Ринат Валиуллин

Не бойся быть собой

© Валиуллин Р., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Прогулка с собакой по берегу моря

Смотреть на море – уже секс. Я лежал на берегу. Было душно. Теплое море омывало ноги. Волны приятно щекотали ступни, то накатываясь, то отступая, оставляя за собой прохладу прикосновений. Неожиданно мои ноги окутала огромная медуза, склизкая и противная. Они пытались от нее избавиться, но тщетно.

Я проснулся, и первое, что увидел – мои ноги лижет здоровенный дог. Полчища мурашек побежали от ног к моей голове, испугавшись чудища.

Голова была тяжелая и набита какой-то ватой, я долго не мог понять, где я, зачем я, с кем я. Постепенно память начала возвращаться, я вспомнил себя вчера вечером в каком-то клубе в компании знакомых и не очень. Было шумно и весело. Мы хорошо разогрелись, и весь вечер я танцевал с милой девушкой, имя которой забыл. Даже собака перестала меня так волновать, как имя. В лучшем случае – я оказался в доме той самой девушки, в худшем, я в конуре, заперт с этой собакой. Я вспомнил про телефон. Стал осматриваться, в поисках своих штанов. Ни одной родной тряпки.

Я лежал один голый в незнакомой постели. Простыни были красивого бежевого цвета, приятные для тела, но мне очень хотелось из них сбежать. Я попробовал втянуть одну ногу под одеяло. Дог недовольно зарычал. Рисковать ногами не хотелось, оставалось ждать. В последней надежде осторожно сдвинулся к краю кровати, вытянул руку и нашарил на полу свои штаны, достал из кармана телефон.

Был один новый номер, но без имени. Я позвонил:

– Привет.

– Добрый день, – услышал я женский голос.

– Скоро будешь? – бросил я как ни в чем не бывало. – Я тут в постели один, с твоей собакой.

В трубке повисла тишина.

– Вы нашли мою собаку?

– Какую собаку?

В этот момент пес начал недовольно и грозно лаять.

– А почему в постели? Мужчина, это такси, и все разговоры записываются, – уже распирал трубку женский смех.

– Черт, извините, ошибся, – отключил я связь.

Я тоже посмеялся про себя. Потом по инерции открыл чат своих бывших однокурсников. «Мне нужен был звонок другу». Там, как всегда, разговор шел о чувствах, о политике, обо всем подряд. Сначала я просто пытался забыться и скоротать время. Я долго вчитывался в тему, пытаясь сформулировать свою беду. Краем глаза я поглядывал на собаку, нужные слова не приходили.

БОРИС: Все можно вернуть.

ЖИЗНЬ: Ага. Через суд.

КИЖИ: Страсть через суд. Очень даже можно.

ЖИЗНЬ: Есть вещи, которыми можно пользоваться только вместе, они не делятся надвое.

БОРИС: Например?

НУ: Ребенок.

Д: Квартира тоже плохо делится, дача, да все что угодно, если делить уже без любви.

НУ: А разве можно делить по любви?

ЖИЗНЬ: По любви можно только делиться.

МАША: Жена всегда надоест. Через год или через два. Мужчина всегда будет смотреть на других. И это правильно. Это их природа. Про носки. Это я так. А если мужчина поэт, то обязательно должны быть любовницы!

КИЖИ: Женщинам надо быть проворнее и работать на опережение.

НУ: Мне кажется, любовницы в сексуальном смысле способны на большее, чем жены. Вот и весь секрет.

ЖИЗНЬ: Как Дункан?

КИЖИ: Дункан считают матерью стриптиза.

НУ: И музой Есенина.

БОРИС: Почему если муза, то обязательно любовница.

ЖИЗНЬ: Музе нельзя замуж, кухонная плита для нее – все равно что мраморная.

КИЖИ: Странным оказалось окончание их танца. С одной и той же последней буквой в судьбе.

НУ: Его же задушили в «Англетере», насколько я помню.

КИЖИ: А Айседору задушил длинный шарф на шее, который попал в колесо ее спортивной машины.

ЖИЗНЬ: Жесть. Тоже своего рода суд.

МАША: Не верю, чтоб с женой вновь вспыхнула страсть, если только кассету с порнофильмом поставите. Так скукотища-то со стареющей женой. Правду здесь никто не скажет.

НУ: А я прежде всего за уважение к себе! Надоела жена, остыли чувства, объясняйся, уходи, пробуй! Ищи новую любовь и острые ощущения. Тяжело?! Да! Но честно!

НУ: Поступая так, мужчина остается мужчиной и в глазах жены, и в глазах потенциальных любовниц!

МАША: А ты женат?

НУ: Я поднимался по лестнице эволюции вместе с большинством.

МАША: Жена, работа, ребенок. Выучились, обустроили быт, вроде бы жизнь налаживалась, но стало пресно.

ЖИЗНЬ: Это не лестница, это клетка между этажами.

КИЖИ: Это лифт, который застрял.

НУ: А тут женщина, молодая, с родным запахом. Любовница. Влип, суслик. Любовница всегда желает быть первой.

ЖИЗНЬ: Старшей женой.

НУ: Она все для этого делает, мужчина становится перед выбором. Свои дети или чужие, где и как жить. Жену с сыном на улицу не выгонишь. И начинает лезть вся подноготная. Скоро жена узнала. И начался маникюр. Разборки, истерики. Любовница в капризы. В общем, устал я, захотелось всех послать подальше. Но легко сказать.

ЖИЗНЬ: Как я понимаю.

ЖИЗНЬ: Иногда хочется всех послать подальше, но как только ты узнаешь, что для этого надо будет пойти на почту, отстоять там очередь, купить марки и только тогда послать, чтобы дошло. Только нет никакой гарантии, что до человека дойдет, что ты его послал подальше. Лучше сам уеду, летом, подальше, к морю.

НУ: Точно. Уехал в отпуск. Любовнице – досвидос, с женой каждый вечер то к морю, то в кафешку, то в кино, на танцы. Два года – и раз, дочка долгожданная родилась. Разница между детьми 16 лет.

МАША: Разница между девочкой и мальчиком для отца не в годах измеряется. Скорее, в объятиях. Отцы так любят своих девочек, чаще больше, чем жен.

НУ: Согласен. Я в ней души не чаю.

ЖИЗНЬ: Не чаю, не кофе, не вина. Пить бросил.

НУ: Меньше стал пить, это точно. Мир, блаженство, красота. Только в глазах какой-то осадок, в голубых глазах жены. Будто обмелело море.

А: Женщине трудно окончательно забыть, что ее любимый не только трахал, но и целовал другую женщину, говорил ей ласковые слова, и время здесь уже бессильно. Не лечит, скорее как профилактическое.

Одним глазом я поглядывал на собаку, которая, казалось, дремала, лежа подле кровати. Но стоило мне только сделать движение, тут же грозно поворачивала голову. Никто не знал, что было у нее в голове. Со стороны казалось, что сигнализация, которая реагировала на изменение объема пространства в комнате. Да, пространства было много – мысль одна на двоих: где хозяйка?

Д: Сколько людей, столько и мнений, у всех своя правда. Живут и живут, а потом бац – и любовница или любовник, и есть положительные результаты, просто люди поздно встретились, заблудились и не с теми решили связать свою жизнь.

ЧАСЫ: Встретить настоящую любовь можно и в зрелом возрасте, и будучи в отношениях, именуемых браком. Никто не спорит. Но не надо путать два разных понятия: «любовница» и «любимая женщина»! С любимой женщиной хочется быть 24 часа в сутки, дышать одним воздухом, быть в радости и горе… Всегда!

П: Что за высокопарный бред, покажите мне женщину, с которой я могу быть 24 часа в сутки. Да она первая задохнется со мной от недостатка кислорода. Я смогу еще продержаться какое-то время на силе воли, но зачем себя так мучить, тем более если собрались жить долго и счастливо годы.

МАША: Я вчера держала его в руках, достоинство. Холодное мужское оружие.

ЧАСЫ: Держите себя в руках.

П: Именно потому что вы постоянно держите себя в руках, вы уже забыли, что это такое. Руки заняты.

П: И держать вы его сможете ровно столько, сколько у него на вас будет стоять. И речь не только о фигуре, хотя это немаловажно, будет стоять на ваш ум, на ласку, понимание, походку, запах в конце концов.

П: То же самое происходит и у женщины, просто она более терпеливое существо, если ей от мужика будет сносить крышу, то она готова летать сколько угодно. Лишь бы сносило снова и снова…

МАША: Мужчин она делила на три группы: члены, те, кто хотели с ней просто переспать; многочлены, те, которых устраивали свободные отношения; члены предложения, те, кто, не задумываясь, предлагали руку, сердце.

ЖИЗНЬ: Забавная градация, как лестница из трех ступеней.

КИЖИ: Поднялась, опустилась, поднялась, опустилась.

НУ: Одни мужчины – успокоительное, примешь – жизнь становится настолько спокойной, все равно что у покойника, хочется выбраться из могилы, выпить кофе или покрепче, очнуться. Другие – антибиотики, губят все живое, что рядом, ни друзей больше, ни подруг. Весело с витаминами, они жизнерадостные и позитивные, они готовы горы свернуть. Что ни говори, мужчине без женщины трудно, но еще труднее подобрать идеальный рецепт.

КИЖИ: Так что посоветуете, доктор?

НУ: Плацебо. Крепче всего любишь, когда не за что. Надо принимать своего.

МАША: Любовницей довольствуются лишь несколько часов в день, а то и в неделю, но зато каких! Да. Ее не представишь друзьям, родственникам, коллегам. С ней не пойдешь открыто в театр или в кино так. Любовница – это что-то временное, непостоянное, тайное… Это как вклад в банке. Он есть, но о нем никто не знает. Может в любой момент «лопнуть» и подвержен инфляции, т. е. обесценивается с каждым днем. Да, в один прекрасный момент лопнет ее терпение, но пока ей нравится эта тайна.

МАША: Принцип многих молодых девушек.

КИЖИ: Принц! принц! принц!

КИЖИ: А принцип многих женщин за то, что они так долго ждали и не дождались принца: приз! приз! приз!

МАША: Согласна, сама ждала лет до двадцати пяти.

КИЖИ: Дождалась?

МАША: Знаешь, в чем разница между принцем и Новым годом? Новый год точно придет.

НУ: Как я люблю этот праздник.

КИЖИ: Новый год не праздник, а одна из форм ожидания.

МАША: В 25 вышла замуж, оказался не принц. Лучше быть счастливой любовницей, чем несчастной женой.

ЧАСЫ: Вы что же, считаете, что все жены несчастны? Ну это же так унизительно быть любовницей, знать, что тобой только пользуются. Ночью ложиться в холодную постель и обнимать подушку, понимая, что в этот момент он со своей женой.

МАША: А лучше, чтобы муж приходил от другой и жена принимала его в теплую супружескую постель и делала вид, что «семья»?

ЧАСЫ: Любой мужчина – самец и собственник, даже при условии своей полигамности! Такая уж у них природа! Каждый ищет идеальную. Но среди нас больше порядочных, чем идеальных.

МАША: Она была счастлива, когда он ей дарил золотые слова, пока не узнала, что любовнице он дарил золотые изделия.

ЧАСЫ: Мне в принципе не понятно выражение «Счастливая любовница»… Как она может быть счастливой, если она просто любовница?

МАША: Легко. Если любима, то легко.

ЧАСЫ: Золотом мужчина откупается, когда не может дать большего! Любви, внимания, теплоты, заботы.

КИЖИ: Девочки любят сказки. Никому не нужны чужие заботы.

МАША: Я никогда не цепляюсь ни за мужчину, ни за его любовь… Я для этого слишком самодостаточна. Максималист в некотором роде. Мой мужчина знает, что если чувства остынут – дверь всегда открыта!

КИЖИ: Не открывайте дверь, и чувства не остынут.

МАША: Мне останутся приятные воспоминания, а я буду «открыта» для новых отношений!

КИЖИ: Вторжений.

НУ: Что еще нужно для одиночества? Приятные воспоминания. Сиди потом долгими зимними вечерами, грызи с чаем это печенье.

ЧАСЫ: Особенно понравилось выражение: «Мой мужчина всегда знает, что если чувства остынут – дверь открыта!», словно собаке говорят: «Место!».

МАША: Тебе, как любящей жене, конечно, приятнее, когда говорят: «Рядом!»

КИЖИ: Девочки, хватит собачиться.

МАША: Мы все четвероногие друзья, когда подходят сзади.

Наконец, я воспользовался контекстом и вставил свое веское слово:

Л: Всем привет, я немного не по теме, кто знает, что делать в незнакомом доме, с незнакомой собакой?

КИЖИ: А ты где?

ЖИЗНЬ: Каждая любовница желает знать, в ком живет ее муж.

КИЖИ: Это из какого романа?

МАША: Нет ни одного приличного романа о любви без участия любовниц. Как можно без них?

В: Зато сколько неприличных.

МАША: Знаете, без убийц тоже не было бы ни одного детектива.

Л: Я серьезно. Может, кто-то знает, что делать.

ЖИЗНЬ: Роман сам по себе подразумевает присутствие любовницы. А что за порода?

БОРИС: У любовниц тоже есть породы?

ЖИЗНЬ: Другое дело, дорастет ли она до жены. И нужно ли ей расти в эту сторону?

КИЖИ: Кажется, теперь мы о Марлен Дитрих. Леня, я бы на твоем месте просто сидел и не двигался. Время все вылечит.

В: А если потихоньку свинтить.

Л: Ты бы слышала, как она лает. Баскервиль отдыхает.

МАША: Почему бы и нет, если у нее прекрасный голос.

В: Я запутался, мы про собаку или про Дитрих?

ЖИЗНЬ: Может, и кофе она варила отменный.

КИЖИ: Не думаю, столько любви, не до кофе.

В: Точно, Леня, попроси ее сделать кофе, а сам штаны в зубы и беги.

Л: Она бегает в 100 раз быстрее меня.

КИЖИ: От собак убегать нельзя.

ЖИЗНЬ: Все равно догонит и съест, если ты вкусный.

Л: Невкусный. С утра я очень невкусный.

ЖИЗНЬ: Что вчера пил, сухое?

Л: Если бы, и сухое, и крепкое, и даже шампанское.

В: Мы говорим о сухой морали будто о сухом вине, в то время как нами руководят чувства. Они, как губернаторы в разных областях нашего тела, пытаются наладить жизнь, сделать счастливыми. В этом их ошибка. Налаживай не налаживай, чини не чини, все равно ломаются, сомневаются. Благо есть мозг.

ЖИЗНЬ: Парламент, где заседают нейроны.

В: По крайней мере, мозг как-то может влиять на чувства. Иногда им удается договориться. И наступает короткий оргазм.

КИЖИ: Леня, попробуй с ней договориться.

Л: Сложно. Она лижет мои ноги.

КИЖИ: Тогда расслабься и получай удовольствие.

МАША: Какой-то канцелярский язык. Оргазм – это же не просто отчет о проделанной работе с доставкой удовольствия.

КИЖИ: Любовницы были у всех, тот случай, когда паре чего-то не хватает и, кажется, нужен третий, который все наладит.

ЖИЗНЬ: Леня, может, этот пес и есть тот самый третий?

Л: Не уверен, но пытаюсь разобраться.

В: Вы похожи на человека, у которого были оргазмы. Расскажите, как это?

Л: Все, что я понял, надо просто расслабиться.

КИЖИ: Я знаю об этом не понаслышке.

ЖИЗНЬ: Докажи.

КИЖИ: Я живу в 69-м доме в 69-й квартире.

В: Ладно хоть не в 69-м году.

ЖИЗНЬ: 69 – любимая игра Казановы.

КИЖИ: И не только.

ЖИЗНЬ: Да-да. Не только игра. Образ жизни.

Было понятно, что с нашими однокурсниками каши не сваришь, они сидели на своей веселой волне. Им было до лампочки. Прошло какое-то время, ноги даже начали понемногу привыкать к ласкам, когда, наконец, псу надоело, он широко зевнул и растянулся в двух метрах от кровати. Я сразу же спрятал влажные ступни под одеяло.

Спать уже расхотелось. Понятия не имел, куда могла деться хозяйка. Дог лениво наблюдал за мной, разлив свою огромную морду по полу. Мне дико хотелось отлить. Когда я начал медленно подниматься, пес навострил уши и дал предупредительный, пролаяв три раза. Пришлось снова замереть. Ожидание стало мучительным, совсем не то, что ожидание свидания: там, по крайней мере, можно уйти.

Не знаю, сколько прошло времени, как мне показалось – целая эпоха, когда собака вскочила и радостно побежала к входной двери.

– Куда ты ходила в такую рань? – прикинулся я своим парнем. Сомнений не было, это была она, девушка из клуба. Сегодня она мне показалась еще более милой. Роль спасительницы ей явно была к лицу.

– За завтраком. Любишь булочки с корицей? – протянула она мне на мгновение серый бумажный пакет. Запах свежего хлеба растрогал мое сердце. Потрепав своего дога, девушка поцеловала его в морду.

– Меня бы хоть раз так же крепко поцеловала.

– Тебя-то за что?

– А собаку?

– Она же животное.

– Думаешь, во мне этого мало?

– Не знаю. Вчера… тебя хватило только на прелюдию.

– Не может быть.

– Ехал в такси, еще был в форме. А дома уснул.

– А почему мы к тебе поехали?

– Ты разве не помнишь? Ты же сказал, что у тебя ремонт.

– Ах да, это правда, ремонт. Надо же было так набраться.

– Ты чего такой хмурый с утра? – присела она ко мне на постель.

– Твоя тварь чуть ногами моими не позавтракала. Просыпаюсь, а она мне ноги слюнявит.

– Понравилось?

– Ты у нее спроси.

– А тебе?

– Я в туалет хочу.

– Испугался? Это не тварь, это Туз. Да он с виду только такой грозный. Не бойся, иди.

Няня

– Тебе чай или кофе?

– Лучше солнца налей.

В комнате пахло супом, Камила сидела в самом эпицентре одиночестве в душегубке быта с телефоном в руке, жадно-рыжее солнце лаяло на нее в окно, будто его кто-то натравил. «Развернуть бы этот газ в профиль, – усмехнулась она, – жаль, что у шарообразных нет профиля, как нет и лица». Она встала и задернула занавески, впустив тень в комнату. Если бы ее спросили в этот момент, о чем она размышляет, вряд ли бы Камила смогла это сформулировать, она думала о своем, для нее это и было медитацией. Мысли – жевательная резинка извилин, а выплюнуть – значило сконцентрироваться. Сейчас ее точкой зрения была муха, которая карабкается по вертикали стекла. «Даже у мух есть крылья», – подумала Камила, когда неожиданно это откровение вспугнул звонок телефона. Это была очередная эсэмэска от мужа, своими тривиальными сообщениями он пытался поддержать настроение Камилы. Так они и общались, что-то мешало их общению, может быть, запах супа, который перебивал аромат романтики.

– Выгляни в окно, вот тебе солнце.

– Да, вижу, спасибо. Вот еще что: я завела черепашек. Я тебе отправляла фото. Правда, милые?

– Так это твои? Когда ты все успеваешь?

– Пока гуляла с Машей.

– Тебе что, тараканов в голове не хватает?

– Не трогай моих тараканов, а то натравлю.

– Хорошо, поговорим тогда о чем-нибудь высоком. Ты серьезно завела черепах?

– Шутка.

– Уф, отлегло. С легким сердцем продолжаю о высоком. Ваши глаза – чудесная книга.

– Вам понравился сюжет или оформление?

– То, что она не из библиотеки.

– Я никогда не знакомлюсь в метро.

– А в интернете?

– Не вижу разницы.

– В смысле?

– Если не понравится, придется выходить раньше времени.

– Так ты можешь его потерять.

– Ты не сахар.

– Я даже не подарок.

– Кто же ты?

– Я твой муж.

– Ты уверен?

– Да, у меня даже есть кольцо.

– Еще есть аргументы?

– Если встретил свою женщину, непременно женись, даже не думай.

– Как же обрести уверенность, что она твоя?

– Для этого и надо жениться.

– И тебе не страшно? Второй раз на те же грабли?

Может, не стоит повторяться?

– Не стоит повторяться, только в одном случае: если речь идет об ошибках.

– Значит, ты уже должен понимать, что такое счастье семейной жизни?

– Входишь в подъезд, в квартиру, в тапочки, на кухню, в тепло, в жену. Если при этом ты не ищешь выхода, значит, ты счастлив.

– А ты, значит, искал.

– Я его нашел.

– Я не хочу быть выходом.

– Ты будешь моим вдохом.

– Скажи еще выдохом. Хорошо, ответь мне на один коварный вопрос. Что такое настоящий мужчина?

– Это когда женщине можно больше ничего не делать. Просто любить.

– Ты думаешь, это просто?

– Я устал думать. Кофе выпьем?

– Кофе? Это все, что ты можешь сделать для своей жены?

* * *

Не все, конечно, это было не все. Я сделал ей предложение, мы поженились, а через год у нас появилась дочь.

Этим утром она разбудила нас, как всегда, в 6.30, как по будильнику. Она что-то весело кричала на своем, держась за бортик детской кроватки.

– Я хочу тебя прямо сейчас, – обняла меня в постели жена.

– Маша, отвернись, – рассмеялся я вслух. – Мама меня хочет.

Жена вяло усмехнулась шутке:

– С этими детьми никакой личной жизни. Знаешь, мне приснилась сегодня, как я качу коляску, а там двойня, две дочери.

– Ты не беременна?

– Испугался?

– Нет.

– А я испугалась. Тут бы с одной справиться. Тебе-то хорошо, сейчас уйдешь на работу, а мне здесь жить. Я уже сто лет никуда не выходила.

– Давай сегодня сходим куда-нибудь.

– Куда?

– Хотя бы в ресторан. Немного отвлечешься.

– С Машей? Нет, это будет не отдых, а мучение. Лучше я дома умру.

– Ну тогда придумай, кому мы оставим нашу дочь.

– Маме? Легче няню нанять, чем с ней договориться.

– Я тебе давно об этом говорил. Ты же меня не слышишь. Сама, все сама.

– Иначе никакой личной жизни. Я уж готова на все. Знал бы ты, как я задолбалась. Я чувствую себя гувернанткой в этом доме, да что там в доме, в этой жизни. Как только родилась Маша, приготовь, накорми, убери, задницу поймой, одежду постирай, погладь.

– Вот-вот, все чувства уходят в белье. Это вместо того, чтобы гладить меня, – усмехнулся я.

– Сейчас кого-нибудь найдем. У нас же много компаний, которые этим занимаются.

– Компаний много, порядочных людей мало. Ребенок же должен как-то привыкнуть к няне.

– Будет привыкать по ходу.

– Вот, нашел.

«Мы подберем вам няню с учетом ваших пожеланий. В нашей команде работают девушки, женщины, педагоги со стажем», – прочел я вслух.

– Дорого?

– Не знаю, цены разнятся, я бы за такие деньги точно не стал сидеть. На, выбери сама, кто тебе понравится, я пока пойду побреюсь.

– Как тебе имя Анастасия? – через пару минут кричала она мне из спальни.

– Отличное, – отвечал я ей из ванной.

– У тебя были Насти?

– Не знаю, нет, точно не было, – снимая станком пену с подбородка соврал я, чтобы не развивать дальше тему прошлых «любовий и любят». Лезвие зацепило кожу и маленькое красное пятно растворилось в пене дней.

– Отзывчивая, добрая, позитивная. С высшим образованием и опытом работы. Как тебе?

– То, что надо.

– Симпатичная, в такую можно и влюбиться.

– Если ты обо мне, то я пас.

– Тогда на вечер вызываю, часа на три. Ты в 15.00 будешь уже дома?

– Да.

– Вот и познакомишься. Скажу маме, чтобы посидела немного с ними, показала, где что лежит, чтобы малышка успела хотя бы немного привыкнуть.

– У малышки крыша не поедет, такая смена поколений.

– Лишь бы у воспитателей не поехала.

Скоро приехала мама. Это стоило большого труда. Тещи и свекрови не спешили становиться бабушками. Камила с трудом договорилась со своей матерью, что она посидит сегодня с Машей до приезда няни.

Я давно заметил, что утром время летит быстрее: его запросто можно проспать, а если ты даже вовремя встанешь, то его катастрофически не хватает. Вечером, другое дело: время растягивается до таких размеров, что никогда не удается пораньше лечь спать.

Мы не выспались и уже сидели пристегнутые к креслам, словно пассажиры утреннего рейса, были готовы к полету. Когда Камила вела машину, я чувствовал себя английским водителем при левостороннем движении, только без руля и педалей. В критические моменты я нажимал на последние, а их не было. За рулем сидела жена и успокаивала меня. Я старался не нервничать по пустякам. Плохой из меня инструктор. Она давно не садилась за руль, я давно не был пассажиром, и это было заметно. Казалось, все замечали это. Вот и светофор подмигнул зеленым глазом.

– Тормози, – шепнул я.

– Может, успеем? – давила на газ Камила.

– Того не стоит.

– Как скажешь, – нажала она на тормоз. Машина встала как вкопанная, но мы еще двигались по инерции внутри нее, пока нас не остановило ремнями безопасности. – Могли бы успеть, – извинилась Камила. На углу застыл постовой, он взял власть в свои руки на этом участке, по которому должна была проехать настоящая власть, с мигалками, с эскортом, именно так она подкармливала всех остальных, кроша им с барского стола пусть маленькую, но власть, по сути, подсаживая всех на нее, на ту, на которой и сами они сидели.

– Теперь ждать, неизвестно сколько.

– Шесть лет.

– Уже меньше.

– А может, и больше.

– Я так на работу опоздаю.

– Работа для того и существует, чтобы опаздывать.

– Послушаем погоду пока, – прибавил я звук радио.

– Она непослушна, – играла словами жена. Это означало, что настроение ее поднялось до нормы. Наконец, власть проскочила, полицай нажал нужную кнопку и смыл всех в одну канализацию. Народ двинулся вслед за имущими.

– Здесь можно правее, высадишь меня на светофоре, – попросил я Камилу.

– Мне страшно… дальше одной.

– Ты должна научиться ездить одна, пусть до первого перекрестка, но одна. Шучу. В любом случае парковаться там будет легче, возле универа.

– Я поняла, главное в жизни – найти свою парковку.

– В смысле?

– Мне уже страшно. Я же совсем не умею сдавать задом.

– Я бы так не сказал.

– Да пошел ты!

– Уже ухожу, – захлопнул я дверь и оставил с трафиком наедине, а сам еще пару остановок стеснялся в метро.

– Несколько теплых слов, пара его поцелуев, одни крепкие объятия, я вооружена до самого вечера, –     произнесла Камила как скороговорку, не спуская глаз с красного, поцеловала меня в щеку, не думая, всей ею сущностью уже завладели желтый свет и коробка передач.

В вестибюле метро было по-утреннему людно. Будто небольшая революция, восстание спавших. Они торопились взять в свою власть почту, телеграф и банки. Я тоже потолкался, нехотя, будто для галочки. Эскалатор подбросил меня до платформы. Внизу восставших было еще больше, я оставил за собой в толпе тоннель, который, словно рана на молодой коже, быстро затянулся, зарос людьми, заполнился болтовней. Та, в свою очередь, затянула меня в вагон подлетевшей с гулом электрички. Внутри душновато, пахло людьми. Люди – как горы, они свой климат устанавливают: одни задерживают любые циклоны, и за ними солнечно всегда, другие продуваемы со всех сторон, от таких сквозит одиночеством. Сквозь открытые форточки махал на всех неутомимым веером ветер. Будто за стеклом роза ветров, одна на всю вазу.

– Добивайся поставленных целей, йелец хыннелватсоп ясйавибод, а потом уже покоряй, делай детей, а не поделки, – читал я туда и обратно, покачиваясь в вагоне, на плакате, что висел рядом со схемой метро.

* * *

– Настя? Ты? – увидел я до боли знакомую девушку. Правильные черты лица, нос с горбинкой. Яркие, карие, искрящиеся глаза, волосы шелковые, теплые, густые, будто сумерки летом, растеклись по плечам блестящей на закате рекой. Худые ключицы, которые навечно врезались мне в память. Бесконечные изящные сильные руки, которые держали на руках мою дочь.

– Тимур? – блеснула острой гранью гречка в ее глазах. Она сильнее прижала ребенка к себе, будто ему грозила какая-то опасность.

– Как ты?

– Как видишь.

– А почему няней?

– Мне нравится. Своих же Бог не дал.

– В смысле?

– А вот и Тимур, – получил я вместо ответа поцелуй в щеку от тещи, которая неожиданно вышла из ванной. – Я уже объяснила Насте, где что лежит. Так что ты можешь ехать, вы же с Камилой куда-то там собирались идти погулять. За малышку не беспокойтесь. Я еще здесь побуду немного.

Она оборвала наш диалог и стала ждать, пока я оденусь и выйду.

– Хорошо, тогда до вечера, – посмотрел я на Настю. Няня перевела взгляд на Машу и выдала на автомате: – До вечера. Думаю, до вашего прихода я уложу ее спать.

* * *

Настя лежала в кровати и ждала звонка от Тимура, не зная, как ей уснуть. Врач советовала спать на левом боку, «так плоду будет спокойнее», засунув между коленок подушку. Что-то ее беспокоило. Она старалась не волноваться, только по существу, возможно, Тимур задерживался.

Существо сопело в углу спальни, прикрыв лапами морду. Настя встала, накинула халат, глянула на Джека. Ей хотелось его окликнуть, посмотреть, как вначале вскочат уши, а потом уже выглянут глаза. Но ее волновало совсем другое. Каждый вечер. Она никак не могла себе признаться, что Тимур больше не придет.

Настя промолчала, выскользнула из спальни на кухню, где, не включая света, подошла к окну и глянула в ночь… Многие окна еще не спали. В воскресенье вечером все задумываются о счастье, видимо, сказывается конец недели. Кто-то переваривает субботу, другие не переваривают понедельник. Вопрос счастья по-прежнему открыт, как форточка, в которую можно увидеть звезды, а можно просто курить. Тело хотело спать, а душу все куда-то несло. Она, беспокойная, металась от бокала красного к телефону и обратно, потом начинала искать сигарету, но тут же вспоминала, что бросила… что нет больше с ним никаких отношений. «Но ведь это тело бросило, я-то душа, я же так резко не могу. Как бы я ни была открыта, я не могу всем отвечать взаимностью, у меня ее ровно на одного человека».

Она постоянно просыпалась, услышав во сне звук домофона, затем лифта в ночи и, наконец, громкий, как в микрофон, железный голос ключа, будто шустрая рыбка, помогая себе металлическими плавниками, пробралась из замочной скважины в самое сердце.

Утро застало меня врасплох. Сквозь прохладу неба вышло солнце, словно кто-то достал апельсин из холодильника. Тот был яркий, холодный, осенний. Я зарядила свое утро чаем, мне показалось слишком крепко, разбавила молоком, включив телевизор. Все равно чувствовалось, что чего-то в нем не хватает, какого-то сахарного звонка.

Сделала глоток и посмотрела на экран:

– Меньше всего я хотела, чтобы ты в меня влюбился, – камера взяла крупным планом девушку.

– А я? – таращился на Настю мужчина.

– А ты уже поливаешь мои кактусы и кормишь мою кошку. Мне требуется мужчина, а не тряпка.

«В понедельник он требуется как никогда. Это выходные можно провести и с тряпкой, в понедельник совсем другое дело. А его, мужчины, нет. Может, надо было варить кофе?» – задумчиво черпала ложечкой чай Настя.

* * *

Камила подобрала меня у метро, мы доехали до центра, бросили машину, сами пошли гулять, не имея какой-то определенной цели.

– Ну и как? Ты чувствуешь эту легкость?

– Какую?

– Бесчувственный. Ну как же. Свобода! Не надо толкать коляску, не надо откликаться на чьи-то капризы! Наконец-то можно побыть собой.

– А, ты про это! – все еще крутилась у меня в голове Анастасия. – Ну конечно, – обнял я Камилу.

– Ты как будто не здесь, не со мной. Ау! Проснись! Посмотри на меня, посмотри вокруг. Видишь?

– Да. Что именно?

– Какое красивое здание, что-то я его раньше не замечала, – задрала голову вверх Камила.

– Театр кукол, – проходили мы сквозь толпу людей, что мирно болтали и курили у дверей.

– Тогда понятно, почему не замечала.

– Видимо, первое отделение закончилось, антракт. Может, зайдем?

– Я с детства не люблю кукольные мультфильмы. К тому же у нас нет билетов.

– Надо бороться с детскими комплексами. Пошли, мы всегда так ходили раньше.

– А я не ходила, училась, как проклятая. Хотя не могу сказать, что это было неинтересно.

– Филологическая дева. Ты такая умная! Наверное, хорошо училась?

– Да, на собственных ошибках.

– Ну, так мы идем, – взял я за плечи Камилу и потянул ко входу, который уже потихоньку засасывал зрителей.

– Я не люблю авантюры, – все еще препиралась Камила, хотя ей очень хотелось совершить какое-нибудь крошечное преступление, за которое не посадят, даже не поставят в угол.

– Просто ты не пробовала.

– Верно, вдруг понравится.

– Даже не сомневаюсь. С преступлениями – как с чувствами, они сильнее нас, от этого страшно интересно.

Места были далеко от сцены, когда свет начал садиться, мы перебежали в первый ряд, где я давно уже заприметил пару свободных кресел. Зрители в театре – словно яйца в одной безразмерной бархатной подложке. Яйца в театре вылуплялись дважды, в антракт и по окончании. В этот момент рождалась публика, она начинала щебетать и хлопать крыльями, словно пыталась взлететь.

Главная героиня, как и подобает главной, влюблена безответно. Кукла прекрасно вжилась в роль. Полные эмоций глаза и пронзительно добрый голос. По ее искренней улыбке было видно, что она отчаянно ищет позитива при полном крушении надежд. Она общалась с близким другом, настолько близким, что о сексе не возникало даже и мысли, ему она была готова выложить всю свою жизнь. Потому что тот был женат, а значит, не опасен.

В антракте мы ели мороженое:

– Что нас может объединять? Мы такие разные.

– Главное у нас общее.

– Что именно?

– Закрой глаза, скажу.

– Ну, закрыла.

– Теперь открой рот.

Я положил Камиле за губы полную ложку мороженого.

– Догадалась?

– Мы оба любим шоколадное мороженое, – заулыбалась Камила, растворяя во рту прохладное блаженство.

– Как тебе спектакль?

– Модель идеальной женщины.

– Да. Сильная женщина, глядя на таких, не хочется ставить на себе крест, – смотрела, как тает мороженое, Камила. Потом ложкой подбирала разводы.

– Любить – как это сложно, когда уже обломали.

– После такого быть любимой уже расцениваешь как большую удачу. А влюбиться, как эта девушка, и подавно.

– Знаешь, есть такой психотерапевтический трюк, когда одну привязанность заменяют другой, ну, к примеру, наркоманов подсаживают на чай или йогу. Он так же остается в плену зависимости, но уже другой. Или другого, как в этом спектакле героиня.

– Ну, да. То есть наркотики, алкоголь, табак – это просто способ избавиться от своей независимости? – вытерла салфеткой шоколадные следы с губ Камила.

– Или замужество, тоже своего рода привязанность или начальная стадия зависимости. В общем, привязанность – это такой поводок, который, в лучшем случае, привязан к конуре, в худшем – к столбу.

– Я не говорю о бытовой. Ты не понимаешь, что такое настоящая привязанность. Если раньше я пила из его рук при каждом прикосновении, то теперь бухаю из них и не могу остановиться.

– Значит, у вас уже отношения?

– Несомненно, у нас с тобой отношения. Я пытаюсь строить, а получается только городить.

– Да погоди ты строить отношения, для начала надо разрушить устои.

– Мне не хочется ничего разрушать. Любить хочу, как в последний раз.

– А мне бы хотелось, как в первый.

– Ты понимаешь что-нибудь своим женским сердцем?

– Не-а.

– Я тоже, – посмотрел я на соседку справа, бабушку лет семидесяти, которая впитывала внимательно каждую реплику губкой своих милых морщин. На коленях у нее лежала программка. Я стал изучать скрупулезно бумажку, пытаясь разобрать буквы. Бабуля посмотрела на меня, потом поправила юбку. Я попросил у нее буклет, одним кивком головы:

– Что? – зашипела сконфуженно старушка.

– Вы не так меня поняли, мне бы программку.

– Все я поняла, – улыбнулась мне сама ее мудрость.

Я уткнулся носом в историю спектакля: «История этого кофе началась в интернете. Стоило ему только налить мне на экран свое приятное мужское лицо, как оно тут же меня пленило. Не могу сказать, что он был красавцем, но встретиться сразу захотелось. Кофе варился месяц, а может быть, даже больше. И вот пришло время разлить его по чашкам, то ли для того, чтобы обжечься, то ли для того, чтобы заказать что-нибудь покрепче».

Я промотал глазами в потемках скучный текст пьесы до последнего абзаца: «Она никогда раньше не сталкивалась с такого рода жестокостью: долго всматривалась в его глаза. Там больше не было ничего такого, что могло бы ее любить».

Потом я передал историю Камиле. Она тоже не нашла там ничего нового.

После театра мы прошли еще несколько улиц.

– Ну что, няня там уже, наверное, заждалась. Поедем? – повернул я жену в сторону машины, в сторону дома.

– Да, конечно! – все еще не могла надышаться свободой жена.

Дома – как в кафе. Камила была разговорчива. Чувствовалось, что запах свободы вскружил ей голову не на шутку. Няня уже уложила малышку спать. Камила настояла на том, чтобы Настя выпила с нами кофе. Я заказал столик на троих. Стол был круглый. Если Настя сидела на без пятнадцати девять, то Камила была пунктуальна. Я опаздывал. Все опоздания от неуверенности: глядя на Настю, было понятно, что она уже давно хотела детей, а я безнадежно отстал, между нами был космос. Я был женат на другой планете.

Бар

В это воскресенье она простила всех, даже тех, кто не позвонил вчера. Именно эта фраза читалась на лице молодой женщины, которая села за стойку, глядя сквозь меня, человека, который, как ей показалось, тоже случайно оказался здесь. Это было отчасти правдой: едва началась новая сессия, я устроился барменом в небольшую забегаловку в самом центре города. Работа была по большей части ночная и не требовала специального образования, разве что психолога. В тот день или, точнее сказать, ночь было полнолуние. Я бы не обратил на это никакого внимания, если бы не напарник, который всегда была запарен на звездах, он всегда знал, какая из них куда пошла, куда встала и зачем. Знал, когда вспыхнет и когда упадет. И как ее последний вздох отразится на человечестве, особенно на нем. По знаку он был Раком, поэтому новые открытия его пугали немного, и он частенько пятился назад, прячась за стойкой от назойливых посетителей бара, особенно от тех, кто заказывал к пиву раков. С некоторых пор я знал про Раков все. Чем больше я с ним общался, тем больше понимал, что этому никогда не быть омаром. Как ни крути, люди – это большие и маленькие планеты, которые светятся благодаря звездам.

В понедельник в баре пустынно, несколько завсегдатаев переживали первый трудный день недели. Люди заходили сюда расслабиться, послушать живую музыку, даже потанцевать. Мне было скучно, я стоял и натирал бокалы, когда, как я уже говорил, за стойку села девушка в легком летнем плаще, в темных очках и косынке.

Она посмотрела на меня сквозь очки и заказала кофе и виски. По ее странному поведению было понятно, что она не хочет быть узнанной, чем еще больше привлекала к себе внимание. Я подал ей виски, а потом она улыбнулась мне.

– О боже! – воскликнул я. – Это же Вы?

Девушка отвела глаза и спрятала их в бокале, где в виски плавал кусок льда. Будто тот должен был охладить ее румянец.

– Не могу поверить своим глазам.

– Как вы меня узнали?

– Вашу улыбку невозможно забыть, я узнаю ее среди миллионов других! – Всем своим видом я изобразил радость, что такое захолустье посетила женщина моей мечты.

– Какой вы любите кофе?

– Крепкий.

– Я сварю вам бразильский, средней прожарки. – Зерна затрещали в кофемолке.

– Чувствуете?

Воздух тронул аромат свежемолотого кофе. Девушка сняла очки и окатила меня своим холодным космическим взглядом. Масштаб ее одиночества можно было понять только оказавшись на земле, ночью, глядя на далекую планету, у которой не было даже своего света, она отсвечивала чужим, арендованным у какой-то звезды.

– Понедельник наступил, а новая жизнь так и не началась. Где море, кофе, где любящие меня люди?

– Еще кофе? Сейчас сделаю.

– Спасибо. Я в фигуральном смысле. Хочется расслабиться, а ничего не помогает, понимаешь?

– Конечно. В баре все хотят расслабиться.

– Это все не то. Сменив трех мужчин за неделю, я поняла, что это точно не про меня и не для меня…

– Ого! С виду вы не похожи на девушку легкого поведения.

– Я про мужчин-пустозвонов.

– Представляю эти творческие муки.

– Это было вчера. И я их всех простила.

– Воскресенье – хороший день для прощения. Простил и забыл.

– Да, я знаю. Простить – лучший способ больше не общаться с этим человеком, ни мысленно, ни наяву. Но сегодня уже понедельник, – бросила она телефон, который держала все это время в руках, небрежно на стойку. – Есть вещи, которые я принимаю, они являются частью моей жизни; есть вещи, которым я уже не нужна, но я все еще храню их в гардеробе; в этом случае выходов два – либо я избавляюсь от них, либо они от меня. Ну и, наконец, есть вещи, о которых я хочу говорить. Но когда речь заходит о любви, я вообще не знаю, что сказать, с одной стороны, любовь – это вещь, которую ты постоянно пытаешься на себя напялить, даже если она тебе не идет. С другой, тебе ее сложно потом снять, потому что невозможно купить новую. Любовь не продается. Я просто счастлива, что могу ее носить. В общем, я простила всех, кроме одного.

Это была долгая киношная история, достойная «Оскара». Как большой творческий путь из свиданий. Каждое из которых приближало звезду к себе.

На моем горизонте не бывает пусто, рано или поздно появляется мужчина, с которым случается страстный и горячий короткий роман. Нет, не подумай, это не случка, я могу обменять свою любовь только на страсть.

Молодой, красивый, успешный – это внешне, ну а внутри – интересно и нестандартно мыслит, но, как оказалось, не мой человек.

Он слишком быстро ездит, мне за ним не угнаться. Гонщик из «Формулы-1». Я, пока с ним не познакомилась, честно говоря, про «Формулу» ничего не знала, для меня она стала своеобразной формулой любви. Познакомились на одном банкете. Мне просто голову снесло то ли от смелости, то ли от скорости. Как подруге гонщика, мне положено было ходить на гонки. Я полагала, что там мне будет скучно.

Как ни выходные, болей, бойся за него, переживай. Я увидела по телевизору, как на Гран-при Австралии Рикки не поделил трассу с еще одним лихачом из «Астон Мартин». Причем Рикки сперва пропустил зеленый болид, но буквально сразу же решил обогнать соперника обратно, как только понял, что тот не атакует. Зеленый, естественно, не ожидал такого поворота. Сначала я увидела дым и как полетели в воздух части кузова, суета, потом прибежали пожарные и начали все тушить. Все во мне перевернулось и остановилось. Оба гонщика выскочили из болидов. Жизнь сразу снова вернулась ко мне, но это был настоящий катарсис.

Потом они поскидывали перчатки и начали выяснять отношения прямо на трассе. Здесь Рикки уже не подкачал… но самое страшное случилось на трассе в Малайзии на автодроме Sepang, находящийся неподалеку от аэропорта Куала-Лумпура. Я прилетела туда на край земли и хотела сделать Рикки сюрприз.

Купила билет прямо напротив боксов. С утра пораньше водитель привез меня ко входу на автодром, вручил билет и, пообещав вернуться, когда гонка закончится, высадил меня в толпу зрителей.

Я была в бирюзовом платье – цвет Mercedes. В то время как основная толпа цвета «Феррари», в красных тонах!

Трибуны, где я сидела, были прикрыты навесом – под ним тень и нет палящего солнца. Атмосфера под этой крышей – как в парилке. Нет ни ветерка, и нагретый воздух абсолютно неподвижен. Мне было отлично видно стартовую прямую, пит-лайн и боксы команд тоже как на ладони, а больше, собственно говоря, не видно ничего. Мне, кроме Рикки, ничего и не надо было.

Я много раз была на его гонках. По телевизору все виднее и интереснее. А здесь машина проносится мимо так быстро, что не всегда успеваешь понять, кто это. А уж разобраться, на каком он месте и вовсе невозможно. Понять, что происходит, помогает только большой монитор, висящий над трибунами. Зато интересно смотреть, как машины заезжают на пит-стоп и как работают механики. В тот день я приехала заранее, чтобы не опоздать к старту, как это нередко случалось со мной.

Под сектором вытянулась длиннющая очередь, длиннее, чем пелетон из гоночных машин, который растягивается по трассе после старта, стоит в ожидании автограф-сессии. Через час-другой в шатре должен был появиться мой Рикки и раздать всем желающим автографы. Я не понимала этих людей. Это как же надо было любить моего Рикки, чтобы провести под палящим малайским солнцем несколько часов в такой очереди, когда температура на улице где-то +35! Я бы скорее всего сдохла. Может быть, я просто не любила? Не так сильно?

Пилоты – они как рок-звезды. Их всегда преследовали стаи поклонниц. Эти меня нисколько не беспокоили.

– Перед началом гонки всех участников окружают грид-герлз. Знаешь?

– Нет. А кто это?

– Вижу, ты не в теме. Грид-герлз – это культура, которая зародилась еще в 60-х, когда гонщики приглашали в боксы моделей и просто красоток. Девушки приходили в гости неофициально и никак в «Ф-1» не числились. Позже владельцы гонок поняли, что с этого тоже можно неплохо зарабатывать и привлекать публику. В общем, и самим герлз было неплохо, это позволяло девушкам по всему миру получать неплохие деньги за привлекательную внешность, вывод пилотов на стартовую решетку под нумерованными табличками и работу с зонтиками.

– А, понял, это как в боксе. Сексуальные девицы в бикини между раундов.

– Да, что-то вроде. В общем, я смотрю на это без тени ревности, пока одна из телок, которая вышла с номером болида моего Рикки, вдруг не отложила табличку и давай миловаться с моим ненаглядным. Села к нему на колени, а он ее взял и поцеловал в губы. Это был самый долгий поцелуй в моей жизни. В этот момент я поняла, что такое ревность. Это была моя самая сильная авария. Я была разбита. – На глазах незнакомки выступили слезы.

– Да, здесь уже никакие механики не помогут, – постарался я ее поддержать.

– Я не понимала за что, почему так происходит. Мне не хотелось никаких разборок, я не такая, я сбежала со стадиона, не дожидаясь старта. Уехала инкогнито, так же как и приехала. Потом он мне звонил и писал какое-то время, до сих пор пишет, – залила она этот пожар души глотком виски.

– Вокруг меня всегда крутились творческие личности. По большому счету, все они были бездельники. Богатые и бедные, все они находились в поиске себя. Некоторым удавалось неплохо продавать этот самый поиск. Так или иначе, все они хотели впарить кому-нибудь продукты своего безделья.

– Как бы меня ни воротило от слова «творческий», творчество – это приближение к себе. Именно творчество, а не соцсети. Социальные сети заставляют нас постоянно жаждать чего-то большего. Из-за них мы чувствуем, что многие люди гораздо успешнее нас, и зацикливаемся на внешнем фасаде, нежели на внутреннем содержании.

– Согласен. Чувство зависти, заниженная самооценка и потеря времени – вот главные побочки интернета. Отключи его на время, может, это сделает тебя счастливее.

– Ты прямо как мой психолог: живи одним днем, одним хорошим днем, здесь и сейчас. Он сказал мне это в пятницу.

– А ты?

– Как я могу жить одним, когда впереди два выходных, – улыбнулась девушка.

– Жизнь несовершенна, каких бы подвигов ты ни совершил, – сделала она глоток виски.

– Я?

– Да, любой. Ты считаешь себя везучим человеком?

– Да, я каждый день могу смотреть на тебя, – улыбнулся я довольно открыто.

– У тебя красивая улыбка.

– У тебя тоже.

– Моя жизнь полна беспокойства и тревоги. Тревожиться за близких – это моя форма существования. А если я не тревожусь, значит, я не в форме. Не могу работать.

– И что ты делаешь, когда не можешь работать?

– Иду в бар или к психологу.

– И что, становится легче?

– Нет. И знаешь, что советует мой психолог: твоя задача придать своей форме содержание. Это не так уж и сложно, просто будь решительна и уверена в себе.

– Это работает?

– Не знаю. От этого столько истерик внутри. Все боятся делиться переживаниями, даже со своими любимыми, потому что у тех полно и своих проблем. И желание прожить свою жизнь с собакой все сильнее.

– Мне кажется, для таких дел нужен как раз незнакомец.

– Бармен.

Прошло не так много времени, а девушка уже рыдала несколько часов на моем плече, рассказывая о своем одиночестве.

– Кто это был, точнее сказать, была, я ее раньше не видел.

– Не знаю.

– Я думал, кто-то из твоих старых знакомых.

– Нет. Она очень хотела, чтобы ее узнали, поэтому так сильно скрывала свое лицо.

– Любая девушка этого хочет. Им всем не хватает внимания.

Так мы дружили несколько лет, в перерывах между съемками она приезжала ко мне разбавить свое одиночество кофе и виски. Она привозила мне очередную историю, словно жертвоприношение, я угощал ее вниманием, признавая в ней звезду.

На мосту

Отношения с дочерью напоминали урок кройки и шитья. То я любила ее изо всех сил, то крыла на чем свет стоит. Это была привязанность. Из своих привязанностей я вязала ей теплый свитер, который дочь не всегда хотела носить: то жарко, то колет, то цвет не тот. Но я продолжала вязать, стараясь углубить эти самые связи с дочерью, пытаясь связать кольчужку, в которой Римма могла бы себя чувствовать в защищенности. Привязанность дает защиту от ответственности. Пока ты маленькая, я буду за все отвечать: за ложку, за горшок, за слезы, ты просто доверяй, то есть носи свитер, который я связала, ниточки которого, те самые привязанности, будут вибрировать и откликаться на каждое твое движение, на каждый твой вздох, на каждую твою прихоть. Это вроде сигнализации.

Я катила коляску по мосту и продолжала разбирать нити, считать узелки и делать петли, глядя на очертания промышленного Петербурга, в которых мерещился Лондон. Неву вполне можно было выдать за Темзу, а Большеохтинский мост за Тауэрский. Легкий туман висел над рекой, вдали тихо шел катер. Картинка как из фильма «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Сокровища Агры», разве что катер не дымил. На улице было безлюдно и промозгло.

– Есть закурить? – бросила она громко и беспечно молодому человеку, который стоял по ту сторону парапета моста и готовился прыгнуть в воду. Он пошатнулся от неожиданного вопроса, но устоял.

– Да. Есть, – посмотрел он на девушку с коляской.

– Ты чего там стоишь? Прыгать собрался?

– Вроде того.

– Может, сначала покурим. Курить хочется, а сигареты забыла.

– Хорошо, – держался парень одной рукой за железную ограду, а другой достал пачку сигарет. Она взяла сигарету и повертела в воздухе.

– А зажигалка?

– Да, – изловчился он и добыл огонь из своей «Зиппо».

– Школьник, что ли? – затянулась она.

– С чего вы взяли?

– Ведешь себя как школьник.

– Я никогда не любил школу: там заставляли учить то, чего я не хотел знать.

В школе на меня мало кто обращал внимание. По крайней мере до тех пор, пока от нечего делать я не начал изображать из себя безмозглого идиота с кучей денег в кармане. Девочки обернулись первыми, – полностью повернулся ко мне парень и обхватил парапет обеими руками. – Первое свидание, первый поцелуй и т. д.

– Так вот что тебе нравилось?

– Первый поцелуй был самым отвратительным ощущением в моей жизни. Этот конь умудрился пустить мне в рот столько слюны, что потом, когда это все, слава богу, закончилось, я шла и плевалась, наверное, пару кварталов.

– У меня тоже такое было. Благо девочек, которые хотели красивой жизни, было еще больше.

– Мажор, что ли?

– Родители не жалели на меня денег. Они ими откупались, потому что маму и папу я практически не видел. Они все время были чем-то заняты. Гувернантки, учителя и аниматоры, все они заменяли мне их. Но вот что из этого вышло. Мать – наследница древнего рода, воспитанница элитного интерната, выпускница Кембриджского университета, живет в творческих проектах, убыточных и благотворительных. Отец – банкир. Моя семья – продукт капитализма. Отец все время заботился лишь о сохранении своих активов, мать – внешности. Комфорт, финансовое благополучие и высший свет, их занимало только это. Я так и не закончил университет. Назло родителям, хотел даже уехать в Африку учить детей.

– А чего не уехал?

– Не уехал.

– Кажется, я знаю почему? Записался в секцию прыжков в воду, – рассмеялась девушка.

– Родители отговорили.

– Значит, тебе на них не наплевать.

– Я от них завишу. А ты?

– Я очень сложная, хотя бы потому, что мне, по большей части, на все насрать, кроме своего ребенка. Мне от них ничего не нужно. Мне не нужна чья-то помощь из жалости. Терпеть ее ненавижу. Если я не смогу помочь себе сама, никто не сможет мне помочь. И нечего анализировать. А мои родители, как и большинство людей, анализируют, кучу времени они размышляют о том, что будут делать в следующие пятьдесят лет. Я не люблю самоанализ, предпочитаю искреннее общение.

– Хорошо, когда есть с кем, – вздохнул парень.

– Хороший виски никогда не был помехой общению. В какой-то момент я слишком далеко зашла в алкоголь. Под мухой же все выглядит иначе, ярче и ближе. Болтаешь вечером по телефону – бокал вина, готовишь завтрак – бокал шампанского. Я никогда не понимала самоубийц. Хотя за каждым из них есть, наверное, своя слезливая история.

– Это факт.

– К черту факты, интересны истории! Загадочный взгляд, как у тебя.

– Загадочный взгляд? Никто мне никогда так не говорил.

– Вот, говорю. Взгляд, в котором есть своя история.

– Что ты этим хочешь сказать?

– К черту ответы, загадка гораздо интереснее. Я видела кучу людей, которые отвечают на вопросы, пытаясь найти истину, им казалось, что они ее нашли, – такие люди перестают думать. На самом деле истина в загадке. Нужно искать загадку, стремиться к загадке, а не возделывать свой сраный зад по три часа в день на тренажерах. Загадка женщины не там.

– А мне нравятся женщины с фигурой.

– Мне тоже, но зад не делает женщину загадочнее. То, что зад прокачан, еще не гарантирует, что ты не окажешься в заднице. Я хочу сказать, что загадка нужнее ответа.

– Интересная мысль, но я не уверен.

– Что и требовалось доказать.

– Что?

– Самая большая неуверенность человека – неуверенность в себе.

– Ты на что намекаешь? Почему я до сих пор не прыгнул?

– Не кипятись. Лично я всегда боялась потерпеть неудачу. Неверие мое в людей было столь глубоко, что ни с кем не хотела иметь дел. Я у всех вызывала праведный гнев.

Парень пропел в духе марша: «Те, кто шагает не в ногу, просто слышат другой барабан».

– Ты злишься на меня?

– Ну конечно, меня бесят придурки вроде тебя, которые готовы добровольно расстаться с жизнью из-за какой-то ерунды. Тебе ее дали, носи, нечего разбрасываться. Хотя, по правде сказать, мне плевать, прыгнешь ты или нет.

– Те, кому по барабану, тоже слышат другой барабан, – теперь начал набивать зажигалкой по железу свой марш.

– Потише ты, малышку разбудишь.

– Сколько ей?

– Год. У меня уже двое.

– Серьезно? Никогда бы не подумал. Отлично сохранилась.

– Когда у меня родился первый, я целый год проходила в трениках. На красоту не было ни сил, ни времени. Сейчас любая мать с коляской, прической и макияжем приводит меня в восторг. Как? Откуда они берут на это время, чтобы так легко его тратить. – Девушка замолкла. – Тебе не кажется?

– Что?

– Что мы здесь зря тратим время. Давай, вылезай уже. Я замерзла.

Парень снял свою куртку и протянул девушке:

– На, накинь, – остался он по ту сторону баррикад.

– Спасибо, а ты упрямый, – взяла она куртку и накинула себе на плечи.

– И очень неуверенный в себе.

– Обиделся? Ты думаешь, у меня такого не было? Однажды я тоже стояла перед выбором. Красивая была скала, внизу озеро. Моя собака укусила меня за задницу, когда я уже готова была сделать шаг в пропасть.

– Хочешь сказать, ты будешь той сучкой, которая меня укусит и спасет?

– Какая я тебе сучка?

– Симпатичная.

– Полегче на поворотах, парниша.

– Извини, извини, я не это хотел сказать. Так у тебя есть собака?

– Да. Любишь собак?

– Обожаю.

– Ну хоть что-то ты еще любишь.

– Еще люблю рисовать. Внутри я художник, которого никто не понимает.

– Так вот в чем дело. Наконец-то мы добрались до истины. Ты знаешь, что художники, которые хотели раздвинуть границы бытия, все заканчивают плохо. Мало кто из писателей и художников получил в награду приятную, устроенную жизнь; переходя границы, они просто сходили с ума. Не всем удалось пройти мимо этого капкана. В общем, с уха надо было начинать.

– С какого еще уха?

– С любого, как Ван Гог.

– А, вот ты о чем. Мелко как-то.

– Извини, ну, здесь-то явно глубже, – глянула девушка вниз.

– Вот и я об этом. Сильно творческих всегда тянуло к смерти.

– Я знала одного режиссера, его к смерти не тянуло. Он мечтал о вечности. На съемках он всегда пытался ворваться в кадр и отобрать у актеров их роли, а потом начать показывать, как все надо играть.

– Такое редко заканчивается хорошо.

– Все творцы больны, у них синдром высокой поэзии. Только то, что выше понимания, быстро утомляет. А ты что рисуешь?

– Пустоту.

– Оригинально.

– Разве ты не видишь, сколько вокруг людей, которые только и делают, что кричат, как им здесь не нравится, но ни у кого из вас не хватает смелости просто встать и уйти.

– И ты решил стать тем парнем, который сумел наскрести по карманам эту самую смелость.

– Поэты окружают, – усмехнулся парень.

– Ну ты же нашел, хотя представляю, как это тяжело найти смелость, когда все карманы забиты деньгами.

– Прямо в точку, – потреблядство – еще один из моих дефектов. Было время, когда я пытался от этого вылечиться, бережно относиться к окружающему миру. Поставил солнечные батареи на крыше, купил себе Теслу, которая выбрасывает на семьдесят пять процентов меньше углекислого газа, чем обычная машина. Такие же тачки я купил всем двум своим друзьям. Я перестал ходить на вечеринки, перестал выходить в свет. Дело дошло до того, что, приходя в гости к кому-то, я начинал бродить по комнатам, где никого нет, и выключать горящий там свет. Однажды был в гостях у моего друга – ихтиолога и выключил свет в комнате с аквариумом, где какая-то редкая рыбка должна была отметать икру, а делала она это исключительно на свету. В результате рыбка не перенесла родов и сдохла. Если бы ты слышала, как он на меня орал. Он был готов меня убить, точнее сказать, готов не был, возможно, это меня и спасло. Я потерял друга. Я ясно осознал, что экономия плохо отражается на дружбе. Я снова вернулся в свет. Возможно, тогда я понял, что в конце концов я превращусь в безответственного придурка, какими являются многие из моих друзей. Но когда я думаю о последствиях такого поведения, я понимаю, что в конце концов превращусь в типичного жирного ублюдка при деньгах.

– Нет, ты просто пытаешься урвать свою минуту славы. Прославиться для тебя – все равно что умереть. Сейчас только в этом ты видишь свой талант.

– Все, что я умел, это только тратить родительские деньги. Хотя когда-то я прекрасно играл на фортепиано. По крайней мере, так говорили педагоги. И мне это нравилось. Но потом однажды сломал руку, кисть срослась неправильно, рука перестала слушаться, и пошло-поехало. Мне кажется, это был тот самый переломный момент в моей жизни.

– Никто не согласится с тем, что у него нет никаких талантов. Когда-то я была совершенно точно уверена, что рождена, чтобы петь. В итоге дальше колыбельных не ушла. Теперь я мать. И теперь весь мой талант – приглядывать за своей небольшой семьей. Любовь – это просто любовь. Просто когда-то я перепутала секс с любовью.

– И в чем разница?

– Секс – это просто секс. А любовь – это совсем непросто. И не нужно подпускать к себе кого-то слишком близко. Я же подпустила.

– Ты всегда такая?

– Какая?

– Наизнанку.

– Нет, только на мосту, в ночи, с каким-то богатым придурком, которому приспичило принять холодную ванну. А мне надо нагонять пены и бросить в нее игрушек, чтобы ему было не так скучно тонуть.

– Смешно.

– Вот и думаю, что смешно. Вылезай. Я из кожи лезу, чтобы вырастить дочь, думаю, на какие шиши я дам ей образование. Но глядя на тебя, я думаю, ради чего? Чтобы она потом спуталась с таким вот придурком вроде тебя. Есть еще сигаретка?

– Да, пожалуйста.

Девушка затянулась и выпустила облако молчания.

– Что ты молчишь?

– Нет слов. Стоишь у кромки своей жизни, наблюдаешь, никого не трогаешь, а люди за каких-то несколько минут успевают рассказать всю свою жизнь.

– Нет. Это еще далеко не все. Ты не знаешь, что такое ребенок-аутист. Это жесть. Ему уже четыре, а у меня уже нет ни любви, ни сил. Молчит, не может говорить, меня не понимает или не хочет понимать. Гадит в штаны, хотя не должен бы, ведь пазлы сложные он как-то собирает. Младшей годик, и она моя отдушина. С ней я отдыхаю, с ней мне хорошо. Но старший… И я понимаю, что это из-за его диагноза я меньше стала его любить, и от этого еще больше ненавижу себя. Чем больше не люблю, тем больше себя ненавижу. С болью вспоминаю, как обожала старшего в годик, когда еще не знала о диагнозе. Хорошо, хоть удалось пристроить в садик для особенных детей.

На глазах женщины выступили слезы. Она стояла рядом и качала коляску, в которой спала малышка.

– Ты мечешься на трех работах, чтобы заработать на еду и на сиделку. А этот дебил бесится с жиру.

– Давайте я дам вам денег.

– Ага, на том свете. Нет, мне там не надо, мне нужно здесь.

– Я серьезно.

– Это только слова. Только у меня все карты и бумажник дома, я даже телефон с собой не взял.

– Сигареты взял, а деньги нет.

– Деньги отвлекают.

– И что будем делать?

– Не знаю, но вы мне нравитесь.

– Поцелуй меня в задницу.

– Это предложение? – снова посмотрел в темную пучину парень.

– Не стоит. У меня дурная примета: все, с кем я целовалась, стали геями.

– Если ты об этом, то я натурал.

– Да? А ведешь себя как…

– В смысле?

– Я все чаще встречаю мужчин-натуралов, которые внутри похожи на маленьких капризных сопляков, иногда попадаются геи, но те в отличие от брутальных мачо всегда готовы помочь. И сразу возникает вопрос: «Какого черта они любят парней».

– Вы все еще про деньги? Да дам я вам денег.

– Да не нужны мне твои деньги. Засунь их себе знаешь куда?

– Даже самоубиться по-человечески не дают. Чтобы я еще когда-нибудь прыгал с этого моста, – медленно перелез через парапет моста молодой человек.

– Не стоит зарекаться. Когда-то я тоже себе говорила, я никогда не буду колоть себе ботокс, я никогда не сделаю себе сиськи. В жопу такие слова. Ведь, может быть, и придется сделать – когда краска уже перестанет помогать. Ведь если накраситься слишком сильно, все закончится тем, что я просто стану похожа на чью-то тетю. А я хочу оставаться собой!

– А что с сиськами не так?

– Все не так не только с сиськами. Сиськи – это только предлог. Потому что я ими кормлю, – глянула девушка на коляску. – Операцию тоже мне оплатишь?

– Могу.

– Я поняла, в чем твоя проблема: ты быстро сдаешься. А надо быть борцом. Вот если меня прижать к стенке, я любому проломлю голову. Надо уметь драться, – вернула девушка куртку молодому человеку и толкнула вперед коляску. Парень послушно двинулся за ней.

– Вот и бабы тебя поэтому не радуют. Что они еще могут дать в ответ на: хорошо, я тебе куплю. Мне кажется, умение драться никак не зависит от того, насколько ты богат. Это зависит от того, насколько много у тебя было конфликтов и сколько в тебе ярости. На рубль, на два или на миллион.

– Ты про злость?

– Это необязательно. Вокруг и без того достаточно много злых людей, и все потому, что у них нет друзей. В лучшем случае, они общаются с экраном телевизора и айфона. Просто не будь мякишем.

– А если действительно нет друзей?

– Общайся с близкими – если не с мамой, то с бабушкой или со своей собакой – это лучшее, что с тобой происходит в этой жизни. Родители меня тоже не понимают, но сука моя меня обожает. В те минуты, когда ты разобран, надо научиться себя собирать. Здесь без нас не обойтись, женщины всегда обращают внимание на детали.

– Даже не уговаривай. Женщины для меня всегда были инопланетянами.

– Если у инопланетян и есть что-то вроде чувства юмора, больше всего, наверное, их должен был бы рассмешить этот разговор.

– Так земляне и занимаются сексом, решили бы они, – рассмеялся парень.

– После богомол должен прыгнуть с моста, пока его не сожрала самка.

– Проголодалась? Может, кофе?

– Тебя как зовут?

– Саша.

Вдруг навстречу парочке вышли трое здоровых мужчин в штатском.

Один накинул на плечи девушки одеяло.

– Что-то ты долго.

– Всю душу вымотал. Иногда, чтобы спасти кого-то, надо вывернуть наизнанку всю свою душу.

– Замерзла небось? – продолжил он приветливо, перехватил из ее рук коляску и заглянул в нее. – Куклу заберешь?

– Потом. Сдай пока все в отдел.

– Мы уже заждались, хотели идти спасать. Я тогда снимаю оцепление.

– Это кто? – удивился парень.

– Муж.

– Так ты замужем?

– Нет, я на работе.

– Ничего не понимаю.

Двое других подхватили под руки мажора и повели к полицейской машине, которая стояла у тротуара.

– Не понял. Куда вы меня ведете?

– В участок.

– В какой участок?

– В полицейский. Вот козел, весь город на уши поднял.

– Ловко. Вот это подстава! А как же кофе?

Стихи на коже

Первый признак осени в чувствах: вас обнимает только пальто. Я накинул пальто и посмотрел в окно. Осень. Как красиво она умеет выбрасывать мусор. Она уходила, оставляя желтые следы на мокром асфальте, по которому она прошла босиком. Октябрь был тем кленовым демисезонным пальто, в котором уже было прохладно. Деревья, словно поднятые наспех с утра с торчащими вихрами своих причесок на лысеющих головах, больше были похожи на цветастые пугала, они пугали птиц. Те сбивались в стаи и поспешно покидали места рождения. Месторождения их не держали. Для них более важным было ощутить радость и высоту полета, которые в нашем климате можно было набрать только весной. Пернатые слились, ушли в точку, за бугор, на юга. Мне тоже хотелось туда, где все еще можно было бы ходить в трусах и майке, как в теплой квартире, в которой круглый год отопление. Я потрогал батарею. Та была горячей. Горячие батареи – первый признак зимы.

Паранойя цивилизованному человеку вскакивать ни свет ни заря, бежать на охоту, выполнять долг, который ему навязало общество, нестись на работу, о которой в детстве он даже не знал, не говоря о мечтах. Я пережил этот момент и теперь мог себе позволить явиться к себе на службу в любое время или вовсе остаться дома. Я служил сам себе и еще немного людям, которые читали. Мне всегда было приятно видеть свои книги, то есть выпущенные моим скромным издательством, в руках других людей. В моих руках уже полчаса был руль, в душе бросалась листьями осень.

Когда я зашел в кабинет, то обнаружил в своем кресле Таню, которая одним ловким движением уволила меня на несколько минут с поста. Она сидела закинув одну ногу на другую и скрестив руки на своей прикрытой блузкой груди. Пиджак был расстегнут. Она тут же поднялась и начала поправлять прическу.

– Ну что это, Таня?

– Хотелось побыть немного в роли директора.

– Я не об этом. Что за закрытая поза, руки скрещены, это же ваши крылья.

– Раньше вы говорили, что мои крылья – это мои ноги, стоит ими только взмахнуть.

– Видимо, старею, теряю хватку. В любом случае, не так важно, руки, ноги, они должны быть свободны.

– Вы хотите сказать: «Свободна!»

– Я намекаю, что они не свободны.

Она любила меня, а я не знал, что с этим делать. Не знал, куда от этого деться. Как это использовать в мирных целях. Этот ядерный потенциал, этот ядерный реактор. Я заказывал себе чай или кофе. Кофе у нее получался отменный, потому что она варила его с любовью, с любовью ко мне. Хотя и безответной. Мне надоело делать вид, что я этого не замечаю: «Таня, ты любишь меня?» – «Нет, с чего вы взяли, Руслан Альбертович?» – «Я еще не взял. Не гони лошадей». – «Так возьмите», – прокручивал я возможный диалог в голове.

Любовь с десяти до шести вечера. На уровне ее приглашений и моих отказов, ее девичьего тепла и моей профессиональной холодности. Служебные романы я считал самыми низкосортными из всех существующих. В общем, я ее не любил… еще не любил… ни разу.

– Таня, место, – рявкнул грозно я.

Она села обратно.

– Что вы себе позволяете, Руслан Альбертович?

– Только то, что позволяете мне вы, Танечка. Я хотел сказать, что место занято.

– Ладно, пошла на галерку.

– Какая яркая помада! Тебе очень идет. – Попытался я сгладить ее обиду. – Хочешь кому-то понравиться?

– Нет, стереть поцелуи бывших, – пришла она в себя. – Я вот бумаги принесла.

– Что там?

– Договора, акты, словом, бумага.

– Хорошо, оставь, я посмотрю. Жду с нетерпением кофе.

Когда сквозняк унес последние ароматы Франции, я сел в еще теплое кресло. В этот момент сработала сигнализация, будто я сел в чужое, звонил мой телефон.

– Да, Володя, привет, как ты?

– Потихоньку. Как сам? – ответил мне фа-диезом из трубки знакомый голос старого друга Владимира, который был главным редактором одного популярного глянцевого журнала. И, не дождавшись ответа, добавил: – Я тебе сборник стихов отправил, помнишь, я говорил про одну молодую поэтессу?

– Помню. Хорошо, почитаю.

– Можно не читать, сразу в печать.

– Сразу в печь, – рассмеялся я. – Хорошо, напечатаю.

– Картинку на обложку чуть позже пришлю.

– Обложка бумвинил или мягкая?

– Сделай интегральную.

– А сколько экземпляров тебе надо ее напечатать?

– Две тысячи для начала.

– Не многовато ли? Стихи так плохо продаются. Я бы сказал, они вообще не продаются.

– Знаю, не продаются, но пишутся регулярно. Закину в свою Сеть.

– Надеюсь, женщина того стоит.

– Она стоит дороже. Ищу подходы. А твоя?

– Моя вообще не продается… уже, – добавил, приставив себя к Алисе, как тот самый уменьшительно-ласкательный суффикс. Что-то было в ней трогательное, как в красивых детях, которых хотелось всем потискать, чтобы услышать их сладкий заразительный смех. Это с одной стороны, с другой – еще можно было запросто приставить к виску, чтобы она вынесла весь мозг.

– Когда ждать? – улыбался он в трубку.

– Пару недель на корректуру, пару на печать, думаю, через месяц-полтора.

– Хорошо. Как твоя дача? Достроил?

– В процессе. Я приглашу тебя первым.

«Какого черта я строю эти хоромы? Для кого? Для себя? Нужна мне природа такой ценой. По сути, мне же, кроме куска озера с клевом и спиннинга с блесной, больше ничего не нужно. Для будущих внуков? Далась им эта природа».

– Вместо кошки?

– Не, кошка есть.

– Ну да. Как она, кстати? Как теща?

– Не сыпь мне соль на сыпь, – вспомнил я бесконечные разговоры о грядках и о болячках. – Всё на грани развода. Кстати, у тебя есть какие-нибудь вакансии журналиста?

– Нет, конечно.

– А журналистки?

– Для другой кошки?

– Ага.

– Твоя?

– Работаю над этим.

– Хорошо, пусть пришлет мне что-нибудь из своих материалов: репортажи, интервью, рецензии. Все, что у нее есть. Если есть.

– Этого добра у нее полно, – вспомнил я ее статьи из студенческой газеты. Были среди них очень даже ничего.

– А чем конкретно она хотела бы заниматься?

– Да чем угодно. Кино, например.

– Кино… Я тоже давно не был в кино.

– Хочешь, чтобы я тебя пригласил? – рассмеялся я в трубку так громко, что испугал Катю, тень которой некоторое время стояла за дверью и не решалась войти. Так и не зашла.

– Ты нет, ты не в моем вкусе.

– Скажи лучше, что боишься темноты.

– Ты не в моем вкусе, даже в темноте.

– Вот собака. Ладно, меня не надо, девушку мою пристрой в кино, кинокритиком.

– Все хотят на красную ковровую дорожку, – услышал я в его басе нотки тех самых незапланированных телодвижений, которые придется ему предпринять, чтобы решить этот вопрос.

– Кино вкуснейшее из искусств.

– Там надо более-менее владеть языком, чтобы читали, в киножурналистике такие зубры сидят. В общем, жду материалов.

– Хорошо, я понял. Целую.

– Отомстил, значит. Ладно, дружище пока. Позвони, как будут готовы книги.

Я положил трубку перед собой на стол. Некоторое время ждал, пока она погаснет, будто от этого могло что-то измениться. На самом деле оттягивал время. Работать не хотелось. Я открыл почту, где уже лежал сборник стихов молодой поэтессы, требующий печати.

– Твой образ стерся, будто выключил кто-то свет. Да, есть фотографии, и голос записан в памяти, только прикосновений нет.

Я часто вечером оставлена совсем одна

я часто вечером оставлена со всем

я часто вечером оставлена

я часто вечером

я часто

я не я.

Стихи затягивали. Я не мог понять… к чему все это. Но… чувствовал, что уже… люблю поэта.

Складывалось впечатление, что одна рука поэтессы была женская, другая мужская.

После первой она сказала

что любит мужчин

после первой я сказал

что она целует меня словно я огурец соленый

после второй она спросила

– я тебе нравлюсь?

после второй я ответил

– мне нравятся женщины но ты особенная

после третьей она меня целовала как леденец

после третьей я был уверен

после четвертой она сказала

– я не курю

и закурила

после четвертой я заказал пятую

после пятой целоваться нам надоело

после шестой она замолчала

после шестой закурил я

после седьмой она рассказала про своего первого

после восьмой она хотела рассказать про последнего

после седьмой я взял ее за руку

и сказал что последнего я кажется знаю.

Пока читал, что-то безутешно меня щекотало в шею. Я долго не мог отделаться от ощущения этого воздушного невидимого поцелуя, пока не нашел на одежде ее длинный светлый волос. Волос Алисы. Он ревновал. Как бы он ни был мне дорог, пришлось с ним расстаться. Намагниченный привязанностью, он усиленно цеплялся за мои пальцы. Любовница. Неужели и я до этого дошел. Любовник.

Мы встречались уже три месяца в моей однокомнатной дежурной квартире, которая служила творческой мастерской. Квартира была удобна тем, что находилась в самом центре города, ни одна живая душа не знала о ней, даже жена. Скромная недвижимость досталась мне в наследство от бабушки. Я не знаю, почему именно мне она ее завещала, были родственники ближе. Может быть, от того, что я ее недолюбливал, когда был маленьким, я проявлял характер, хотя и провел с ней лучшие лета в своем детстве, в ее деревне, где она проводила лето, весну и осень. Только зимой приезжала в город. Бабка была строгая, но справедливая, сильная и стройная. Ее уважали. Видимо, поэтому прожила очень долго.

Чтобы окончательно не уйти в стихи, я взялся читать рукопись одной блогерши. Известная, с большой армией поклонников, она во что бы то ни стало хотела выпустить свой роман. «Почему бы и нет», – подумал я. «Любые капризы за ваши деньги. На эти деньги я исполню капризы своей женщины, и так по кругу. Круговорот капризов в природе». Но все же я не мог позволить себе печатать вслепую, надо было знать, о чем там.

Бегло пролистал рукопись до конца, этого было достаточно, чтобы понять, что это не рукопись, а уже зола, сюжет был заимствован из Золушки. В голове моей сразу созрел свой циничный синопсис: «Бедная девушка встречает олигарха, но вместо туфельки она оставляет трусики, по которым потом ее пытаются найти не только “принц”, но и его жена». Не было секретом, что женщины любят оставлять вещи, я не верил в рассеянность вторых, да и в женскую рассеянность я тоже не верил, я назвал бы это скорее коварством. Случалось, что моя Алиса оставляла перчатки в маленькой уютной квартире или зонтик, когда уходила домой. Но как-то однажды мы поссорились на ровном месте, и она сказала: «Меня в твоей жизни слишком много, я пойду», и не вернулась. С тех пор я думал о ней постоянно, что-то меня беспокоило, будто она забыла, зонтик в моей голове, мало того – раскрыла. Мне его было не вытащить и не выкинуть, хотя дождик обидный давно закончился. Тогда я не выдержал и позвонил ей снова.

Я снова вернулся к стихам. И решил отправить парочку из них Алисе, я понимал, что этого никак нельзя делать, потому что начнутся вопросы: «А кто тебе их пишет? Новая муза?» Строя отношения с одной девушкой, всякое упоминание других женщин будет их только разрушать, подтачивать и, что самое неприятное, будет точкой в любой бытовой ссоре.

Каждому мужчине хочется верить, что его настоящая женщина не такая, она умна, она понимает. Да, все это так, но эмоции и слова женщины всегда идут впереди планеты всей.

В общем, я отправил пару стихов.

* * *

Весна дразнила

какая стерва!

тепла?

мужчин?

или десерта?

* * *

Есть такое письмо

оно у каждого в голове

и пишется постоянно

и меняется содержание

и запятых все меньше

все больше вопросительных

воспоминаний

и многоточий пьяных

его не стереть

не сжечь

оно пишется

кому-то давно

но до сих пор не отправлено

не хватает самого главного

адресата

Дальше переписка наша с Алисой пошла по всем канонам женской психологии:

– Как тебе стихи?! Правда, хорошие?

– Очаровательные! А кто это? – ответил я, не придавая этому значения.

– Новый поэт.

– Это что, мужчина пишет?

– Не думаю, – на секунду усомнился я в Володиной ориентации, но тут же выбросил эту мысль из головы.

– Вот и катись к ней, – вот так запросто вытолкнула меня Алиса из своей жизни и захлопнула дверь.

– Больная, что ли? – не хотел я уходить так далеко и зашел снова.

– Никогда не восхищайся другими в моем присутствии, я способна ревновать даже к звездам.

– Посмотри на себя, кто здесь звезда? – развернул я ее к зеркалу в коридоре моих чувств. – Опять ты себя не любишь.

– Мне просто некогда, я же люблю тебя, – пронзила она меня глазами сквозь зеркало.

– Ревность плохое чувство.

– Разве я виновата, что сейчас у меня других нет.

Я снова поймал ее взгляд в отражении. В отражении он другой, будто из подсознания. В этот момент она действительно любила меня больше, чем себя.

– Тебе самой не надоели твои капризы?

– Как же они могут надоесть, если ты их исполняешь.

– Да, я такой.

– Будешь это печатать?

– Да.

– Значит, ты не только мои капризы исполняешь?

– Ну это каприз моего друга Володи, помнишь, я тебе о нем рассказывал.

– Это который редактор?

– Да, у него там какой-то поэтический конкурс был. Выпуск сборника стихов – это был главный приз.

– Знаю я эти конкурсы красоты! Только что придумал?

– Да нет. Ты же знаешь, у меня плохо с творческим мышлением. Ручаюсь, 75 % правды.

– Ладно, у меня сейчас зачет вообще-то идет. Так что созвонимся позже.

Прошло несколько месяцев с той бури.

Город выглядел серой грудой камней, которые легли так витиевато, что люди, прогуливаясь по нему, невольно ощущали свою убогость. По их тусклым лицам было видно, что им чего-то не хватало. Одним времени, другим любви, третьим денег, остальным просто не хватало, поэтому они были счастливы. Однако последних встречались единицы.

Я встретился с Алисой у выхода из метро в центре города. Небо тосковало.

– Почему в нашем городе так мало солнца и так много угрюмых людей? – спросила она меня.

– Почему? Есть и счастливые, те, что умеют пить это солнце сквозь облака.

– А те, что не умеют?

– Просто пьют, или того хуже – микстуру.

– Надеюсь, ты не про нас?

– Нет, конечно. Но выпить хочется.

Мы решили зайти в кафе, чтобы залить погоду кофе или еще чем-нибудь.

Заняли столик в самом углу. Приглушенный свет создавал полумрак, тихо скрипел саксофон, пахло свежемолотым кофе.

– Ты позволишь, сегодня я угощу? – Улыбнулась Алиса.

– Если только любовью, – подозвал я гарсона.

– Тебе какую: со страстью, изменой, капризами, со скандалами?

– Что желаете? – вмешался в разговор официант.

– Мне покрепче, я люблю неразбавленную, – закрыл я сразу две мишени.

– Мне тоже покрепче, – засмеялась Алиса.

– Текилу или виски! – обратился я к ней.

– Два виски со льдом, – отпустила она официанта.

– Знаешь, иногда мне хочется быть вульгарной, развратной, даже пошлой. Ты изменился бы, стань я другой? – обняла Алиса своей теплой ладонью мою.

– Нет, но начал бы изменять.

– Я подозревала, что слишком честна, чтобы быть твоей женой.

Нам принесли выпивку.

– Видишь два стеклянных глаза в моем бокале? – поднял я его.

– И в моем – тоже холодный взгляд.

– Больше всего я не хочу, чтобы ты на меня когда-нибудь так смотрела.

– Тогда не изменяй.

– Тогда не становись пошлой и вульгарной.

– У нас для этого слишком мало солнца, – она сделала небольшой глоток. – И теплое море тоже не помешало бы, – положила мне голову на плечо.

– Чем займется дама у моря?

– Буду лежать на пляже, чтобы волны целовали мне ноги спокойно, ветер листал книге бумажные губы.

– Ты что, читать туда поедешь?

– Нет, я хочу, чтобы меня читали.

– Там солнце слишком назойливо.

– Не назойливей, чем мужчины.

– Рассчитываешь на роман?

– Какое море без романов? Представляешь, красное сухое заката. Беседы. Ладони. Колени.

– Чужие губы на завтрак.

– На завтрак, обед, ужин. И дивные рыбы, теплые, влажные, волнующие, малосоленые. И каждое их касание усиливает сердцебиение. У меня даже стихи родились. Хочешь почитаю? – достала она из сумочки книжку.

– С некоторых пор обожаю стихи.

– Я помню.

– Я не знал, что ты пишешь.

Алиса быстро нашла нужную страницу:

Помнишь теплые ночи

в них как в бездонной ванне

мы плавали словно рыбы

лишенные чешуи

чувствительные как поцелуи

плавленые сыры

помнишь они были маленькие

дети наши – мурашки

бегали между нами

ветреные возбужденные

углубляясь в те зоны

которые я бросила контролировать

как только тебе поверила

а как я смущалась

ты первый

кто их растрогал открыл

чувствуешь как я скучаю

я брежу прикосновениями

страх проник подсознательно

выстелился подкожно

вдруг ты больше никогда не придешь

не дотронешься

страх солнечных жировых прослоек

вдруг ты найдешь меня худой или толстой

бледной и неухоженной

вяну и сохну

мне нельзя без тебя

моя влага

мой дождь

вызывающий дрожь на поверхности моря

моя слабость мое беспокойство

я твое фортепиано

пальцы роскошные

пусть они сыграют подушечками

серенаду спокойной ночи

я усну скучающая

твоя вторая любимая кожа

– Как тебе?

– Трогательно.

Закончив читать, Алиса подняла книгу так, чтобы мне была видна обложка.

– Узнаешь? Я здесь, правда, под псевдонимом.

– А-а-а, – заскулил я. – Какой же я лопух.

– Думаешь, я тебя отпущу? Никуда ты теперь не поедешь с такой буйной фантазией, – кончился в моем стакане виски.

– В том-то и дело, что я даже сама себя не могу отпустить.

– Почему?

– Неужели ты до сих пор не понял. Ни желтая таблетка солнца, ни море витаминов, ни компрессы времени, ни примочки старых друзей, ни микстура новых знакомств уже не лечат, мне постоянно нужна инъекция тебя.

Не бойся быть собой

Серость – это не дождливое небо, это даже не мокрый асфальт, это в голове красок не хватает. Мой цветной сон разлетелся на тысячи осколков, его разбил телефонный звонок. Меня медленно открыли глаза. Варвара давно уже ушла на работу, в окне медленно светило солнце. Встал, медленно подошел к креслу, на котором отдыхали штаны, и вытащил телефон. Звонил мой старинный друг Оскар.

– Привет!

– Разбудил?

– Да нет, я уже чай пью.

– Как со временем? Хотел к тебе заехать.

– Да, конечно! А ты далеко?

– Нет, рядом. Буду минут через сорок.

Утро приехало другом. Оскар был говорлив, как Амазонка ночного унитаза. С утра не то что говорить, но даже слушать трудно. Я-то знаю, что нельзя приезжать так рано по субботам, можно сломать чью-то жизнь.

Мое тело прошло по коридору в поисках своего отражения. На этот раз я решил его не пачкать. Прошел мимо зеркала дальше, пока не уткнулся в окно на кухне. Посмотрел в него. Там деревья стряхивали с зеленых пальцев холодную воду. На детской площадке никого. Посередине, в сухом фонтане, резвились каменные дельфины, будто обрадовались долгожданной воде. Дождь ведрами выплескивал свою Божью слезу, однако без видимого сожаления. Я поставил чайник и пошел в ванную, где, не включая света, помыл лицо и почистил зубы.

В зале взял пульт, однако рука так и не поднялась включить телевизор, я поднял ее на кота, стряхнув с дивана. Недовольный, он отвалил на кухню.

– Чайник выключи, как засвистит, – бросил ему вслед. Сам сел на нагретое место и взял газету, помял глазами. Новости устарели, где-то я их уже видел: не колышут, не трогают, мертвые.

Вскоре засвистел чайник. Все громче и громче.

– Обиделся, – подумал я про кота и тоже двинулся на кухню.

Если бы там был кто-то кроме него, я бы скорее всего улыбнулся, но некому и незачем. В одиночестве люди честнее и меньше морщатся. Все морщины – от искусственных улыбок. Человек стареет от компромиссов. То, что сегодня некому было сказать «доброе утро», означало только одно: что не придется начинать день с лицемерия. Я выключил чайник, но заваривать не стал, решил подождать Оскара.

Дождь все еще не ушел, выказывая равнодушие ко многому, ко мне в частности. Я достал из холодильника масло, сыр и колбасу. Поковырялся в носу, почесал причинное. Продолжая хрустеть кормом, Том посмотрел на меня понимающе, воспринимая как должное мою раскованность. Животных мы не стесняемся, нет вокруг никого, и нас вроде бы тоже.

Скоро появился Оскар. Высокий, сильный и мокрый. Мы поздоровались и обнялись.

– А хватка уже не та. Стареешь, чувак, – предложил я ему тапочки.

– Сам такой, – стянул он с себя влажный плащ и натянул на вешалку.

– Проходи, можно сразу на кухню. Пить будешь?

– Нет, я же бросил.

– Жалеешь себя. И сигарета, небось, электронная? Фитнес, йога, здоровое питание? Я же говорю, стареешь, – улыбнулся ему, заваривая чай.

– Откуда ты знаешь про йогу?

– Я просто так сказал.

– Да, хожу два раза в неделю. Ты не представляешь, как это заряжает…

Потом он рассказал мне о своей работе, медленно съехал на политику, прошелся по психологии, подчеркнул важную роль эзотерики. Большую часть его мыслей занимали воспоминания. В конце концов, он все свел к тому, что очень хочет написать книгу, только не знает пока, с чего можно начать. В этот момент я подумал, что книги, которые никто не будет читать, можно начинать с чего угодно, и лучше их даже не заканчивать, иначе потом захочется выпустить.

Как бы старательно я его ни слушал, слух мой периодически отключался, понимая, что старому другу нужны были уши, мои уши. И он их получил. С этими мыслями я встал из-за стола, набрал воды в стакан и стал поливать цветок на подоконнике.

– А как ты? – неожиданно вспомнил про меня Оскар.

– Весна, – ответил я на автомате.

Не солнце, не голубое небо, не бегущие на жидких ногах ручьи привлекали перед окном мое внимание. Я не смотрел на улицу, видел только, как, скользя по стеклу на шерстяных лапках, две мухи пытались спариваться.

– Скользко там.

– Да, ужасно скользко, – подтвердил Оскар.

Мухи продолжали фигурное катание на стекле. Своими большими глазами они молча и преданно смотрели друг на друга. Когда занимаешься, говорить о любви нет никакой необходимости. Они занимались.

– Дружная весна в этом году, не то что в прошлом, – отхлебнул из чашки Оскар.

– Разве в прошлом году была весна?

– Несомненно.

– Повезло тебе, а я так и не влюбился ни разу, можно считать, что ее и не было. Снаружи действительно кипела весна, а внутри – будто бы осень. Прогулки по палой листве. Дружба – какое тяжелое занятие. А старая дружба еще хуже старой любви. Ни заняться, ни бросить.

– Как твоя жена? – устав от психологии, решил я переключить тему и поставил на огонь очередной чайник.

– Мы уже разошлись.

– Ты с ума сошел, Оскар! Мария – эта аппетитная булочка… с корицей. Таких женщин не бросают. Да и вообще, женщин нельзя бросать. Ты не знаешь, каково им потом подниматься.

– Да, нельзя, впрочем, они могут себе это позволить.

– Но почему?

– Она не разделяла моих взглядов.

– Чушь. Разногласия между мужчиной и женщиной возникают от того, что одним хочется любить, а другим просто хочется. И где-то после тридцати пяти они меняются ролями. Спать надо было больше с ней. Скучно ей стало с тобой, с правильным?

– В общем, ушла.

– И как ты?

– Тяжко одному.

– Ты ей звонил?

– Когда грустно, все звонят бывшим. Знаешь, как временами накатывает.

– Я знаю, что такое депрессия, когда очень хочется отвести душу, но куда бы ты ее ни отводил, ей все не нравится.

«Даже одинокому человеку необходимо побыть одному. Одному из тех, кого могут любить», – подумал я, закурив и предложив сигарету Оскару.

– Слушай, ты молодой, красивый. Женщин, что ли, мало. Найди другую!

– Да кому я нужен. Лысый к тому же.

– И что из этого?

– Маша меня так называла, – посмотрела на меня ребенком лысая гора.

– Она нашла твою болевую точку. Вот что тебя смущает, а я не могу понять. Ну и что, что лысый. Подумаешь. Все когда-нибудь лысеют, – почесал я свою шевелюру.

– Легко тебе говорить.

– Ладно, я возьмусь за твое воспитание. Есть у меня в отделе одна цыпочка, зовут ее Вероника, она тоже йогой занимается. У нее, конечно, есть свои тараканы. По-моему, она пишет стихи. Любишь стихи?

– Нет.

– Ладно, это не важно.

– А что важно?

– Важно, чтобы ты не боялся быть собой. Вспомни хотя бы лицо Брюса Уиллиса. – Помнишь этот уверенный взгляд, я бы сказал, даже наглый! Лысая голова – его главный козырь. Представляю, как он смеялся бы над твоими проблемами.

Он махнул головой и достал свою электронную сигарету.

– Бывает, – увидел я его повлажневшие глаза. – Только не надо из этого устраивать драму. Соберись!

– Я пытаюсь, но как? Очень трудно собрать человека из того, что она оставила.

– Женщину тебе надо, хорошую теплую женщину, она тебя вылечит. Короче, у меня скоро, в следующую субботу, д. р., надеюсь, ты не забыл. Я все устрою.

– Ради бога, не надо меня лечить, у тебя не хватит лекарства! Ладно, извини, Макс, загрузил я тебя с утра пораньше, мне уже пора на йогу, – положил он в карман рубашки свою сигарету, допил остатки чая и встал.

– Я не понял. Ну, ты придешь?

– Ну, конечно, приду.

– Хорошо. Узнаю прежнего оскароносного друга.

Я с радостью оторвал задницу от подоконника, выключил плиту и пошел его провожать, размышляя о том, что надо будет не забыть пригласить на д. р. Веронику.

* * *

– Выспалась?

– Еще как. Обожаю субботу. Я влюбилась в этот день еще с детства, потому что в этот день всё можно было задвинуть до воскресенья. В окно заливался свет, никто не собирался вставать, налицо были все признаки субботы.

– А что с понедельником?

– С понедельником у меня были особые отношения: он меня недолюбливал, я его тоже. Он приходил и начинал мне напоминать о работе. Мне было что ответить: ему не нравилось, когда я сравнивала его со вторником или, того хуже, с четвергом. А дело в том, что все мы были по уши влюблены в одну роковую женщину – субботу. Вот с кем легко и непринужденно текло время. Вот с кем хотелось провести всю жизнь.

– Заметно, – обнял я ее еще крепче.

– Знаешь, что я заметила: в субботу ты меня любишь больше.

– Сильнее?

– Да, сильнее, чем работу, – улыбнулась она мне, когда я, жадно глотая воздух, разомкнул объятия и свалился с нее на спину. – Наелся и пошел?

– Я здесь.

– Ушел в себя, – погладила она нежно мое все.

– Ага. Хозяйство пришло в упадок, – поцеловал я плечо Вероники.

– Поел, убери за собой посуду, – слышал я, как она смеялась сквозь мое забытье, и отвечал ей:

– Не мужское это занятие.

– А какое мужское?

– Кофе будешь?

– Давай.

– Сахар нужен? – поцеловал я ее в шею.

– А ты уходишь? – тоже несла она какую-то околесицу.

– Ну куда я могу от тебя уйти?

– На кухню. Куда уходят мужчины, к другой, – рассмеялась она. Ее красивый смех раздвинул рамки дня.

– Это было бы слишком просто, а я не ищу легких путей.

– А какие ты ищешь?

– К морю. Я хочу там жить.

– Так едем!

– Мы же только что оттуда. Не многовато ли тебе будет?

– Я за множественный оргазм.

– Сегодня он обеспечен, ты же помнишь, что вечером идем к Максу на д. р.

– Какого черта сегодня тащиться в гости, когда можно дома разлагаться спокойно, заняться с тобою собой, к примеру, – положила лицо и обе ладони на мой живот Вероника, будто хотела врасти в меня.

– Снова любовью?

– Безумной любовью, – сладко потянулась она. Я сама не понимаю, зачем нам туда идти, мы же были там год назад.

– Особенно тебе, придешь, протянешь свои красивые стройные ноги под обеденный стол. Там они будут бесполезно скучать, в обществе других – худых или массивных. А в губы будешь заталкивать салаты, горячее вилкой и заливать шампанским. А Макс будет рассказывать, какая же ты красотка.

– Да, надеюсь, что там будет вкусно.

– Ну что, ты готова?

– Почти, – все еще лежала она в постели с закрытыми глазами, потягиваясь, как кошка.

– Не забудь свои инструменты.

– Какие инструменты?

– Ну, там обаяние, шарм.

– А может быть, все-таки не пойдем?

– Поздно, тем более надо человека поздравить.

– День рождения – это святое. Тем более там можно поесть.

– Ты же такая сдержанная за столом.

– Да, на столе все иначе. Ты не знаешь, насколько неприлично я могу себя вести, даже я сама не знаю. Я бы сказала, что эта величина напрямую зависит от силы моей влюбленности. Только перестань улыбаться, это делает тебя ненадежным, даже безответственным.

– Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь? – кричал Оскар с кухни. – И что такое ответственность, по-твоему?

– Не знаю. Знаю только, что она должна отвечать на все мои вопросы. Кстати, помнишь, что ты мне обещал?

– Что?

– Показать свои детские фотографии.

– Сейчас найду. Тебе кофе с молоком?

– Да, если можно. – Вероника окончательно проснулась. Долго искала в постели трусики, наконец, нашла и, задрав ноги, ловким движением натянула их на себя.

– Не скучала? – пришел я с подносом в спальню и поставил его на столик.

– Очень. О, кофе в постель.

– Вот, держи, – протянул я ей альбом.

– Какой ты здесь смешной, – уже листала альбом Вероника, пока я разливал кофе.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я бы такого ни за что не полюбила.

– Почему?

– С шевелюрой. Я же тебя как увидела у Макса, так у меня сразу в голове перещелкнуло – вылитый Вин Дизель. Знаешь такого актера? Обожаю его фильмы. – В общем, я сразу подумала: «Теперь у меня будет свой Вин Дизель».

– Любовь с первого взгляда? – провел я рукой по своей лысой голове, пытаясь причесать невидимые волосы.

– Со второго бокала, – засмеялась Вероника, встала, потянулась, и скоро я услышал из душа знакомую «Love Me Tender».

Девочка-вамп

«Их сблизило то, что обоим не хватало до счастья сущего пустяка. Пришлось скинуться: он пригласил ее на свидание, она пришла», – едва закрыв книгу, я представляла себя наследницей древнего англо-шотландского рода в хрониках короля Альфреда Великого, воспитанницей элитного интерната (в котором учились и другие царственные особы), потом выпускницей Оксфорда актерского факультета. Личностью яркой, притягательной и противоречивой, выражающей свои мысли и капризы на изысканном английском. Семья моя представляла античную безделушку. Финансы и материя их не интересовали. Никто не придавал значения, стану ли я успешной и кем будет мой муж. Отец и мать до конца не верили, что актер – это профессия. В нашей семье никто не увлекался искусством. Но все это мог затмить один могучий плюс: мои родители всегда и во всем меня поддерживали, даже в самых безумных фантазиях, и еще одно – они мне доверяли и никогда не заглядывали в мой дневник. Конечно, не обошлось без славной прабабушки, которая научила играть меня на фортепиано.

Мой отец никогда не делал попыток устроить мою жизнь, выдав замуж за какого-нибудь графа, отец желал мне только счастья, он никогда не встал бы между мной и моими желаниями. А я очень хотела в Лондон. В итоге родители отпустили меня в безумный город. Когда я переехала в столицу, мне было уже двадцать четыре, а ощущений только на четырнадцать. Можно сказать, что во многом я была еще девственницей. Ведь в фамильном замке и интернате у меня не было полноценных детства и отрочества – моя жизнь была полна традиций, церемоний, ритуалов и предрассудков. В Лондоне я встретила первого мужчину, который пригласил меня на роль своей возлюбленной, а потом стал снимать и в других проектах: женщины, которую хотят, когда он вывел меня в свет; невесты, когда он неожиданно сделал мне предложение; любовницы, когда я узнала, что он женат… Так ко мне пришел вкус к кинематографу, но актрисой я себя не считала, я не любила притворяться.

Я училась актерскому мастерству. Моими любимыми занятиями в Оксфорде были английская литература и политология. Я рано начала интересоваться театром и участвовала в постановках на сцене школы. Я всегда хотела в кино, но не в качестве актрисы – скорее, режиссером или сценаристом. Напоследок Роберт предложил мне роль вампира в одном из своих фильмов. Заканчивая работу над фильмом, я клялась себе, что больше никогда не буду играть вампиров, настолько я вошла в роль.

Наконец, когда Роберт развелся, мы расстались. На то были разные причины. Основная из них: меня пригласили на съемки два брата, мне ужасно хотелось познакомиться с этими загадочными и творческими людьми. Это была любовь с первого взгляда. Сначала Чек, потом Дик. Я была фанаткой коротких мужских имен. Длинные навевали на меня тоску. Наша дружба с Диком тоже переросла в дикую любовь. Я пила кровь обоих братьев и никак не могла насытиться: ради меня один ушел из семьи. Напрасно. Мне казалось, любовь, нет, это была жажда мести. Съемки казались не работой, а обменом творческим опытом. Впредь, когда на моем пути попадался аппетитный талантливый режиссер, которому нужна была муза, я пыталась помочь ему. Чаще всего дело заканчивалось тем, что мне становилось скучно. Так случилось и с братьями. Они дико разругались из-за меня. Жалко, конечно, жаль. Тем более Дик предложил мне главную роль в своем новом проекте. Мне нравилось соскакивать с поезда на полном ходу. Я отказалась, потому что на горизонте уже маячил Леонардо. Только он способен был снять такой чувственный и тонкий фильм о настоящей любви. Его скромность и мудрость настолько заражали, что хотелось почаще находиться рядом с ним, близко-близко, даже если ради этого приходилось изображать плохую девочку, которая хотела стать хорошей. Но я не хотела, я хотела только одного, его одного, только его тело, его душу, его кровь.

На этом фильме он заработал уйму денег. Однако меня не интересовали кассовые сборы. История была – полная противоположность истории с братьями. Там я была молоденькой, ненасытной блондинкой. Героине, которую я играла у Леонардо, было 500 тысяч лет. Я никогда не была такой старой. В процессе съемок мне показалось, что именно столько мы были с ним знакомы. Только когда я стирала грим, я понимала, что все не так уж плохо. С той самой роли возраст перестал для меня играть какую-то роль, потому что я сама могла играть в него. Так Леонардо стал моим Лео.

Эта наша любовь опровергла все стереотипы. Принято считать, что кровососы хладнокровны и жестоки, они постоянно на охоте. Нет, куда там, стоило только встретить своего человека, и начинались отношения вампиров-интеллектуалов, беспрестанно познающих друг друга, способных во имя другого пожертвовать собственным благом. Любовь наша была именно такой:

– Привет, как ты?

– Скучаю.

– Я так и подумала, раз не звонишь, значит, скучаешь.

Мы могли не звонить друг другу вечность. Речь шла о бесконечной любви. Наша любовь – это была даже не любовь, а совокупность эмоций, точнее совокупление. Когда по-настоящему любишь, остаешься самой собой, не притворяешься, не пытаешься изменить человека, принимаешь его таким, каким его открыла. И исследуешь этот остров, и пытаешься сделать его обитаемым. Любовь – это одиночество на двоих. Любить могут лишь те, кто способен принимать одиночество другого и при этом быть счастливым. Одним словом, одно эго идет в гости к другому. Если ты одинок и счастлив, то вдвоем счастье будет ощущаться вдвойне. И еще любовь – это когда смотришь на себя, а видишь целый мир. Этим самым проводником для меня был Лео. Я смотрела на себя сквозь него, и мир становился ярче.

Чем он меня зацепил? Во-первых, он на меня запал, во-вторых, он не притворялся быть хорошим, он им не был. Быть хорошим – значит быть собой. Он был собой. Нет «плохих» и «хороших» мужчин. Один и тот же мужчина может быть чувствительным, нежным, преданным с одной женщиной и неверным – с другой. Все зависит от женщины. Лео был выходцем из богатой миланской семьи. Несмотря на это, он женился на русской девушке, он так и остался хладнокровным и эгоистичным. Множество романов – вот что пряталось под этой маской, благо красивых женщин вокруг режиссера – море. В его море было множество золотых рыбок. Мужчина – коллекционер, как по профессии, так и по характеру. Однажды он приехал в Россию, увидел девушку необыкновенной красоты и решил добавить ее в коллекцию бабочек. Таково его видение мира. Он заботился о благополучии семьи, любил жену и детей. Принимать по капле, как я, его принципы и образ жизни – выбор женщины. Она приняла. Моя же героиня отказалась, возможно, поэтому Лео во что бы то ни стало хотел заполучить меня в свою коллекцию. Я знаю многих, кого подобная жизнь сделала счастливыми, еще больше несчастными. Я не просила его разводиться, он сделал это сам и сам предложил мне главную роль. Сделал он это, между прочим, в кафе, за чашкой чаю.

– Там их много? – умыкнула я еще одну клубничку из вазочки.

– Чего?

– Поцелуев.

– Да, полно.

– С вами придется целоваться?

– Нет, боже упаси.

– Тогда я точно не буду сниматься.

– Я хотел сказать, там будут губы повкуснее. Съемки пройдут на Лазурном побережье. Мне только нужны данные твоего паспорта, чтобы я заказал билет.

– А остальные данные вас не интересуют, – высасывала сок из клубники.

– Меня интересует все, но у тебя будет отдельный пентхаус.

– Я думала, что чудес не бывает.

– Но волшебники случаются.

– Вы хотели сказать фокусники?

– Хорошо, пусть будут иллюзионисты.

– Спасибо, жила я с одним… сплошные иллюзии.

Возможно, были и другие причины того, что он на меня запал, меня не интересовали вещи и дорогие подарки, я не ворошила его скелетов в шкафу. Я никогда не цепляюсь за прошлое и не живу будущим. Предпочитаю настоящих мужчин в собственном соку. Вкус жизни и страсть крови – это единственное, что меня интересовало.

– Женщины все такие чувствительные? – скользнул он рукой от шеи по груди к моему соску.

– А ты как думал? Прикасаясь к моей коже, ты трогаешь душу. У меня мурашки.

– Это чувства пошли на работу.

– Знаешь, что меня больше всего пугает? Что в какой-нибудь замечательный день ты забудешь меня поцеловать, и я умру от нехватки тебя.

– Не говори глупости!

– Тогда обещай, что и ты не совершишь их.

– Обещаю.

Глупости не заставили себя долго ждать. В процессе съемок наши отношения зашли так далеко, что мы начали жить вместе, а я стала готовить, точнее сказать, экспериментировать на кухне. Если женщина начинает готовить, это означает только одно: все уже слишком серьезно. Кулинария немыслима без любви.

– Выйдешь за меня?

– Да, но сразу предупреждаю, я не умею готовить.

– Это не самое главное.

– А что главное?

– То, что ты всегда готова меня съесть.

Мы угощались друг другом на завтрак, обед и ужин. А когда настроения не было, и я хотела просто помолчать, то делала рыбный паштет. Паштет мой, надо признать, получался изумительный. А он как не в чем ни бывало мыл посуду после ужина. Это и было нашим отдыхом друг от друга.

Я не боюсь что-то потерять. И чем дольше живу, тем меньше мне нужно: вещей, отношений, мнений. Например, когда я путешествую, мой чемодан почти пуст. В нем, кроме дневника и свободы, ничего. Да, да, тот самый голубенький дневничок, который я завела еще в интернате. На нем птица в небе. Свобода – это и есть путь, все остальное багаж. Меня не волнуют признание и гонорары. Я не люблю магазины, я не люблю косметику. Я ею почти не пользуюсь. В общем, я страшно далека от модельной жизни и современных представлений о красоте.

– Какая же ты страшная! – сказал мне Лео, темноволосой красавице с ярко подведенными глазами, густо накрашенными ресницами и выразительным ртом из красной помады, которая только что вышла из гримерки. В этот раз я играла молодую соблазнительную колдунью.

После его реплики у меня родился только вопрос в ответ:

– Неужели я все время буду играть вампиров?

– Пока не утолишь жажду.

Я улыбнулась во всю свою сказочную роль.

– Черт, ну и улыбка, будто нарисовали ножом! – взмахнул руками Лео. – Все, пора снимать, пока ты не передумала. Через минуту жду на съемочной площадке.

Скоро мы встретились в павильоне, где проходили съемки:

– Сцена 5, дубль 6, – щелкнула девушка хлопушкой.

– Ты меня любишь?

– Еще бы.

– Тебе бы только еще. Не успеем, давай вечером, опаздываю на работу. – Она поцеловала губы, которые продолжали спать на его лице, и стремительно выплыла из постели. Он приоткрыл глаза, но поздно. Взгляд остался без завтрака. Изящная фигура ведьмы исчезла.

– Ну что это за поцелуй? – остановил эпизод Леонардо. – Скажи мне, Дио, о чем думает мужчина, когда остается без женщины? С одной стороны, облегчение. Но с другой. Другой нет. Да и нужна ли она, другая. Даже если с ней фантазия нарисует прекрасное будущее, она ничем не будет отличаться от предыдущей: потеря времени, денег, достоинства. Необходимо научиться любить ту, что рядом. Тебе сейчас необходимо научиться любить эту ведьму. Разве это так сложно? Не просто целовать, а именно любить.

«Мне повезло – я любил, и даже учиться мне не пришлось», – подумал Лео. «Однако всякий раз, когда она уходила, меня не покидала навязчивая мысль: а если она уйдет навсегда?»

– Представь, что она уходит навсегда.

И я ушла. Я проснулась в спальне интерната от крика: «Подъем!» и дебильного колокольчика нашей воспиталки, лицо которой не выражало ничего хорошего. Девочки заворочались, но никто и не думал вставать, все знали, что, пройдя по длинному коридору, она вернется обратно.

– Пора вставать, – сказала я себе, завернулась в одеяло и вернулась в грезы. Жизнь складывалась пока не так, как хотела, такую не жалко было менять на сон.

Кунни линь гу

– Вечером полезно выпить бокал вина.

– А если не с кем?

– Тогда два!

Мы с Павлом любовались закатом Венеции и вели неспешную беседу за столиком прямо под итальянским небом. Игорь подкрался незаметно в компании своей новой подруги. Она мило улыбнулась, а он ее представил:

– Это Маргарита.

Она, в длинном белом платье с черным воротничком, странная, худая, стройная, бледнолицая, бессмертная и бесподобная. Длинное лицо, тонкие, больные от боли губы и подбородок с характером. От серых недоумевающих глаз горбатый мостик носа ведет с сочным пухлым губам.

– Какие люди, мы вас уже заждались и успели выпить по бокалу вина, – Павел привстал со своего места и крепко пожал руку Игорю.

– Что у тебя с лицом? – серьезно посмотрел Игорь сквозь очки на Павла и продолжил еще серьезнее: – Секса давно не было?

– А что, заметно?

– Выглядишь неудовлетворенно, – рассмеялся собственной шутке Игорь. – Если некоторым нужен секс, тебе он просто необходим.

– По правде говоря, он всем нужен. Однако, несмотря на это, одни тщательно маскируют свои цели словами, припудривая надуманными чувствами, другие – молчанием, играя в равнодушие. – Попыталась я защитить Павла.

– Безусловно, Павел, маскируем, мы же живем в джунглях среди дикарей.

– В общем, что хотел на самом деле сказать, Игорь, почему ты раньше скрывал от меня такую красоту, – заставил Павел улыбнуться Маргариту.

– У тебя своих красоток хватает, – улыбнулся мне Игорь.

– Мужчину хлебом не корми, дай полакомиться чужой женщиной. Он же охотник, ему постоянно нужна добыча.

– Говоришь о нас как о полезных ископаемых, – осекла я Павла.

– Люди из всего хотят извлечь пользу. Даже если у них уже все есть, – устроились они наконец за столиком. – Что в мире творится? – Снова обратился Игорь к Павлу.

– Все как обычно: женщины хотят замуж, мужчины собираются разводиться. Белое? – Спросил его Павел.

– Да, пожалуй, – произнес он, и тут же рядом вырос камерьере с бокалами, поставил на стол и напоил их стеклянную душу вином. – Хорошее кафе, и вино превосходное, – заметил Игорь, сделав хороший глоток. – Особенно после трудного рабочего дня, – поставил бокал на стол. – Вы уже сделали заказ?

– Да, конечно. Так что ваш ход.

Игорь с Маргаритой взялись изучать меню. И через пару минут уже сделали заказ.

– А вы чем занимаетесь, Маргарита? Предлагаю сразу перейти на «ты», – спросил ее Павел.

– Я жду.

– Чего?

– Когда вы мне нальете еще.

– Неплохое хобби, – налил он белого в ее бокал, опустошив бутылку. Помахал пустой тарой официанту. Тот кивнул в ответ.

– А вы? – спросила Маргарита и сделала большой глоток. Будто вселенская жажда.

– Я? Да, собственно, ничем.

– Красота, когда жизнь сплошной праздник.

– Да, развлечений хватает, – посмотрел на меня, как верный пес, Павел.

– Ну, тогда развлекайте. Их есть у вас?

Павел задумался. Маргарита поставила его в тупик.

– Ну, что же… если женщина просит. Хотите, расскажу вам одну свою историю, пока нам горячее несут. Там тоже речь о горячем, из вьетнамской кухни под названием «Кунни линь гу». Так называлось блюдо.

– С удовольствием, – чуть не захлопала в ладоши Маргарита. Вино уже во всю играло в ее молодой голове.

– Юг Вьетнама. На вид забегаловка. Снова не понимая ни буквы в меню, ни картинки, я заказал по наитию, что-нибудь близкое к рыбному. В соседнем столбце – транскрипция, меня заинтересовало название «ку нилинь гу». Официант, улыбнувшись загадочно, удалился с моим пожеланием. Вьетнам – это очень экзотично и суетно, желтое-желтое солнце, желтые-желтые лица. Никогда не видел страны более желтой, будто там жило само солнце. Жара, пальмы расчесывают воздух. 100 %-ная влажность, можно ее загребать веслом и плавать. Пока я плавал в фантазиях, официант, уже с блюдом, торопливо раскладывал соусы рядом с моллюском.

Первое, что пришло в голову, глядя на это чудо морское: губы, женские, надеюсь, вы понимаете, о каких губах идет речь, если нет, то спросите у Павла. Они, вдохновленные первородным багрянцем, вдохновенно ждали. Палочками подцепить их не выходило, я взял нож и вилку, начал пилить, не пилится. Прижав эти губы к своим, обслюнявив, сунул в голодные зубы и оторвал кусок. Вкус тоже мне не был понятен, что-то приятное, но жестковатое и агрессивное… будто я пытался распробовать женщину, находя в ней все больше необъяснимого. Официант мне показывал жестом, что надо приправить соусом. Я так и сделал, полил розовую плоть, мясо все мягче, губы податливо приоткрылись, будто им это нравилось. Я вспомнил первый свой поцелуй, – романтично отхлебнул из бокала Павел. – Потом второй, третий. Подошел официант, спросил, нравится ли мне «кунни линь гу»? Я улыбнулся тупо, как улыбаются иностранцы, и тут меня ошарашило: «куннилингус». Впервые я сделал его в ресторане Вьетнама.

– Очень аппетитно. Я бы тоже не отказалась, – рассмеялась я.

– Если ты про блюдо, то вряд ли здесь его подадут, – довольно улыбался Игорь.

– Я бы сказала – не всем, – улыбнулась ему в ответ Маргарита. – Мне повезло, я всегда была распущена, началось все пятом классе – я произвела переворот в школе и пришла в школу в мини и с распущенными волосами. На следующий день несколько девочек последовали примеру и явились в моем образе, после этого революция вошла в сознание. Дома новый день и новый бой. Мы ходили на разные митинги. Мама закрывала грудью двери, отец кричал, что если я сейчас уйду, то домой могу не возвращаться. Они боялись за меня, а я удирала через балкон, – запила Маргарита признание вином.

Однажды меня там подхватили сильные мужские руки. Казалось, нашла себе нормального мужика. Хотя, с другой стороны, что будет делать красивая баба с нормальным мужиком, красивой нужен ненормальный, чтобы то подбрасывал на небеса, то забывал поймать. Так оно и вышло. Я случайно узнала, что он женат. Роман, конечно, сразу скомкала. Встреча с женатыми никогда не входила в мои планы. Короче, спокойно пожелала всего наилучшего. Но не тут-то было. Через год примерно он опять появился, сожалея. Зачем? Чтобы дружить. Не надо со мною дружить, это не развивает меня как женщину.

– Все женщины периодически чувствуют себя обманутыми, неполноценными, нереализованными, – всплыла в моей памяти история из своего неизданного. – Я никогда бы не смогла открыть так широко душу, прямо нараспашку.

– Неужели, – посмотрел на меня Павел. Но почему?

– По-разному: у кого-то нет любимого дела, у кого-то мужа, у кого-то любимого мужа, у кого-то богатого, у кого-то нет банального оргазма и, как следствие, нет возможности ощутить, каково это – быть беременной, выносить ребенка и каково вскормить его грудью. Того же куннилингуса, многие даже понятия не имеют, что это такое, – посмотрела на меня Маргарита, удостоверившись, что я понятие имею.

– Правда, красивая история, сразу вспомнила свои поцелуи. Где были мои глаза, когда я за него замуж выходила? Закрыты. Все закрывают глаза, когда целуются. Я тоже закрыла. Его звали Давид. Где оно, это прекрасное молчание, когда только руки говорили, говорили, говорили. Руки Давида скользили под моим платьем, заставляя вздрагивать от удовольствия, мои руки обняли его торс, потом опустились, найдя что-то твердое. Его желание меня. Любопытно было ощущать, как оно росло и становилось железобетонным. Я расстегнула желанию штаны, чтобы дать ему воздуха. А губы тем временем целовались, языки обнимались, отбросив все слова. Глаза закрыли на мораль, на этику, даже на архитектуру. Мы миловались в потемках на Виа Джулия, самой красивой улочке Рима. Ну вы знаете. Там есть такие ниши в стенах домов. Давид прижал меня к железной решетке под одной из арок, где благодарный плющ скрыл наши тела. Я слышала как журчит фонтанчик, во дворе дома, влагой заполнялось мое лоно. Вдруг решетка за моей спиной открылась и мы провалились прямо во двор. Во дворе мягкий теплый газон под апельсиновыми деревьями. Грех было не согрешить в таком раю. Мы упали на траву, Давид поднял мою юбку, ноги мои сами собой забрались на его бедра. Обняла еще крепче, и вот мой Давид уже внутри меня. «О, боже!» Армия мощных поступательных движений сделали меня потной, сахарной, нежной. «Да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да», – все что могли говорить мои губы после жарких поцелуев.

Маргарита говорила с таким чувством, что в этот момент, кажется, все кафе захотело сесть за наш столик, чтобы испытать это самое чувство. Они забыли о своих тарелках, им было любопытно, им было не по себе.

– Да, да, да, да, да, да, да, да, – все мое женское начало уже висит где-то на волоске, над пропастью и наконец отрывается. Прорванная плотина неги, любви, сладости заполняет теплом тело. Я вскрытая, выпотрошенная, счастливая повисла на шее Давида. Еще какое-то время мы с ним одно целое. Потом откинулась на землю, сверху только облака. Дышим друг на друга удовлетворенной страстью. Фонтан во дворике, который на время замолк, зажурчал вновь, – охладила свои горячие слова глотком вина Маргарита.

– Дорогая, может, тебе уже хватит, – отставил бокал Игорь и виновато посмотрел на нас. Публика, напротив, с восхищением, она готова была аплодировать.

– Ты всегда все принимаешь слишком близко к сердцу, – улыбнулась она ему.

– А мне понравилось, такая страсть. Браво!

– Спасибо, Маргарита! Ты очень красивая. Игорь, твоя девочка уже готова. Я чувствую эту влагу.

Про влагу было очень точно. Марго даже пришлось взять в руки бокал, чтобы не выдать свое волнение.

– Пойдем уже, – поцеловал ее Игорь.

– А как же горячее? Ладно, как скажешь. Боишься, что я еще что-нибудь расскажу, и ты меня разлюбишь? Не бойся. Я этого пока никак не хочу. Я всегда была с тобой честна. У Маргариты было несколько любовников, – перевела она себя в 3-е лицо, будто хотела посмотреть на себя со стороны, и все они действительно ее любили.

В этом не было сомнения. Тонкая, высокая, стройная… Темные волосы на лбу подстрижены короткой челкой, смотрящие на нос с горбинкой, на затылке подхвачены высоким испанским гребнем. Суровые с чертовщинкой глаза и все тот же с характером нос, словно ломаная ее отношений. Она дышала таким же переломленным воздухом, поэтому чувствовала все острее. Такую нельзя было не любить. Мимо нее нельзя было пройти, не залюбовавшись. Мое сомнение залюбовалось, остановилось и скоро отстало. Никогда раньше не испытывала таких симпатий к другим женщинам. По одной простой причине: она не боялась быть собой.

Игорь взял Маргариту под мышку и уволок из кафе. За столом снова стало тихо и скучно. Я долго еще смотрела вслед этой счастливой парочке.

* * *

– Как тебе представление? – смеялась в объятиях Игоря Маргарита.

– Зачем же ты с ними так, Маргарита? Это же мои друзья, – хохотал он.

– Не знаю, мужик мне не понравился с самого начала, Павел, который. К тому же я не люблю вьетнамскую кухню. Ты видела, как он вспотел, бедняга?

– Да, идеально сыграно. До сих пор не понимаю, почему ты бросила ГИТИС…

– Не хочу всю жизнь играть роли. Хочется быть собой.

Искусство быть мамой

Весь смысл жизни в радости. Важно, чтобы твоего детского смеха хватило и на взрослую жизнь. Я старалась быть в тонусе, так, чтобы в детстве дочери смеха было как можно больше, по крайней мере, больше, чем в моей. Иногда получалось, иногда выходило так себе. Где-то в три Римма уже начала отстаивать свою независимость. Если раньше она видела себя в третьем лице: «Наверное, Римме полезно есть мороженое?», то теперь «Я сама» – это было ее главным лозунгом. Мое «нельзя» упиралось в ее «нет». Так и бодались. Я ее не наказывала, как могла. То есть наказывала, а потом любила еще сильнее. Римма снова натягивала мною связанный свитер. Он уже был порядком растянут проверками на прочность: буду ли я ее любить, даже если Римма не слушается. Ее настырное непослушание и было одним из чувств, которым она пыталась поделиться. К пониманию этого я пришла не сразу.

Я постоянно ставила себя на место дочери, пытаясь разобраться, что прячется за этим кошмарным поведением, которое выходит за рамки. Холст ее переживаний был гораздо больше той рамы поведения, которую я смастерила в своем уме, будучи гуманитарием, а технари, те вообще пытаются к этой раме приставить колеса, чтобы сесть и поехать. Им важно, чтобы сидеть было удобно и комфортно. Они относятся к жизни проще и вместо книжки на ночь – планшет под нос ребенку, и можно заниматься своими делами. Они делали своих детей удобными.

Мне была знакома усталость таких родителей, но все же я понимала, что Римма – это мое дело, дело, которое я сама завела.

– Удобных детей не бывает, как не бывает и удобных взрослых, поэтому не следует требовать невозможного от ребенка, – проветрила мои мысли Галя, так звали психологиню. – От всего их укрыть не удастся, никакие свитера не помогут. Дети тоже должны переживать. Важно научить их переживать разочарования. Правила и являются тем самым разочарованием. Пусть это будут правила игры. Теперь он сможет создать свои рамки дозволенного. Создать свое пространство, свой космос, с общими законами гравитации. В условиях анархии малышу будет слишком тревожно. В вакууме не на что опереться. Поэтому правила должны существовать. Только не надо возводить железобетонных конструкций, а то возведешь все в принцип, ты на своем, ребенок на своем. Гибче надо быть. Нет, не обязательно садиться на шпагат, но растяжка не помешает. Я, к примеру, сама матерюсь иногда, особенно за рулем, святых на земле нет.

А вот детям грубить нельзя. Плохой пример. Я понимаю, что трудно блюсти этот принцип с человеком, который средь бела дня отобрал у тебя игрушку. Здесь уже никакие правила не работают, потому что вторглись в личное пространство, а оно свято. Иначе на компромиссах кого мы вырастим? Беспозвоночных.

После этих слов Галины я невольно прогнулась и выпрямила свою спину.

Позвонки позвонили в ответ, но психолог этого не услышала и продолжала:

– Надо научить ребенка жить согласно внутренним желаниям, а не внешним. Чтобы в дальнейшем они выбирали профессию не потому, что она престижная или денежная, не потому, что родители захотели, а потому, что она ему элементарно нравится, она ему интересна. Другими словами, не форма прельщает человека, а содержание, то есть он сам. Так, исходя из себя, из своего существа, он свободно выбирает какую-то деятельность.

Мир занимается подменой ценностей, вроде как жизнь наша внешне вполне себе гуманна, но на самом деле лишена человечности, то есть возможности быть свободным сознательным существом. То есть современность растит людей по форме, внутри которых пустота. Так вот к чему я: нельзя у ребенка отнимать доверие к собственному мышлению.

Иногда к этой лекции подключались другие мамочки, они слушали, а потом начинали делиться своим. Они все еще никак не могли пережить свое деление на мать и ребенка:

– Как же меня достало его развлекать. Вы вот как, с радостью играете со своими?

– Да, это нормально. Не нравится – не играй.

– Как не играть, надо же ее как-то развивать.

– Я хотела сказать, что твоя задача как родителя – обеспечить условия. Например, организовать пространство для игры, не важно с кем: с братом, кошкой, со сверстниками, с бабушкой.

– О, брата ему только не хватало, с одним бы справиться, а бабушку, где ее взять, сначала кричала «как я хочу внука», теперь только по телефону горазда советы давать. Сама все охает и ахает: «Как мне одиноко», хоть бы раз внучку на пару дней взяла.

– Вообще в идеале научить его самому с собой играть.

– А твоя играет?

Галина замолчала.

– Вот то-то и оно. Легко говорить, – почувствовала себя победительницей всей детской психологии одна из мам. Пришлось мне самой заступиться за науку:

– Принимай его, какой он есть.

– А я что, не принимаю? Хочется правды по чайной ложке, а тут его целая кастрюля. И все это тоже надо принять. Короче, принимай все, как есть, это лучшее лекарство от иллюзий.

– В общем, прими его таким, какой он есть.

– А амбиции, куда их девать? Послушать мамаш, сплошная ярмарка тщеславия.

– Амбиции. Не надо ему быть космонавтом, мало ли что ты хотела. Если ты мечтала в детстве стать актрисой, или певицей, или еще кем, не нужно хотеть этого за ребенка. Дай ему право на свою мечту.

– А мою утром так трудно одевать. «Сама, я сама» кричит. Время идет, на работу опаздываю, ждать-то времени нет. Сидит со штанами, во мне все кипит.

– Ну ты можешь показать на своем примере, как делать то, что ей не нравится, короче, перевести все в игру. Пообещать сладенького за выполненное задание.

– Да некогда играть, я же тебе говорю, на работу опаздываю, а ты сладенькое. Приходится самой одевать, так быстрее. Я даже у психолога была. Говорит, надо заставлять. Лишить малыша самостоятельности, ничего не требовать – значит воспитать слабую личность, бесхарактерную. Нельзя создать ребенку тепличные условия. Задача мамы – поддержать, а не создавать ребенку дополнительные трудности. Рано или поздно ваш ребенок научится решать то, что ему по силам.

– Мне никак на работу опаздывать нельзя. Мне так ей треснуть хочется в этот момент.

К сердобольной маме подбежала симпатичная девочка с косичками:

– Мама, а бабушка когда приедет?

– Скоро приедет, – поправила она ей шапку. – Прилетит на самолете.

– Как же она прилетит, у нее же нет самолета?

– Она у тебя гениальная, – очнулась Галя.

– Да, гениальная. А дома тупая.

– Это всегда так, свой ребенок всегда такой, то гений, то тупой. Качели. Поэтому из родителей выходят плохие учителя. Ребенок не должен быть ни гением, ни тупым. Он вообще никому ничего не должен, он же не виноват, что его родили. Ребенок должен быть мечтой.

– Мечта, о чем ты говоришь. Моя мечта на море летом съездить. А дети – это не мечта, это работа, со своими семейными заморочками.

– Семья есть семья. Их много, в любой свои законы. Мало ли что бывает в семье? Сестра подвела, мама накричала, папа пришел бухой. Это обычная жизнь. Быт. Рутина. С этим детская психика справится без следа. Главное, чтобы этот самый быт не травмировал ребенка. А это не травмы, это тренировки. Помогите ему переживать обстоятельства, вот как на горку помогаешь подниматься.

Мы болтали с мамашами на обочине этой детской Империи, площадки, которая всех взрослых уже давно достала, а дети рвались туда, будто там их ждали на каждом углу киндер-сюрпризы. У каждой из мам была своя история:

– Я всегда была домоседкой. Проблемы есть, конечно, но в целом я балдею со своими детьми. Одно плохо: приходится оставлять малышку с мужем. Он, блин, творец, стихи пишет, что-то бренчит себе под нос на гитаре, ролики записывает и выкладывает в сеть. Самому лишний раз памперс сменить тяжело. «Какашки – это не мое. Вот послушай, какую я песню записал, точно станет хитом. Скоро заживем». С какого перепуга заживем – слушаю я его нытье под гитару.

«Женщина – как гитара, чем чаще берешь в руки, тем лучше звучит». Это его любимая поговорка. Так бери чаще, что же ты не берешь. Кому, как не тебе, знать, что такое аккорды, переборы. А может, не гитара я уже, а так – балалайка. А потом ходишь и гоняешь этот мотивчик в голове, ощущая свою неполноценность, и этот напев доводит тебя до исступления.

– О, у тебя тоже гитарист? – услышала наш разговор маленькая светлая женщина с коляской, которая все время кашляла. – Меня вечно преследует это дерьмо! Кхе-кхе. Я так долго готовилась ко дню рождения старшей дочери, потратила кучу денег, сначала она заболела, потом я. Кхе-кхе-кхе-кхе. До сих пор кашель не проходит, но я не заразная, не бойтесь. На носу утренник, все было готово к нему – и платье, и заколки, даже туфельки. Что теперь делать? Дома его устроить? Нет ни сил, ни желания заниматься уборкой в квартире, салатами, даже сделать маникюр. Вот. – Показала она свои ногти, с облетевшим красным лаком. – Только мужу хорошо, бренчит себе на гитаре. «Все будет хорошо, я это знаю». Где оно хорошо? Где тот любимый праздник под названием Новый год?

– Вот и я говорю, – перехватила инициативу жена первого гитариста. – Он играет, а тем временем долг за квартиру растет, не остаться бы на зиму без электричества. У нас вон у соседки отключили. Вот радости полные штаны. Сердце разрывается от его песен, слезы текут. Он смеется. «Я знал, что тебе понравится. Правда, хорошая песня». А что я могу сказать. Правда… у самой глаза грустные-грустные, и круги спасательные все темнее.

– Ощущение отсутствия мужа появилось сразу после родов. Лежала в роддоме, кормила дочь, любовалась на нее и поняла, что вот она истинная любовь – только к ней. Потом на счастливого мужа, когда забирал нас ночью он укатил с друзьями, приехал нажратый, но главное – чужой, противный, хорошо, что было медосвобождение от супружеского долга. Такой противный мне стал. Чувства обрубило полностью, я не знаю, что случилось, будто центральное отопление выключили – не греет, отключили рубильник с нежными чувствами. Живу так уже несколько лет, скучно, в плане любви – без чувств, постоянно натыкаясь на мысль: «Кто ты, зачем ты и сколько это может продолжаться». Внешне идеальная пара, в полном шоколаде, достаточно посмотреть страницу в Инстаграме. А внутри одно желание: свалить подальше, взять дочь и уйти в точку. Пока же одни запятые и обручальное кольцо, на шее, душит.

К обеду форум достиг таких огромных размеров, что превратился в центр деловой, транспортной и общественной жизни. В песочнице малыши возвели множество новых монументов.

Затем наступал некоторый спад активности: «Вася, мы уходим», «Маша, скажи всем до свидания, и пошли, быстро, кому я сказала».

Вася ни в какую не хотел уходить. Когда бабушка, наконец, его поймала: «Я тебе сейчас дам!» – громко закричал: «Только по голове не бей!» Бедная бабка обомлела и отпустила сорванца, начав оправдываться: «Когда это я тебя била по голове?!» Поняв, что сморозила глупость, глядя на заинтересованную публику (родителей), которая во что бы то ни стало требовала объяснений, исправилась: «Да я его никогда пальцем не трогала. Клянусь!»

Площадка редела, все уходили по домам, обедать и спать. В это время на форум налетали варвары (дети, что постарше) и с радостью рушили построенное малышами.

В эту самую паузу, когда Римма спала в своей коляске, мне на уши присела одна с виду милая мама, сын которой ломал кем-то сложенный в песочнице замок.

Говорила она громко. Мне казалось, что вот-вот Римма может проснуться. Семейка варваров, убила бы, честное слово, если бы не свидетель, тут же появилась еще одна мать и заступилась:

– Тише, Аня, тише. Девочку разбудишь.

Видимо, они уже были знакомы, вообще-то тут все друг друга так или иначе знали. Столько моциона вместе.

– У вас девочка?

– Да.

Повезло им, что дочь спала крепко. Иногда Анна зычно окрикивала своего сына «Не лезь в эту грязь, штаны испачкаешь, убью». Мне все еще самой хотелось ее убить, но я сдержанно слушала.

– Конечно, повезло, с одной стороны. Родители мужа помогают, как могут, никто не дает дурацких советов. Идиллия. Но вот приходит в дом ночь, и началось. Малыш практически не спит по ночам, стоит только его укачать, забраться в свою постель, как на тебе, иди сюда, то пить, то писать, то поправить одеяло. Стоит только ослушаться, начинает орать. Однажды я пошла на принцип, орал целый час. Это невозможно. Я ненавижу, нет, не сына, сына я люблю, я ненавижу всех, кто спит по ночам, потому что сама дико хочу спать! Утром валюсь от усталости, хочется орать от усталости и безысходности, но нет никаких сил… Желание одно – поспать, даже сны, если они случаются, о том, что я сладко сплю в своей кровати.

Что-то женское из меня уходит безвозвратно, я даже знаю почему, потому что никакой личной жизни. Подъемы по нескольку раз в день, потом еще весь день на ногах, а вечером тебя такую обессиленную и уставшую еще норовит трахнуть муж. Изнасилование какое-то, секс стал пунктиком, просто прихотью мужа, галочкой в наших отношениях, просто чтобы он отвалил и дал мне вздремнуть. Мы в ответственности за тех, кому обещали. Согласна, только желание спать приобретает прямое значение. Я попробую тебе объяснить. Представь, что ты занимаешься всякой рутиной, бытовухой, покормила всех, сына, поиграла с ним немного, помыла его перед сном, одела, почитала сказку, уложила с большим трудом, потом пошла на кухню, стоишь, моешь посуду, задолбанная окончательно, сзади начинает тереться муж. Он хочет любви. Я хочу быстрее домыть посуду и лечь. Он: «Ты меня не любишь». – «Блин, ты хочешь любви? Дай женщине выспаться, и ты узнаешь, как она умеет любить».

«Все достало! Плач, сиська, памперсы…» – начала свою исповедь подруга Ани, высокая дородная женщина. «Рожай», – советовали, «отстреляйся», а потом застрелись. Родила. Говорили «второй ребенок спокойнее». Радость. Мало того что характер говно, так и кругом тоже говно. Кто-то пустил утку, что роды омолаживают. В каком месте? Скорее всего, это сказал мужик, которого самого надо заставить выносить и родить. Посмотрела бы я, как поседеют его яйца. А потом покроются скорлупой, когда румяный младенец начнет поднимать его по несколько раз за ночь. Хочется убить, чтобы спал мертвым сном. Пока он сосет, чувствуешь, как добро и зло борются в твоей крови, немного успокаиваешься и чувствуешь единение крови. «Ты мой герой». Только бы уснул, в итоге засыпаю сама, зло засыпает. Добро побеждает до следующего ночного подъема.

Эти бесконечные истории заставляли меня уходить в свои мысли. Иногда там было интереснее. Многим из мам казалось, что живут они не своей жизнью, что все это некий муляж, роль, чья-то куцая фантазия, и когда они не в себе, они выходят из себя. Бац – и здесь их озаряет – вот она настоящая я. Я хочу быть такой всегда, делать что хочу, как хочу и когда хочу. Но здесь родной голос: «Мам, мам!» Они снова возвращались к себе, к своей семейной рутине. Все рано или поздно, часто или постоянно выходили из себя. Варварства в мамах хватало, скорее всего, это те, что родили без большой любви, не в том месте, не с тем человеком. И такое бывает, спали вроде с тем человеком, а родили – уже с другим. Их было жалко, они не умели терпеть, но доля правды тешила самолюбие в их словах. Казалось даже, что все это похоже на самоиронию, как способ защиты. Самоирония – это неуязвимость. Но они чувствовались уязвленными, но не обреченными.

– Хорошо, что завтра выходные. Муж дома, высплюсь!

– Повезло тебе, выспишься. Кажется, твоя проснулась, – вернула меня на землю Анна.

Я увидела, что Римма проснулась. Она распахнула свои большие карие глаза и посмотрела на меня с любовью. В выходные будильником мне служила Римма, они вставала раньше совести, она не давала спать, она не давала жить собственной жизнью, но самое главное, она не давала умирать по пустякам.

Эволюция поцелуя

Мы встретились совершенно случайно и случайно прожили вместе 50 лет. Что-то было в нем необычное, особенное, что ли. Мы познакомились очень странно, помню, я сказала: «Вы мне не нравитесь». Он уколол: «Вы мне тоже, но все же почему?» Я ему: «Вы не умеете целоваться». Он мне: «Просто ваши чувства ко мне ничтожны…»

– Так вы умели?

– Ну, конечно, какой-никакой опыт в поцелуях был.

Первый поцелуй

Первый поцелуй – это захватывающее кино. Я дико нервничала и не знала, что делать. Скорее всего, он ощущал то же самое. Сначала я хотела спросить: «Можно, я тебя поцелую?» Звучало очень тупо. Я поняла это еще сильнее, когда услышала это от него:

– Можно, я тебя поцелую?

– С ума сошел?

– Да. Я давно уже без ума от тебя.

– Как такое можно было придумать в 15? Явно насмотрелся голливудских мелодрам… В итоге первый поцелуй отложился еще на месяц. Воспоминания размытые, потому что парень этот мне уже разонравился. Зато в 16 лет влюбилась по уши, в мальчика из параллельного класса. Его звали Артем. Все было так романтично: сначала он строчил мне эсэмэски, а на переменах брал за руку и что-то рассказывал, и несмотря на косые взгляды одноклассниц, провожал из школы домой. Теплый июньский вечер, закат, мы сидим с ним на набережной и ждем разводки мостов… он что-то весело рассказывает мне, губы его все ближе, речь все тише, шепчет на ушко, голова идет кругом, а в животе отзывается томное желание от прикосновения его щеки, я чувствую, как он дышит «Орбитом» без сахара. И эта песня в голове крутится. Мы все ближе друг к другу, его руки прижимают меня за талию, носы наши коснулись… потом его губы коснулись моих, он что-то говорит, и эти легкие наноприкосновения щекочут все фибры моей души. Наконец, губы замолкают, ни живая ни мертвая, я вся дрожу от возбуждения и слабости в ногах, но все еще жду… И вот наши губы сомкнулись, как разводные мосты. «А-а-а-а», – закричало сердце, душа понеслась в пляс, губы глотнули нежности, сладости, любви и наполнили этим соком все тело. Белая ночь выключила время и подала десерт, мы еще долго не могли насладиться друг другом. Это было так вкусно.

Поцелуй 2 (свадебный)

«Не надо испытывать счастья, счастье не любит пыток», – в немой диалог с гуляющей по набережной Петергофа у самого финского залива парой. Я не могла молчать, глядя на то, как молодоженов пытает фотограф, создавая выгодные ракурсы. Женился мой друг, он и пригласил меня на свою свадьбу.

О его избраннице я знала только то, что она очень хотела замуж. Впрочем, это было понятно. Все женщины хотят замуж, и каждая готова поверить в любовь ради одного дня в белом платье. Я тоже пришла не одна, со своим другом.

Жених отчаянно целовал невесту. Фотограф командовала.

– Прижми ее крепче. Вот так, хорошо. Теперь возьми на руки и поцелуй.

Складывалось впечатление, что невеста была реквизитом.

– Так… Ну ты что, любимую поднять не можешь? Вот, хорошо. Держи, держи и целуй, – расставляла предметы любви фотограф.

Пара молодоженов, объятая метелью фаты, замерла на кромке залива, обнимаясь и целуясь на камеру.

– Так, теперь все повторим.

Они послушно повторили все в точности.

– Ася, шампанское, – смотрела она в объектив, обращаясь уже к своей помощнице.

– Открывай, – крикнула она жениху. Ты шампанское открыть не можешь?

– Давайте я открою, – крикнула наблюдавшая за картиной большая томная женщина с початой бутылкой вина в руке.

– Нет, ни в коем случае не давайте ей, – возразил ее щупленький кавалер. – Она зашибет пробкой невесту.

Наконец пробка вылетела. Мощная струя залила фотографа. Пена стекала с ее испуганного лица.

– Твою мать, чем я теперь снимать буду? Ася, давай свой «Кэнон».

– Комедия, – прокомментировал Артем.

– Пенная вечеринка, – согласилась я.

И меня поддержали лебеди, захлопав крыльями, они прилетали сюда, на берег залива, каждый год, чтобы отложить все дела, потом яйца, но прежде свить гнездо. Птицы были сильнее и честнее людей, в отличие от них мужчинам было трудно отложить свои яйца, чтобы подумать о строительстве гнезда для единственной и неповторимой. Определиться всегда было сложно. Надо ли мне с кем-то жить или подождать еще? Тем более что гнездом еще и не пахло.

Тем временем залив целовал неугомонных птиц, парочка лебедей подошла совсем близко, будто ловкий незаметный официант, сервируя столик прибрежного кафе, нарисовал на нем две белые чашки. Они чокались, танцевали и целовались.

Поцелуй (взасос)

– Почему мы так не умеем? – спросил меня Артем.

– Это потому, что я тебе не жена. Именно поэтому ты все еще плохо знаешь женщин.

– А я-то думаю, что-то мы с тобой упустили. Забыли пожениться.

– Это ты забыл. У женщины это всегда в голове. Даже при самом случайном знакомстве.

– Ладно, исправим, но прежде я должен знать, что же такое, по-твоему, женщина?

– Это стройная субстанция, которая живет жалостью к другим, не требует для себя ничего, кроме любви, и кормится поцелуями, но как только они заканчиваются, начинает капризничать.

– Это все лирика. Мне больше всего по вкусу твой язык, – захватил я ее губы своими и погрузил наши языки в глубокий поцелуй.

– Скромность тебя убьет когда-нибудь, – придя в себя, молвила я.

– Ты же меня спасешь? – подхватил меня Артем на руки и понес.

– Куда идем?

– В ЗАГС.

– Нет, сначала в ванную, потом на кухню.

– Хочешь разнообразий? – начал я жадно целовать ее шею.

– Извращений.

– По-твоему, я похож на извращенца?

– Нет, на тебе слишком много одежды.

– Я так и знал: мы не подходим друг другу!

– Точно, не подходим, а летим с бешеной скоростью.

Поцелуй 3 (чистосердечный)

Что может быть лучше, чем долгожданное свидание? Только случайное и как можно чаще. Артем частенько приглашал меня на свидание, несмотря на то что мы уже несколько лет были в браке. Свидание – это перезагрузка давних отношений, это свежий воздух романтики, который так необходим всем.

– Женщина никогда не признается в своей вине. Даже если ошиблась, даже когда все факты налицо, – улыбнулся он и показал ладонью на свое. – Я требую возмещения морального ущерба, чистосердечного признания на худой конец.

– Легко, – поцеловала я Артема в лоб.

– Маловато будет. Ты так просто от меня не отделаешься.

– Миссия женщины – признаваться в любви. А это гораздо сложнее, – начала я играться пальцами с его ухом.

– Возможно. Но ум-то должен быть тоже.

– Женщины всегда были мудрее мужчин, просто им некогда это доказывать, да и незачем. Нам нужно рожать детей. Разве я не права?

– Ум женщины заключается в умении управлять своими глупостями.

– Где ты видел таких, кто умеет управлять?

Я приблизила свои губы к его слуху и прошептала в самое ухо:

– Я знаю, в глубине души ты считаешь меня дурой. Мужчины всегда были такого мнения о женщинах, что бы они ни говорили. Возможно, так и есть: глупости – мое кредо, но ведь ум еще никого не сделал счастливым.

– Почему?

– Почему не сделал?

– Почему настроение женщины меняется быстрее, чем погода?

– Пойми, во мне все время борются две женщины: одна любящая, другая любимая.

– Какая из них включена сейчас?

– Читай по лицу?

– Как будто усталость, – обнял он меня крепко и поцеловал в сухие губы.

– Нет, не усталость, но все время хочется спать, все время с тобой. А кругом другие… люди.

– Может, ты просто не любишь людей?

– Наверняка, – разомкнули мы объятия и двинулись дальше по улице.

– Вон их сколько! – бросила я взгляд на тех, что шли навстречу. – Все, как один, улыбаются, все в масках. И мы им улыбаемся тоже. Мы выносливы. Мы можем улыбаться, даже когда нам хреново. Ты не представляешь, как некоторые люди выводят меня из себя.

– Но я-то тоже, кстати, человек.

– Ты особенный, ты всегда способен привести меня обратно.

– Сегодня вряд ли.

– А что случилось?

– В обед позвонил Эрнесто, попросил вернуть ему ключи от мастерской! И добавил: «Кстати, зачем ты трахнул мою жену?»

– Вот это поворот. Прямо как по Булгакову в «Собачьем сердце», про перчатки, помнишь?

– Да, как ты точно заметила!

– А сколько ей?

– Думаю, под пятьдесят.

– Ягодка опять. Она красивая?

– И ты туда же?

– Теперь я требую возмещения морального ущерба и чистосердечного признания.

– Легко, – поцеловал Артем меня в лоб, как ребенка. Это было очень странно, непохоже на него.

– Так зачем ты ее трахнул? – я еле сдерживала смех.

– За углом, – насупился Артем.

– Я хотела сказать: что ты ему ответил?

– Что супруга его красивая, конечно, но не настолько, чтобы изменять с другом.

– Да, на такое ты не способен, при всем моем к тебе уважении. Надеюсь, ты не стал оправдываться и извиняться за содеянное?

– Сначала я посмеялся, потом мне стало жаль моего бедного друга, даже подумал, что у него что-то с головой. Долго не мог понять, в чем тут дело. Затем он выпалил, что она, жена его, признала мой роман гениальным. Может, это творческая ревность? Я не знаю, что происходит. Может, мужчины стали более впечатлительны? А ведь книга была написана для женщин.

Поцелуй 4 (минутка ненависти)

– Что ты там так долго делаешь? – вошел он в ванную, где я уже протирала чистым полотенцем лицо. – Твои голубые глаза слишком красивы, чтобы плакать.

– Каждое небо имеет право на дождь. На самом деле, отмывала свою красоту.

– Очарование все равно осталось, – поцеловал он меня в шею. – Мне нравится твое настоящее лицо, – развернул меня к себе и впился в мои губы. Тело мое не выдержало и ответило согласием. Эх…

Поцелуй 5 (долгожданный)

– Как вкусно! Сама готовила?

– Конечно, они уже почти остыли. Ты же опоздал на целых двадцать минут.

– Никогда так вкусно не целовался.

Мы стояли в коридоре и обнимались будто не виделись две зимы.

– Да, наконец-то ты их познал, – снова рассмеялась я.

– Если ты про поцелуи, то нет, куда мне: то море им подавай, то настоящего мужчину, то другую жизнь. Настроение у них как погода.

– Не волнуйся. Сегодня осадков не ожидается.

– Есть причина?

– Наконец-то я встретила его, своего настоящего мужчину.

– Да? И как ты узнала, что он настоящий?

– Каждое утро он будит меня.

– Что же в этом мужественного?

– Он будит во мне женщину, а не домохозяйку.

Поцелуй 6 (прощальный)

– Мне уж пора. Я пошел, до вечера.

– Ты забыл.

– Что?

– Что, что? Поцеловать меня.

– Неужели это так важно.

– Очень. Поцелуй для меня – как клятва верности на целый день.

– То есть, если я тебя не поцелую, ты можешь легко мне изменить?

– Это будет нелегко, поверь мне.

– Нет, лучше не рисковать, – срослись на мгновение наши лица.

Поцелуй 7 (случайный)

В баре стояла тишь да гладь. Столы блестели чистотой. Лишь одинокая девушка за стойкой мельком бросила на меня взгляд.

– Добрый день, – бросил я ей от души. Она не ответила. Меня это не смутило, я занял место рядом и заказал бармену пиво.

Девушке была изящна и легка, легче собственного платья. Даже мысли ее были настолько легки, что их было не поймать. Я быстро бросил это занятие – читать по глазам. Они и без того были прекрасны: два изумруда сверкали в тени безмятежности всякий раз, когда она смотрела на меня. Я медленно пил пиво и любовался:

– Какие выразительные зеленые глаза. Такие встречал только у кошек. К черту мои зеленые глаза. К черту кошек. Давайте поговорим о любви.

– К черту разговоры, давайте займемся!

– Разве мы сейчас занимаемся чем-то другим?

– Да, я – другим, вы – другой. Рада была познакомиться.

– А мы разве успели познакомиться?

– Мила.

– Очень приятно, Иван. Что так рано?

– Дела.

– Ладно, что вы делаете завтра?

– Завтра я работаю.

– Позвольте я предложу вам другое завтра?

– Позвони. – Она продиктовала свой номер.

– Обязательно, – записал я номер.

После этих слов она легонько коснулась моей щеки своей, взяла сумочку и исчезла. Влюбленность – как же она прекрасна. Что же дальше?

Тайные звонки в самый неудобный момент, вранье жене, замена пароля на телефоне, задержки на работе ради встречи с другой. Попытка перевести случайную постель в постоянную, а переписки в отношения. Потом опустошенные души, разрушенные мечты и обозленные на мужчин матери-одиночки. Я знал, что такие отношения ни к чему не приведут. Номер стерся, влюбленность тоже, осталось только легкое опьянение незнакомством.

Поцелуй 8 (бытовой)

Жена довольно быстро собралась, она всегда уходила из дома раньше меня, я с ней потанцевал немного в коридоре, прощаясь, и добавил нежно:

– Мусор выкинь заодно.

Она любила прощаться губами. Не поцелуешь человека перед выходом, потом он целый день будет искать настроение. Так и стояла с мусорным пакетом в одной руке, с сумочкой в другой, а я ее целовал.

Поцелуй 9 (служебный)

– Что за смех?

– Анекдот веселый.

– Расскажешь?

– Слишком пошлый.

– Ну вот.

Мы поцеловались щеками, и я присела за столик к коллегам, Антоше и Герману, которые пригласили меня пообедать вместе.

– Почему мужчины все время несут одну и ту же чушь? – отложила я меню в сторону и посмотрела на своих коллег, которые пригласили меня пообедать вместе. Они сразу поняли, что анекдот оказался пошловат.

– Но вы же ведетесь?

– Ведемся исключительно из-за нехватки нежности.

– Смотря что ты считаешь нежностью, – достал Герман пачку сигарет и закурил.

– Для меня нежность сильного пола – это мужество, с которым они не только с нами носятся, но и носят на своих сильных руках.

– То есть нежность мужчины заключается в том, чтобы не лишить индивидуальности свою женщину? – наблюдал Герман, как сгорает сигарета.

– А если она еще не его? – поправила я и щелкнула кончиком пальцев по его сигарете. Та плюнула в тарелку пеплом.

– Ну вот, тарелку испачкала, – сдул Герман пепел с тарелки. – Значит, о нежности не может быть и речи, разве что о соблазне.

– Что это такое? Я уже и забыла.

– Соблазн – это когда заставляешь поверить в свою красоту даже тех, кто тебя не хочет, – поделился опытом Антоша.

– Но когда речь идет о любви, так не хочется никого принуждать, – вздохнула я.

– Принуждать – ни в коем случае. Представь, встречаешь ты утром в постели незнакомого, но жутко обаятельного мужчину, с чего ты начнешь? – пытался скомпрометировать меня на откровенность Антон.

– С поцелуев.

– Что, прямо с утра начнешь его целовать?

– Да, прямо в постели.

– Смотри, избалуешь. Мужчину лучше держать на голодном пайке.

– Так ведь и мне надо чем-то питаться.

– Ну да, соблазнила. Теперь можно даже не завтракать.

– Ты что, не веришь в мою утреннюю красоту? – стала я еще смелее.

– Другими словами, ты хочешь узнать, смогла бы ты соблазнить меня? Мой поводок гораздо короче твоего: я глубоко женатый человек. Если хочешь мне понравиться, лучше расскажи о своих недостатках.

– Ты серьезно? Я люблю любовные романы, но не служебные, еще люблю детективы, даже смотрю иногда тупые ток-шоу и, конечно же, сериалы.

– Если женщина ест на завтрак, обед и ужин любовные романы, значит, ей не хватает этой пищи.

– Вот, я же говорю, сначала женщину надо накормить. Кстати, я уже проголодалась жутко, может быть, съедим что-нибудь? – почувствовала я, что болтовня начала набивать оскомину. Надо было срочно закусить ее чем-то существенным.

– Давно пора! – махнул Герман официанту рукой.

– А ты не простая, – добавил Антон.

– А ты думал.

– Я думал познакомился, поел, пошел дальше, до следующей харчевни.

– Нет, Антоша, перемотай. Во-первых, надо женщину накормить, потом уже сам.

– А что же на второе?

– А во-вторых, моя любовь не ест все подряд – гурманка.

Поцелуй 10 (долгий)

Мы живем душа в душу, а все потому, что разделили обязанности: я делаю кофе по утрам, он последний выключает свет. Вечером я снова влюбляюсь в него, влюбленной засыпать легче.

Кроме того, я научилась разговаривать с ним молча. Ментально. Характер у меня своеобразный: вечером я с Артемом разводилась, чтобы ночью почувствовать себя невестой и провести первую брачную ночь, а утром вновь выскочить за него замуж. Целый день я могла жить только тем, что вечером вернусь к самой себе домой, где Артем найдет свою любовь раздраженной, печальной, голодной. Именно мой дикий голод позволит ему вернуть все на свое место: положить меня на кровать, добыть сок из апельсина, привести в чувства.

Чем дольше он жил с ней, тем сильнее склонялся к тому, что женщина его создана была не для работы, а для любви. И это было не позой, это было разнообразием. Вот и сейчас ее тело, словно трещина в темноте, раздвинуло ночь. Занавес упал с плеч. Ночь стала трогательной, теплой и вкусной. Комедия и драма, плач и смех перемешались с частями наших бессовестных тел.

Прогулка с собакой по берегу моря – 2

На улице танцевала весна, погода стояла целовальная. Домой идти не хотелось. Там было одиноко, одинаково, одноцветно. Шарик встретился с Тузиком в ближайшем дворе. Тузик был молчалив, явно что-то очень личное вырывалось из него, но он не знал, с чего начать. Шарик постарался ему помочь. Он рассказал, что по дороге успел познакомиться с симпатичной суетливой болонкой. От нее пахло сладкими духами, а Шарик не любил сладкого.

– Видно было, что женщина не в себе. Я знаю такого рода женщин, взбалмошных и истеричных, любительниц устраивать сцены на публику. Муж ее появился в самый неподходящий момент.

– Муж?

– Да, этакий широкомордый кобель, грозно взглянул на меня, схватил болонку за ее кучерявое манто и поволок восвояси.

Эта история послужила разогревом для Тузика, и он наконец поделился своей. Она оказалась довольно тривиальной.

– Что ты скажешь по этому поводу?

– Ерунда. Меня только один вопрос волнует, что ему снилось, как ты думаешь?

– Кому?

– Мужику, которому ты ноги лобзал?

– Да при чем здесь это? Какая разница, что ему снилось.

– Когда ты начинаешь мыслить об этом абстрактно, становится проще то, что только что казалось ужасным.

– Не знаю я, что ему снилось, но он улыбался во сне.

– Значит, море.

– На что ты намекаешь?

– На то, что ты теряешь хватку.

– Возможно, два чувства во мне кипели: свой или чужой. Я проспал тот момент, при каких обстоятельствах он появился в доме.

– Я же говорю, теряешь. Спишь вместо того, чтобы служить.

– Да сколько можно служить. Хочется просто жить.

– Тогда сегодня самый раз начать.

– А что за дата?

– Сегодня Всемирный день секса!! Надо поздравить девять человек, иначе не будет секса семь лет. Понимаю, что бред, но рисковать не могу. Так что я тебя поздравляю.

– Поздравил уже?

– Да, ты девятый. Поздравляю.

– Спасибо! А мне кого поздравить?

– Да хотя бы Матильду, – рассмеялся Шарик.

– Это будет нелегко. Я ей до сих пор того мужика простить не могу. Почему люди так помешаны на сексе? Хотя чем им еще мешать эту скучную жизнь.

– Это видимость, на самом деле проблемы эти никому не нужны.

– Думаешь, она не поздравила девять человек? – натянул брови Тузик.

– Может, и поздравила, но это ничего не меняет. Мне кажется, я знаком с ее историей. Она любит одного, а он ее нет. Какой секс без любви?

– Тупой.

– Даже удовольствие может быть тупым, как боль. Что тупит сильнее? Боль или удовольствие? – задумался Шарик.

– Тупой.

– Тебя, что ли? Любит?

– Какой же ты тупой.

– Грубо! Хотя прилагательное хорошее. Живи, прикладывай его на рану от пережитых чувств. А все разговоры о сексе так и останутся разговорами.

– В начале было Слово, – вставил свое любимое Тузик, – потом дело. Те, кто не хотел быть вторым, научились красиво говорить.

– Между человеком слова и человеком дела женщина методом проб и ошибок выбирает второго. Человек дела – это тот самый человек, о котором мечтает женщина.

– Где же тогда твоя Матильда?

– Догадайся. Или ты считаешь, что ты из нас самый умный? Она же на меня положила глаз.

– Судя по ее равнодушию – не только глаз, – пошло улыбнулся Шарик. – Стала бы она тогда в дом таскать всяких хмырей.

– Мужик был ничего. На хмыря не похож.

– А чем дело закончилось?

– Как только Матильда пришла, он сразу вскочил и убежал в туалет. Потом они долго пили кофе, потом снова забрались в постель. Потом я снова уснул, а когда проснулся, мужика уже не было.

– Я же говорю – проходимец.

Тузик рассмеялся. Его смех запрыгал по небу, как теннисный мячик. Топ-спины возвращали его обратно. Хо-хо долго летало туда-сюда, пока Шарик не закрыл Тузику ладонью кран хохота, потому что это хо-хо начало перебивать его внутреннее хе-хе. Чувствовалось, что парень переживал.

– Хорош тебе реветь. Если на мужика положили глаз, значит, завели дело. Он под следствием. Задача мужчины довести его до конца или закрыть за недостатком любви. Так что не волнуйся, скоро она к тебе вернется, твоя хозяйка.

– А если нет?

– Тогда считай, что ты проспал свою хозяйку.

– Легко тебе говорить.

– Меньше надо спать, Тузик. В одном ты можешь быть спокоен: незнакомцы, проходимцы, все это обычно ненадолго, поверь мне. Ладно, слушай, заболтался я тут с тобой. Мне же к Мухе надо. Давай не грусти и дуй к своей Матильде, пока она еще кого-нибудь не притащила. Одним банальным словом – держи хвост пистолетом. Туз ты или не Туз?

* * *

– Привет! Как у тебя? Встретил я во дворе Муху, у скамеек, там, где обычно собирался на солнышке всякий сброд. Бомжи тусовали тех, кому еще было где жить. Там было весело: ели, пили, устраивали разборки, собачились, потом кусались и били морды друг другу. Веселье.

– Шарик, как же я соскучилась!! – вдруг бросилась ему на шею Муха. Он не ожидал такой отдачи и даже сделал пару шагов назад. Муха налетела на него во всей назойливой красе своего имени.

– Да погоди ты, Муха. Вроде виделись недавно. Расскажи, как ты, как настроение?

– Хорошо, что ты пришел. Что за жизнь: любви нет, счастья нет, нет даже кофе.

– Так не надо ждать, надо самой что-нибудь делать.

– А что я могу делать, я уже покрасила ногти.

– Красивый цвет, – посмотрел с недоверием на фиолетовый отлив лака Шарик.

– Ты где так задержался. Чего ты не позвонил раньше?

– Телефон сел.

– При чем здесь телефон? Значит не больно-то и хотел, – зачем-то включила обиду Муха.

– Ты думаешь, я звоню, только когда хочу тебя?

– Ты догадлив.

– Да с Тузиком встретился, перекинулись с ним за жизнь. Говорит, его хозяйка притащила какого-то хмыря, теперь Туз ревнует, переживает бедолага. Не люблю я утешать, но пришлось.

– Он забегал, рассказывал мне эту историю.

– Да? Когда?

– Не знаю, на днях.

– На днях? Ничего не понимаю. А мы с тобой давно не виделись?

– Год как прошел.

– Не может быть.

– Я тоже думала, что не может. Ан нет, вот смогла.

– Да, незаметно пролетает жизнь. С каждым днем все незаметнее. Я считал, что Тузик все проспал, оказывается, я.

– Да ладно тебе, Шарик. Я подумала, ты решил, что под Мухой жизнь пролетает еще незаметнее.

– Под мухой? Да я трезв как стекло.

– Игра слов, понимаешь? Где твое чувство юмора, Шарик? – пыталась вывести из оцепенения Шарика Муха.

– Где-то было, сейчас достану, – пришел в себя Шарик.

– Так вот, слушай дальше про Тузика. Представляешь, Матильда его вышла замуж за того незнакомца.

– Не может быть!

– Может, еще как может. Вот эти тоже постоянно меняются парами, – посмотрела Муха на пьяную скамейку, вокруг которой крутился мир.

– Да, какая веселая у людей жизнь. Прямо завидно.

– И радости полные штаны. Пойдем ко мне, подальше от этого веселья, пока не начался заключительный акт пьесы, когда все начнут бить друг другу морды.

– Я с радостью.

– Кофе будешь?

– У тебя крепче ничего нет?

– Есть… чувства.

– Тогда лучше кофе.

– Что чувствует женщина, когда понимает, что ее просто хотят?

– Что она пользуется спросом, но цена занижена.

– Это все инфляция.

– Ага, надо поднимать цену на себя.

– Себестоимость? – посмотрела на Шарика Муха.

– Самооценку, дура.

– Сам такой.

– Извини, вырвалось. Так чем займемся вечером?

– А ты что, уже уходишь?

– Нет.

– Тогда чего спрашивать.

– Ты права – нечего, только один вопрос: так ты целый год одна?

– А ты как думаешь?

– Вижу у тебя сейчас никого.

– Как ты догадался?

– Слишком идеально выглядишь.

Муха засверкала всеми красками своего беспородного меха, тот лоснился. Ей было приятно.

– Да нет, был тут один, фокстерьер.

– Братец Лис! Из породистых, что ли?

– Да, с медалями.

– Ну, и что он тебе сказал? – расспрашивал я ее, пытаясь выдавить из себя хоть каплю ревности.

– Что любит меня.

– Прямо так сразу и сказал?

– Нет, как только я вышла замуж за другого.

– Ты уже и замуж успела выйти? Когда это было?

– Где-то в половине третьего.

– Я думал, что только у людей веселая жизнь, нет, ошибался. Ну и как тебе жизнь семейная?

– Скукота. Вечером развелись.

– А подробнее?

– Хоть убей не помню, – повисла на его шее Муха.

– Так вы расстались, что ли, уже? – пытался Шарик удержать логическую цепочку.

– Чего бы тебе тогда звонила.

– Поздравляю!

– Вот, он мне 8 Марта, то же самое.

«Поздравляю!» сунул с порога хризантемами в нос.

– А ты что хотела?

– Тюльпаны. Настроение начало медленно падать. Собрав силу духа, я стала готовить ужин. Ну, знаешь, сыр, оливки. А он даже без вина говорит, что у него давление и он пока не пьет. Нормальный, а? Как ты считаешь? Давление у него. В этот вечер я бы не отказалась от бокала шампанского.

– Вот козел! Пришел с хризантемами, – рассмеялся Шарик.

– Что ты смеешься?

– Вам не угодишь!

– Ну, а что, я не права?

– Права, конечно, права. Мужик пришел, с цветами даже. Ну, ты даешь, тюльпаны!

– Слушай дальше про тюльпаны. Режу я салат, говорю, что к родителям хочу зайти, поздравить маму и сестру. А он мне под руку: «Давай я им тюльпанов куплю». Представляешь, мне – хризантемы, а другим – тюльпаны.

– Да уж, наглец, – заржал Шарик.

– Может, тогда они тебе ужин приготовят! – бросила я нож в салат и поставила перед ним.

– Он психанул, выскочил, через минуту кинул мне на плечо шелковый красный шарф: «На, не пукай!» Тут уже психанула я, сбросила шарф, оставила салат и шмыгнула в ванную, выплакаться зеркалу. Когда я вернулась в себя, перед дверью стояло ведро, а там целая клумба красных тюльпанов. «Шикарно», – воскликнула я про себя, а ему: «На хрена ты их купил?» – и прошла мимо в комнату, волоча за собой шлейф пренебрежения.

Где-то через полчаса он зашел ко мне в спальню, как ни в чем не бывало: «Пойдем поужинаем». – «Странный вкус у этого салата, ты не находишь?» – жевала я теплую зелень. – «А я все думал – крошить бутоны или нет».

– Какая красивая у вас любовь! – съязвил Шарик.

– Это не любовь, это была дружба.

– Тогда сочувствую. Так ты пережила уже?

– Ну, более-менее. После того как Тузик рассказал мне про свою Матильду, я поняла, что моя история просто пустяк, из-за которого не стоит впадать в депрессию.

– Значит, Тузик уберег тебя от депрессии?

– При чем здесь Тузик?

– А кто же? Неужели я?

– Знаешь, что может уберечь женщину от депрессии, кроме любимого мужчины и горького шоколада? Вера в собственное обаяние, – не дождалась ответа Муха.

– Я всегда тебе говорил: не бойся быть собой.

Content

Ринат Валиуллин
Не бойся быть собой

Прогулка с собакой по берегу моря

Няня

Бар

На мосту

Стихи на коже

Не бойся быть собой

Девочка-вамп

Кунни линь гу

Искусство быть мамой

Эволюция поцелуя

Первый поцелуй

Поцелуй 2 (свадебный)

Поцелуй (взасос)

Поцелуй 3 (чистосердечный)

Поцелуй 4 (минутка ненависти)

Поцелуй 5 (долгожданный)

Поцелуй 6 (прощальный)

Поцелуй 7 (случайный)

Поцелуй 8 (бытовой)

Поцелуй 9 (служебный)

Поцелуй 10 (долгий)

Прогулка с собакой по берегу моря – 2