.

— И то правда.

Передав бутылку эксперту, Бубнов поехал в Удельную. Там он выяснил, что господин с вокзала — не кто иной, как Фёдор Штырёв по прозвищу Федька Штырь, известный в определённых кругах преступник, занимающийся в основном мошенничеством и мелкими кражами.

Иван Григорьевич был удивлён, как Федька Штырь смог войти в доверие к юноше из довольно состоятельной семьи. Преступник никогда не отличался особым умом — где мог, там и стремился урвать кусок жирнее. А вот ныне? Бубнов даже почесал затылок.

Чем чёрт не шутит, а вдруг?

Чиновник для поручений смело постучал в дверь дома, куда ранее вошёл Федька.

Скрипнули петли.

— Что надо? — на пороге стояла женщина неопределённого возраста с торчащими в разные стороны седыми патлами.

— Фёдор дома? — с надеждой в голосе спросил Иван Григорьевич.

— Где ж ему быть? Тута он.

— Проводи.

— А ты кто таков? — старуха преградила дорогу рукой.

— Веди, старая, — процедил Бубнов, — и без разговоров мне.

Через четверть часа хорохорящийся Федька, криво усмехаясь, говорил сыскному агенту:

— Что ж вы, ваше благородие, самоуправничаете? Я не при делах, живу спокойно, никому не мешаю, а тут вы, как снег на голову. В чём я провинился?

— Приедем — увидишь. Тебя сам Филиппов просит к нему пожаловать.

— Наговариваете вы на меня.

— Разрешите, Владимир Гаврилович? — Бубнов открыл дверь кабинета.

— Заходи, — кинул Филиппов, не поднимая головы, и продолжил писать. — Что у тебя? Опять Радкевич?

— Сегодня я по другому делу, — сконфузился Иван Григорьевич.

— Но всё вечера тратишь на розыски квартиры душегуба?

— Владимир Гаврилович…

— Да я почти что пятьдесят лет Владимир Гаврилович, а вот тебе не следует заниматься самодеятельностью. Проявит Радкевич свою звериную натуру, никуда не денется.

— Но ведь опять кого-нибудь убьёт.

Филиппов промолчал, но потом всё-таки спросил:

— Что там у тебя?

— Я по порученному мне делу Смирнова, — начальник сыскной полиции поднял голову, — по делу найденного в бессознательном состоянии на Николаевском вокзале господина Смирнова.

— И что по нему?

— Можно сказать, что я выяснил, кто ограбил, но вот каким путём преступник привлёк к делу племянника потерпевшего, выяснить мне не удалось.

— Любопытно, — Филиппов отложил в сторону ручку и отодвинул лист бумаги, на котором писал. — Я слушаю.

Бубнов рассказал о том, как к Смирнову подошёл незнакомец, откуда-то знавший, что Алексей Иванович пьёт только вино; о том, что брат Иван выдал ему десять тысяч рублей; о показаниях буфетчика; о роли в деле племянника жертвы обмана; о том, как допросил извозчика и тот рассказал, куда отвёз второго преступника.

— Значит, Федька Штырь взялся за старое?

— Видимо, но я не могу понять, как он умудрился привлечь Алексея… извините, племянника тоже зовут Алексей.

— Как я понимаю, ты Штыря привёз в отделение?

— Именно так.

— Не сбежит?

— Его наши молодцы охраняют.

— Зови нашего старого знакомого.

Через несколько минут Фёдор Штырёв с застенчивым лицом сидел перед начальником сыскной полиции, откидывая полы расстегнутого пиджака. Он молчаливо взирал на портрет государя, висевший за спиною Филиппова.

Владимир Гаврилович не спешил начинать разговор, чтобы нервическое состояние привезённого мошенника постепенно взяло верх над спокойствием.

— Ну, здравствуй, Фёдор, — наконец поприветствовал Штырёва начальник сыскного отделения.

— Здравия вам, господин Филиппов, — отозвался тот и умолк, ожидая, скажет ли Владимир Гаврилович что-нибудь еще. Но последний только улыбался и с интересом оглядывал сидевшего перед ним Фёдора. — Ваши… — мошенник явно хотел сказать что-то вроде «упыри», но тут же прикусил язык и продолжил: —подчинённые хватают ни в чём не повинного человека и тащат в узилище. Законов в государстве нету, или их за ненадобностью отменили?

— Законы есть, — медленно заговорил Филиппов, — но только для честных людей. А ты у нас, как мне известно, к таковым даже косвенного отношения не имеешь.

— Владимир Гаврилович, наговариваете вы на меня, я давно за старое ответил. А нового мне и подавно не надо. Тружусь я честно…

— И вчера на Николаевском вокзале честно трудился?

Лицо Штырёва даже не дрогнуло, только в глазах появился злобный огонёк.

— Не был я ни на каком вокзале вчера, весь день дома находился. Можете у моей хозяйки попытать.

— Надо будет, спросим. Тебя же, Фёдор, и буфетчик запомнил, и извозчик, и, я думаю, господин Смирнов не преминет опознать.

— Ну, был я там. Хотел в Гатчину съездить, но передумал.

— И там ты с господином Смирновым познакомился?

— Со Смирновым или нет, но в буфете захотелось вина выпить. Он пригласил, я согласился.

— Значит, ты у нас святой человек, никого не трогаешь, а только помогаешь. Так? — сыронизировал Филиппов.

— Позвольте, Владимир Гаврилович, — не выдержал словесной перепалки Бубнов. Начальник кивнул: — Фёдор, ты вроде бы раньше поумнее был…

— А сейчас что, оглупел? — попытался съязвить Штырь.

— Сейчас — да. Во-первых, есть свидетель, который видел, как племянник потерпевшего указал тебе на своего родственника. Понимаешь? — Иван Гаврилович облачил свою догадку в форму свершившегося факта.

— Ну, — набычился Фёдор.

— Вот тебе и «ну». Во-вторых, этот же племянничек тебе рассказал про то, что дядя пьёт только вино и будет иметь в кармане крупную сумму денег. Так?

Федька Штырь был опытным вором и мошенником и понимал, что при чистосердечном признании суд всегда половину срока скостит по-всякому. А здесь есть свидетели, да и сыскари много знают. Надо немного послушать, а потом… видно будет.

— Ну, — повторил Штырёв.

— Потом, голубчик, ты ж бутылку не выбросил, а припрятал, и там, в вине, обнаружен снотворный порошок.

— Ну, бутылок на свете не счесть, мало ли какую вы нашли, господин Бубнов, — криво усмехнулся задержанный.

— Да, Фёдор, ты прав, их на свете много, но представь себе, твоя — одна.

Штырь насторожился.

— И что в ней особенного? Стекло с золотой жилкой, что ли?

— Золотой не золотой, а у буфетчика глаз намётанный, вот он по царапинам на этикетке и иным особенностям её опознал. Из кармана осторожнее вытаскивать надо было, и осторожнее обращаться.

Фёдор понурил голову, рассматривая ладони. Спустя минуту поднял взгляд вначале на Бубнова, потом на Филиппова.

— Ваша взяла. Сколько раз зарекался с желторотыми дело иметь, а вот опять опростоволосился.

— На чём ты их взял? — спросил Филиппов.

— После девятьсот пятого стало нетрудно, — усмехнулся Штырь, — наплетёшь с три короба про грядущую революцию, они и уши развесят. Себя декабристами представляют. Они, — бросил быстрый взгляд на Филиппова и поправился, — он, этот самый Алексей Смирнов, думает, что я всякой шушере помогаю. Отец, видишь ли, как его, беса, вот эксплуататор, деньги с простого народу имеет, а жить надо по совести и справедливости, — рот Фёдора перекосила хищная улыбка.

— Значит, ты, Штырь, перекрасился и теперь по жандармскому ведомству проходить будешь? — спросил начальник сыскного отделения.

— Владимир Гаврилыч, — Фёдор скрестил руки на груди, — вы ж меня не первый год ловите и знаете, что я от политики шарахаюсь, как чёрт от ладана. Надо же сведения от малолетних иметь, вот и пришлось им наплести с три короба о якобы революционной организации. Они и клюнули, а мне-то что? Деньги капают, а вам польза, что детишки в политику не лезут.

— Прямо-таки, голубчик, ты поборник законности и порядка, — поддел Бубнов. — Вот деньги, Штырь, тебе придётся вернуть.

— Я понимаю.

— Да, Фёдор, всё тебе неймётся, — Филиппов вызвал одного из сыскных агентов и кивнул на Штыря. — В камеру.

После того как задержанного увели, поинтересовался у Бубнова:

— Много ещё домов проверить осталось?

— Что? — Иван Григорьевич не сразу понял вопрос.

— Расскажи, как дело обстоит с поисками Радкевича. Я же знаю, что ты вечерами обходишь меблированные квартиры и проверяешь каждого из жильцов. Так?

— Да, но я не в ущерб…

— Я не о том.

— Хотелось бы всё-таки найти этого изверга.

— Мне тоже, Иван, хотелось бы, но увы, каждый день к нам приходят для дознания десятки дел.

— Я понимаю.

Филиппов отмахнулся:

— Как твои успехи?

— Пока никаких, — с горечью сказал Бубнов.

— Много проверил?

— Достаточно, — Бубнов тяжело вздохнул.

— Хорошо, Радкевича оставим на потом. А сейчас вези сюда господина Смирнова-старшего с чадом, будем вести с ними беседу.

Иван Григорьевич поднялся.

— Сейчас привезу малолетнего революционера. Под конвоем, или?.. — уточнил Бубнов.

Владимир Гаврилович с минуту подумал, потом произнёс:

— Если возьмёшь с собою полицейских, то наш малолетний преступник вообразит себя революционером, который борется с тиранией за свободу, — начальник сыскной полиции скривил губы в улыбке. — Если же за шиворот его и под папенькин ремень, то всякая шелуха и спесь пойдут прахом. Так что вези в обычном экипаже.

Когда Бубнов явился в дом господина Смирнова-старшего, из комнаты выглянул сын Алексей, сразу же помрачнел лицом и скрылся за дверью.

Иван принял чиновника для поручений в рабочем кабинете. Поднялся со стула, когда Иван Григорьевич вошёл, и с некоторой тревогой спросил:

— Что-то с Алексеем?

— Простите?

— Что-то ещё не так с братом?

— Нет-нет, я по другому вопросу. Господин Филиппов, начальник сыскной полиции, хотел бы с вами поговорить.

— Со мной? — удивился хозяин.

— Да, именно с вами и вашим сыном.

— А Алёша здесь с какой радости?

— Не могу знать, — Бубнов играл служивого, которому приказали, а он стремится исполнить поручение, чтобы заслужить похвалу начальника.

— Непонятно… — Смирнов-старший снял очки. — Мой брат — пострадавший, я, можно сказать, тоже некоторым образом пострадал, а вот мой Алёша при чём?

— Иван Иванович, давайте проедем в сыскную и там всё выясним.

— Проходите, господа, — открыл дверь перед Смирновыми Иван Григорьевич. — Владимир Гаврилович вас ждёт.

Филиппов откинулся на спинку стула и жестом пригласил вошедших сесть.

— Благодарю, господа, за то, что откликнулись на моё приглашение. Дело, по которому вы находитесь здесь, не терпит отлагательств, поэтому я был вынужден вас побеспокоить.

— Я не совсем понимаю… — начал Смирнов-старший, но, увидев поднятую руку Владимира Гавриловича, умолк.

— Вчера произошло печальное событие: вашего брата ограбили на Николаевском вокзале, — Иван Иванович кивнул, а его сын втянул голову в плечи и с испугом взирал исподлобья на Филиппова, который перевёл взор на юношу. — Слава богу, что в вино, которым его угостили, добавили не яду, а только сонного порошка.

— Я благодарю Всевышнего, что мой брат остался жив, но определённо не понимаю, почему мы находимся в сыскной полиции. И вы не ловите злодея? — Смирнов-старший удивлённо смотрел на Филиппова.

— Чуть позже вы поймёте, почему вы здесь.

— Вы подозреваете меня в столь чудовищном преступлении, притом по отношению к собственному брату?

— Отнюдь, вас я ни в чём противоправном заподозрить не могу, — возразил Владимир Гаврилович и ласково, почти отечески посмотрел на Алёшу. Тот ёрзал на стуле, не зная, куда себя девать.

— Тогда почему мы здесь?

— Алексей, — Филиппов обратился к сыну Ивана, — может быть, ты прояснишь сложившуюся ситуацию?

— А при чём здесь Алёша? — ответил вопросом на вопрос Смирнов.

— Вот я и хочу это услышать от него самого.

— Алёша… — растерянно произнёс раздосадованный отец.

Сын молчал.

— В какой организации ты состоишь? — вполне серьёзным тоном спросил юношу Филиппов.

— «Справедливость народу», — наконец набрался мужества произнести Алексей и с вызовом добавил: — Мы за свободу, равенство и братство.

— Алёша, что ты такое говоришь? — изумлённо спросил отец, бросая взгляды то на сына, то на начальника сыскной полиции. — Какая ещё «Справедливость»?

— Значит, будешь играть в стойкого революционера?

Юноша молчал и прятал взор от отца.

— Алёша!.. — взывал Иван Иванович.

— Господин Смирнов, дети в нынешнее время быстро взрослеют и поэтому хотят, чтобы и их поступки были взрослыми и героическими. Вот так ваш сын попался на удочку известному мошеннику…

— Он… он… борец за правду! — выкрикнул Алексей и под пристальным взглядом Филиппова покраснел, а в уголке левого глаза блеснула предательская слезинка.

— Представьте себе, что некий господин, — продолжал Владимир Гаврилович, не обращая никакого внимания на слова юноши, — собрал вокруг себя в основном детей, у родителей которых есть капитал. И начал им проповедовать, что богатые живут себе в удовольствие и не видят, как страдает простой народ: недоедает, не имеет в день и куска хлеба. И начинается, так сказать, экспроприация лишних средств, в основном наличности. А наводчиками становятся сами дети ограбленных родителей. В один прекрасный день юноша по имени Алексей слышит, как старший брат отчитывает младшего за непутёвую жизнь, но всё же выдаёт определённую сумму. Не знаю, как ваш Алёша предупредил своего руководителя подпольной ячейки, а попросту главаря банды, но на вокзале он указал на дядю и поведал, что этот самый дядя пьёт только вино. Дальше я рассказывать не стану, вы, Иван Иванович, продолжение знаете.

— Алёша, господин Филиппов сказал правду? — удивлению Смирнова не было предела.

— Наша организация не бандиты, а… а… — ему не хватило слов.

— Алексей, я привык отвечать за свои слова, — Владимир Гаврилович опустил руку на стол. — Если вы с молодых лет верите всяким проходимцам, то мне жаль вашего будущего. Кстати, всем моим словам имеются подтверждения, и сам Фёдор Макаров Штырёв, в преступном сообществе имеющий бандитскую кличку Федька Штырь, может рассказать сам, как вас, по его словам, желторотых, привлекал якобы к помощи революционерам, а на самом деле просто вас обманывал, чтобы потом сколотить из вас банду. И благодарите Бога, что он не повязал вас, молодых, кровью.

Беседа шла ещё часа два, под конец пришлось всё-таки вызвать из камеры Федьку Штыря.

День летел за днём, а Радкевич, как будто почувствовал, словно дикий зверь, что за ним идёт охота, притаился до поры до времени. С деревьев начали падать жёлтые и красные листья. В воздухе запахло осенью, даты на календаре перевалили за вторую половину сентября.

Глава тринадцатая

Жертва последняя, сакральная

Миновала половина сентября. Тёплые дни не уступали место прохладе, но деревья начали менять свой наряд. Дороги, тропинки устилал жёлтый, почти коричневый ковёр с красноватым узором.

Со дня последнего появления преступника, резавшего девиц, прошло почти полтора месяца. Бубнов методично обходил меблированные дома на предмет проживания в них Николая Радкевича или лица, похожего на портрет, предъявляемый Иваном Григорьевичем управляющим, старшим и младшим дворникам, городовым. Но всё без толку. Убийца словно почувствовал, что за ним идёт охота, и притаился. Залёг в логово, где пережидал, когда завершится суета вокруг его персоны. А может, просто начал переезжать из одного города в другой, совершая по России гастроли, всякий раз с трагическим завершением. Запросы во все города не отправишь, не во всех созданы сыскные отделения, вот и приходится набраться терпения и ждать, пока убийца проявит свою изуверскую натуру.

Преступник действительно сперва обосновался в Москве, где удовлетворил своё больное желание тремя девицами, которые просто исчезли. И никто не обеспокоился их исчезновением, да и тел так и не нашли. Потом был Киев, в котором убийца давно хотел побывать и оставить память о себе. Там нашли только одну девицу и опять же списали на «кота», её сутенёра, который за чужие грехи отправился на каторгу за жестокое убийство. Кровавое путешествие завершилось в Одессе, где преступник покуражился всласть. Женщин вначале пытал, резал, а уж потом вывозил в море, привязывал к ногам камень и сбрасывал, как писал Пушкин, «в пучину вод».

В начале сентября убийца вернулся в столицу. Остановился в ранее снятой квартире на пересечении Пушкинской улицы и Лиговского переулка. Излюбленная Знаменская площадь находилась рядом. Вначале порывался выйти на места прогулок девиц, но что-то его беспокоило. Он и сам не мог понять, что. Начинало трясти от одной мысли о податливом теле, которое можно медленно резать острым ножом и при этом смотреть в глаза, полные боли, но главное — в них отражался страх. Вот он согревал душу, томил сердце и радовал глаз.

17 сентября что-то пошло не так с самого раннего часа, когда он только пробудился и заметил, что стрелки часов показывают семь минут шестого.

Минут пятнадцать он лежал с открытыми глазами и рассматривал пока ещё серый потолок. Особых мыслей не было, только появлялись и исчезали какие-то разрозненные картинки, которые только растревожили разум. Одна часть убийцы прямо-таки вопила, что по улицам ходят продажные девки и безо всякого стыда пристают к мужчинам, награждают позорными болезнями. Он сжал кулаки и поднёс их к лицу, потом распрямил пальцы. Сколько вот этими самыми руками изничтожено исчадий сатаны! А сколько ещё предстоит, мелькнуло в голове. И преступник заулыбался, ощущая в теле истому и радостное чувство, когда нож делает первый надрез на белой коже жертвы, у которой заткнут рот, чтобы не было слышно истошных и пугающих криков. Нет, его они не пугали, пусть бы продажная девка заливалась визгом, но нельзя привлекать внимание окружающих. Хотя, с другой стороны, он стремился к определённой известности — быть настоящим Бичом Божьим для нечестивых женщин, промышляющих продажей своего тела.

Он вскочил с постели, трясущимися от возбуждения руками налил в стакан воды и начал пить. Маленькие струйки потекли по подбородку и начали падать на грудь, но убийца ничего не замечал. В голове билась одна единственная мысль — прочь всякую осторожность, пусть другие страшатся, а он днём выйдет на охоту. Да, именно днём и именно сегодня. Хватит себе запрещать делать то, что нужно людям. Хватит.

В полдень убийца надел новый костюм, купленный в Москве, белоснежную сорочку, повязал галстук. Правда, с ним пришлось повозиться. Теперь он не походил на того, кем был недавно. Волосы пострижены, борода сбрита. Вначале он не узнавал себя — казалось, безвольный подбородок торчит острым углом, — но потом привык. Даже стал улыбаться, хотя губы так и норовили придать лицу зловещее выражение. Взял со стола нож, взвесил в руке, несколько раз быстро рассёк им воздух. И остался доволен тонким свистящим звуком. Спрятал за пояс на спине, посмотрел на трость с серебряным набалдашником в виде головы волка с раскрытой пастью. Прикинул, понадобится она сегодня или нет. Но решил, что с тростью в руке он выглядит более солидно.

Взглянул в зеркало, повертел головой и вышел, удовлетворённым своим видом.

Завлечь девицу оказалось делом нетрудным, благо не в первый раз. Смазливенькое личико прямо-таки светилось изнутри, большие глаза с коричневой радужкой взирали с такой беззащитностью, что защемило внизу живота. Захотелось сразу же достать нож и здесь же, на улице, растерзать тело, разрезать на тысячу, нет, на миллион частей и разбросать по городу, чтобы кусками своей добычи пометить его весь, ибо хозяин может быть только один и только он, которого выбрал своим орудием Всевышний.

«Она! — беззвучно выдохнул молодой господин, рассматривая стройный стан невысокой девицы. — А волосы!.. Какие тёмные и, видимо, шелковистые на ощупь!».

Он подошёл к ней, ласково улыбнулся, хотя знал, что его лицо никогда не привлекало даже продажных девиц. Но вот голос они всегда хвалили — душевный, словно идущий с небес, ласковый и вкрадчивый.

Девица заметила, что он смотрит на неё с нескрываемым вожделением.

— Добрый день, — поприветствовала его она, подойдя ближе.

— Здравствуй, — ответил он и попытался улыбнуться.

— Хороший день для телесного отдыха, — девица уже час ходила по улице, но ей так и не удалось никого подцепить. Может быть, этот? Одет в новый костюм, ботинки начищены до блеска. На вид нескладный, но видно, что имеется тугой бумажник.

— Да, — улыбка не сходила с его губ. Теперь он не смущался, как раньше, когда подходил к такого рода девицам. — Что может быть прелестней в такой день, чем молодая плоть?

— Меня зовут Мария, — неожиданно произнесла девица.

— Как Деву, — несмотря на спокойствие, внутри убийца кипел: как можно носить такое имя и заниматься позорным делом?

Мария захихикала над таким сравнением.

— Если у вас есть желание, — она подмигнула убийце, — то мы можем прогуляться до одного заведения. Оно совсем рядом, — быстро добавила девица, боясь упустить клиента.

— Я не против маленькой прогулки, — его голос звучал вкрадчиво и многообещающе.

Девица взяла его под руку, потом спохватилась и спросила:

— Позволите?

— Да, — сказал он, и на мгновение его лицо исказила гримаса отвращения. — Так где, дитя, твоё заведение?

— За углом, на Симеоновской улице, — прощебетала девица, — несколько минут — и мы в нём для очень близкого знакомства, — она снова хихикнула, уже над собственной шуткой.

— Надеюсь на это, — подыграл ей убийца.

Гостиница в два этажа с небольшими балконами по фасаду возвышалась мрачной серой громадой. Казалось, что в природной скале выдолбили двери и окна. У входа стоял скучающий привратник, заложив руки за спину, и оглядывал прохожих. Увидев девицу, он оскалился, открыл дверь и осмотрел клиента Марии с ног до головы, словно оценивал лошадь на базаре.

— Прошу-с.

Фойе встретило тишиной, сумрачной прохладой и угрюмым управляющим, который, как назло, оказался здесь. Он вперил колючий взгляд в девицу.

— Я же сказал… — начал он, но девица его перебила.

— Иван Петрович, я же вам говорила, что более такого не повторится…

— А я тебе втолковывал, чтобы наши комнаты ты обходила стороной.

Перепалка длилась с минуту.

Убийца почувствовал себя не в своей тарелке. Он был уже не рад, что связался с этой девицей, но пять рублей перевесили запрет на посещение Марией гостиницы. Управляющий выдал ключ от комнаты на втором этаже и распорядился, чтобы гостям принесли в номер виноград, груши, яблоки и бутылку крымского вина.

Комната блеском не отличалась. Сразу угадывалась обстановка гостиницы на час. Посередине стояла большая кровать, занимающая почти половину площади, над нею нависал не первой свежести балдахин, рядом стоял низкий столик с двумя продавленными креслами. Удивили два фужера — обычно в таких местах стояли стаканы. Первым делом убийца подошёл к окну и попробовал его открыть. Петли были смазаны, щеколда открылась без усилия.

— Вы хотите открыть окно? — спросила девица, но, заметив взгляд собеседника, умолкла и только спустя почти минуту сказала: — Я думаю, нам обоим будет жарко, — и снова хихикнула.

В дверь постучали, и в номер вошёл коридорный, неся на подносе вазу с фруктами и открытую бутылку вина.

— Поставь, голубчик, на стол, — распорядился убийца, — и больше не смей нам мешать. — Он плотоядным взором окинул Марию.

Когда коридорный вышел, преступник закрыл дверь на защёлку.

— Мне не нравится, когда мешают, — улыбнулся господин, потом положил на кресло трость и шляпу. — Садись, — он жестом указал на постель. И когда Мария села, он провёл рукою по её волосам, продолжая стоять сбоку. Потом достал из кармана платок и быстрым движением опрокинул девицу на спину, зажав её руки. Всунул платок в рот.

Мария хотела выскользнуть, но он перевернул её на живот, заломил руки за спину и связал их тонким кожаным ремнём.

Девица вначале подумала, что это такая игра у барина. Хочет он, чтобы всё выглядело, как насилие. Не раз таких встречала, хотя они и причиняли много боли, иной раз от их рук синяки оставались, но они отличались одним — щедростью. Оплачивали, не жадничая.

Убийца перевернул Марию на спину. Её взгляд не выражал ничего, кроме желания угодить клиенту. Лицо мужчины исказилось, начала подёргиваться щека. Он подошёл к столу и налил стакан вина, повертел его в руках и поставил на место. Подошёл к окну и снова выглянул на улицу. Уйти незаметно не получится — внизу потоком шёл народ.

— Жаль, что не во двор, — прошептал убийца и приник к стеклу лбом. Ощутил лёгкий холодок.

Повернулся к девице, снял пиджак и аккуратно повесил на кресло. Проделал то же самое с жилеткой и сорочкой. Нож положил на стол. При виде последнего девица завертелась ужом, пытаясь освободиться от кожаных пут, но ремень держал крепко. Убийца заметил, что в глазах Марии рождается ужас. Она начала припоминать, что говорили об убийце, который объявился в столице и режет почём зря продажных девиц.

— А, — обрадовался мужчина, — значит, слышала о Вадиме Кровянике. Вижу, слышала, так это я собственной персоной. И ты удостоилась чести стать его очередной добычей.

В уголках глаз девицы появились солёные капли.

— Слёз не надо, я к ним безразличен. Но веселиться мы с тобой будем долго. Знаешь, мой приятель, — он взял со стола нож и нежно погладил, — соскучился по крови таких, как ты.

Мария перестала извиваться, убедившись, что руки стянуты накрепко, а кляп не выплюнуть. Её начала бить нервическая дрожь.

Он разделся почти полностью, оставшись в одних кальсонах.

— Ну что, птичка моя сатанинская, — ноздри убийцы двигались, как живые, то раздуваясь, то опадая, губы шевелились будто сами собой, — вот и познакомимся, дьявольское отродье, носящее святое имя, ты меня запомнишь до смертного одра, — и он засмеялся своим словам, которые, как ритуал, произносил перед каждым жертвоприношением. — Я — Вадим Кровяник, — в глазах девицы мелькнуло что-то непонятное, но преступник воспринял это как животный страх. Засмеялся — он всегда смеялся неприятным икающим смехом, который искажал его лицо до неузнаваемости. — С чего начнём? С дьявольских копыт? — он провёл лезвием ножа по левой пятке Марии. Девица согнула ноги в коленях и резко выпрямила, пытаясь ударить преступника в живот или пах, но он отпрянул назад. — Бойкая козочка, — сказал он и облизнул бледные губы острым языком. — На этот случай у меня припасено вот что, — и он достал из кармана пиджака второй кожаный ремень.

Убийца повернул Марию ногами к изголовью кровати и быстрыми отточенными движениями привязал вначале одну, потом другую ногу к металлическим прутьям.

— Уверяю, птичка моя сатанинская, так тебе будет удобнее.

Девица попыталась дёрнуться, но Кровяник ударил её кулаком в живот, отчего у неё перехватило дыхание.

— Лежи спокойно, и тогда, может быть, придёт к тебе смерть быстрая и тихая, а если нет, — убийца провёл языком по лезвию ножа, — я буду тебя резать на тонкие ремешки, и ты будешь видеть, как смерть стоит у порога и тебя не забирает.

Мария закрыла глаза и притихла.

— Так-то лучше, птичка моя сатанинская.

Нож с лёгкостью разрезал платье и нижнее бельё, освобождая взору убийцы бледное девичье тело.

— Именно сатана даёт таким, как ты, такие соблазнительные тела, чтобы вы, дьявольские отродья, вводили нас во искушение. Ну, зачем ты начала ему прислуживать? Молчишь? Ответить нечего? — убийца обращался к Марии, зная, что ответить та не может из-за кляпа. Ему было так легче, он распалял себя перед тем, как его приятель-нож в первый раз оставит тонкую кровавую полосу на беззащитном теле. — Ты знаешь, а я ведь раньше такой, как ты, поверил и даже её любил. И что вышло? Вы, дьявольские прислужницы, сперва заманиваете в свои сети, добиваетесь падения души в адскую пропасть, а потом говорите, что только шутили большими и неземными чувствами. Для чего? Чтобы я подписал договор с вашим хозяином? Так меня никто никогда с пути истинного не собьёт, я — Бич Божий. Я стал Вадимом Кровяником, чтобы избавить мир от падших женщин, только и способных, что обманывать и подсчитывать нечестивые барыши. Сколько тебе за каждого совращённого платит рогатый? Молчишь? Сказать нечего? Так я скажу: ты — дрянь и простой мусор, который доставит мне удовольствие, но не телесное. Нет, к нему я теперь равнодушен — та продажная тварь отвратила меня от этого гнусного занятия. Ты думаешь, меня привлекает твоё тело? — Он усмехнулся, и его губы снова искривились, стали двумя извивающимися червяками. — Да, привлекает, но только одним. Ты знаешь, чем? Откуда тебе знать? Чтобы моим приятелем расписать изумительные по чистоте линий узоры алого цвета вот здесь, — он показал указательным пальцем на грудь девицы, — здесь, — он ткнул пальцем в живот, — здесь, — указал на лицо. — Кое-что я подправлю. Мне не нравятся твои глаза, они бесстыжие и наглые.

И началось пиршество для разгорячённого сердца. Надрез за надрезом появлялся на извивающемся от боли женском теле. Лишь долгое время спустя убийца отметил, что пошёл шестой час его услады и наказания продажной девицы. Крови натекло столько, что хлюпало под простынёй.

Мария не показывала признаков жизни.

— Я же говорил, ты до смерти своей не забудешь имя Вадима Кровяника, — убийца скинул кальсоны, скомкал и бросил в угол. Потом куском ткани, оторванным от женского платья, вытер капли крови со своего тела и рук. Начал неспешно одеваться, застёгивая каждую пуговицу.

Вадим Кровяник окинул комнату внимательным взглядом: не забыл ли чего? Потом покачал головой. Видимо, Господь вразумил посмотреть на стол — там подле стакана лежал нож. Жаль было бы его лишиться. Один он потерял, когда посреди улицы его вдруг охватило непреодолимое желание искромсать ту дрянь с чёрными волосами. Хорошо, что округу знал хорошо, и это позволило скрыться.

Что ещё? Он подошёл к столу, налил полный стакан вина, но пить не стал, а приблизился к изуродованной девице и начал лить на неё.

— Утоли, Господь, её печали и прими в свои объятия душу, которая, наконец, нашла успокоение и отринула сатану от себя, ибо нет на свете ничего, что бы сравнилось с Тобой, Господь всемогущий. Аминь!

Убийца перекрестился и, подойдя ко входу в номер, прислушался. Было тихо. Обернулся, вернулся к столу. Посмотрел на деньги, бывшие при девице, поискал лист бумаги. Как ни странно, нашёл. И начал писать лезвием ножа, макая его в кровь.

Он отпер замок, распахнул дверь и сразу же наткнулся на взгляд коридорного, который сидел напротив, сложив руки на груди. Увидев выходящего, он вскочил.

— Барин, уже уходите? — в голосе чувствовались и издёвка, и настороженность.

— Да, — буркнул Кровяник, — мне пора, а девица ещё пусть понежится, — он достал из кармана три рубля и сунул коридорному. Последний удивился щедрости господина, а затем ему почему-то пришёл на память случай из гостиницы «Дунай».

— Благодарствую, барин, — коридорный поклонился, — но так нельзя — ежели клиент уходит, то, простите, девице задерживаться в номерах управляющий не велит.

— Так ты не говори, — скрипнул зубами убийца.

Коридорному не понравился взгляд клиента Марии Будниковой, которую он знал давно. И девица никогда не оставалась в номере одна. Ей надо идти опять искать клиентов. Ведь от них зависит, принесёт она домой деньги или нет.

— Никак не могу, барин, мне место дорого, — натянуто улыбнулся коридорный, — коли выставят за дверь, что мне тогда делать? — Он сунул трёшку в карман, мелкими шажками приблизился к входной двери и словно бы ненароком заглянул внутрь.

Вначале он ничего не понял — в комнате горела свеча, которую не задул убийца, и в свете порхающего мотыльком пламени виднелись очертания покрытого блестящего чёрной краской тела. Коридорный каким-то отдельным чувством осознал, что девица бездвижна, холодна и… мертва. Повернул голову к Кровянику.

— А ну-ка постой, — и протянул руку, чтобы схватить за плечо преступника.

Убийца взмахнул рукой. Коридорный не почувствовал особой боли, только что-то острое укололо в живот раз, второй, третий — и горячая жидкость хлынула потоком, заливая одежду.

Только через секунду коридорный осознал, что клиент Марии ударил его несколько раз ножом. Работник гостиницы дотронулся до живота, потом поднёс руки к лицу и дико закричал.

Кровяник обернулся в конце коридора и начал спускаться вниз. В эту минуту коридорный закричал ещё раз:

— Держи злодея! Держи его! — Он попытался бежать, но, сделав два шага, рухнул на колени.

Убийца нёсся вниз через две ступеньки, но вдруг увидел привратника, преградившего дорогу через спасительную дверь. Сверху по-прежнему доносились истошные крики, полные боли. Двери некоторых номеров распахнулись, и из них выглядывал любопытствующий народ.

Кровяник отвёл назад руку с ножом и с разгону всадил его в живот привратнику чуть пониже рёбер. Гостиничный страж не успел даже охнуть и мешком повалился навзничь. Убийца выскочил на улицу. Справа к нему бежал полицейский, оглашая округу трелью свистка. Сердце преступника колотилось, как автомобильный мотор. Хорошо, что ранее он предусмотрел пути отхода, что в одну сторону, что в другую. Скользнул в открытую калитку — из того дома можно было со второго этажа перейти на крышу соседнего, а потом, спустившись, выйти через проходной двор на другую сторону. Никто не догадается, куда он направился.

В комнате дежурного чиновника раздался телефонный звонок, один из многих, но почему-то привлёк к себе особое внимание.

Владимир Гаврилович собирался идти на квартиру — день выдался трудным и суетливым. Столько времени потрачено на заботы, а результат нулевой. Уставший Филиппов рассеянно кивнул чиновнику, но последний положил телефонную трубку и с удивлением произнёс:

— Владимир Гаврилович, в гостинице «Кяо» на Симеоновской неизвестный зарезал коридорного, привратника и девицу.

У Филиппова барабанной дробью застучало сердце.

— Девицу? — переспросил Владимир Гаврилович.

— Да, — подтвердил дежурный чиновник.

— Все, кто есть из чиновников для поручений, выезжают со мной. Бубнов где? — Левый глаз начальника сыскной полиции задёргался мелкой дрожью.

— Был здесь, — ответил дежурный, — сейчас найду.

— Не надо, я сам, — махнул рукой Владимир Гаврилович.

Бубнов находился в комнате сыскных агентов. Когда туда зашёл Филиппов, Иван Григорьевич наливал из самовара в стакан чай.

— В гостинице «Кяо» на Симеоновской резня, — произнёс тихим голосом начальник.

— Опять девица? — чиновник для поручений забыл закрыть кран, обжёг руку и замахал ею в воздухе.

— Видимо, снова проявился наш Радкевич.

— Он сбежал?

— В том-то и дело, что да. Когда ты проверял меблированные комнаты, то обмолвился, что в одном из домов портрет кому-то напомнил одного жильца. Вот бери с собою Иванова и Мискина и поезжай по тому адресу. Вдруг это он?

— Но как же гостиница?

— Там народу хватит и без тебя. Поезжай. Может быть, ты окажешься прав в своих поисках.

Хотя… — Филиппов на миг задумался. — Хватит тебе двоих?

— Хватит, — уверенно сказал Бубнов. — Он же один.

— Один-то один, но опасен. Сегодня его жертвами стали трое. Понимаешь, Иван, трое. По всей видимости, встали на пути. А зверь, бегущий от охотников, как известно, режет на своём пути всех, кто ему мешает. Теперь понятно, что наш убийца в городе. Кстати, что говорили, когда ты спрашивал в доме, где он живёт?

— Владимир Гаврилович, может быть, это не он, просто немного похож.

— Проверяй. Сейчас он походит по столице, успокоится, нервическую дрожь с себя сбросит и вернётся домой. Но с определённой опаской. Вдруг его ждут?

— Хорошо, мы будем осторожными, но, повторюсь, велика вероятность, что это не он.

— Вот и проверь. Всё, — подвёл итог начальник. — Я и так тебя задержал. С богом.

Кровяник долго не мог успокоиться. Остановился в одном из столичных дворов. Тёр носовым платком нож — всё мерещилось, что на нём остались следы крови. Запачкать одежду не хотелось — ведь новая, а оттереть, скорее всего, не удастся. Так и останутся пятна. О своём дерзком побеге он не беспокоился, даже позволил себе улыбнуться, вспоминая, как нож с некоторым сопротивлением входил в тела этих невольных преград. Зачем устроился коридорный напротив двери на стуле? То ли заподозрил что, то ли от безделья. Ну, и получил по заслугам… Жив останется, так будет страху нагонять на других, и те, прежде чем препятствовать ему, самому Вадиму Кровянику, десять раз подумают.

С час или более убийца бродил по городу. То бравада брала верх, то чувство обиды, что так хорошо начиналось, а закончилось пшиком, то начинала бить мелкая дрожь от мысли «А вдруг бы поймали?». При каждом шаге он ощущал рукоять ножа, прикасающуюся к спине.

Под конец бесцельного брожения чертовки устал. Голода не ощущал, да и привык иной раз по целому дню не потреблять пищи. Хотелось только пить.

Бубнов с агентами добрался до места жительства господина Половецкого, как тот был записан, довольно быстро. В экипаже он по дороге инструктировал Мискина и Иванова, как им себя вести и что делать, если в квартире никого не окажется, а придётся ждать. Особой надежды на то, что имеющий некоторое сходство с портретом господин окажется искомым убийцей, Иван Григорьевич не питал. Но, в самом деле, чего в жизни не случается. Было же такое — зашёл однажды вечером в портерную, погасить жажду бутылкой холодного пива, и там стал невольным свидетелем одного любопытного разговора. Хотя сидел спиной, но слышал каждое слово, сказанное одним из собеседников о преступлении, происшедшем несколько лет тому. В одном столичном доме тогда прислуга обнаружила убитым хозяина. Не удалось выйти на убийц, а здесь такая удача. Дальше всё было просто: Бубнов проследил за одним из них. И вуаля! — преступление раскрыто. Событие кажется случайностью, ан нет — полицейские тогда ноги истоптали по самое то место, откуда они растут. Подключили всех тайных и не совсем тайных агентов, но всякий раз оказывалась пустышка.

Узнали только, что убийство совершили не местные, а залётные. Так и осталось дело пылиться на полке до нахождения новых обстоятельств. И они, видитеь ли, нашлись.

В этот раз Бубнов сам обходил дома, показывал нарисованный портрет. Фотографической карточки даже в кадетском корпусе не нашлось, да и у брата Радкевича в Москве. Словно Николай рвал все нити, связывающие его с прошлой жизнью.

Квартира, которую взял внаём мужчина, похожий на разыскиваемого преступника, располагалась на первом этаже. Окнами выходила как на улицу, так и во двор-колодец, из которого тоже можно было уйти незаметно — сперва на второй этаж по лестнице, а там по карнизу на соседнюю крышу и… ищи ветра в поле.

В прошлый раз Иван Григорьевич осмотрел окна, двери, но и подумать не мог, что можно скрыться от преследования через так называемый третий выход.

Управляющий, мужчина лет шестидесяти с усталыми глазами, испуганно взирал на Филиппова и всё приговаривал чуть ли не после каждого слова: «свят-свят», но оказался весьма рассудительным, когда сошла волна неизвестности.

— Сам я, свят-свят, лично ничего не видел, свят-свят, но слышал…

— Привратник и коридорный живы?

— Игнат, это привратник, свят-свят. Толковый, скажу я вам, свят-свят, человек. Вот он пострадал, доктор сказал, свят-свят, кровью истёк, — но тут же быстро добавил: — но доктор сказал, жить будет, свят-свят. А доктор у нас лучший по столице.

— А коридорный?

— Вот с ним беда, плох голубчик, свят-свят. Видно, придётся нового искать, свят-свят.

— Где они сейчас?

— Я для них номер два выделил, он у нас, свят-свят, пустовал, вот я их туда и определил.

Доктор подтвердил, что они могут поговорить с привратником, но вот с коридорным предстоит нескоро. Слишком его раны глубоки. Если выдюжит, то разговор может состояться не ранее, чем через неделю. А вот с привратником — хоть сейчас.

Второй пострадавший действительно лежал без чувств, только заострились черты лица и торчал длинный нос. Второй, как узнал, что здоровью его ничего не угрожает, стал словоохочим.

— Он как выскочит на меня, а я в дверях уже приготовился его вязать, — Он смущённо улыбнулся. — Но у него нож был, он им меня раз, второй. Сперва я не понял, что он творит, а потом ноги ослабели.

— Ты запомнил нападавшего? — спросил Филиппов.

— Век не забуду.

— Это он? — Владимир Гаврилович протянул рисованный портрет.

Привратник долго смотрел, то приближая к глазам лист бумаги, то отдаляя, пока у начальника сыскного отделения не начало испаряться терпение.

— Ну? — процедил он сквозь зубы.

— Вроде бы он, а вроде и нет.

— Как так?

— У того изверга бороды не было, волосы короче стрижены. Лицо, — привратник задумался, — лицо такое длинное, лошадиное, но глаза его, это в точности. Он на меня как зыркнул, так я сразу подумал: вот и пришёл мой смертный час.

— Значит, узнаёшь его?

— Узнаю, — с придыханием сказал привратник.

Филиппов обернулся к доктору.

— Есть надежда, что коридорный поправится?

Тот в ответ только пожал плечами.

— Жаль, — Владимир Гаврилович повернулся, собираясь уходить.

— Ваше превосходительство, — внезапно позвал больной. Начальник сыскного отделения повернулся.

— Слушаю.

— Не знаю, поможет ли в поисках супостата, но Гришка, — привратник кивнул подбородком на бездвижного соседа, — говорил, что не понравился ему клиент Машки. Вот, говорит, напротив, на стуле пристроюсь и мимо, говорит, не пропущу, пока девицу живой не увижу. А то, говорит, не дай бог, как в «Дунае».

— Стало быть, вызвал подозрение тот господин. И чем?

— Не знаю, я его только у дверей видел, когда он выбегал, а так я его и не вспомнил бы.

— Ты про Григория говори.

— Так вот, я у Гришки то же спросил, а он в ответ, что, мол, тот господин на зверя дикого походит, особенно взглядом.

Номер более походил на поле битвы, кровь была разбрызгана по всей комнате. А девица прямо утопала в ней.

— Вы посмотрите, Владимир Гаврилович, — позвал начальника один из чиновников для поручений, — каков подлец. — И указал на записку, лежащую на столе.

Филиппов прочёл вслух:

— «Деньги взяты за труд отправки на тот свет и потому, что мёртвым они не нужны. Убийца этой женщины и многих других в Москве, Киеве, Одессе, да и прочих городах, мне не припомнить. Много их было. Так вот, моё имя должно быть занесено в книгу Господа Нашего, как истого борца за чистоту душ, и имя это — Вадим Кровяник». Значит, всё-таки тянет его столица в свои объятия. Господи, как Ты милосерден, что даёшь дышать и ходить по земле таким нелюдям.

Владимир Гаврилович подошёл к кровати, стараясь не наступать на кровавые пятна.

— Что скажете, Корнелий Адамович?

Чиж протёр стёкла очков бархоткой.

— Натерпелась девица — он её резал живой, только перед уходом умертвил. Зверь, самый натуральный зверь… Хотя нет, зверь сперва клыками режет добычу, а уж потом поедает. А этот начал с поедания.

— С чего? — переспросил один из чиновников.

— Это я образно, — на лице Корнелия Адамовича ходили желваки.

— Вот что, Мечислав Николаевич, берите трёх дюжих молодцев — и поезжайте… — Филиппов назвал адрес. — Только смотрите, там может находиться её убийца, — начальник указал на распростёртое тело девицы. — На его поимку уже отправился Бубнов с двумя агентами.

Иван Григорьевич стоял в нише дома и наблюдал за прохожими. У него в памяти возникали картинки: вот он расчерчивает карту столицы, постепенно уходя всё дальше и дальше от Знаменской площади, вот отмечает каждую улицу и делает только ему понятные пометки, вот расширяет район поисков.

«Так можно и Кровяника этого не заметить», — Бубнов стряхнул ненужные воспоминания — они сейчас только во вред. Но как он ни старался, они возвращались вновь.

Вадим Кровяник, как себя именовал молодой господин, слегка успокоился, выпив горячего сладкого чаю в одном из заведений. Перед ним стояло блюдо с пирожками. Он брал один за другим и не чувствовал вкуса, жевал безо всякого удовольствия. Радостное расположение духа, витавшего в облаках, постепенно угасло, и память о столь пленительном женском теле, которое больше никому не причинит зла, затуманилась дымкой безымянности. Хотелось прийти домой, раздеться донага и упасть в постель. Какая-то тяжесть давила на плечи, словно целый день пришлось таскать грузы, как в былые времена на пароходе. Он бросил на стол несколько серебряных монет и вышел на свежий воздух. Сразу же зашумело в голове, и он пошатнулся, опершись о стену. Потом выпрямился и направился в своё временное жилище.

Улицы были слабо освещены последними лучами заката — солнце напоследок осыпало небо пурпурными лепестками роз, но сумерки уже брали верх.

Фонарщики пока не спешили заняться своей работой.

Кровяник шёл по улице и дышал полной грудью. Весь мир сейчас принадлежал ему, и только он был вправе решать, какой черноволосой девице жить, а какой стать новым кровавым украшением пейзажа. Он смотрел на женщин, как охотник, оценивающий, стоит ли поднять ружьё и произвести смертельный выстрел. Рука то и дело нащупывала рукоять ножа, но Кровяник всякий раз шептал себе:

— На сегодня хватит, на сегодня хватит!

Отпускал рукоять и снова шёл к себе, как обычный питерский чиновник. Хороший костюм, жилетка из дорогой материи, накрахмаленный воротничок сорочки, теперь немного потерявший вид, обувь с предательскими маленькими каплями чёрного цвета. Осталось пройти до угла, а за ним ждало место отдохновения и покоя.

Иванов боялся примелькаться. Граждане стали уж очень осторожные, чуть что — сразу в полицию. Так, мол, и так, ходит по улице подозрительная личность, не удумала ли она совершить покражу, грабёж, а может, и чего пострашнее. Мискину было легче — он договорился с дворником, и тот за несколько серебряных рублей высматривал, когда вернётся господин Половецкий, так похожий на искомого преступника.

Бубнов не жалел, что ввязался в такую авантюру. Столько времени потратил на обход домов, что пришлось несколько рисованных портретов убийцы выбросить за негодностью. И вот теперь торчит здесь, пока остальные осматривают место преступления. Он не сказал Владимиру Гавриловичу, что в отсутствие хозяина, господина Половецкого, побывал в его квартире и нашёл очень любопытные вещи, в том числе чёрное пальто. Но главное не в нём — в таких пальто могли ходить половина жителей столицы. Когда Бубнов вывернул карманы, то обнаружил на подкладке бурые следы, очень похожие на засохшую кровь. Подозрения подозрениями, но их, как документ, к делу в папку не положишь. Вот Бубнов и хотел вначале всё перепроверить, но не успел. Господин Половецкий уехал и в Петербурге до последнего времени не объявлялся. Может, в самом деле он и есть искомый Радкевич, а отсутствовал по причине гастролей с морским ножичком по городам и весям необъятной России. Таковы собранные факты. Иван Григорьевич боялся прослыть за труса, который собрал всех сыскных агентов, в том числе и «летучий отряд» на поимку господина, оказавшегося не тем, кто нужен. Вот сейчас он и стоял в нише дома, не высовывая носа, лишь изредка бросал взгляд на парадную дверь. И надеялся, что хотя Николай Радкевич молод и полон сил, втроём они всё же смогут его схватить. Если, конечно, это он, одёргивал себя Бубнов.

Филиппов стоял в задумчивости у окна. Прошло почти три месяца, а о преступнике сыскная полиция почти ничего не знает, кроме имени да некоторых фактов биографии. Есть молодой господин, но вроде его и нет. Есть его портрет, но никому на глаза преступник не объявлялся, если не считать случаев в гостиницах. Неуловимый.

Тело Марии Будниковой увезли, но на постели остались тёмно-бурые следы, словно кто-то вытирал руки о простыни и одеяло.

Преступник издевается — набрался наглости и пишет записки.

На улице начали зажигаться фонари. Скоро петербургская ночь опустится на город, засветятся жёлтым светом окна домов. Продолжится в них обычная размеренная жизнь. И никто не будет знать, что рядом, в нескольких шагах от них, произошла трагедия — погибла от руки душегуба женщина. И разве важно, чем она промышляла, была швеёй, горничной или продавала ради куска хлеба своё тело. Хорошо, что происшествие не разразилась три дня тому в день Воздвижения Креста Господня — тогда бы все газеты подхватили мысль, что действуют поклонники сатаны.

Бубнов крайне удивился, когда к нему подошёл Иванов и сказал, что в одном из окон наблюдаемой квартиры начал виться огонёк лампы. Иван Григорьевич свёл брови к переносице и потёр подбородок.

— Ты кого-нибудь входящего в дом видел?

— Нет, — покачал головой Кондрат, — мимо меня никто не проходил.

— Может, ты отвлёкся?

— Иван Григорьич, — с обидой в голосе произнёс Иванов, — я службу знаю, тем более такого изверга мне хотелось собственными руками…

— Ладно, ладно, — грозно сказал Бубнов, — ты мне брось. Он, если это он, живым нужен. Где Еремей?

— Во дворе.

— Проверь, всё ли в порядке. Я пойду посмотрю, что там.

Через несколько минут встретились около ниши, где ранее стоял Бубнов.

— Там не только Еремей, но и дворник службу несёт.

— Так, — подытожил Иван Григорьевич, — знаешь арабскую пословицу: если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Если мы предполагаемого убийцу не взяли на улице, то придётся арестовывать в квартире.

— А если уйдёт?

— Ты следишь за уличными окнами, Мискин — за дворовыми, я у входа. Куда ж он денется?

— Через чёрную лестницу может скрыться, — высказал предположение Иванов.

— Может, — согласился Бубнов, — надо дверь чем-нибудь подпереть, чтобы через неё не вышел. Ты смотри за окнами, я к дворнику. Он лучше знает дом.

Дворник, низенький татарин с кривыми кавалерийскими ногами, постоянно улыбался и теребил куцую бородку, но говорил безо всякого акцента и на чистом русском языке.

— Господин Половецкий поселились в начале июня. Спокойный, всегда улыбается и в постоянных разъездах. Такой молодой, но государственный чиновник, — дворник поднял указательный палец, подчёркивая значимость постояльца. — С инспекционными поездками ездит по стране. Большой человек.

— Ты мне скажи, у этого большого человека из квартиры выход на чёрную лестницу есть? — спросил Бубнов.

— А как же? — изумился дворник. — Не следует прислуге и кухарке по квартире шастать, для этого есть чёрная лестница.

— И много у господина Половецкого прислуги?

— Никого нет.

— Как так? — теперь пришла очередь удивиться Ивану Григорьевичу. — У такого большого человека — и нет прислуги?

— Господин Половецкий в постоянных разъездах, так что лишний рот ему кормить ни к чему, — ответил татарин, видимо, словами постояльца. — А у нас говорится: хозяин — барин.

— Хорошо, — задумался Бубнов, — есть ли возможность закрыть дверь с чёрного входа, чтобы жилец не смог выйти через неё?

Дворник задумался и ударил себя по лбу.

— Как же я забыл? Там есть щеколда с лестницы, она никогда не закрывалась, а сейчас можно и воспользоваться.

— Показывай.

Висячий замок не давал щеколде скользнуть в жёлоб. Дворник начал доставать из кармана связку ключей. Бубнов прикоснулся указательным пальцем к губам, призывая делать всё как можно тише. Татарин понял и осторожно перебирал ключи, пока не нашёл нужный. Потом такими же аккуратными движениями начал двигать защёлку, пока она не встала в нужное положение.

Иван Григорьевич указал на замок. Дворник кивнул, вновь вставил в отверстие дужку замка и запер.

Иванов доложил, что лампа так и продолжает гореть в одной комнате.

— Следите за окнами, — погрозил пальцем чиновник для поручений агентам. — Если это он, то нам надо его во что бы то ни стало задержать. Хватит ему точить нож на телах человеческих.

— Иван Григорьевич, чай не в первый раз, — ухмыльнулся Мискин.

— Вот именно что в первый. Второй такой возможности больше у нас не случится. Понятно.

Сыскные агенты, как по команде, выдохнули:

— Да.

— Стойте у своих окон. Если начнёт вылезать, то разрешаю бить, но не как в прошлый раз, — Бубнов погрозил кулаком Кондрату. Потом кивнул дворнику. — Ну, с богом. Постучим, скажешь, что проезжал человек от брата и просил передать письмо. Вот ты, — Иван Григорьевич указал на татарина, — вызвался передать лично в руки. Понял?

— Чего ж не понять? Вы только, ваше благородие, скажите, кто он, этот господин Половецкий? Бомбист или простой уголовник?

— Пока сказать не могу.

— А ежели он бомбу взорвёт? Боязно, — признался дворник.

— Пошли, — вместо напутствия сказал Бубнов.

Входная дверь, хотя и выглядела массивной и тяжеловесной, оказалась не такой уж страшной. После того как татарин постучал, там, в глубине коридора, послышались тихие шаги, словно кто-то старался подойти незаметно, но выдавал себя.

— Кто там? — послышался недовольный голос.

— Дворник Ахмет, — татарин обернулся к Бубнову и отступил в сторону, чтобы не находиться перед самой дверью. Вдруг господин Половецкий запаникует и начнёт палить из пистолета?

— В чём дело? — жилец за дверью явно начинал нервничать. Хотя тяжёлого дыхания не было слышно, Бубнов его чувствовал.

— Тут проездом господин проезжал, хотел вам пакет от братца вашего оставить, но вас не застал, так он мне велел передать.

— Пакет? — в голосе послышалась нотка удивления.

— Точно так.

— Оставь перед дверью.

Дворник бросил взгляд на Ивана Григорьевича, но, не дождавшись указаний, ответил:

— Господин Половецкий, мне велено передать лично в руки.

— Хорошо.

Послышался металлический скрежет.

«Защёлка», — пронеслось в голове Бубнова. Ключ дважды повернулся в замке.

В образовавшуюся щель выглянуло бледное худое лицо с синевой на щеках.

— Давай, — и высунулась рука.

Иван Григорьевич, стоя за дверью, толкнул её вперёд, чтобы она прижала руку.

Половецкий закричал от боли и надавил на дверь с обратной стороны, потом толкнул её ногой и выскочил на лестничную площадку. Перед Бубновым мелькнуло перекошенное лицо, которое, тем не менее, он сразу узнал. «В точности как с портрета», — успел подумать Иван Григорьевич и хотел было схватить беглеца за полу пиджака, но не смог, не дотянулся и, потеряв равновесие, растянулся на полу. Жилец, прыгая через две ступеньки, побежал наверх. Оттуда донёсся звон разбитого стекла. Чиновник для поручений рванул за убегавшим и выбрался на соседнюю крышу через окно второго этажа, порезавшись об острые края.

— Еремей! — крикнул Бубнов. — По крыше уходит!.. — и продолжил преследование.

Половецкий между тем спрыгнул вниз и уже поднимался с тротуара. Перед ним возникла фигура Кондрата. Бубнов не смог понять, откуда.

— Осторожно! — крикнул Иван Григорьевич.

Преследуемый сунул руку за спину и выхватил нож. С высоты чиновник видел, как блестело в свете уличного фонаря лезвие, порхающее, как мотылёк, из стороны в сторону.

Бубнов достал пистолет и прицелился, но не стал стрелять, боясь промахнуться и попасть в Кондрата.

Половецкий, видимо, хорошо управлялся с ножом: вначале лезвие распороло рукав Кондрата, потом чиркнуло его по щеке. Затем последовали два молниеносных выпада — и одна глубокая рана появилась в плече, а вторая в бедре. Сыскной агент рухнул на колени. Ещё секунда — и нож взлетел вверх.

— Стой! — раздался голос Еремея.

Убийца слегка присел, оглянулся и бросился бежать.

— Уйдёт, — шептал Бубнов, прицеливаясь в преступника.

Грянул выстрел, за ним второй.

Половецкого словно хлестнули дубиной по ногам. Верхняя часть тела ещё стремилась вперёд, а нижняя замерла. Убийца рухнул на тротуар, выронив нож.

Через секунду на нём верхом сидел Еремей, выкручивая руки.

Послесловие

Напротив Владимира Гавриловича в рабочем кабинете сидел уставший Бубнов с недовольным выражением на лице. Филиппов достал из недр заветного шкафа бутылку, подаренную ему французскими представителями уголовного розыска, недавно побывавшими в столице Российской Империи. Разлил содержимое по рюмкам и придвинул ближе к чиновнику для поручений блюдце с нарезанным дольками лимона, посыпанными сахаром.

— Прости, Иван, но, честно говоря, я не верил в твоё предприятие. Сколько ты домов проверил?

— Владимир Гаврилович, лучше не спрашивайте, — попытался уйти от ответа Бубнов.

— Но всё-таки?

— Много, — выдохнул чиновник для поручений.

— А если бы не нашёл?

— Продолжил бы проверять улицу за улицей, уходя всё дальше от Знаменской.

— Ты меня удивил, — Филиппов поднял рюмку.

— Я и сам удивлён не меньше вашего.

— Почему ты остановился на этом Половецком? Ведь наверняка встречались другие, похожие на искомого?

— Видите ли, Владимир Гаврилович, на нём сошлись несколько примет. О портрете распространяться не буду, а вот внешность он мог в той или иной мере изменить. Так и получилось. Сбрил бороду, постриг волосы и начал ходить в другой одежде. Всех похожих я отмёл, потому что лично их видел, а вот господин Половецкий оказался крепким орешком. Сколько раз я к нему ни заходил, застать не мог. Теперь понятно, где он бывал, но тогда… — Бубнов запнулся и виновато взглянул на начальника. — И вот я решился и посетил его квартиру.

— Я так и предполагал, — с улыбкой сказал Филиппов. — И что ты там нашёл?

У Бубнова отлегло от сердца, и он ответил:

— Чёрное пальто со следами крови на карманной подкладке — видимо, он сам не замечал, когда после убийств засовывал руки в карманы.

— Только пальто?

— Да.

— И ты ничего мне не сказал?

— Владимир Гаврилович, а вы бы сразу поверили, что я нашёл убийцу, и позволили взять с собою «летучий отряд»?

Филиппов помолчал, потом произнёс, снова разливая коньяк по рюмкам:

— Едва уловимое сходство и пальто, — Он покачал головой. — Вот так порой раскрываются преступления.

Через час посреди кабинета стоял стул, на нём сидел задержанный. Перевязанная нога колом торчала вперёд, но на лице убийцы не было ни телесного страдания, ни боли — только равнодушие.

— Ваше имя и фамилия.

Преступник сузил глаза, о чём-то размышляя, потом тихо сказал:

— Вадим Кровяник.

— Это ваше настоящее имя?

— Нет, это псевдоним для борьбы с женской нечистью.

— Ваше настоящее имя и фамилия.

— Николай Радкевич.

— Из какого сословия?

— Дворянин.

— Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Ваше место рождения?

— Деревня Софьино Курлаковской волости Княгининского уезда Нижегородской губернии.

— Вы знаете причину вашего ареста?

— Скорее догадываюсь.

— Выскажите её.

— Видимо, я арестован за богоугодное дело, — Радкевич не сводил глаз с Филиппова. — За очищение земли от приспешниц сатаны — женщин.

— Чем же они не угодили Господу?

— Продажностью, совращением истинно верующих.

— Остановимся пока на совращении, — Филиппов склонил голову к правому плечу, оглядывая задержанного. Ничего в нём не было примечательного — худощавое удлинённое лицо, которое и вправду напоминало чем-то лошадиное, короткие волосы, глубоко посаженные глаза, в которых если что и удивляло, то какая-то старческая блёклость — они казались выцветшими. — Чем же вам женщины не угодили?

— Тем, что они с самого рождения становятся пособницами сатаны.

— Но насколько я знаю, вы, Николай, до четырнадцати лет так не считали?

— В этом и было моё заблуждение.

— Может быть, за божественное откровение вы выдаёте обычную месть?

— Нет. Меня ещё будут вспоминать, и я не удивлюсь, если спустя какое-то время меня причислят к лику святых.

— Даже так? — Владимир Гаврилович не скрывал удивления.

— «Истинно, истинно говорю вам». В четырнадцать лет я совратился телом блудницы, ибо она хотела меня отвратить от святой жизни. Мне было откровение тогда. «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить». Именно тогда Господь указал мне путь истины. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну». Сказано же: отсеки правую, — он поднял указательный палец вверх, — вот я по велению свыше и отсекал от тела человеческого всю нечисть.

— Вы говорили морякам, с которыми служили, что ненавидите темноволосых и хрупких женщин. Почему только их? — Радкевич промолчал. — Уж не за то ли, что одна такая заразила вас позорной болезнью? — Убийца зло посмотрел на начальника сыскной полиции, презрительно фыркнул, но ничего не сказал. — И с этого дня началось ваше стремление изничтожить всех женщин, похожих на Марию Иванову?

— Пусть бы и так. Но я-то прозрел, пусть даже через телесные страдания, а вы до сих пор пребываете в тумане заблуждений. Вы не видите очевидных вещей, вы ослеплены…

— А ты, стало быть, прозрел?

— «Если же наша неправда открывает правду Божию, то что скажем? не будет ли Бог несправедлив, когда изъявляет гнев?».

— Я понимаю, господин Радкевич, что рассуждать словами Священного Писания проще, ибо «будьте братолюбивы друг к другу с нежностью; в почтительности друг друга предупреждайте; в усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите; утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны; в нуждах святых принимайте участие; ревнуйте о странноприимстве. Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте». Поэтому давайте перейдём к вещам более земным, нежели небесным.

Радкевич с удивлением посмотрел на Филиппова, не понимая, как реагировать на слова начальника сыскного отделения. Он не ожидал, что в полиции окажется человек, который может цитировать Писание.

Повисла неловкая пауза.

— Мы будем разговаривать или бросаться друг в дружку цитатами?

— Что вас интересует? — Радкевич посмотрел на руки, скованные металлическими блестящими браслетами.

— Давайте, Радкевич, отбросим прочь слова о предназначении, о божественном явлении, о гласе Божьем, а поговорим, как привыкли мы именовать деяния в сих мрачных стенах, — улыбнулся Филиппов, — о преступлениях.

Николай не насупился, не изменился в лице. Даже глаза его взирали всё с тем же безразличием.

— Спрашивайте, — это прозвучало буднично, словно разговор шёл о чём-то, не заслуживающем внимания.

— С чего всё началось?

— Если я здесь, и вы упомянули Марию Иванову, — Радкевич позволил себе, наконец, улыбнуться, — ту с Нижнего Новгорода. Вы это уже угадали? — он вопросительно посмотрел на Филиппова.

— Мы там были.

— Значит, вы слышали печальную историю о юноше четырнадцати лет, который души не чаял в маленькой, казалось, хрупкой женщине с тёмными волосами. Он выполнял любую её прихоть, воровал, да, да, воровал родительские деньги, чтобы эта женщина не знала ни в чём нужды. И вот в один прекрасный день, придя к ней в дом, он узнаёт, что эта лживая тварь, — он сказал, словно выплюнул, — давно имеет любовника, который живёт за её счёт. То есть за счёт этого самого юноши. А ещё он узнаёт, что это сатанинское отродье заразило его одной интересной болезнью, о которой вслух не говорят. Юноша вскипел и схватил нож, лежащий у неё на столе, и кинулся почему-то не на неё, а на этого детину, сложением напоминающего скорее медведя. Потом полиция, насмешки полицмейстера — и прощай, кадетский корпус. Из-за одной продажной девки жизнь пошла под откос, навсегда оказалась закрыта дорога к блестящей, как тогда казалось, военной карьере. Юноша был выброшен, как мусор, на обочину жизни. Что делать? И вот ему встречается один святой человек, который возвращает ему интерес к нынешнему времени. Всевышний не забывает никого, Он видит все прегрешения, и карающий меч должен пасть на головы нечестивых, которые позабыли об Отце Небесном.

Филиппов слушал, не перебивая и давая возможность выговориться арестованному.

— Я, — Радкевич позабыл, что ранее рассказывал о себе в третьем лице, — хотел уйти в мир, где царят молитва и воздержание, и нет никакой мирской молвы, но меня остановил глас Божий. Вы не улыбайтесь, в самом деле, мне явился ангел с горящим жезлом в руке и поведал, что моя просьба рассмотрена на небесах и мне позволено, когда минует двадцатый год моей земной жизни, посвятить себя очищению мира от падших женщин. Мне было сказано, что таково моё предназначение. Вначале я испугался и хотел бежать, куда глаза глядят, но ангел мне приказал ехать в Одессу в школу штурманов. Таковое приказание я в точности и исполнил. Потом было море, и вместо штурманского штурвала — работа простым моряком, пока двадцатый год не оставил отметину на моём теле, — Николай одёрнул рубашку и показал не слишком старый шрам на плече, отдалённо напоминающий букву «И». — Видите? — Он повернул голову к Филиппову. — Видите? — Последний кивнул:, мол, вижу. — Это «И», что значит «Избранный». — Убийца воздел руки. — Понимаете, Избранный. Один из немногих, кому Всевышний поручил важную миссию. И я послушно её исполнял.

— Сколько всего женщин на твоём счету?

Радкевич почесал согнутым пальцем нос.

— Десять, двадцать, — Он пожал плечами и сощурил глаза. — Разве это столь важно?

— Как же ты будешь отчитываться перед Тем, Кто дал тебе призвание?

— Не знаю, — честно признался Николай и задумался. — В точности цифру назвать не могу, ибо за меня счёт ведёт Господь. Он каждую из них прямым путём в ад отправляет. Хотя города, в которых я исполнил волю Божью, перечислить могу.

— Перечисляй.

— Если следовать моим порядком, то Рига, Гельсингфорс, Либава, Мемель, Петербург, Москва, Псков, Минск, Гомель, Киев, Николаев, Одесса, Полтава, снова Москва и снова столица, — Радкевич безо всяких эмоций перечислял города, словно он посетил их, как обычный обыватель, с целью просто проехаться по европейской части России.

Дверь оказалась открытой. Бубнов осторожно заглянул в коридор и прислушался. Из комнаты доносился женский тихий голос.

Симка сидел за столом, опустив руки на столешницу, его голова, бессильно свисала. Рядом с Красным сидела девица, которой едва ли исполнилось шестнадцать лет, ластилась к его плечу и одной рукой гладила спутанные Симкины волосы. Увидев Ивана Григорьевича, она пьяно ойкнула и ещё теснее прижалась к Симке.

— Симочка, тут… — начала, заикаясь, она. Красный цыкнул, но голову поднял. Лицо его скривилось.

— А, господин полицейский, — он попытался испепелить незваного гостя взглядом, но это ему не удалось. — Опять помощь нужна? — в голосе слышалась издёвка.

— Нет, — спокойно сказал Бубнов, скинул со стула на пол какой-то хлам и сел. — Я думал, тебе будет интересно узнать, что мы изверга, убившего Анну, арестовали.

— Что?

Иван Григорьевич не стал повторять, а поднялся, хотел что-то добавить, но просто махнул рукой. В последнюю секунду посмотрел на Симку. Чиновник для поручений никогда не видел, чтобы пьяный до безобразного состояния человек так быстро протрезвел.

— Арестовали? — последнее, что услышал Бубнов, прикрывая входную дверь.

Филиппов подготовил бумаги для передачи судебному следователю, но что-то в поведении Радкевича его настораживало. Прежде всего, предстояло выяснить, не скорбен ли убийца головой. Иначе получалось, что судили умалишённого, находящегося в плену навязчивой идеи освобождения мира от продажных женщин, вербующих в ряды сатаны новых апологетов. Владимир Гаврилович на своём веку допрашивал многих преступников и насмотрелся всякого, но здесь и он спасовал. Вменяем господин Радкевич или нет? Может быть, только притворяется больным. Чтобы установить такой факт достоверно, арестованного препроводили в психиатрическую больницу Святого Николая Чудотворца.

У Владимира Гавриловича состоялась беседа с главным врачом, имеющим большой авторитет в области психиатрии, — господином Реформатским.

— Господин Филиппов, вы не беспокойтесь. Для исследования переданного нам пациента я соберу лучших специалистов России, а если будет потребность, то приедут психиатры Германии и Франции.

— Я не сомневаюсь в вашей компетенции, но мне не хотелось бы, чтобы симуляция болезни избавила убийцу от заслуженного наказания.

— Вот вы, господин Филиппов, когда ведёте расследование…

— Дознание. Расследование ведёт следователь.

— Ах да, мне об этом говорил… — Реформатский на миг задумался, — господин Бубнов, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь.

— Пусть будет дознание. так или иначе, вы руководствуетесь накопленными знаниями, полученным опытом. Так вот и мы в своей области действуем согласно научным данным, своему опыту и опыту коллег. Мы проверим господина Радкевича и вынесем вердикт. Я заранее извиняюсь, если он будет не таким, как вы ожидаете. Симуляцию мы с коллегами сумеем распознать. К нам уже привозили таких пациентов, и мы проводили испытание на разумность действий.

— Где Радкевич у вас будет находиться? — поинтересовался начальник сыскной полиции.

— Вы хотите спросить, в каких условиях? — Реформатский улыбнулся. — Не стоит беспокоиться, что господин Радкевич сумеет нас покинуть. Его палата находится не на первом этаже, она всегда под замком и на окнах решётки, которые, уверяю вас, не сломать голыми руками. Обещать, что возле двери постоянно будет находиться охранник, не могу. Людей и так не хватает.

— Радкевич опасен, он лишил жизни не один десяток женщин. Он лишь с виду так неуклюж, но на самом деле силён и злопамятен.

В газетах давно перестали упоминать имя убийцы — появились другие, более насущные темы. Время не стоит на месте, и вместе с ним люди. Мир постепенно меняется, и с каждым годом кажется, что он становится только хуже, жёстче и бесчеловечнее.

Наблюдали Николая Радкевича почти три года ведущие в области психиатрии врачи, светила науки. И самое странное, что их мнения с каждым обследованием разделялись на две части. То верх брало мнение, что пациент — дегенерат с врожденными дефектами, находящийся в плену ложных идей, и не может отвечать за свои поступки. Этим объяснялось, что иногда пациент впадал в состояние ступора, в котором никого не узнавал, ни с кем не хотел разговаривать, а только часами сидел в молчании, буравя взглядом стену, окно или очередного пришедшего для вынесения вердикта врача. То Радкевич складно излагал теорию, что женщины — вселенское зло, и сыпал цитатами из Священного Писания, не ошибаясь ни в одном слове. То начинал рассказывать о жертвах, припоминая такие подробности, что даже врачам становилось худо.

В поведении Николая не было выявлено внешних признаков болезни. В подобных случаях заболевший обычно утрачивает всякую жизнерадостность, пребывает в состоянии угнетённого отчуждения, перестает ухаживать за собой.

Именно неряшливость наряду с рассеянностью некоторые врачи называют первичными признаками душевной болезни. Но убийца следил за собой, требовал, чтобы через день его брили, не пытался напасть на обслуживающий персонал. Мышление пациента не было утрачено, мыслительные процессы не нарушались. Не наблюдалась двигательная заторможенность. Спал Радкевич как младенец — как только его голова касалась подушки, он проваливался в сон. Правда, беспокойный, — он часто просыпался, вскакивал и снова засыпал, не припоминая ни того, что его беспокоило, ни внезапных подъёмов.

Только спустя три года победил диагноз о вменяемости пациента психиатрической больницы Николая Радкевича. За эти годы его исследовали множество врачей, некоторые из них даже приезжали из Германии, Франции, Швейцарии, чтобы составить мнение об уникальном пациенте, не пытающемся симулировать болезнь, а ведущим себя так, как вёл бы в повседневной жизни.

Некоторые врачи разводили руками, цокали языком, но не могли вынести собственного вердикта. Пациент оставался «терра инкогнита».

Николай Николаевич Реформатский взял на себя груз ответственности и написал заключение о том, что Николай Радкевич находится в здравом уме, твёрдой памяти, совершал убийства обдуманно, без какого-либо помрачнения рассудка, вполне здраво планировал преступления и грамотно скрывал следы. Именно поэтому его столько времени безуспешно разыскивали агенты сыскной полиции.

10 марта 1912 года Николай Радкевич в новом костюме, приобретённом для него братом, гладко выбритый, аккуратно подстриженный, предстал перед столичным судом присяжных.

Зал был забит любопытствующей публикой, охочей до такого рода развлечений. Среди прочих присутствовал Симеон Косоротов, в определённых кругах известный как Симка Красный. Его тяжёлый взгляд во все дни заседаний не сходил с фигуры и лица Радкевича, словно он пытался навечно запечатлеть портрет преступника в памяти.

В самом начале, когда Николаю предоставили возможность высказаться, он поведал душещипательную историю своего падения. Начал он с Марии Ивановой, которая хотя и была на пятнадцать лет его старше и имела жёлтый билет, но Радкевич такими трогательными словами описал чувство любви к этой падшей женщине, что слабая половина человечества рыдала, меняя носовые платки. Поведал и о том, как заразила его эта святая для него в те времена особа позорной болезнью. Здесь он опустил голову и закрыл лицо руками. Потом выпрямился, словно принял весь позор мира на свои плечи, и продолжал рассказывать, как в порыве страсти, а вовсе не банальной ревности, как приписывают ему, он схватил в руки нож, и… был попросту препровождён в полицию более сильным и более удачливым соперником. И с этого мгновения Николай почувствовал, что надо освобождать мир от скверны предательства и обмана. И это призвание стало путеводной звездой в его жизни. И если бы он мог повторить дорогу заново, то он снова пошёл бы тем путём, которым вёл его Господь.

Заключительную речь Радкевич говорил путано, но с таким жаром и убеждённостью, что очаровал присяжных заседателей:

— На мою долю выпало, господа присяжные заседатели, большое несчастие — быть под судом по тяжкому обвинению. Я говорю «несчастие», потому что удар этот для меня случайный и решительно ничем не заслуженный, в чем вы легко убедитесь, если сколько-нибудь спокойно отнесетесь к делу. Дело это представляет поучительный пример того, сколько бед могут натворить невоздержанность и страсть… Мне скажут: нужно охранять каждую человеческую жизнь, даже такую, какую ведут продажные девицы, выставляющие напоказ своё бесстыдное поведение. Прекрасное, но бесполезное правило. Я говорю: пусть повторится подобная жизнь, но и она дойдет до тех рук, которые её остановят от совращения и грязи. Пусть буду не я, но на смену мне придут другие. И они не позволят им безнаказанно делать всевозможные гадости и в припадке своей любви к сатане царапать своими когтями чью-нибудь душу, вовлекая её в адепты дьяволопочитания. Правосудие тут бессильно. — И в завершение он сказал: — Продержите меня хоть десять лет в лечебнице, я не изменюсь. Я не хочу полумер. Я прошу каторги или свободы.

Судьба оказалась более строгим судьей, чем присяжные. Душещипательная риторика подсудимого произвела на присяжных выгодное для Радкевича впечатление. Они были в равной мере очарованы и кротостью, и горячностью подсудимого. На вопрос судьи: «Достоин ли подсудимый снисхождения?» — они ответили утвердительно. Сказалось и отрицательное отношение общества к проституции.

Николай Радкевич был осужден на восемь лет каторжных работ.

После вынесения приговора Симка Красный не мог подняться со стула. Его не держали ноги, он не мог произнести ни слова. За такое количество убийств, совершённых с исключительной жестокостью, — восемь лет! Это не укладывалось у него в голове. Чем руководствовались присяжные? Каким местом они думали? Ведь им показывали фотографические карточки, прокурор описывал картины преступлений так ярко, словно перед публикой на экране шла фильма? В душе Симки поднялась волна мести, которая накрыла его с головой и утопила в кровавом угаре. Особенно Красного поразил взгляд преступника — то ли торжествующий, то ли наглый и беспардонный, словно он не считал публику за людей. Косоротову даже показалось, что Радкевич ему подмигнул.

Спустя три года, в 1916-м, когда мировая война охватила половину Европы, Симеон Косоротов загремел по приговору суда за грабёж на два года тюремного заключения. Когда в камеру привели нового заключенного, старожилы вначале повозмущались, но Красный, пользующийся непререкаемым авторитетом, цыкнул на них, и разговоры поутихли. Мест в камере было мало, и тем страннее было то, что Симка сразу же взял под защиту новенького — высокого арестанта с измождённым лицом, впалыми щеками и глубоко посаженными глазами. Куцая бородка росла небольшими кустиками.

— Стало быть, тебя родители нарекли Николаем? — спросил Красный.

Новоприбывший утвердительно кивнул.

— И откель ты родом?

— Из Нижнего, — после некоторого молчания произнёс Николай.

— А я вот из столицы, — усмехнулся Сёмка. — Ты там бывал? — И, прищурив глаза, пытливо посмотрел на собеседника.

— Бывал, — опять после некоторой паузы ответил новоприбывший.

— Почти земляк, — хохотнул Красный. — За что сидишь?

— За дело, — уклончиво ответил Николай.

— А я вот ни за что. Ну а всё-таки?

— За убийство.

— Поди ж ты! — изумился Симка. — А по тебе не скажешь!

— Да я такие дела творил, — но собеседник тут же прикрыл рот, боясь сказать лишнего.

— Что-то мне лицо твоё знакомо. Не встречались ли мы где часом?

— Вполне возможно, мои портреты все газеты России печатали одно время.

Симка сощурил глаза, показывая, что вспоминает.

— Уж не Вадим ли ты Кровяник?

Николай метнул быстрый взгляд на Красного.

— А я думал, обознался, — Красный глазами указал сотоварищам по камере, чтобы схватили Радкевича и зажали последнему рот. — Значит, не обознался, — лицо Симки исказилось. — В рот кляп и на пол его, — бросил он тихо, но властно. Затем не глядя протянул руку, и в неё вложили нож. — Вот и встретились, милок. Не думал, не гадал, что судьба мне преподнесёт такой подарок.

Шесть часов подряд Симка резал Радкевича. Первым делом отрезал мужское достоинство и использовал его вместо кляпа. Со спины и с живота содрал кожу, пока Николай был еще жив. И только под самое утро воткнул ему в сердце нож.

Content

Игорь Владимирович Москвин
«Смерть красавицам», или Петербургский мститель

Глава первая Начало отсчёта

Глава вторая Дознание начинается

Глава третья Жертва номер два

Глава четвёртая Опросы, допросы

Глава пятая Первый подозреваемый

Глава шестая Новая жертва

Глава седьмая Ножик ты мой ножичек

Глава восьмая Новости

Глава девятая Долгожданные вести

Глава десятая Вот она какая, фамилия

Глава одиннадцатая Федот, да не тот, а если и тот, то не Федот

Глава двенадцатая Дорога одна, но тропинок много

Глава тринадцатая Жертва последняя, сакральная

Послесловие