Инна Мишукова

Родить. Легко?…! Как рождаются счастливые люди

«Иногда судьба присылает ангелов-хранителей, вот Инна из них. Пусть эта книга станет объятием поддержки каждой, кто собирается познакомить мир с новой душой или хочет переосмыслить своё вступление в материнство».

Вера Полозкови, поэтесса

Инна Мишукова – идея, материал

Дмитрий Глобачёв – литературная обработка

Книга не является учебником по медицине.

Мнение издательства может не совпадать с мнением автора.

Официальную информацию Всемирной организации здравоохранения на тему репродуктивного здоровья и родовспоможенияможно найти на сайте по ссылке https://www.who.int/reproductivehealth/ru.

Дизайн обложки Анастасии Ивановой.

Фотографии на обложке, иллюстрация в книге: личный архив автора.

© Инна Мишукова, текст, 2021

© ООО «Издательство «Лайвбук», оформление, 2021

Об авторе

. После средней школы собиралась в медицинский, но совершенно неожиданно – и прежде всего для себя – поступила в ГИТИС. После его окончания и года работы в театре с головой ушла в материнство, лишь через много лет вернувшись к детской мечте о служении медицине.

. Во время учёбы в институте стала женой Андрея Звягинцева и провела с ним несколько лет студенческой молодости на заре творческого становления режиссёра мировой величины. В их полуподвальной «дворницкой» квартире в центре Москвы общались и творили множество будущих звёзд театра и кино.

. После расставания с Андреем Звягинцевым вышла замуж за актёра Владимира Мишукова, который в дальнейшем состоялся как известный фотограф, а в последнее время получил признание в качестве одного из экранных секс-символов. В этом браке стала многодетной мамой, родив двух сыновей и двух дочерей.

. После лёгкого счастливого рождения всех своих детей начала помогать готовиться к родам другим женщинам и решила получить медицинское образование. В период обучения в качестве волонтёра и стажёра набиралась опыта в обычном роддоме, затем перешла в сферу естественного акушерства. Работала в центрах, специализирующихся на домашних родах и индивидуальном сопровождении в медучреждениях.

. Сейчас – практикующая индивидуальная акушерка, ведущая авторских очных и онлайн-курсов Родить Легко; ученица и идейный последователь одного из грандов мирового акушерства, учёного и врача-новатора Мишеля Одена. Подготовила множество беременных к процессу природных родов, не потребовавших участия медицины. Ведёт инстаграм-блог для десятков тысяч своих подписчиков.

. Помогла появиться на свет детям Влада Топалова и Регины Тодоренко, Валерии Гай Германики, Веры Полозковой, Тимофея Трибунцева, Артёма Ткаченко, Александры Урсуляк, Дениса Шведова и Александры Розовской, Клима Шипенко и других известных людей.

. Центральный персонаж фильма «Переходный возраст» (режиссёр Елена Кондратьева), неоднократного призёра российских и международных фестивалей документального кино.

Предисловие

Я очень боялась своих первых родов. Как и большинство современных девочек, которые живут и растут с мыслью, что рано или поздно им придётся пройти серьёзное испытание.

Женщины мечтают о детях, но хотят избежать процесса их появления на свет. Родов не желают, родов страшатся. И этот когнитивный диссонанс – хочу ребёнка, но не хочу родов – поддерживает весь окружающий мир, навязчиво транслирующий: «Роды – очень опасно и больно! В муках будешь рожать детей своих! Только медицина может избавить женщину от страданий!»

Польза и смысл натуральных родов в обществе, пронизанном этим страхом, давно потеряны. Вторю Мишелю Одену: отказываясь от естественных родов, человечество подавляет окситоциновую систему человека и постепенно уничтожает то, что отвечает за способности чувствовать, любить, доверять, общаться.

В первых родах я испытала освобождение от демона родовых мук, и мне очень захотелось этим поделиться – сначала с близким кругом женщин, потом с моими ученицами и роженицами, а в итоге и со всеми вообще. На основе моего акушерского опыта и историй женщин, которых учила и сопровождала, я показываю, как роды могут – и должны! – стать одним из главных прекрасных событий женской жизни, а не страданием и мучением.

В своей практике мне всегда интересно наблюдать, как зависит успех родов от их восприятия: как особенности характера, поведения, интеллекта, окружения делают роды долгими и сложными или, наоборот, чудесными и счастливыми. И как они меняются, когда из женщины уходит страх.

Я не сторонник крайностей: не фанат «родов под кустом», но и не протокольный специалист. А деликатный (надеюсь) ассистент природы в её самом важном деле – появлении человека на свет. Больше всего мне хотелось бы, чтобы из менталитета исчез липкий ужас перед этим прекрасным процессом. И осталось радостное любопытство: а что же это такое – родить нового человека?

Моя книга – акушерская документалистика. В ней описываются реальные истории, а выводы вы можете сделать сами: кому и почему удаётся родить легко и как этому можно научиться. Я постаралась неформальным, «немедицинским» языком изложить мысли практикующего медика на тему оптимального баланса естественного и медицинского подхода к родам.

Конечно, эта книга очень личная, поэтому помимо акушерской практики я рассказываю и о жизни вне рамок профессии – о мужьях и рождении детей, о своих детских переживаниях, отложивших отпечаток на всю мою сознательную жизнь, об интересных людях, с которыми мне посчастливилось работать и дружить.

Я задумывала её в качестве путеводителя по лабиринту воображаемых «ужасов» родов. Обрести спасительную нить на пути к родовому космосу не так уж и сложно. И поверьте, оно того стоит – естественным путём произвести на свет здорового и счастливого человека.

Потому что люди должны рождаться именно такими.

Отзывы

Виктор Шендерович,публицист:

«Инна Мишукова была моей студенткой в ГИТИСе бог знает сколько лет назад. Я не стал театральным педагогом, а Инна не стала актрисой, и кажется, мы оба поступили очень правильно. Человеку требуется время, чтобы нащупать своё призвание, угадать, для чего он рождён. Роды собственной судьбы тоже бывают мучительными, но счастлив и всегда нужен миру нашедший себя. Книга “Родить Легко” – не только про акушерство как медицинский предмет (тут я не рискнул бы выступать рецензентом); она про что-то большее, пожалуй. Осмелюсь сказать: про любовь…»

Татьяна Друбич, актриса,врач-эндокринолог:

«Говорят, что жизнь человека исчисляется от момента зачатия… А время до рождения, под сердцем матери, и есть настоящий рай. Ни в одном языке мира нет слова, способного передать то, что происходит с матерью и ребёнком в момент его рождения. Это выход в открытый космос. И этот момент может стать настоящим, нескончаемым счастьем или напротив – травмой, разрушающей и рождающей страх на всю жизнь.

Книга написана смелым, откровенным и очень честным человеком, матерью четырёх детей, которая отстаивает то, во что глубоко верит – в естественные, согласно природе, роды, когда нужно только терпеливо, чутко и уважительно помочь, а не уложиться в рабочую смену акушера.

Конечно, это сложная тема – многие не хотят о ней говорить и только крутят пальцем у виска. Но автор даёт читателю возможность сделать свой осознанный выбор.

Эту книгу полезно прочесть не только будущим родителям, ведь главное в ней – искреннее стремление разобраться в том, что происходит со всеми нами, в нашем отношении к ценности жизни человека».

Вера Полозкова,поэтесса:

«Инна Мишукова помогла мне привести в мир троих моих детей – без единого вмешательства, укола, грубого нарушения природного процесса, момента паники и отчаяния. Это человек, рядом с которым – очно или через текст – не страшно ничего. Потому что это голос опыта, разума, солидарности, оптимизма, веры в твои силы и убеждённости, что женщина умеет невероятное, нужно только успокоиться и услышать себя. Иногда судьба безо всяких намёков присылает ангелов-хранителей, вот Инна из них. Пусть эта книга станет объятием поддержки каждой, кто собирается познакомить мир с новой душой или хочет переосмыслить своё вступление в материнство».

От автора

1. Предлагаемый вашему вниманию текст не является научным трудом, поэтому я не сочла нужным сопровождать все указанные в нём цифры и факты прямыми ссылками на источник, как это принято в академических кругах. Тем не менее на последних страницах приведён перечень изданий и интернет-публикаций, содержание которых полностью подтверждает и, более того, исчерпывающе доказывает всё, что я говорю о физиологии родов и о последствиях медицинских вмешательств в них.

2. Имена, фамилии и названия в большинстве случаев изменены (когда речь идёт не о моей частной жизни); не относящиеся непосредственно к делу обстоятельства – намеренно искажены в целях невозможности точной идентификации. Любые прочие совпадения случайны.

3. Да простят меня ревностные блюстители орфографии: название моих курсов по подготовке к родам Родить Легко везде дано именно так, с обеих заглавных и без кавычек. Спору нет, это вопиюще не соответствует канонам правописания, но прошу понимания. Дело в том, что я отношусь к Родить Легко как к своему ребёнку – и потому попросту не в силах закавычить его имя! Рождённый в процессе создания этой книги курс После Родов Легко ожидает та же участь: человеческое побеждает грамматическое.

4. Спасибо моему другу и фактическому соавтору Дмитрию Глобачёву – без его литературного таланта, а также года усилий по расшифровке и редактированию моих текстов эта книга не состоялась бы.

Глава 1

Про Васеньку и немца

Он был немцем. Тем самым, истинным арийцем – блондинисто-рыжим, долговязым, с льдистыми серыми глазами и благородно крючковатым носом на худощавом, вытянутом лице. Дополняли образ тренированные жилистые руки, торчавшие из вечно завёрнутых рукавов идеально отутюженных дорогих рубашек. Надень на него полевую форму вермахта, нацепи железную каску, повесь на шею ремень «шмайссера» – и можно в массовку военно-патриотического блокбастера на роль типичного фрица.

Вилли совсем молодым приехал в бурную Россию конца девяностых заниматься бизнесом. Да так и остался, покорённый безумным московским ритмом и его разительным контрастом с размеренными, устоявшимися европейскими порядками. От него за версту веяло силой, надёжностью, порядочностью.

Она была красива и женственна. Роскошные льняные волосы, безупречная фигура, изящно вздёрнутый носик, негромкий спокойный голос и милое имя: Василиса, Васенька. Пожалуй, олицетворение настоящей русской женщины. А ещё Васенька очень крепко (и взаимно) любила своего долговязого мужа Вилли, трогательно называвшего её «моя льюбимая», и была сильно беременной.

Наверное, они стали первой парой, которую я всерьёз, по-настоящему зацепила идеей, что родить – легко, и этому можно научиться.

Я тогда только начинала работать акушеркой, о своих курсах ещё даже не задумывалась и по очереди с более опытными коллегами читала стандартные общие лекции в родильном центре «Мир Естественного Акушерства» (далее – МЕА). В очень объёмном курсе продолжительностью почти сорок часов мы рассказывали почти обо всех сторонах материнства: от подготовки к зачатию (для меня всегда оставалось загадкой, зачем, а главное – как, к нему готовиться) до ухода за новорождёнными и грудного вскармливания.

Конечно, я старалась разнообразить лекции и вкладывала в них много личного – обычно добавляют «выстраданного», но никакого страдания в моих многочисленных родах я не ощутила, скорее наслаждение новыми ощущениями и радость от них. Поэтому я горела желанием поделиться положительным опытом и успокоить девушек и их партнёров, потому что они все как один боялись.

Наработанной практики занятий с большой аудиторией у меня ещё не было, я только нащупывала верный подход. Поэтому особым вниманием Васеньки и Вилли к своим идеям насчёт лёгких родов крайне воодушевилась, и мы моментально нашли общий язык. Ребята искренне горели желанием родить первенца естественно и правильно, времени на подготовку не жалели и очень старались. Я тоже старалась отдать им всё, что подытожила и сформулировала на тот момент. Они заключили со мной в качестве акушерки индивидуальный контракт на роды, и мы дружно надеялись, что у нас всё получится.

Возникла неожиданная сложность – выбор врача на ведение контракта. Докторов, сотрудничавших с проектом «Домашние роды в роддоме» (суть которого заключается в стремлении максимально воссоздать тёплую домашнюю атмосферу в больничных стенах), в ту пору можно было фактически пересчитать по пальцам. А в роддоме, где планировалось рожать, их работало всего двое. И одна из них уходила в отпуск, а другая (добрая, терпеливая и глубоко верующая женщина) в преддверии светлой Пасхи попросту отказывалась заключать контракты: на Страстную неделю всегда делала перерыв в работе, полностью посвящая себя строжайшему посту, благочестивым размышлениям и духовному очищению. А Васенькина предполагаемая дата родов (далее – ПДР), по медицинским протоколам исчисляемая как ровно сорок недель с даты последних месячных, приходилась аккурат на Пасху.

Понятно, что ПДР – штука весьма приблизительная, это, собственно, следует даже из названия. Общеизвестно, что нормальная физиологическая беременность длится от тридцати семи до сорока двух недель, и роды могут начаться в любой момент за две (а то и три) недели до ПДР или после неё. Тем бóльшим сюрпризом стала случайная встреча в коридоре роддома с той самой верующей женщиной-доктором, в разговоре невзначай упомянувшей, что всё-таки берёт нашу чудесную парочку:

– Инна, ну они такие милые… Как им можно отказать?

Вилли и Васенька действительно выглядели просто неприлично милой парой! Настолько, что доктор согласилась поставить на паузу все свои пасхальные хлопоты и быстренько подскочить в роддом, когда бы ни начались роды, благо жила на соседней улице.

Вот она, сила человеческого обаяния! Мы созвонились, всячески друг друга поздравили и со спокойным сердцем стали ждать начала родовой деятельности, которая по законам жанра стартовала в четыре утра на Пасху, аккурат в ПДР.

Мне и в голову не пришло беспокоить доктора: рано, да и ни к чему. По пустынным улицам, омытым первым весенним дождиком, я примчалась домой к Васеньке с Вилли и сразу поняла: судя по схваткам и состоянию шейки матки, вступаем в роды.

В роддоме в этот период, уж поверьте, делать нечего. Недаром в той же Англии, где я потом не раз бывала на конференциях светила мирового акушерства Мишеля Одена, вас просто не примут в госпиталь с раскрытием менее четырёх сантиметров: страховая компания не оплачивает период, не требующий участия медицины (само собой, мы говорим исключительно о здоровых, нормальных, не отягощённых серьёзными патологиями родах).

Схватки шли хорошие, сильные, регулярные. Васенька вела себя замечательно: расслаблена, спокойна, целиком отдаётся процессу, впускает в себя схватку, ни малейшего сопротивления и зажима. Вилли… скажем так, дистанцирован. Отсиживается на кухне за чаем и лишь мельком заглядывает к нам с Васенькой в спальню или ванную – спросить, как дела.

Приехала я на раскрытие два пальца (примерно два сантиметра). Но через шесть часов дело не сдвинулось – раскрытие не увеличилось. Решили, что Васенька попробует поспать, а я приеду позже. Вернулась – по-прежнему два пальца! Четыре пополудни, прошло уже двенадцать часов с начала регулярных схваток. Понимаю: что-то идёт не так. Смахивает на дискоординацию родовой деятельности, когда при наличии схваток отсутствует прогресс в раскрытии шейки матки.

Начинаю беспокоиться за ребёнка, по-хорошему надо бы записать кардиотокографию (регистрация частоты сердечных сокращений, или ЧСС плода, далее – КТГ). Деваться некуда, сомнений практически не осталось:

– Васенька, девочка, без паники, но пока не очень получается раскрыться. Ты молодец, стараешься и всё правильно делаешь, вопрос не в тебе. Надо потихоньку собираться в роддом, там уже будем решать, что и как дальше.

Василиса в слёзы:

– Как же так… Я так старалась! Мы ведь хотели, чтобы всё натурально, правильно…

Я понимала, что крутится у неё в голове: «Я плохая», «У меня ничего не получилось», «Наверное, я сама во всём виновата». Если у женщины, изначально настроенной на естественные, природные роды, что-то идёт не так, она начинает винить в первую очередь себя и свой «неправильный» организм.

Что ж, акушерки не всегда должны оставаться комфортными в общении. Распахиваю дверь кухни:

– Вилли, хватит чаёвничать, иди к ней!

Дисциплинированный немец при звуках командного голоса давится чаем, мигом вскакивает и чуть ли не вытягивается в струнку. Даю подробные инструкции:

– Сейчас ты очень нужен жене, она расстроена и неспокойна. Скажи, что любишь её, и она дорогá тебе любой, вне зависимости от того, как родит и родит ли вообще, тебе наплевать. Да хоть кесаревым сечением! Главное для тебя – она сама! Всё понял?

Вилли послушно кивает и марширует в направлении спальни.

Тоже завариваю себе чаю. Спешить некуда: пусть Васенька успокоится, примет происходящее, потом соберёмся да поедем. Сквозь приоткрытую дверь спальни слышно, как сидящий в изголовье кровати Вилли с забавным акцентом утешает рыдающую в подушку жену. Та постепенно успокаивается. Допиваю чай, собираюсь вставать. Доносится голос Васеньки:

– Вилли, побудь со мной ещё немного, мне так грустно. Ложись и обними меня.

Скрип кровати, Вилли устраивается рядом с женой. Остаюсь на кухне, ни к чему беспокоить их в такой момент. Через пару минут слышу:

– Вилли, сними майку, хочу тебя чувствовать.

Ещё через некоторое время:

– Сними носки, зачем они тебе в кровати. Обними меня крепче!

Наливаю себе ещё заварки. Спешить некуда.

Через сорок минут и две чашки чая осторожно захожу в спальню. Вилли, нежно прижимающий жену к обнажённому мускулистому торсу, задремал. А у Васеньки – раскрытие восемь сантиметров!

Быстро собираемся и летим в роддом. На набережной нас тормозит дорожный патруль – нарушение скоростного режима. Киваю на заднее сиденье. Озадаченный взгляд полицейского: счастливого пути и хороших родов!

Доктор к нам так и не успела, но это было уже непринципиально. Через сорок минут после приезда в роддом Василиса родила – быстро, легко и красиво. Объятия мужа, прикосновения к коже, тёплое чувство близости вызвали выброс недостающей порции гормона любви окситоцина, помимо прочего раскрывающего и сокращающего матку в родах.

Глава 2

Винегрет из преисподней

Голова современной девушки – беременной или только задумывающейся о рождении детей, или даже не собирающейся этого делать никогда – подчас заполнена форменным винегретом.

С одной стороны – абстрактно-героический образ женщины, которая мимоходом, практически того не замечая, рожала в поле у стога. Этот образ всплывает довольно часто: завернула младенца в подол, дала ему тряпицу с хлебом в квасе пососать и пошла дальше косить (пахать, сеять и т. д.).

С другой – библейская страшилка: «В муках будешь рождать детей своих!»

С третьей – редкие (увы!) признания женщин, которым дети дались легко: «Роды? Вау! Это прекрасно!»

И наконец – скорбное молчание наших мам, повисавшее каждый раз, когда разговор касался темы родов. Даже если они решались что-то рассказать, то выходило это смутно и неопределённо, как будто бы нас допускали к страшной государственной тайне.

Ещё несколько поколений назад тема родов находилась гораздо ближе к обществу. Но уже давно, с тех самых пор, как они ушли с открытой, наглядной и свободно обсуждаемой территории далеко за неприступные ворота специализированных медучреждений, сам предмет оброс огромным количеством мифов и слухов. И реального положения вещей сегодня практически никто себе не представляет.

Думаю, что если бы триста (пятьсот, сто, неважно) лет назад среди женщин, представлявших все тогдашние сословия, от крестьянок до аристократок, провели социологический опрос на тему «Ради чего вы живёте?», то, за редчайшим исключением, ответ был бы одинаковым: чтобы рожать детей.

Многими тысячелетиями производство на свет потомства (и чем больше, тем лучше) служило фактически единственным предназначением и главной миссией «слабой» половины человечества. Женщина, по каким-либо причинам на это неспособная, считалась неполноценной, ущербной, обиженной создателем и практически отвергалась обществом: ей оставалось податься либо в монахини, либо в приживалки, либо в проститутки.

Задайте любой современной девушке такой же вопрос. Как думаете, есть ли шансы получить аналогичный ответ? Вы услышите всё что угодно: ради карьеры, ради зарабатывания денег, ради путешествий и наслаждений, ради общения, семьи, друзей, но вряд ли только ради детей.

Более того, если девушка на вопрос «Как ты видишь своё будущее?» ответит «Буду рожать детей и жить ради этого!» – то рискует столкнуться с презрением и осуждением своей ограниченности: «Рожать детей? И всё?! Больше ни на что не годишься? Двоечница!»

Жизненные перспективы современной женщины стали на много порядков шире и разнообразнее. Это бесспорно замечательное достижение попутно привело к одной существенной проблеме: кардинально изменился взгляд на деторождение, его восприятие – как женщинами, так и обществом в целом.

Родившая одного ребёнка – норма. Без детей вообще – норма. Открыто транслирующая приверженность идеям чайлдфри – норма. Общество изменилось, что тоже нормально.

Но! При этом сами роды из обыденного и привычно многократного – хоть порой и приводившего к тяжёлым осложнениям и даже смерти, что тоже воспринималось нормальным, – события в жизни женщины странным образом мутировали в какой-то слоёный пирог домыслов. В котором неясно, где правда, а где ложь. В котором непонятно, почему раньше «в поле раз-два и побежала дальше», а сегодня почти гарантированно где-то там, в загадочно-неприступном роддоме, где холодно, одиноко и больно, «в муках будешь рожать детей своих».

Поэтому, приближаясь к родам, беременная зачастую оказывается в полной растерянности – что ожидает её в реальности?

Я тоже выросла в окружении женщин, трагически молчавших о родах. Бабушка, с которой я жила, не считала возможным говорить о чём-либо подобном. Редко появлявшаяся мама порой таинственно намекала на пребывание в роддоме, представлявшемся мне тогда огромным заброшенным замком, где женщину оставляют одну, и её может найти и сожрать стерегущее крепость чудовище. Девчонки в школе при случае страшным шёпотом обсуждали какие-то ужасы, услышанные от матерей и старших сестёр.

Лично мне среди всей этой пугающей мешанины более или менее понятным и похожим на правду виделось категорическое утверждение: «Роды – это ад!» Варианты его представлялись довольно разнообразными: костёр, пылающий под котлом с роженицей, переезжающий её железнодорожный состав, пытки в фашистских застенках – невыносимые, но оставляющие в живых, чтобы дольше промучилась.

И в свои двадцать пять лет я приближалась к первым родам со страхом и недоумением – за что? Почему я обречена на страдания? Отчего чувства, объятия, поцелуи, любовь, секс, оргазмы не ведут к чему-то столь же прекрасному? Зачем переход из беременности в материнство стережёт некое чудовище, готовое заживо (и максимально болезненно) меня сожрать?

Свекровь, узнав о моей беременности, хмыкнула и «утешила»:

– Да ладно, часов пятнадцать помучаешься, и всё! Все через это проходят.

От её слов веяло жуткой безысходностью…

Но вышло совсем по-другому.

Глава 3

Нелюбовь и карма

Я не очень разбираюсь в философских понятиях кармы и прочем с этим связанным. Но из того, что успела нахвататься в прочитанном и услышанном, вынесла следующее: если человек не выполняет какие-то важные, положенные ему судьбой задачи, то его потомки в дальнейшем должны их отработать (или искупить грехи), закрыв таким образом карму. Поэтому мой приход в акушерство представляется мне – особенно когда я вспоминаю своё детство – чем-то похожим на искупление.

В моём представлении (думаю, не только в моём) хорошая мать должна быть тёплой, заботливой и принимающей своего ребёнка таким, какой он есть: сильным или слабым, успешным или не очень, спокойным или проблемным – любым. Такой образ матери на уровне подсознания есть у каждого. Ребёнок безусловно любит мать и ждёт от неё того же – безусловной, не зависящей ни от чего любви.

Я стала заниматься акушерством, потому что влюбилась в своих детей. И теперь понимаю, что к этому привела та любовь, которую я не получила в своём детстве.

Я росла ненужным, нелюбимым ребёнком. Причём насилия в нашей семье не было. Когда мы говорим о нелюбимых детях, сразу представляются жестокие родители, которые унижают, оскорбляют, не дай бог бьют и творят прочие непотребства. Со мной ничего такого не происходило. Моя ненужность была спокойной, обыденной, само собой разумеющейся. Мама ко мне относилась неагрессивно и даже с некоторой долей симпатии, порой хвалила за то, что ей казалось хорошим.

Родители встретились совсем молодыми, маме едва исполнилось девятнадцать. И у них случилась редкого накала любовь, страстная и взаимная. Мама рассказала мне об этом уже в самом конце жизни (она прожила всего тридцать семь лет, с отцом меньше четырёх; они разошлись, обожая друг друга, когда мне было три года, – по молодой дури, из нелепой гордости, не сойдясь, как говорится, характерами). В её последний год – откровенно мучительный, мама доживала из последних сил, – она однажды нестерпимо горько проронила:

– Если бы я сейчас могла встретиться с твоим отцом… Переспала бы с ним, а потом задушила.

Когда мама умерла, он приехал на похороны. У папы уже была другая семья, трое детей. Рыдая, кричал, что любил её и любит. Его держали несколько человек, чтобы не кидался на гроб.

Дети из его новой семьи рассказывали мне, что их мама испытывала постоянную, непреходящую ревность. Если отец задерживался, сразу думала, что он поехал ко мне, к моей маме.

Я видела родителей вместе только раз в год, на свой день рождения. Та энергия и страсть, что искрили между ними, ощущалась даже мной, ребёнком. И мои дни рождения не запомнились счастливыми праздниками, как у большинства детей. Я сидела и смотрела на папу с мамой, которые просто молчали – им было не до меня. Расставание настолько раздавило их, что они не замечали ни своей дочери, ни чего-либо ещё. И не могли ни о чём, кроме своей разлуки, думать.

После того как родители разошлись, у отца в новом браке довольно скоро родился ребёнок. Мама рассказывала, что в ту пору они ещё допускали, что снова могут быть вместе. Но когда там появилась ещё и двойня, это стало совершенно невозможным: отец, будучи во всех отношениях советским человеком, и помыслить не мог оставить женщину, родившую ему троих детей. И теперь они встречались только раз в год, взаимно генерируя гнетущее поле душераздирающей тоски друг по другу.

Помню ещё одну случайную летнюю встречу (обычно мы виделись зимой, я родилась в декабре). Отец решил навестить меня в пионерлагере, взяв с собой маму. Его ревнивая – как понимаете, не без оснований – жена сказала, что тоже поедет, и они приехали все втроём на машине. Побыли немного и распрощались, а мама осталась. Мы пошли гулять в лес, отпросив меня у вожатых, и мама не просто рыдала, а буквально выла: «Господи, это же я могла бы с ним сейчас вот так, на машине, к тебе и обратно!»

Отголосок их страсти преследовал до самого конца и её, и папу, который тоже ушёл слишком рано. Так что я – дитя любви. Но после их расставания стала маме не нужна: я была для неё только следствием, плодом любви к отцу. А сама по себе, как отдельный человек, ей не нравилась – потому что выглядела совсем на неё непохожей.

Мама была яркой, женственной брюнеткой такого «цыганского» типа. Её везде замечали, называли красавицей. И на её фоне я, целиком пошедшая в отца – худенькая, бледная, с тонкими белыми волосами, – смотрелась, на её взгляд, невзрачно.

Помню совсем ранние, до трёх лет, ощущения от своего отражения в зеркале. Я нравилась тогда себе необычайно! С удивлением и восторгом разглядывала своё отражение и думала: «О, какая же я замечательная и симпатичная!»

А потом, после развода, мама периодически комментировала мою внешность: «И чего ты такая бледненькая…», «Ну что ж ты такая блеклая у меня! Почему не в мать пошла?» Видимо, я напоминала ей об отце, и это провоцировало раздражение, изливавшееся – за неимением под рукой основного адресата – на меня.

Расставшись с отцом, мама с головой бросилась в обустройство личной жизни. Наверное, пыталась доказать себе или кому-то ещё (хотя понятно кому), что такая красавица точно не останется одна. А дочь сдала бабушке с дедушкой.

Навещала меня раз в две недели на час-другой или (совсем изредка) оставаясь ночевать. Появлялась яркая, весёлая, энергичная, благоухающая французскими духами. Дома сразу воцарялся короткий праздник. Я в немом обожании смотрела на неё влюблёнными глазами: мне так хотелось находиться с ней рядом, нравиться ей, быть ею любимой!

Но мама приезжала не ради меня. Она лишь отрабатывала свой родительский… нет, даже не долг – так, должок. И, сверкнув перьями (по меркам тогдашнего тотального дефицита она очень хорошо одевалась; выискивала по комиссионкам или покупала в «Берёзке» модные заграничные вещи), упархивала – туда, в мир ресторанов, персональных «Жигулей», «Волг» и грузных солидных мужчин в мешковатых костюмах. Мне тоже перепадали импортные одёжки и хорошие продукты: повторюсь, никто не обижал и ничем не обделял. Только для ребёнка не это ведь главное!

Меня кормили и одевали. Хвалили за то, что хорошо учусь – а училась я действительно хорошо, всё хватала на лету. Но никакого тепла от мамы с папой я не видела – проявленного, направленного, такого необходимого каждому ребёнку. Было ровно, нейтрально, никак. Когда существуешь сама по себе, без отца и матери при живых родителях.

Детская психика способна принимать даже самые патологические, неправильные вещи за данность, встраивать их в свою картину мира и считать нормой. Так и я полагала всё естественным, не понимала, что бывает по-другому. Ну не обнимают тебя, не целуют… Да в то время вообще все вели себя сдержанно.

В семье маминой сестры чувства к детям тоже особо не выражались ни тактильно, ни вербально. Не было принято говорить: «Ты мой любимый ребёнок», «Какой ты замечательный», «Ты хороший, молодец» и т. п. По тогдашним стандартам псевдокоммунистической морали детям в первую очередь внушалось: «Ты можешь и должен лучше».

Так что на фоне подобной идеологии мамино равнодушие не очень травмировало. Жила себе и жила, не обижают – и ладно. Меня интересовали школа, музыка, лёгкая атлетика. И казалось, всего этого хватало для заполнения тех мест, где должны обитать любовь и приятие.

Однажды мама сказала:

– Ну надо же, Инна, а я ведь совсем тебя не люблю…

Так, мимоходом. Между затяжками редкой заграничной сигаретой. Как будто немножко себя укорила, как будто чуть-чуть передо мной повинилась.

И это навсегда врезалось в память. Я на всю жизнь запомнила её слова, но не с обидой, не с болью – просто как факт. Даже сейчас, вновь и вновь оценивая ту, по нынешним меркам, чудовищную фразу, я чувствую не «Ах! Мама меня не любит…», а просто данность: «Ну не любит, что ж теперь».

А я маму очень любила и любовалась ею. Иногда, когда она оставалась ночевать у нас, то есть у бабушки с дедушкой, а утром собиралась на работу, я приоткрывала один глаз – так, слегка, чтобы мама думала, будто я ещё сплю, – и исподтишка наблюдала за ней: как она легко двигается, какие у неё красивые ноги, как одевается, красится, причёсывается. Мама казалась мне невероятно прекрасной.

Я так плакала, когда она уезжала, не разбудив меня, чтобы попрощаться. И требовала, чтобы в следующий раз – обязательно! слышишь? обещай! – она подняла меня с постели и мы бы обнялись, и я помахала бы ей в окошко. Если я вставала, а мамы уже не было, то бежала к бабушке, рыдая и топая ногами: «Ну почему вы меня не разбудили?!» И бабушкин аргумент – потому что жалко и детям надо как можно больше спать – приводил меня в бешенство. Зачем вообще нужен сон, если уезжает мама, которую я так редко вижу?

Повзрослев, я уже могла ездить к маме сама. Мы даже начали как-то дружить, могли и поболтать, и посмеяться. Я росла довольно развитой, много читала, мы о многом могли поговорить. Мама рассказывала мне о личной жизни: как ей не удаётся обрести обрамление своей красоты в лице какого-нибудь достойного мужчины, делилась всякими подробностями отношений, встреч и расставаний.

Мама мечтала отыскать, по её собственному выражению, оправу для бриллианта, каким себя, безусловно, считала. И в ответ получала от партнёров такое же потребительское отношение. Замуж она так больше и не вышла и на своём опыте поучала меня: «Никогда никому не верь! Мужчины встречаются с тобой, только чтобы бросить!»

Всё это, конечно, оседало в моём сознании. Но я понимала, что теперь могу сама что-то сделать и в чём-то разобраться. Смотрела на неё, уже такую больную, уставшую, серую от сигарет и огромного количества антидепрессантов, и так хотелось сказать: «Мама, ну зачем тебе какие-то мужчины? у тебя же есть я! полюби меня, и я помогу тебе выбраться, зацепиться за эту жизнь, вытяну тебя из ямы! не надо никого искать, неужели ты так ничего и не поняла?» Тогда, незадолго до конца, она тонула в пучине тяжелейшей депрессии. И мне казалось, что я могу её спасти, отогреть своей любовью.

В мае, когда я заканчивала десятый класс, готовясь к выпускным экзаменам, мама умерла – сгорела за месяц, как свечка. И я вдруг ощутила, что наша любовь уже не состоится. Никогда. Всё, конец. Мой личный апокалипсис.

Её уход стал страшным ударом для всей семьи: молодая, красивая женщина, которой не исполнилось и сорока… Все впали в горестное оцепенение, никто даже думать не мог о каких-то тягостных, но обыденных и необходимых деталях – похоронах, поминках и прочем.

После маминой смерти я близко сошлась с отцом. Узнала, какой он у меня замечательный: тёплый, спокойный. Мама была яркой, нервной, а отец тихим, флегматичным, очень похожим на главного героя «Иронии судьбы» – и внешне, и поведением. Образованным, интеллигентным, прекрасно играл в большой теннис (в свои шестьдесят, участвуя в турнире для теннисистов 50+, занял второе место). И, словно под влиянием этой благородной игры, по-английски сдержанным и тактичным.

Особенно мы сблизились после того, как я родила первого ребёнка. До этого, когда училась в театральном, выглядела довольно яркой, динамичной, порывистой, и отца это, видно, немного пугало. А потом, когда родила сына, «остепенилась» и стала обычной женщиной, мы совсем сошлись и подружились.

Когда я приезжала в гости, мне постоянно хотелось обнимать папу, говорить ему, какой он классный, как я его люблю! А всё его семейство смотрело на меня с некоторой оторопью, будучи сдержанными и закрытыми – как надутые бурундуки.

Вторая жена всю жизнь прожила с папой в обиде и ревности к моей маме. И когда я прямо за ужином вдруг обнимала отца и говорила: «Ты у меня такой замечательный! Я так тебя люблю!» – все замолкали и недоумённо смотрели на меня – такую странную, неуместную, излишне эмоциональную.

Папа умер от инфаркта в шестьдесят шесть. А мама умерла от септического эндокардита – разрушения оболочки сердца.

В их паре оно было разбито у обоих.

Глава 4

Про ВИП-клиента и синтетический окситоцин

Однажды доктор, с которой мы много тогда работали, сказала:

– Отдаю тебе мою ВИП-клиентку. Она из очень высокопоставленной семьи, руководитель пресс-службы одного из силовых ведомств. Дед в своё время был в Совете министров, в общем, сама понимаешь. Нужно с ней познакомиться, мы планируем рожать, роды вторые.

Договариваемся о встрече. Еду с пониманием, что на клиенте такого уровня можно неплохо заработать. Центр Москвы, элитный цековский дом на закрытой территории. Охрана, приветливый консьерж, огромный холл, по которому можно смело кататься даже не на велосипеде, а на электромобиле. Дверь открывает милая, улыбчивая женщина.

Знакомимся. Лере сорок один год. Одно время возглавляла правительственный отдел по связям с общественностью, дедушка действительно входил в состав Совета министров СССР, папа тоже занимал высокие руководящие посты.

Замужем недавно. Из-за состояния здоровья мужа зачать естественным образом не получилось, беременность наступила путём экстракорпорального оплодотворения (вспомогательная репродуктивная технология, чаще всего используемая в случае бесплодия, буквально «оплодотворение вне тела», далее – ЭКО). Несмотря на это, очень хотят естественно, красиво родить.

Обсуждаем сопутствующие вопросы. Спрашиваю, когда состоялись первые роды. Прикидываю – судя по датам, ребёнку должно исполниться девятнадцать:

– О, так он уже совсем большой у вас!

После секундной заминки:

– Нет. Сына уже нет. Он дожил только до четырнадцати.

Ошеломлённо замолкаю – кто бы мог подумать, что нарвусь на явно трагическую тему. Но Лера продолжает сама:

– Он пробыл с нами четырнадцать лет и ушёл. И всё это время мы носили его на руках…

На мой немой вопрос уточняет:

– Нет, не в переносном, а в буквальном смысле. Все эти годы.

Приношу извинения и тем не менее прошу рассказать о первых родах – это очень важная для анамнеза и прогнозов на следующие роды информация, без неё никак не обойтись. И вот какую историю я услышала.

Советская «золотая молодёжь». Когда Валерия забеременела, её муж заканчивал МГИМО. Юность, любовь, шикарное материальное и социальное положение, потрясающие перспективы, жизнь прекрасна и безоблачна. А дальше – всё как обычно. Если это можно так назвать.

На доношенном сроке у Леры отходят воды. Стандартная паника: а это не опасно? Ребёнок не задохнётся? Нужно же срочно что-то делать! Некомпетентность усугубляется принципиальной недоступностью какой-либо информации в те уже далёкие годы.

И они едут в лучший на тот момент – да, пожалуй, и сегодняшний тоже, но исключительно в смысле уровня медицинского оборудования и общего комфорта – комплекс цековских клиник, недоступных простым смертным. Несколько звонков деда, и их ждут лучшие доктора.

По приезде в роддом, уже через два часа после отхождения вод, Лере ставят капельницу с синтетическим окситоцином, создают искусственные схватки и довольно быстро, особенно для первых родов, «выгоняют» ребёнка. Первые роды при естественном течении редко укладываются в пять часов – но их можно «сделать» большими дозами искусственного окситоцина… Без эпидуральной анестезии, считавшейся на тот момент вершиной научных достижений в акушерстве и редким уделом счастливой элиты, тоже не обошлось.

Вот такие получились роды. И вроде ребёнок закричал, и вроде родился на вид вполне здоровым. А когда начал расти, стало понятно, что с ним всё глобально, непоправимо не в порядке. Полная блокировка развития интеллектуальных способностей, отсутствие какого-либо мышечного тонуса, неспособность стоять, сидеть, ползать, шевелиться. При нормальном внешнем виде – тотальное поражение нервной системы.

Все огромные, государственного уровня ресурсы высокопоставленной семьи были незамедлительно брошены на попытки хоть как-то исправить положение. Любые доктора, лекарства, клиники, в том числе заграничные, лучшие научные центры, исследования любого уровня, в том числе закрытые и находящиеся в стадии разработки. Вся жизнь превратилась в нескончаемое лечение и была посвящена одной цели. По словам Валерии, случались дни, когда сыну делали до семидесяти уколов в мышцы. Все светила медицинского мира привлечены, все новейшие лекарства испробованы, все страны с продвинутым здравоохранением объезжены. И ничего не изменилось.

Когда ребёнок подрос, стал немного реагировать на окружающее. Вроде бы наблюдались слабые попытки узнавания близких, даже какие-то эмоции.

Вся семья вращалась вокруг него. Лера говорила, что на потолке сделали панно с огоньками в виде звёзд на небе, чтобы прикованный к кровати сын мог хоть что-то видеть. Обои с изображениями природы, искусственные растения, бабочки, звери, птицы – чтобы создать вокруг него некое подобие мира. При этом Лера работала. А ребёнок, когда не спал, всё время находился на руках – если не у неё, то у нянь.

Муж, не выдержав такого существования, быстро растворился в пространстве. А своей жизни у Леры больше не осталось – она жила сыном. От дома до работы, от работы до дома, от командировки до командировки, остальное время с сыном на руках.

Сказала, что жалеет только об одном:

– Мы его измучили. Много лет мы терзали его – уколами, лечением, бесконечными бессмысленными попытками что-то исправить, месяцами не вытаскивая из больниц. И тем только испортили короткие годы его жизни. Вот об этом жалею. А больше ни о чём.

Когда в четырнадцать лет сын ушёл, Валерия перестала понимать, зачем она живёт. Не видела, как и ради чего существовать дальше, если то, вокруг чего строилась вся её жизнь, исчезло. Она провалилась в отчаяние, в пустоту.

Ей взялся помогать коллега. На полгода увёз Леру в Индию, спасал как умел. Пытался обнулить, стереть прожитое, придать её жизни новый смысл. При этом они оставались только друзьями – ничего личного как между мужчиной и женщиной.

А через некоторое время после возвращения из Индии поженились. Очень трогательно об этом рассказывали – с мужем я, конечно, тоже потом познакомилась. Чувствовалось, что за их историей стоит многое, чего обычным людям, в этом плане относительно благополучным, понять не дано.

И муж вернул Леру к жизни. Прошло несколько лет, она успокоилась, отпустила своё прошлое и сына. Появились мечты о детях. И, так как обычным образом забеременеть не получалось, сделала ЭКО.

Самым большим страхом Леры стало то, что в её предстоящих родах понадобятся какие-либо медикаменты. И прежде всего – искусственный окситоцин.

* * *

Не буду пересказывать инструкции по применению синтетического окситоцина, особенно противопоказания и побочные действия; каждый может прочесть об этом в интернете. Прежде всего хочется транслировать мнение Мишеля Одена, в трудах которого убедительно доказано: если человечество полностью перейдёт на искусственный окситоцин в родах, генетическая передача потребности в природном гормоне попросту отомрёт, выключится из цепочки развития.

Что такое эндогенный окситоцин? Кроме расхожего и довольно общего определения «гормон любви», естественный окситоцин – гормон человеческих взаимоотношений, гормон открытости, контактности, доверия. Люди, умеющие выстраивать отношения, испытывать тёплые чувства к другим, имеют высокий уровень природного окситоцина, количество которого во многом определяется тем, как прошли роды.

Мишель Оден говорит, что именно это – реальное научное объяснение того, что происходит с человеком на гормональном уровне, когда он кого-то любит: своего партнёра, ребёнка, родных и близких. Когда гипоталамус способен производить собственный окситоцин, человек способен быть собственно человеком – контактным, приспособленным к взаимодействию с окружающим миром, умеющим радоваться, наслаждаться жизнью, испытывать чувства.

Эндогенный окситоцин передаётся ребёнку от матери во время родов, инициируя включение и последующее развитие его собственной способности генерировать этот гормон. Каждая схватка, вызванная материнским окситоцином, раскрывает в мозге ребёнка соответствующие рецепторы, заодно снабжая коктейлем из сопутствующих гормонов: природного окситоцина в чистом виде не бывает. Таким образом, во время естественных родов ребёнок формируется в том числе психически!

Синтетический же окситоцин в отличие от эндогенного является исключительно толкателем, чисто физическим генератором схваток, вызывающим спазм гладкой мускулатуры матки – ни тепла, ни любви, ни восторга, ни тем более инициирования эндогенного от него не случается. Если вы сделаете человеку инъекцию синтетического окситоцина, он не получит никакой гаммы чувств. Мужчина не испытает любви к женщине рядом. Женщина не ощутит прилива тепла к своему ребёнку. Оргазма в сексе (яркое проявление пикового выброса окситоцина) не произойдёт.

Первый, кто «обрубает» выработку эндогенного окситоцина в родах – сама женщина, которая своим страхом перед ними провоцирует выброс адреналина и кортизола (антагонистов и блокаторов окситоцина). К ней присоединяется медицина, сначала запугивая беременную и держа её в постоянном стрессе, а потом стимулируя вялую по вышеописанным причинам родовую деятельность синтетическим окситоцином, блокирующим природный. Давно доказано, что введение любого синтетического гормона угнетает выработку собственного вплоть до полной остановки: вспомните тех же «химических» атлетов-культуристов на «гормонах роста», умирающих от разрушения сердечной мышцы и прочих атрофий различного генеза.

Синтетический окситоцин механически выгоняет ребёнка из матери путём создания искусственных схваток, не только не инициируя его собственную окситоциновую систему, но угнетая её, не давая включиться. Даже в инструкции по его применению перечислены возможные осложнения для нервной системы, сердечной и мозговой деятельности плода.

Практически все сообщества родителей, которые сегодня борются с детским аутизмом – соответствующие сайты, форумы, паблики, – утверждают, что в большинстве случаев причиной произошедшего стало химическое вмешательство: треть случаев – применение синтетического окситоцина в первом периоде родов, когда это наиболее опасно и разрушительно для мозга плода; ещё треть – осложнения после прививок во младенчестве и раннем детстве (вопрос не только в самих прививках, но и в применяющихся для консервации их активного содержимого солях и прочих производных тяжёлых металлов) [1].

Есть предположение, что искусственный окситоцин может повышать вероятность появления у ребёнка РАС (расстройств аутистического спектра). При аутизме преобладает замкнутая внутренняя жизнь, человек активно отстраняется от внешнего мира, почти не выражает эмоций. Грубо говоря, ему не нужны другие люди. Что такое эндогенный окситоцин? Это – «мне нужны другие люди; чтобы было хорошо, нужен человек рядом». Потребность в другом человеке развивается в том числе благодаря материнскому окситоцину в родах. Который медицина с удручающим усердием (уместным в кардинально иных областях) последовательно угнетает – синтетическим окситоцином, эпидуральной анестезией, кесаревым сечением.

Оден пишет: бесконтрольно заливая роды искусственным окситоцином, мы выбиваем из людей способность любить. Слава богу, сегодня синтетический окситоцин уже не применяют в таких дозах, которые массово использовались во времена рождения первого ребёнка Валерии (но, что ужасно, всё равно вводят практически всем рожающим: судя по ряду косвенных данных, более девяноста (!) процентов родов в системе обязательного медицинского страхования (далее – ОМС) проходят с использованием синтетического окситоцина).

После таких родов ребёнок вроде как нормальный: у него нет видимых нарушений, он дышит, у него бьётся сердце. А вот что произошло с тонкими структурами мозга, которые испытали агрессивное гормональное вторжение непрогнозируемой тяжести и непредсказуемого ущерба, не знает никто. И только родители (а чаще всего одинокие мамы) потом разбираются – или просто живут – с детьми, страдающими дислексией, дисграфией, гиперактивностью, повышенным внутричерепным давлением, аутизмом как таковым и прочим обширным спектром аутистических проявлений. То есть с последствиями медикаментозных родов.

Несколько десятков лет назад мало кто слышал об аутистах вообще, такие дети встречались крайне редко. Сегодня же это заметная часть социума, обширные сообщества родителей, которые не понимают – почему, ведь ребёнок родился совершенно здоровым внешне…

Синтетический окситоцин, как и любое лекарство, должен применяться для лечения родов в случае определённых патологий, а не просто так.

* * *

Всё это Лера, много лет носившая сына на руках, потом узнала и поняла сама. И лекарственные, химические вмешательства в роды стали для неё абсолютным табу.

Когда я, тоже мама особенного ребёнка, слушала Леру, понимала: жизнь – потрясающая штука. Жизнь должна была привести меня к ней – и сделала это. Жизнь должна была меня научить чему-то с её помощью – и сделала это. Жизнь должна была дать Лере именно меня, с моим пониманием, что такое особенный ребёнок и каково с ним жить – и сделала это.

А нелепые, стыдные мыслишки про возможность неплохого заработка обернулись комом в горле. И неистовым, отчаянным желанием сделать так, чтобы у Леры всё получилось хорошо. Правильно. Я ощутила какую-то высшую ответственность за то, чтобы её роды состоялись по-другому, прекрасно.

Мы даже сняли про них (а также немного до и после) документальный чёрно-белый фильм: тогда на меня вышли два парня, которые хотели развивать это направление, и по моей рекомендации начали с Леры. Фильм получился отличный: снимали Валерию, её мужа и чуть-чуть меня – недавно нашла в архивах и с огромным удовольствием пересмотрела.

Ведущий контракт доктор с учётом всей предыстории перестраховался. И в ПДР, ещё до начала родов, положил мою роженицу в отделение патологии, где не предлагается ни индивидуальных палат, ни особых условий.

Довольно забавно было наблюдать, как рафинированная, изысканная Лера, никогда не видевшая вблизи реальной жизни простых женщин, тем более беременных, лежит в общей палате. Со смачными разговорами «за жысть» и порой бредовыми – про роды, с бесцеремонностью, отсутствием личного пространства, невозможностью нормально поспать и осуществить элементарную гигиену. Через пару дней Лера взмолилась перевести её куда угодно, за любые деньги. Но этого не понадобилось: она уже вступала в роды.

Рожала Лера очень хорошо, правильно, красиво. Её роды наполнялись глубоким, всеобъемлющим пониманием того, что и для чего она делает… Именно про такой уровень смыслов и осознания всегда рассказываю на курсах Родить Легко и хотела бы видеть у всех рожающих. «Я даю новую жизнь человеку, с которым мне потом жить! И то, как он родится, каким станет, очень сильно зависит от меня и от того, насколько я мотивирована!»

Молодым женщинам сегодня зачастую всё равно, как они родят. Они думают только об одном: как быстрее, легче и безболезненнее проскочить роды. Не осознавая, что своим неумением, равнодушием, нежеланием участвовать в самом важном деле своей жизни порой серьёзно её портят – и не только себе, но и ребёнку. А если женщина идёт в роды с таким прошлым, как у Леры, то очевидно, что её мотивация родить натурально, правильно, естественно находится на принципиально ином уровне.

Когда начала показываться головка, схватки затихли, матка как будто устала, истощилась. Так называемая слабость потуг в этом возрасте вполне ожидаема: акушеры знают, что немолодые роженицы находятся здесь в зоне некоторого риска – уровень гормонов снижен. Но головка уже на выходе… Мы тужимся, тужимся изо всех сил, отдыхаем и тужимся снова – и никак, ну не хватает силы сокращения матки!

– Лерочка, надо поставить окситоцин. Совсем на чуть-чуть, буквально десять минут! Нужно протолкнуть, нужно несколько по-настоящему сильных схваток…

Смотрит на меня пронзительно:

– Ты точно уверена, что это безопасно?

– Обещаю! Всё будет хорошо.

На исходе потужного периода искусственный окситоцин уже не может навредить плоду, полноценно прожившему схватки и открывшему рецепторы благодаря эндогенному, поступающему от мамы.

Десяти минут хватило. Четыре-пять сильных схваток – и мы родили замечательного здорового ребёнка.

Я никогда не говорю о первых родах Леры на курсах. Не могу, не имею права, потому что история страшная. Не хочется пугать девчонок, и без того щедро нагруженных страхами – мамами, подругами, интернетом, социумом. Поэтому рассказываю здесь: если убрать всё личное и трагическое, эта история – про синтетический окситоцин. И чудовищные последствия его бездумного, бесконтрольного применения в родах.

Искренне надеюсь, что сейчас Валерия счастлива.

По крайней мере, я сделала для этого всё, что было в моих силах.

Глава 5

Кому в армию, кому в роддом

Однажды смотрела на YouTube интервью, взятое некоей медийно известной дамой у другой, ещё более популярной. При обсуждении удочерения героиней девочки из дома малютки впроброс, как нечто само собой разумеющееся, проскочило:

– А не обижали ли её окружающие за то, что приёмная? Дети ведь так жестоки…

И беседа без запинки покатилась дальше: «Не обижали, всё было хорошо, мы её любили» и т. д.

Я же на этом месте споткнулась, услышав расхожий штамп «дети жестоки»: мучают животных, обижают слабых, издеваются над рыжими, слишком толстыми, чересчур худыми, очкариками, прочими странными, просто другими – не такими, какони.

Две закадычные подружки-одноклассницы постоянно спрашивали:

– Вот что ты, как дура, ходишь в свою музыкалку?

Они посещали только обычную среднюю школу, а я ещё и музыкальную – четыре раза в неделю, три раза – лёгкую атлетику, два раза – литературный кружок. Будучи крупными, дородными, подружки подшучивали надо мной:

– Ножки тоненькие, а жить-то хочется!

Как же я тогда переживала по поводу своих худых конечностей…

Однажды весной на уроке труда нам поручили выдёргивать траву, проросшую между цоколем здания школы и узкой асфальтированной полоской по периметру: та упорно лезла между цементом и асфальтом, оживляя серые камни. Непорядок! Всех девочек класса (уроки труда разделялись по половому признаку, мальчики делали табуретки) рассадили по линии – вырывать нежную майскую травку. Что страшно раззадорило учеников со второго этажа, мигом придумавших себе отличное развлечение: лить сверху воду, плевать, кидать скомканные бумажки. Девочки визжали и разбегались. Потом возвращались на прополку, и всё повторялось.

Я решила пойти другим путём. Подумала: если не визжать и не бегать, азарт постепенно угаснет и мальчишки постепенно сдуются. С очередной порцией воды все отскочили в разные стороны, а я осталась – меня облили. Удивившись, что не убегаю и не визжу, облили ещё раз. Потом высыпали растолчённый мел. Потом какие-то хлебные крошки. Потом несколько раз плюнули. А я всё сидела на корточках, полагая, что они остановятся. Нет. Выливали, высыпали, плевали… Им было очень весело! А я никак не убегала. Наконец дошло до апофеоза: на меня выплеснули содержимое вазы с подвядшими цветами с учительского стола. Они явно стояли очень давно, вода пахла отвратительно.

Оказалось, что злу нет конца. И я натурально озверела – взяла половинку кирпича, положила в карман школьного фартука и поднялась в тот класс:

– Кто вылил на меня вазу?

Все притихли, откровенно испугавшись – видно, читалось на моём лице что-то дикое…

Так вот, возвращаясь к тезису «дети злые». Задумалась после прозвучавших в интервью слов: могу ли я представить, что мои дети, рождённые и выросшие в любви, будут над кем-то издеваться, мучить или тиранить кого-то? Нет! Ни за что.

Мишель Оден: «Человечество изучает истоки насилия вместо того, чтобы изучать источники любви». А чего нет у жестокого ребёнка (а потом и столь же жестокого взрослого)? У него отсутствуют эмпатия, сострадание, нет развитых зеркальных нейронов, помогающих прочувствовать другого – его мучение, его боль. И что дальше? Правильно: сделав круг, вновь невольно приходим к азам. К тому, что написано на каждом, если можно так выразиться, акушерском столбе.

Окситоцин. Нет, только не из ампулы, не из инфузомата. А настоящий, эндогенный. От мамы, которая родила натурально, без вмешательств. Которая именно по этой причине начала прямо в родах любить – и потому щедро производила соответствующие гормоны, передавая их ребёнку через пуповину.

Доктор или акушерка, утверждающие, что синтетический окситоцин «такой же, как настоящий», говорят неправду! Искусственные гормоны, эпидуральная анестезия, индукция несозревших родов и прочие вмешательства блокируют родовые гормоны, тем самым в буквальном смысле изымая из процесса рождения любовь.

Когда я была подростком, о родах ничего не знала и даже не задумывалась. Жизнь заполнялась постоянной учёбой и дополнительными занятиями. Более того, так сложилось, что ни одного грудного ребёнка я лет до восемнадцати вблизи не видела. Жила с бабушкой и дедушкой, которые с апреля по октябрь не вылезали с огорода, обеспечивая нас пропитанием на зиму. А с ноября по март основной смысл существования заключался в утомительном выживании в условиях безнадёжного всепроникающего холода: вставали в пять утра, чтобы затопить печь, и лишь часам к девяти дом худо-бедно прогревался.

Длинные зимние вечера разнообразились громкими звуками постоянно включённого телевизора – дед был глух на одно ухо – и игрой в карты: бабуля с дедулей лихо резались в подкидного дурака, ведя счёт на бумажке. Я, иногда отрываясь от уроков, чтобы передохнуть и сыграть с ними кон-другой, заставала, например, такой счёт за вечер – 130/105! Играли они молча и сосредоточенно, отвлекаясь только чтобы обсудить события из жизни многочисленных родственников или новости политики (дед не без оснований считал себя её непревзойдённым знатоком: родился в 1898-м, пережил три революции и три войны, помнил жизнь в царской России).

Про свои роды бабушка мельком рассказала только одно: «Мать твою чуть на пол не уронила, до кровати не успела дойти! В руки подхватила». Это и понятно: второй ребёнок, рожала дома.

А мама, будучи у нас в гостях, как-то мимоходом заметила:

– В роддоме главное не дать о себе забыть. Самое опасное там – остаться без присмотра. Кричи, бегай, привлекай к себе внимание!

Как смешно мне сейчас вспоминать её рекомендацию! Когда индивидуальные акушерки долгие годы только и думали, как бы сделать так, чтобы доктора проявляли поменьше активности и дали женщине родить естественно, не ломая природных процессов…

Даже о сексе в те позднесоветские времена я знала больше. Дед порой жаловался скрипучим фальшивым голосом:

– Инка, поди скажи бабке: дедушка, мол, помирает!

Вид у него при этом был довольно бодрым, а взгляд хитрым.

– Отчего ты умираешь, дедуль?

– Не даёт мне совсем! – раздражённо бросал дед.

Спрашивала не покладавшую рук на кухне бабулю:

– Чего не даёшь-то деду?

– Руки отсохнут, – коротко, с досадой отрезала та.

А однажды пришла из школы и застала их – дверь не закрыли. Ему было восемьдесят пять, ей шестьдесят шесть…

Так что о сексе ещё какое-то представление имелось, а вот о родах – почти ничего. Потом уже стали долетать скудные сведения мрачно-негативного характера. В школе иногда обсуждали с девочками, что есть такой вот ужас в жизни женщины – какое-то, мол, данное сверху неизбежное мучение. Но толком никто ничего не понимал.

На уроках анатомии о родах тоже не говорилось ни слова. А ведь так логично включить их в программу – почти каждая женщина проходит через это. Или на новом в ту пору предмете «Психология семейной жизни», где некоторые занятия проводились раздельно: там рассказывали про человеческие «тычинки» и «пестики», а о рождении человека – опять молчок. Зато вместе учились разбирать автомат Калашникова и вовремя выдёргивать чеку из гранаты. Ещё запоминали устройство бункера, в котором будем спасаться от ядерного взрыва…

Мы знали, что большинство мальчишек ждёт армия. И что оттуда можно не вернуться – шла война в Афганистане – или вернуться с отбитыми почками, или без зубов. Один такой парень, занимавшийся с нами на лёгкой атлетике, носил вставную челюсть, как старик. Когда тренировался или бегал на соревнованиях, вынимал, чтобы не выпала, потом надевал снова. В его глазах стояла навсегда застывшая боль, даже когда он улыбался. Но задавать вопросы было неловко и страшно.

Все знали слово «дедовщина», за которым рисовались самые жуткие картины: два года тюрьмы и два года армии воспринимались примерно одинаково. Незадолго до выпускного учительница по русскому и литературе, весьма глубокая и чуткая – не может не менять великая литература человеческую душу! – с горечью сказала нам:

– Желаю вам прожить свою жизнь достойно. Мальчикам выжить в армии, а девочкам в родах…

Так у меня и отложилось: каждого ждёт свой ад. Откуда возникло это чудовищное искажение?!

Когда родила своих детей, узнала, какое же необъяснимое, невыразимое никакими словами счастье – выпустить в мир нового человека, улетев в космос от произведённых мозгом опиатов и морфинов. И осознала, для чего нужны нормальные природные роды: чтобы научиться любить и безусловно принимать – не потому, что так надо, а потому, что иначе невозможно.

Казалось бы, сегодня уже всем это должно стать понятно, потому что мир изменился. Но как-то я прочла в инстаграме рвущий душу рассказ роскошной Солы Моновой о родах «Давно не было любовника» и вереницу столь же невыносимых, как груз на душах их авторов, комментариев к нему – с огромной грустью увидев, что большинство женщин так и застряли в том мире, с теми же мрачными, безысходными воспоминаниями.

Увы, роды в женской жизни в массе своей продолжают оставаться чем-то тёмным, страшным и некрасивым.

Как же хочется всё изменить…

Глава 6

О родах в коридоре

Приехала как-то рожать в Москву жена одного очень состоятельного человека.

Практически постоянно живут в ОАЭ, бизнес мужа – самый что ни на есть мощный. С чем связан, не знаю, но раз Арабские Эмираты, возможно, что-то близкое к нефтяной сфере. Тут имеют какую-то невероятную квартиру: огромный пентхаус сверхэлитного дома в наипрестижнейшем районе.

Женщина, благополучно родившая первый раз здесь, в проекте «Домашние роды в роддоме», хотела повторить успешный опыт, но, не найдя на берегах Персидского залива ничего подобного, вернулась в родную столицу. Где – само собой – обратилась в один из наиболее дорогих медцентров, к очень крутому доктору. А в акушерки выбрала меня.

И вот приближаются роды. Беременная сидит в своём фантастическом пентхаусе одна (муж, занятый срочными делами, не может вырваться в Москву) и не на шутку беспокоится: роды-то вторые – вдруг не доеду? Успею ли сама выбраться в подземный гараж или вызвать водителя?

Обсуждаем, как бы так устроить, чтобы всем успеть. Доктор просит меня иметь в виду, что у нашей подопечной очень хорошая, практически готовая шейка, и родить она может совсем быстро. Поэтому договариваемся при первых же признаках ничего не ждать, а сразу звонить и ехать в роддом.

Как-то вечером прекрасная дама сообщает нам, что решила в последние оставшиеся до родов дни ездить ночевать к своей тётке, живущей гораздо ближе к роддому: там, если что, до такси помогут спуститься, а то и отвезут – плюс она в любом случае будет не одна.

И той же ночью звонит: начались схватки. Одеваясь, параллельно пишу доктору – выезжайте, наша вступает! Стартуем одновременно буквально через десять минут после разговора. А ещё через пять снова звонок:

– Пузырь только что лопнул, и всё так понеслось – кажется, уже и шага не могу сделать…

Опять звоню доктору: «Надо быстрее!» Договариваемся как-то встретиться, хотя бы на пороге приёмного. Ещё через несколько минут:

– Всё, рожаю!

Мы с доктором меняем маршруты и совсем скоро (ночь, дороги пусты) почти одновременно паркуемся по указанному адресу. Определяем подъезд, бежим по лестнице, ищем квартиру, приметы которой сумбурно описывает какая-то явно паникующая женщина – видимо, та самая тётя.

Пятый этаж унылой панельной хрущёвки. Длинный узкий коридор, санузел шириной с крупного человека и столь же тесная кухня, пара маленьких комнат.

Квартира тёмная, захламлённая, ещё советская. В прихожей, стиснутой шкафом, из-за которого еле закрывается входная дверь, под пальто и куртками хаотично разбросана куча обуви.

Из-за всех дверей выглядывают мятые, заспанные лица: почему-то в этой крошечной квартире невозможное количество людей. Тёти, дяди, дети, какие-то соседи – некий соцреалистический сюр.

И среди сапог и ботинок на грязном линолеуме лежит красивая ухоженная девушка с ребёнком на животе, только что сама у себя принявшая стремительные роды… Никто из многочисленных обитателей квартиры к ней даже не подошёл: боязно!

Мы с доктором подняли её, завели в комнату и уложили на несвежую кровать. Родили плаценту, вытерли младенца. А потом собрали и увезли в медцентр, до которого наша родильница так и не доехала – чтобы она провела там несколько дней в окружении заботливого персонала, а не одна с ребёнком в своём роскошном, но абсолютно пустом пентхаусе.

Когда спускались по лестнице, я заметила, что доктор, надевшая красивое дорогое платье, видимо, в спешке не дотянула молнию, и плечи с лопатками остались открытыми.

– Давайте, – говорю, – доктор, платье вам застегну.

Почему-то врезалось в память: идёт красивая тонкая женщина с ребёнком на руках, а рядом доктор, которой я пытаюсь на ходу застегнуть молнию на голой спине…

Глава 7

Закрытие гештальта

Когда я родила детей и стала – ежедневно, ежечасно, ежеминутно – обнимать их, гладить, целовать, из меня постоянно рвалось: «Какие же вы у меня! Красивые. Умные. Любимые. Какие у вас прекрасные глаза, лица, руки!» Это лилось каким-то невероятным, безостановочным потоком. Готова была с утра до ночи рассказывать им, какие они замечательные.

И вспоминала своё детство. Пыталась найти в памяти и не находила – почему я не помню, как меня обнимают, гладят, говорят что-то хорошее помимо «хорошо учишься»? И вот тогда меня накрыло осознание того, как должно быть с любым ребёнком. И как со мной не было. Чего меня лишили. Чего я не получила – там, где должна была получить.

Как-то попалась в руки книга «Фактор матери», в которой описаны типы деструктивных родительниц и последствия для детей. После каждой страницы плакала: осознавала все свои детские потери и недолюбленность…

Когда рождается человек, его нужно залить любовью. Захлестнуть теплом и приятием – безусловными, ни от чего не зависящими. Любому ребёнку это положено просто так, от природы, по умолчанию. По праву рождения. Обязательная, неотделимая опция! Создать новому человеку ощущение, что он прекрасен. Что он подарок. И такое счастье, что он просто есть!

Так случилось, что «включение в любовь» у меня произошло в момент родов (а не позже, как происходит у многих матерей, если происходит вообще), поэтому я и завелась именно на тему рождения.

Много лет до этого думала: «Какие дети?! Фу!» Сама не помню, но знакомые не раз говорили, что я абсолютно чётко артикулировала – никаких детей, никогда и ни за что. Они представлялись мне источником сплошных и бессмысленных забот. Одни хлопоты: ты не можешь нормально жить и работать, и себе не принадлежишь. Вместо этого вынуждена круглосуточно находиться с почти ничего не соображающим существом и говорить ему какие-то глупости типа «Машинка би-би, собачка гав-гав, коровка му-му».

Ты взрослый человек, так интересно живёшь и общаешься со взрослыми людьми! И вдруг бац – стать одной из таких куриц-наседок? Нет, увольте, это не про меня. Дети? Ни за что!

Но мироздание определило меня на путь человека в паре. Когда двое хотят стать ближе друг к другу. Ещё ближе, и ещё… В общении, в объятиях и поцелуях, в сексе, но потом уже и этого мало, и они, временно растворяясь друг в друге, вдруг сливаются в одном – новом – человеке. Это пик их близости и желания быть вместе, сильнее которого уже ничего не будет. К счастью, в моей жизни случилось именно так.

И вот – в любви и страсти – зачинается ребёнок. И это совсем не про «хочу детей». Это логичное завершение поиска границ максимальной близости: единственно возможное и правильное в тот период.

Лично я не понимаю всяких советов типа «Думайте о ребёнке, и он придёт к вам!». Я о детях не думала ни секунды. Я их любила – когда они появлялись. А до этого мы с мужем любили не детей и не мысли о них, а друг друга. И новая жизнь воспринималась как часть мужа во мне.

Так же, как и все, я была напичкана разнообразными домыслами на тему «роды – адский ад» и очень их боялась. Но мои прекрасные роды нажали все кнопки, которые до этого не затрагивались и про которые я даже не знала. Это меня потрясло. На свет, кроме моего сына, появился ещё один новый человек. Им стала я.

Как сказано в Писании: «Не все мы умрём, но все изменимся». Я не погибла в «адском аду», который совершенно бессовестным образом почему-то прогулял мои роды.

Я изменилась. Без каких-то волевых усилий, без книжек «Как стать хорошей матерью» взяли и включились все гормональные ресурсы, скрывавшиеся под пластами равнодушия и неприятия. Как будто открыли крышку рояля, на котором никто никогда не играл – смахнули пыль, слегка пробежались по клавишам, извлекая первые робкие аккорды, а потом зазвучала торжественная симфония.

И всё, что со стороны выглядело тоской и бессмысленной рутиной, наполнилось смыслом и наслаждением. Каждое утро я подходила к кроватке, и меня распирало ощущение чуда. Вау! Как так? Человек! Всамделишный! Которого я родила!!! Который вырос и сформировался во мне. Который вышел из меня и стал жить сам! И я воспринимала сына не как ребёнка – именно как человека. Маленького, но самого настоящего!

Кстати, я очень рада, что моим первым ребёнком стал именно мальчик. Думаю, если бы родилась девочка, я относилась бы к ней по-другому – ведь я сама девочка, всё про них знаю. Наверное, у меня не возникло бы ощущения чуда и тайны. А что такое мальчик, я не знала. Братьев нет, мальчишек видела только в школе. И тут – сын! Удивительно! Всё время подходила к нему как к маленькой загадке.

Это очень смешно выразилось, когда ему исполнилось четыре года. Сын забрался в шкаф, снял трусики и стал играть с собой – трогать, трясти, тянуть. Я потеряла его из вида, начала искать, открыла шкаф и увидела его развлечения. У меня вообще никаких стереотипов на эту тему не было, и когда я увидела, что он делает, подумала: значит, у мальчиков так. Говорю ему: ух ты, какая штука у тебя! Мы вместе всё разглядели и обсудили – просто как одну из частей тела, без запретных и стыдных фиксаций. Хотя муж на такое реагировал иначе: «Перестань сейчас же, убери! Так делать не надо!» В его советском детстве в условиях ханжеской морали детей за подобное ругали и наказывали.

Может, мелочь, конечно. Но всё про личную жизнь своих детей – в разумных, само собой, рамках – я знаю. Они сами делятся со мной, зная, что я приму их любыми, и не ждут осуждения. О том, как сильно мы друг друга любим, мы говорим постоянно – это вырывается само, из меня, из них.

Когда дети были ещё маленькими и требовали постоянного внимания, я жутко уставала. Могла сетовать на жизнь, обижаться на мужа, но никогда не возникало никакой досады в адрес детей. Уставала, но думала: это же не навсегда, когда-нибудь они вырастут, и мне станет легче!

Как-то я стояла на кухне, мыла посуду. Проходивший мимо пятнадцатилетний старший сын чмокнул меня в спину, между лопатками. Добавив грубоватым таким, подростковым баском: «Мать! Люблю тебя». Я замерла от счастья, подумав: ради подобного момента, наверное, и проживала всё это…

У меня сложились чудесные отношения со всеми моими детьми. Пусть даже произошло это не благодаря, а вопреки. Думаю, что я закрыла все гештальты, кармы, сýдьбы – можно назвать как угодно, неважно. И причиной стали мои роды: сломавшие, вдребезги разнёсшие ту нелюбовь, равнодушие, неприятие, в которых я росла.

Я изменилась, приняла в себя любовь, и сама начала её производить – в огромных количествах. И в один прекрасный момент ей стало тесно внутри. Я почувствовала, что должна поделиться.

Сначала помогала знакомым беременным: мне было очень жалко, что они собираются мучиться в родах. А потом, уже став акушеркой, осознанно сформулировала, что ещё получает женщина в правильных, естественных родах: они формируют целый пласт жизни нового человека, да что там – саму его жизнь, её полноту и качество. Определяют любовь, отношения, способность общаться и контактировать, все социальные связи и потенциалы.

Сколько раз мне рассказывали про плохие отношения с родителями. Сколько раз я слышала немыслимые, невозможные слова, которые родители говорят детям, – оскорбляя, втаптывая в грязь, калеча. И каждый раз в ужасе думала: как вы можете говорить такое? Это же твоё, из тебя, это же ты! Почему ты так не любишь себя и своё? Почему делаешь своему, родному, так больно?

И однажды поняла, что должна делать. Если получилось у меня, может получиться и у других.

А я могу помочь.

Глава 8

Лабиринты родов

«Роды? Это очень просто», – скажет та, у которой получилось хорошо родить. «Роды?! Это очень сложно», – скажет другая, столкнувшаяся с проблемами.

Почему такие полярные мнения? Вроде бы – лежи себе (стой, виси, плавай) да рожай. Но нет. Роды могут проходить очень по-разному.

Лично я, мама четверых детей, индивидуальная акушерка с многолетним стажем, ни дня не проработавшая в системе официальной российской медицины (зачастую игнорирующей основополагающие законы рождения здорового человека), ученица и идейный последователь признанной величины мирового акушерства Мишеля Одена, являюсь – разумеется – убеждённым сторонником естественных родов, то есть родов без медицинских вмешательств.

А спектр таковых, увы, огорчительно широк и разнообразен: от психологического насилия до спровоцированных врачебными ошибками экстренных кесаревых сечений. Промежуточных этапов немало. Искусственно вызванные роды. Вскрытие плодного пузыря без каких-либо на то показаний. Навязанная эпидуральная анестезия с последующим стимулированием родовой деятельности синтетическим окситоцином. И ряд иных не всегда обоснованных, если не сказать хуже, вещей.

Я пропагандирую естественные роды, веду авторские курсы Родить Легко, принимаю роды у части своих слушательниц и горжусь тем, что большинство их проходит без медицинских вмешательств (за исключением патологий беременности, это отдельная тема).

Конечно, идеально, когда всё происходит именно так – натуральным, природным образом родов «нижним путём». Но все женщины разные, у каждой свои физиологические возможности и особенности здоровья.

Бывает, к сожалению, и так, что, несмотря на все намерения, азарт и желание женщины родить естественно, роды могут пойти совсем по другому сценарию – нездорово, негармонично, неприродно. Причин здесь много, причём львиная их доля, как ни странно, совсем не связана с состоянием здоровья. И вот тогда мы попадаем на территорию медицины.

Но даже если мы переходим в медицинские роды, это ещё не трагедия. Можно сделать «мягкое» кесарево, позволив женщине порожать, а ребёнку – получить все необходимые родовые гормоны, и только после этого уходить на операцию. Даже в таком компромиссном варианте женщина и ребёнок способны, пусть и в несколько урезанном виде, сыграть симфонию взрывного гормонального обмена, запускаемую в естественных родах, дающую новому человеку способность чувствовать и накрепко связывающую его с матерью.

Самое грустное и очень вредное – уйти в суровую медицину, включить капельницу с окситоцином, чтобы любой ценой (и прежде всего – ценой здоровья ребёнка) вытолкнуть его на свет. Причём увы: часто в медикаментозных родах всё заканчивается тем же кесаревым.

А теперь – моё мнение.

Если физиологичные роды не получаются, лучше сделать «мягкое» кесарево (когда плод пережил некоторое время схваток и получил какое-то количество положенных ему материнских гормонов), чем выгонять ребёнка на свет синтетическим окситоцином.

Знаю, что многим моя позиция кажется чересчур категоричной. Не раз спорила об этом с акушерками и докторами. И проверяла себя воображаемой ситуацией: если рожает моя дочь и роды не идут, что делать – капать окситоцин или уйти на кесарево?

Мой выбор – кесарево. Благо эта нехитрая медицинская манипуляция давным-давно отработана до мелочей, стала весьма оперативной (на практике – не более пяти минут с момента начала операции до извлечения ребёнка), в современном исполнении является относительно щадящей для здоровья, а в эстетическом плане почти незаметной. А уж если сравнивать «мягкое» кесарево с медикаментозными родами, то потенциальный вред первого и рядом не стоит с теми последствиями, которые могут наступить после искусственного окситоцина и прочих «прелестей» вторых.

На всякий случай ещё раз: речь идёт о «мягком» кесаревом. Не плановом, не экстренном, а «мягком». И даже такое кесарево, даже с учётом вышеописанного, ни в коем случае не должно стать произвольным выбором женщины, способной родить естественным образом.

Роды в натуральном исполнении – это здорово. Всех своих детей я родила в радости, любви и запредельном, выражаясь современным языком, кайфе от невероятного количества эндогенных наркотиков в виде гормонов счастья, которыми награждает нас природа в естественных родах. Этому же стараюсь научить других: рожать естественно и ничего не бояться.

А что это вообще такое – естественные роды?

Во-первых, следует чётко осознавать: происходящее за дверьми подавляющего большинства российских (и не только) роддомов родами в чистом виде не является. Чаще всего это химические и/или полостные вмешательства в организм беременной, имеющие целью отторжение/извлечение из матки более или менее сформированного и относительно физически (но и только!) готового к появлению на свет ребёнка.

Во-вторых, современные женщины рожать естественно в основном не хотят, а зачастую и не могут. Бесчувственно лежать на спине под ярким светом в окружении чужих людей в белых халатах, будучи при этом «хорошо рожающим зверем», невозможно!

А хорошо рожает именно та самая, настоящая, дикая самка, уснувшая в женщинах в условиях нынешнего социума. Моя главная задача – разбудить её в родах, чтобы они прошли легко и естественно.

За годы работы и более тысячи принятых родов я уловила два вида энергии, которые помогают легко рожать.

Первая – звериная. Когда в женщине сильно развито ощущение той самой самки. Она хорошо рожает, потому что в ней изначально присутствует подспудное, глубинное знание, как делать это правильно. Одной, даже если вокруг люди. Отключившись от социума, от реальности, полностью погрузившись в свой космос и никого туда не пуская. Слившись с природой, вернувшись к ней. Усыпив в себе Homo sapiens и воскресив сильного, свободного и легко рожающего зверя.

Вторая – духовная. Когда в женщине всё, казалось бы, выступает против естественных родов. Причин тому масса: развитый «мужской» ум, возраст, состояние здоровья и т. п. Но в ней есть внутренняя сила, способная вопреки всему сделать роды полностью гармоничными. Такая женщина настолько сильна духом, что может сознательным усилием перестать сопротивляться, отключить «мужскую» половину мозга. Заставить себя стать слабой, текучей, поддающейся лавине родового процесса (что, собственно, и является единственно правильным).

Но чаще всего женщины не чувствуют, как разбудить в себе звериную энергию, и не знают, как овладеть духовной.

И это два основных направления моего обучения.

Глава 9

Смерть, стихи о родине и ГИТИС

После смерти мамы у меня возникло чувство, что я теперь вообще никому не нужна. Но это состояние неожиданно сыграло положительную роль в моём поступлении в ГИТИС. Тем более что я туда и не собиралась…

Мама умерла в начале мая, в последний месяц последнего, десятого, класса. Потом – выпускные экзамены, которые я прожила как в тумане, тем не менее получив полагающуюся по результатам отличной учёбы медаль. Не помню, что там говорила и как написала сочинение (которое для идущих на медаль являлось весьма ответственным испытанием; проверяли всё до последней запятой).

Так что школу я закончила, и в столь же сомнамбулическом состоянии предстала перед профессором ГИТИСа. Встреча эта, в свою очередь, произошла весьма нетривиальным образом.

Незадолго до ухода мамы я участвовала в конкурсе стихов, эдаком школьно-областном междусобойчике под устрашающим, но вполне обыденным в период развитого социализма названием «Родина, Партия, Революция!». От каждой школы полагалось представить три чтеца.

От нашей оказалось только два, третьего не хватало – то ли заболел, то ли ещё что. И меня, как начитанную и активную ученицу, отловили в школьном коридоре, приперев к стенке: «Знаешь наизусть какое-нибудь революционное стихотворение? Времени учить и репетировать нет, нужно прямо сейчас!» – «Извините, – говорю, – на эту тему ничем не располагаю». – «А хоть что-нибудь знаешь, вообще любое?»

Я отлично знала пушкинскую «Осень»: длинное, хорошо всем знакомое «Унылая пора, очей очарованье…». Любила, чувствовала целиком, до буквы – потому что ну вот моё это, от и до.

Первые строки данного эпохального (по меньшей мере для меня) произведения звучат, как известно, следующим образом: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей». Как только начала, мне сразу же заявили: «Ну вот, а говорила, не знаешь, – это же про месяц Великой Октябрьской социалистической революции! Всё, давай, дуй на конкурс».

И вот на конкурсе стихов «Родина, Партия, Революция!» читаю «Осень» Пушкина… Хотя, впрочем, чем не родина? Вполне! Прочла, ушла за кулисы (происходило всё в районном доме культуры одного подмосковного города). Через пару минут туда прибегает приглашённый в члены жюри мужчина с бородой, оказавшийся известным детским писателем. И начинает темпераментно восторгаться: «Да знаете, что вы талант? Понимаете, что вам нужно поступать в театральный? Вы совершенно уникальным, потрясающим образом читаете стихи!»

Безусловно, это было очень приятно – ничего такого я о себе тогда не думала (как, впрочем, и сейчас, но о моих актёрских способностях позже). А поступать в подобные заведения не предполагала тем более, потому что собиралась в мединститут. Но писатель настойчиво уверял меня, что это нужно сделать обязательно.

В итоге я вежливо его поблагодарила, не менее вежливо откланялась и уже на следующий день забыла, как о чём-то абсолютно несерьёзном: нужно заканчивать десятый класс. Потом слегла мама, стало уже ни до чего.

И вдруг меня вызывают к директору школы и говорят: «Инна, тебя ищет писатель из Москвы! Оставил свой номер, позвони ему в ближайшее время, он очень просит и ждёт». Для понимания: иных средств связи, кроме стационарных телефонов, тогда не существовало, и никаких, разумеется, интернетов – только бумажные справочники. А писатель разыскал телефон подмосковной школы (что, поверьте, было далеко не просто) и вычислил меня…

Позвонить куда-то тоже выглядело тем ещё мероприятием: требовалось идти на почту, в переговорный пункт (домашний телефон имелся не у всех даже в столице, не говоря о менее крупных населённых пунктах). Стоять в очереди, заказывать звонок, ждать вызова, разменивать деньги на пятнадцатикопеечные монеты и каждые то ли две, то ли три минуты скармливать очередную денежку ненасытному автомату, чтобы продолжить разговор.

В общем, пообщаться с кем-то посредством телефонной связи являлось самым настоящим приключением. Помнится, долго с досадой пыталась дозвониться и в итоге потратила на разговор с писателем вполне весомые по тем временам шестьдесят копеек – несколько пирожных или пара-тройка походов в кино.

Узнав, с кем говорит, писатель бурно обрадовался:

– Инна, слава богу! Как только вас ни искал, даже через областные горкомы справки наводил! Выступал тут на одной конференции деятелей искусств и рассказывал – как меня потрясло, что в обычном подмосковном городе отыскался такой бриллиант. И вами страшно заинтересовался один профессор из ГИТИСа. Вот его телефон, звоните!

Пришлось дозваниваться ещё и профессору. Получилось на удивление быстро – он велел приезжать тогда-то туда-то и не опаздывать.

Мама лежала в больнице. Я, экипируясь на встречу с мэтром, с чувством прикосновения к недосягаемому воспользовалась её эксклюзивным гардеробом. Как сейчас помню свой нелепый наряд, казавшийся мне тогда верхом элегантной роскоши: чулки в крупную сетку, кроссовки, тёплая драповая юбка ниже колена и обильно расшитая люрексом кофта. Причём всё это на тощей семнадцатилетней девице далеко не демонического вида… И в таком вот сокрушительном образе – как сегодня принято говорить, лýке – поехала в Москву.

Думаю, рассказывать про конкурсы в кино- и театральные вузы особой надобности нет: и тогда и сейчас количество претендентов на место исчисляется сотнями страждущих попасть в мир искусства. Они готовы ради этого на всё, раз за разом подавая документы одновременно во МХАТ, ГИТИС, ВГИК, «Щуку», «Щепку» и годами штурмуя приёмные комиссии.

Подозреваю, что на фоне подобных «юношей бледных со взором горящим» я смотрелась откровенно вяло. Профессор, явно привыкший к несколько более активному поведению потенциальных абитуриентов, говорит:

– Что ж, читайте вашу программу.

(Нормальный, правильный, заинтересованный студент поступает в театральный с заранее сформированной и отрепетированной «на ура» программой: несколько стихотворений, отрывков прозы, басни, песни, танец, дабы убедить строгих экзаменаторов в своих разнообразных талантах.)

– У меня нет никакой программы.

Профессор несколько озадачился:

– Виноват, зачем же вы приехали?

– Да не знаю, писатель сказал, вот и приехала.

Заскучавший мэтр:

– Так, а что есть-то у вас вообще?

– Стихотворение Пушкина «Осень».

– Ладно, читайте.

Выслушал. После некоторой паузы:

– Я вас беру.

– Ладно, – говорю, – хорошо, – до конца не отдавая себе отчёт в том, что происходит.

Только потом я поняла, как, извините, рвут задницу поступающие в театральные институты… Дала профессору свой адрес, оставить в качестве контакта было больше нечего – частный дом в подмосковном городе, «на деревню дедушке»!

Через несколько дней после похорон мамы начинают приходить телеграммы. Бумажные, с ленточкой, на которой отпечатаны чёрные буквы без знаков препинания: в телеграммах, где каждое слово стоило несколько копеек, их для экономии не указывали. «Где вы», «Жду вас», «Держу для вас место», «Приезжайте». Мне тогда было вообще ни до чего, но я собралась с силами и позвонила – обещала же появиться. Профессор поинтересовался, когда я собираюсь приехать, и сообщил, что первые отборочные туры уже прошли, попадаю только на второй.

Еду в ГИТИС на второй тур. Там предстаю уже перед четырьмя профессорами. Из них больше всего запомнился престарелый дворянин Бенкендорф, прямой потомок того самого современника Пушкина, активно участвовавшего в судьбе поэта. Остальные – мастера курса, в том числе и мой профессор: сидят, смотрят на меня. Предлагают читать программу (записывая мой адрес, профессор велел обязательно её подготовить, но я ввиду происходивших печальных событий и малой, мягко говоря, степени заинтересованности в предмете снова упустила это из виду).

– У меня её нет.

– Как так, я же говорил подготовить!

– Как-то вот не вышло…

– Ну ладно, читайте «Осень»!

Читаю. Маститый квартет значительно кивает породистыми головами, увенчанными благородными сединами: «Да… Да! Вот это, конечно… Вы обратили внимание, коллеги? Ну право же!» И меня берут.

Дальше – конкурс, где снова читаю «Осень». Не готовлю никаких программ. Не проявляю никакой активности. Сижу, смотрю в одну точку между турами. Думаю о маме, находясь в состоянии полнейшей подавленности. Включаюсь только когда начинаю читать «Осень» – люблю её.

Прохожу все туры. Мои однокурсники долгое время оставались в убеждении, что я суперблатная, с сильно волосатой лапой: так спокойно вели себя только такие, точно знающие, что поступят вне зависимости ни от чего, в то время как остальные тряслись как осиновые листья и зачастую падали в обморок.

Так я поступила в ГИТИС.

Все вокруг говорили: «Ого! ГИТИС?! Круто! Ну ты даёшь!!!» А я не могла понять, в чём, собственно, заключается предмет восторгов. Я была как будто не здесь. Более того – никогда до этого не хотела стать артисткой. Поэтому возникло чувство, что меня будто бы сюда занесло, что судьба так вот хитро закрутила и закинула меня в неожиданное место. Словно так кому-то зачем-то нужно.

Но с началом учёбы я быстро втянулась. Учиться, конечно, было исключительно интересно. Причём основной предмет – само актёрское мастерство – привлекал менее всего. Я сразу ощутила, что мне не хочется выходить на сцену и говорить чужие тексты, что мне неприятно кого-то изображать.

Кайф и радость приносило гуманитарное образование: литература (русская и зарубежная), история, история театра, философия, всё это преподавалось на высочайшем уровне. Танцы народов мира, классический танец, фехтование, сценическое движение, сценическая речь, работа с текстами – всё очень нравилось и увлекало. Учить и читать стихи – интересно, работать с текстом – интересно, понимать законы восприятия – интересно. А вот выходить на сцену и играть роли – нет… Ух как нет!

Про себя я ныла, скрипела и буквально нутром чуяла, что всё моё естество этому противится. Никак не могла понять: ну для чего человеку, у которого есть свой собственный мир, примерять на себя чей-то чужой? Как говорят актёры, «проживаю несколько жизней». А я не могла в это въехать – как обмануть свой мозг и заставить себя чувствовать что-то чужое, при этом проживая свою жизнь!

И отчётливо ощущая, что она явно интереснее чьих-то чужих.

Глава 10

Проводник

– Мы отправимся в потрясающее путешествие!

Такого с тобой ещё никогда не случалось. Это станет уникальным переходом из одной точки, из одной сферы жизни в другую.

Тебя ждёт множество удивительных открытий!

Да, путешествие может оказаться напряжённым.

Да, в какой-то момент оно может потребовать всех твоих сил, всех ресурсов.

Мы будем проходить через места, о существовании которых ты никогда не догадаешься, пока не увидишь и не почувствуешь их.

Это узнавание нового мира, проживание ощущений, от которых иногда будет захватывать дух и, как на американских горках, мелькать мысль: «Зачем же я решилась на этот экстрим?»

Ничего похожего в своей жизни ты до сих пор не знала. Все сравнения приблизительны, описания – бессмысленны. Но образы, которые я использую, помогут тебе настроиться и подготовиться к этому пути.

– Он совсем непредсказуем?

– Нет, многие повороты и ситуации известны, они периодически повторяются.

И, чтобы ты не боялась, я чётко проинструктирую: что мы будем делать. Как идти, где отдыхать, сколько может занять тот или иной этап, на какие кочки наступать в болоте, как сохранить спокойствие, где плыть по волнам – бездействовать и ни в коем случае не брыкаться. Иначе лишь истратишь силы, которые понадобятся на другом этапе.

Попадутся и места, где нужно будет полностью затихнуть и только слушать музыку внутри. А она, поверь, такая, которую ты никогда и нигде не услышишь, кроме как в нашем путешествии.

Скорее всего, ты проживёшь и момент отчаяния. Когда покажется, что ты всё делаешь плохо, не так – как недоучившая урок двоечница…

В этот момент я буду рядом. И поддержу тебя. Потому что точно знаю: это не конец твоих сил. Это время нового вдоха, обнуления и обретения второго дыхания!

Несмотря ни на что, знай и помни – наше путешествие совсем не опасно. Бывают гораздо более экстремальные занятия, например, прыжки с парашютом или восхождение на Эверест…

В любом путешествии мы ищем новые места и новые впечатления, уходим от монотонности обычной жизни и полной грудью вдыхаем свежий воздух необычных ощущений.

Ведь ради них всё и затевается, не так ли?

Комфорт, в обыденном понимании этого слова, во внимание не принимается. Увлечённый человек меняет его на впечатления, отказываясь от спокойного сна в тёплой постели в пользу самого ценного в жизни – сильнейших эмоций, моря адреналина и осознания: я смог это сделать!

А наше путешествие будет даже проще.

И примерный маршрут известен, и можно заранее подготовиться, и обрести ключи к трудным местам. В течение всего пути тебя станут поддерживать опытные люди – проводники и сталкеры.

А когда мы с тобой пройдём через всё, случится встреча – главная в твоей жизни.

Хочешь прожить это увлекательное, захватывающее, чудесное приключение?

– Нет. Я боюсь. Лишите меня чувств и ощущений. Давайте сразу встречу. Просто переместите меня из точки А в точку В.

Сделайте мне эпидуральную анестезию…

Глава 11

Первая любовь и театральные аборты

Уже через месяц после поступления в ГИТИС у меня случилась любовь. Спустя три дня после нашей встречи стало понятно – мы больше не сможем оторваться друг от друга. Не расставались круглые сутки.

Его день рождения приходился на день рождения моей мамы. И ещё мне казалось, что он каким-то образом на неё похож. Мастью, что ли? Брюнет… И накрыло ощущение, что вместо мамы – взамен, на её роль и позицию, чтобы я не осталась совсем одна, – в мою жизнь пришёл он. Как будто, забрав маму, для сохранения равновесия и справедливости мироустройства мне почти сразу выдали его.

И я свалила на него все роли, должности, обязанности, которые для нормального, не такого одинокого и брошенного, как я, человека обычно выполняет множество близких людей вокруг… Он стал мне и другом, и братом, и любовником, и отцом, и матерью (при шестилетней разнице в возрасте) – вернее, мне хотелось, чтобы он стал ими всеми.

Он начал меня учить, образовывать, давать правильные книги, показывать нужные фильмы. И, будучи человеком глубоким и талантливым, серьёзно повлиял на моё развитие. За что навсегда останусь ему невероятно благодарна. Не случись в моей жизни его – с его интеллектуальным багажом, талантом, образованностью – я, скорее всего, застряла бы на гораздо более примитивном уровне.

Это был Андрей Звягинцев.

Мы начали жить вместе – такую нашу юную, студенческую жизнь: сначала у меня в Подмосковье, потом работали дворниками (которым полагалась жилплощадь в районе выполнения служебных обязанностей). Точнее, он устроился дворником, которого поселили в «дворницкую», а я мыла полы в соседних учреждениях.

Наша первая квартира представляла собой жуткое зрелище. Огромное заброшенное помещение – страшно грязное, жутко захламлённое невыразимо благоухающими предметами и прочими с трудом идентифицируемыми артефактами. Прекрасное место для бомжей и прочих деклассированных элементов.

И мы эту огромную квартиру – со всем её хламом, пылью, старьём – разбирали, чистили, отмывали, приводили в порядок. Помню изнурительные часы, дни и недели, проведённые в попытках хоть как-то благоустроить это жильё. Но зато оно находилось прямо рядом с ГИТИСом, в том же переулке. Самый-самый центр Москвы, старинный дом постройки середины девятнадцатого века.

И к нам, разумеется, постоянно приходили, а то и оставались пожить юные и никому ещё не известные актёры, многие из которых впоследствии стали знаменитыми. Благо пространство позволяло, а личные границы в молодости, тем более с учётом тогдашних реалий, были весьма условными.

Вокруг Андрея образовалась интеллектуальная кучка, кружок молодых высоколобых дарований. Мне тогда казалось, что я нахожусь в буквальном смысле среди лучших людей в мире. Что я попала в компанию, замечательнее которой найти просто невозможно. Что людей умнее, талантливее, образованнее, интеллигентнее попросту не существует на белом свете. Что я очутилась в самом хорошем, правильном месте.

Мы жили актёрской жизнью: обсуждали, спорили, репетировали, читали, зубрили, танцевали. И конечно, вся эта творческая среда была насквозь пропитана определённой спецификой.

Студенты все как один страстно мечтали стать известными, знаменитыми – прославиться. Постоянно, как в любых творческих кругах, обсуждались темы «кто талант, кто не талант»: кто как сыграл, прочёл, выступил, где засветился. Так что, помимо высоких идей и стремления донести до людей свет высокого искусства, было и простое земное – пристальное наблюдение за чужими успехами и обычная человеческая зависть.

А вот к беременности и детям будущие актрисы относились как к полнейшей катастрофе. Если ты забеременела, учась в театральном институте, – всё, на тебе как на артистке можно смело ставить крест. И для этого имелись все основания.

Ведь ты не просто поступала: тебя лично брал к себе определённый мастер на свой персональный курс. И если ты с него выпадала – далеко не факт, что по возвращении тебя восстановит (то есть возьмёт на свой курс, так как изначальный по понятным причинам уже недоступен) другой педагог, потому что конкретно ему ты можешь элементарно не показаться талантливой и достойной этого. Вернее, восстановить-то по закону обязаны, но на ближайшем экзамене могли объявить профнепригодной…

Актёрство и обучение непростому актёрскому ремеслу – вещи более чем специфические. Практически всё в них основано на личном, не поддающемся фиксации, без каких-либо точных, твёрдых и понятных всем критериев и оценок. Что такое талант? Для одного ты и вправду гений, а другому – бездарь.

Родить считалось бедой. Слово «залетела» произносилось с ужасом, беременеть почти никто не хотел и не думал. И поэтому все девушки повально делали аборты – чего особо не скрывали и не стеснялись. Студентка в ответ на вопрос, почему она пропустила занятие, могла гордо заявить: «Я делала аборт». Причём звучало примерно так: «И даже не вздумайте что-либо в связи с этим предъявить. Как же мне можно беременеть? Я не для того в ГИТИС поступала!»

Не могу сказать, что я прямо страшно боялась беременности, но всё связанное с детьми казалось настолько далёким от меня… Женщина с животом воспринималась как человек, с которым случилось несчастье. У неё испортилась фигура, она выпадает из нормальной жизни, она вынуждена заниматься не собой, а ребёнком. Всё это представлялось мне крайне несимпатичным.

Тем, чего не хотелось никак.

Глава 12

Про трёх соперников и полёты в иные миры

Приходит на приём высокая, внушительная дама. Из тех, что коня на скаку и прочее.

Длинные светлые кудрявые волосы, забранные в пышный хвост, большие глаза – таких называют сочными. Крупные черты лица, увесистые формы, в общем, эффектная, заметная. Подобный тип акушерки квалифицируют в качестве «рожального»: разумеется, такой женщине легче родить ребёнка за счёт широкого таза.

Садится на диванчик и начинает рассказывать о себе:

– Поймите, я – человек ищущий, очень глубокий, погружённый в практики познания себя…

Из этих, выходит, из осознанных. Я, правда, до сих пор не очень понимаю, что это значит. Некая смесь эзотерики, хиромантии, астрологии, существования с точки зрения всяких разных тонких энергий с аурами, чакрами и прочими йони, связи с космосом, слияния с природой и других мудрёных вещей. Такого, знаете, возвышенного буддистски-индуистского толка.

Первую половину беременности женщина, с её слов, прожила в Индии.

– Ситуация с предстоящими родами сложная. У меня есть муж, но беременна я не от него.

Навостряю уши.

– Именно так. Мы с ним большие друзья, духовно глубоко сплетённые люди. В поисках смыслов вместе летаем в иные миры. Но получилось так, что у него по жизни очень непростая психофизика, он не может быть ни с одной женщиной, кроме меня. А близкие отношения имеет с мужчинами.

Да, думаю, крутой замес.

– Есть мужчина, с которым у нас очень хороший секс. Он тоже мой большой друг и родной человек.

Угу, вот и объяснение.

– Но беременна я ещё от одного мужчины, созданного, чтобы в этом мире рождались дети. Он женат, ему около шестидесяти, но он настолько харизматичен и привлекателен! Его миссия здесь – рожать детей, которые у него получаются замечательно. Вышло так, что между нами что-то возникло, и он оказался отцом моего ребёнка.

Вот те раз! Я, будучи недавно разведённой, затихла, чуть подавленная обрисованной щедрыми мазками картиной личной жизни внушительной прелестницы, которая в позе нога на ногу изящно покачивала туфелькой сорок второго или сорок третьего размера.

В ту пору я грустила, что ввиду возраста и наличия четырёх детей мне, скорее всего, суждено навсегда остаться одинокой, и потому начала взирать на большую яркую женщину с наивными завистью и восторгом.

Немного переведя дух, я поинтересовалась – кто же, собственно, из её многочисленных мужчин будет присутствовать на родах.

– Даже не представляю, кого лучше взять, потому что все хотят! Все рвутся, все желают мне помочь – и отец ребёнка, и любовник, и муж. А я не знаю, кого выбрать.

Смотрю на неё и думаю: боже мой, какая женщина! Вот это да, трое мужчин за неё бьются… И со всеми близость, со всеми дружба, со всеми прекрасные отношения, глубокие духовные корни и тому подобное.

А я сижу одна, и ни с кем у меня ни духовных, ни прочих корней нет и даже не намечается… Не говоря уж о том, чтобы кто-то из-за меня соперничал. Так что я, как женщина, ощутила себя слегка ущербной. И даже не слегка – на фоне столь большой и прекрасной представительницы своего пола!

В завершение встречи макси-красавица воодушевлённо поведала, что роды для неё – это просто космический космос, ребёнок должен прийти в этот мир волшебно, в момент правильно сложившихся звёзд, и всё такое.

Отзанималась на моих курсах, ждём родов. Звонит как-то ночью, в районе трёх:

– Инна, схватки, схватки, схватки!

Успокоила, велела понаблюдать без паники.

Ещё через некоторое время позвонила, характерно дыша. Слышу: да, действительно в родах, все признаки. Жила она в семи минутах от роддома, поэтому я поехала к ней помочь собраться, уверенная, что мы везде в любом случае успеваем.

Пока я находилась в дороге, прорвался пузырь, схватки сразу активизировались, и появилась я уже ко второму периоду родов. Роженицу начинает подтуживать, головка ребёнка низко, и пустяковые, на первый взгляд, семь минут до роддома в один миг превращаются в серьёзное затруднение.

Женщина уже почти не может идти самостоятельно, ей надо на кого-то опираться. При этом она существенно меня выше и минимум в два раза массивнее.

Между частыми и сильными схватками, в которых ей хочется встать на четвереньки, нам надо как-то передвигаться. Этажи высокие, коридоры и пролёты длинные. Нужно добраться до лифта, потом от лифта до машины, которую я не смогла припарковать у подъезда. А ещё четыре огромные сумки, в одной из которых, например, лежит несколько двухлитровых бутылей с питьевой водой. И ещё много-много всего: в роддом она собралась с размахом, как в путешествие на пару-тройку недель.

И никого из трёх анонсированных мужчин! В квартире она одна.

Мне нужно вести очень тяжёлую, спотыкающуюся и ежеминутно оседающую женщину к машине. Нужно помогать ей переживать схватку. Нужно тащить четыре внушительных баула общим весом примерно с меня. И всё это практически одновременно, надолго же её не бросишь – тужит!

Никаких мужчин – хотя бы одного! – и вообще никакой подмоги.

– Слушай, давай что-нибудь оставим, зачем всё это в роддоме?

– Нет, мне всё нужно!

– Ну а воды-то куда столько? Там же есть кулер…

– Нет, это освящённая! Берём всё.

И вот я в четыре утра сновала как космический грузовой челнок на космической же скорости: доводила роженицу до машины, бежала за одной сумкой, за другой, за третьей, за четвёртой. Закрывала квартиру, неслась к машине, везла в роддом, там разгружала, перемещалась с ней в палату после прохождения приёмного… В общем, волею обстоятельств хрупкая акушерка вынужденно превратилась в ломовую лошадь.

Единственным утешением для меня послужило то, что ребёнок легко и быстро проскочил сквозь широкий таз мамы: не прошло и часа после приезда в роддом, как он уже лежал на её груди.

Но мои ночные грузовые забеги и отсутствие хоть бы одного мужчины – не морально поддерживать и кармически лелеять, а просто помогать с тяжестями – всё это запомнилось и ещё долго отзывалось какой-то детской обидой и спазмами в измученной спине.

А то, что после родов она никому не позвонила и не написала, поневоле наводит на мысль, что все столь впечатлившие меня духовно и эротически окрашенные рассказы, выражаясь деликатно, не вполне соответствовали действительности. Но звучали, надо признать, чертовски убедительно.

Так что всё равно можно позавидовать – если не количеству и качеству мужчин, то хотя бы силе воображения и искренней вере в придуманный мир.

Вернее, миры.

Глава 13

Потери и единственная хорошая роль

Естественно, ни о каких детях мы со Звягинцевым не думали, жили исключительно творчеством. Да и лет мне тогда было всего семнадцать… Какие дети? Я сама оставалась ещё ребёнком. И к Андрею относилась как к отцу-матери, взрослому человеку, взрослому мужчине – вверив ему свою одинокую жизнь.

Однажды моя двоюродная сестра попросила нас посидеть с совсем маленькой дочкой. Ей очень хотелось пойти на свидание (муж там отсутствовал), а ребёнка пристроить некуда. И мы с Андреем остались с годовалой девочкой на вечер.

Но сестра исчезла на три дня. И всё это время нам пришлось возиться с грудным младенцем – ничего более безумного в нашей жизни до того не случалось. Мы, разумеется, категорически не понимали, что делать с ребёнком (стóит также учесть принципиальное отсутствие в те времена вещей, без которых уход за детьми нынче немыслим и которые здорово облегчают многие моменты, – всяких памперсов, влажных салфеток, нормальных сосок, сменных бутылочек, готовых смесей для кормления и тому подобного).

Те три дня обернулись для нас сущим кошмаром. И по итогам неожиданно навязанного испытания я ещё больше укрепилась во мнении, что при наличии детей ты себе не принадлежишь. Когда мы наконец сдали ребёнка на руки изрядно загулявшей сестре, то ещё долго в полном ужасе смотрели друг на друга, не понимая, как это вынесли.

А потом наша с Андреем жизнь дала трещину: он стал уставать. Молодой двадцатичетырёхлетний мужчина начал утомляться от того великовозрастного ребёнка, каким была я. Думаю, что я слишком много требовала от него в эмоциональном плане. Из-за отчётливого охлаждения с его стороны мы стали всё чаще ссориться. Я хотела от Андрея того, что он, наверное, просто не мог мне дать. И наш молодой брак (а мы официально расписались и сыграли свадьбу, всё как положено) затрещал по швам.

К слову, студенческая свадьба получилась довольно смешной. На мне – чёрное платье, доставшееся от мамы, на Звягинцеве – светлый, почти белый костюм (он тогда всячески старался походить на своего кумира Андрея Миронова и сшил себе тройку цвета сгущённого молока). Происходящее казалось нам очень забавным: он в белом, я в чёрном – всё наоборот!

Андрей работал дворником, я уборщицей, и по ночам мы вместе кололи лёд, очищая тротуары. В частые и обильные тогда снегопады мы не спали совсем: снег приходилось чистить практически без остановки, иначе завалит так, что бульдозером не справишься.

Запомнился один эпизод. На нашем участке, состоявшем из двух длиннющих дореволюционных домов по Никитскому бульвару, аккурат напротив дома-музея Гоголя, прямо возле дороги стоял железный мусорный бак. Непростые местные обитатели – в том числе, что забавно, и знаменитый режиссёр «Белорусского вокзала» Смирнов, двадцать лет спустя сыгравший одну из главных ролей в «Елене» Звягинцева, – стаскивали туда бытовые отходы.

Каждый день в семь утра приезжал мусоровоз и стальным манипулятором опрокидывал неаппетитное содержимое огромного бака в свою зловонную утробу. А дворнику полагалось обязательно при этом присутствовать, дабы незамедлительно устранить неизбежные следы погрузки: самый центр города, средоточие туристических маршрутов.

Как-то тёплой весенней ночью бак подожгли – то ли непотушенный окурок бросили, то ли специально: полыхало внушительно, да и благоухало на всю округу. Примчались пожарные и оперативно ликвидировали возгорание. А утром, когда приехал мусоровоз, оказалось, что бак доверху наполнен перемешанной с разбухшим мусором водой.

Водитель-оператор в энергично-непечатных выражениях объяснил, что поднимать бак не станет – манипулятор не потянет, и вообще, это не его проблемы, мол, отходы положено принимать в чистом виде, а не водно-мусорный коктейль. И укатил, обдав нас удушающим облаком дизельного выхлопа. Пришлось какими-то невероятными, запредельными усилиями опрокидывать тянувший по ощущениям не менее чем на тонну бак на бок, а потом полдня соскребать с асфальта раскисший мусор…

В учреждении, где я подрабатывала уборщицей, раз в несколько недель выдавали характерный для скудной советской эпохи набор продуктов с гордо-нелепым названием «заказ» (банка скверного растворимого кофе, палка копчёной колбасы, ещё какой-то дефицит – впрочем, дефицитным тогда стало уже всё, кроме хлеба, серых макарон и кускового сахара). Ради этого я ежедневно драила гнилые, не перестилавшиеся явно со времён царского режима полы.

Так что жили мы голодно, но весело. И без каких-либо мыслей о детях.

Вскоре после трёхдневной эпопеи с ребёнком моей сестры у меня случилась беременность. То есть про ГИТИС можно забыть: потеря минимум года, если не нескольких, а то и расставание с учёбой вообще.

От этой новости я внутренне замерла, застыла, как будто в моей жизни стряслась беда. Я понимала – Андрею это совершенно не нужно. И тем более – это не предотвратит наше расставание. А ребёнок будет для него дополнительной обузой – плюсом к той, какой медленно, но верно для него становилась я. Так что вопроса, сохранять беременность или нет, не возникло.

Нашли знакомого доктора, которому я заплатила за возможность ничего не чувствовать при процедуре – тогда за это приходилось выкладывать большие деньги. Женщин сплошь и рядом «чистили» без наркоза, никто их не жалел, и абортарии изрядно смахивали на тюрьмы с камерами пыток. И, отдав триста рублей, я просто уснула, проснулась, оделась и поехала домой. Тряслась в промёрзшей электричке, подтекая кровью, и думала: надо же, как легко отделалась… Никаких ощущений!

Выдохнули и стали жить дальше. На фоне пропитывавших нас идей гуманизма и традиций классической русской литературы, не готовой к счастью всего мира в обмен на слезинку ребёнка, случившееся виделось не имеющим ко всему этому ни малейшего отношения. Высокие идеи – там, в книгах и фильмах, а здесь реальная жизнь: ГИТИС, учёба.

Очень переживала, когда наши отношения начали портиться и стало очевидно, что Андрею всё это больше не нужно. Я снова теряла единственную опору. Человек, который, как мне казалось, пришёл в мою жизнь вместо мамы, пробыл в ней совсем недолго. Однажды я собрала свои скудные пожитки и уехала – снимала какие-то жуткие комнаты, скиталась по углам, продолжала учиться.

Постепенно выяснилось: то, что мои преподаватели приняли за актёрский талант, оказалось не искусством лицедейства, а иным (надеюсь) талантом – способностью убеждать, высказываться, транслировать другим вдохновляющие меня идеи. Это не актёрское, а скорее преподавательское качество, оно необходимо учителям, пропагандистам, спикерам, тренерам. Все хорошие педагоги, встречавшиеся на моём пути, им обладали. Вот только глаза, как говорится, горели не у всех преподавателей.

Например, Марк Захаров, явно скучая и тяготясь, порой цедил: «Ну давайте, поразите меня…» – и ты сразу чувствовал себя полным ничтожеством – да чем ты можешь поразить самого Марка Захарова? Впрочем, на моей памяти одной студентке всё-таки удалось вызвать неподдельный интерес Марка Анатольевича (правда, не совсем уверена, что профессионального толка) – в ответ на требуемое она быстренько оголилась до пояса: «Хм… Смело, смело!»

А некоторые вели себя со студентами так, что сразу хотелось что-то делать, пробовать, творить, удивлять. Это наблюдение открыло мне качество, которое я всегда хотела применить в обучении родам. Чувствовала – у многих, кто этим занимается, не получается успокоить женщину, ей всё равно неуютно и страшно. На примере талантливых гитисовских преподавателей я поняла: хорошо учить – делать это так, чтобы человек вдохновлялся, стремился пробовать. И очень рада, что именно такие отзывы получаю после своих курсов Родить Легко – хочется рожать, становится не страшно.

А вот находиться в образе оказалось совсем не моим. Показательный момент: мне всё время давали роли героинь и красавиц. Я себя такой, разумеется, никогда не ощущала, особенно после «комплиментов» мамы на тему моей блеклости и невзрачности. И понятно, что по поводу своих внешних данных оставалась более чем скромного мнения. Когда меня ставили на роль очередной роковой красотки, не знала, куда деваться. Чувствовала себя неуютно, не понимала, как говорят, как двигаются уверенные в себе красавицы – а это должно идти изнутри.

Но однажды, когда требовалось представить какую-то самостоятельную работу, мы с напарником выбрали рассказ Андрея Битова, героиня которого, девочка-люмпен, почти бомж, пытается познакомиться с привлекательным юношей. И тот, поначалу толком не разглядев, так как дело происходит поздним вечером в какой-то тёмной арке, проявляет к ней интерес. А потом, когда светлеет и становится понятно, что девочка замызганная и неопрятная, хочет от неё избавиться, но та уже прилипла к нему.

Вот эта роль села на меня как влитая, в ней я выглядела полностью органично. Педагоги восторгались: «Инна наконец раскрылась, как здорово!» Никто из них так и не понял: это отнюдь не означало, что я раскрылась как актриса – нет, просто случилось точное попадание в самоощущение, совпадение образа с реальностью.

Наверное, это стало моей единственной по-настоящему хорошей ролью.

Глава 14

Про пену

После одних красивых, сильных родов девочка на прощание неожиданно выдала:

– А отдельное спасибо – за то, что ты за всё время ни разу не сказала «маточка», «схваточка» и «малышик»…

Вот, оказывается, чем ещё можно испортить впечатление от родов! Поди догадайся, что именно нужно каждой конкретной женщине. Для кого-то приходится выступать в роли нежной мамы, другой – опорой для давшей слабину силы воли, а кому-то нужно иметь рядом сурового друга, который строго велит утереть сопли и не сметь раскисать.

Сначала меня это просто позабавило, но благодарность запомнилась. Задумалась: а случайно ли я так не говорю? Какие смыслы и подтексты заложены в подобных уменьшительно-ласкательных формах?

В рассказах многих специалистов, помогающих в родах, часто встречаются умилительные определеньица: маточка сделала схваточку, помассировали спиночку, понюхали аромамаслице, шеечка раскрылась, долгожданный малышик выплыл в наши нежные рученьки – вот какие мягенькие родики!

Очевидно, что женщину хотят утешить: мол, всё будет не так страшно. Пугает же слово «схватка»! Представляется какой-то бой, рычание и кровавое мясо… Кто нападает? Конечно же, роды – кусают бедную женщину, хотят сожрать её.

Рожаю с молоденькой девочкой, самое начало, раскрытие небольшое. Слышу: на каждую схватку она громко и даже немного воинственно звучит (так говорят акушерки о звуках, которые издаёт женщина в родах). Звук при этом какой-то нарочитый, а не органичный и утробный, как бывает, когда роды уже в разгаре.

Послушала её «пение» и вот прямо чую – что-то она не то делает:

– Давай-ка попробуй всю ту энергию, которую ты со звуком выбрасываешь в потолок, направить вниз, внутрь и тссс… Тихо…

Послушалась, попробовала. И пошло раскрытие.

Роды прошли прекрасно. Через пару часов обсуждаем процесс и её странные звуки. И тут муж насмешил:

– Инна, я её сдам! Она тебе изменяла!

– ???

– С другими курсами!

И там её, оказывается, научили: «Представляй схватку драконом и не робей! Вот он набрасывается, а ты выставляй кулаки и звуком транслируй – ууууууууу, не боюсь тебя!!!»

Суть та же: схватка – это боль и страх, спасайся кто как может, а производит её злая матка, которая гонит плод, не жалея бедную девочку… И помогающие в родах хотят сгладить эти суровые понятия, свести их в восприятии женщины до миленьких таких штучек, безобидных пустячков.

Или совсем убрать из лексикона: слово «боль» мы не произносим, «матка» – по возможности избегаем, а схватку именуем исключительно «волной» (впрочем, тут я соглашусь, так как схватка действительно имеет структуру волны, и это гораздо лучше «схваточки»).

Получается, что и здесь, за всеми этими смягчениями, скрывается глубоко укоренившееся мнение, что роды – это мучение и страдание. И все хотят женщину как-то спасти: система – с помощью анестезии, естественное акушерство – травами, ароматами и прочим арсеналом в том же духе.

Лично мне путь к тому, чтобы роды не стали «адом», видится через уважение к серьёзности момента.

Вспомните, с каким почтением мы относимся к уходу человека в мир иной. Об этом говорят все религии и философии, в этом мы видим бесконечный поиск смыслов и себя в подлунном мире – экзистенциальное таинство, метафизическая глубина которого не вмещается в наши умы.

Почему же мы порой так неуважительно, обыденно относимся к приходу в этот мир? Разве в рождении человека нет тайны?

Сперматозоид плюс яйцеклетка, деление и дифференциация клеток, эмбрион, плод, сроки, приятные покупки, коляски, кроватки, одёжки, и уж как-нибудь да родим – главное, чтобы здоровый, маточка, схваточка, эпидуралочка и «никто от нас беременным не уходил», как любят шутить в роддоме. А потом – младенец. Всем всё понятно. Никакой мистики!

Только вот на фоне приятных хлопот в ожидании радости обретения ребёнка как-то неуместно затесалась эта нелепая родовая боль, которая всё портит и заставляет что-то придумывать. Отсюда повсеместное – а в системе ОМС практически тотальное – применение эпидуральной анестезии в родах. Путь для осознанных – рожать природно, но как-то перетерпеть.

А если посмотреть на роды более пристально и попробовать вникнуть как в волшебную тайну мироздания? Изучить до подробностей и нюансов. Не упрощать и не скрывать – тем более всякой пошловато-сомнительной милотой – мощные смыслы. Покопаться: отчего не корчатся в «родовых муках» братья наши меньшие?

Постичь роды как чудо и загадку, достойные изучения.

Глава 15

Депрессия, будущий секс-символ и церковь

Следующий год после того, как я ушла от Андрея, тянулся будто в тумане.

Всю свою жизнь я выстраивала вокруг него – в нашей дворницкой квартире, где вместе с нами обитали, творили и веселились множество талантливых, интересных людей. И всего этого я в одночасье лишилась.

Жила или одна, или с подружками, иногда по трое в одной съёмной комнате. Училась, порой даже крутила мимолётные романчики с институтскими парнями. И продолжала думать, что я – тощая, бледная, никому не интересная моль. Несмотря на то, что я пользовалась популярностью у противоположного пола – и не только студентов, но и преподавателей, – это никак не влияло на мою самооценку. Казалось, что их ухаживания – какая-то случайность, что меня просто не слишком внимательно разглядели.

Внутри было пусто, холодно и сиротливо, и случайные встречи не заполняли это пространство. Я чувствовала себя брошенной, даже, скорее, выброшенной из жизни, как ненужная вещь.

Потом образовалась некоторая лазейка, намёк на выход. Я тогда делала курсовую работу по письмам Марины Цветаевой к мужчине её несбывшейся любви. Читала и учила множество её стихов и прозы. И вдруг увидела красоту в страдании… Сначала я, как человек, травмированный расставанием, испытывала естественные в подобные периоды душевные муки. Но потом подумала: а ведь страдание – это же так красиво! И с удовольствием в него погрузилась. С такой, по-цветаевски депрессивной, трагически возвышенной атмосферой внутри. Примеряла на себя её образ и даже подумывала об аналогичном финале…

Одним промозглым осенним вечером, когда я возвращалась домой, на меня напали. Рубеж российских восьмидесятых-девяностых. Разруха, нищета, беззаконие, уличный беспредел и беззащитность. Остановилась машина, оттуда выскочили трое мужчин и стали затаскивать меня в салон – понятно, зачем и что они собирались со мной сделать. Я сопротивлялась как могла. Хотя что может хрупкая девушка сделать против трёх здоровых мужиков…

Самый центр Москвы, сто метров от станции «Арбатская». Рядом оживлённая дорога, ходят люди. Стали смотреть, останавливаться: это меня и спасло. В какой-то момент, поняв, что привлекли слишком много внимания, насильники бросили свою несостоявшуюся жертву, прыгнули в машину и уехали. Но перед этим один из них – от досады, что не вышло, или просто так – изо всех сил ударил меня кулаком в ухо.

Я потеряла сознание. Очнулась, когда какие-то молодые люди, почти подростки, поднимали, отряхивали и усаживали меня, прислонив спиной к решётке ограды. Расслышала сквозь мутную пелену расплывающейся реальности:

– Смотри, какая она красивая… Как мадонна.

Кое-как придя в себя, я на дрожащих, подгибающихся ногах еле добралась до дома. И надолго слегла с сильнейшим сотрясением мозга.

Как-то мне звонит из ГИТИСа моя однокурсница Лена, чтобы узнать о самочувствии:

– Ой, тебя тут один парень тоже подбодрить хочет!

Мимо проходил Володя Мишуков. Мы были знакомы, но шапочно – он учился на параллельном курсе, мы знали о существовании друг друга и как кого зовут, но не более того.

Лена передала ему трубку, он расспросил о здоровье и предложил меня навестить. Я всё время сидела дома, почти не вылезая из кровати, и сказала – да, приезжай.

Володя притащил сетку осенних яблок (стоял октябрь), и мы долго разговаривали. На следующий день он приехал опять, и на следующий тоже… И снова, как с Андреем, буквально через три дня стало понятно: вот оно, наше общее. У нас закрутилось – мы стали встречаться.

Я в ту пору, устав скитаться по убогим съёмным комнатушкам (с наглухо неадекватными, как правило, хозяевами), пыталась собрать документы для обмена. От мамы осталось «богатое» наследство – столь же убогая комнатёнка в насквозь прогнившем дощатом бараке послевоенной постройки, который вскоре снесли, выдав мне ордер на крошечную однушку в свежесляпанной посреди чистого подмосковного поля панельной многоэтажке.

Когда мне снова пришлось искать жильё, Володя предложил перебраться к нему: они с мамой и средним братом жили в трёшке на Варшавке, а комната брата, переехавшего к своей женщине, пустовала. Я согласилась и перед самым Новым годом перевезла вещи в показавшуюся роскошной квартиру, где мне выделили нормальную, «неубитую» комнату с приличным ремонтом и безо всяких насекомых.

И всё бы ничего, не окажись у Володи параллельных отношений. Однажды, вернувшись домой, я столкнулась с незнакомой девушкой, жаловавшейся на что-то Володиной маме.

– Инна, познакомься, это Наташа.

Сначала я не поняла, кто это. А потом выяснилось, что именно от неё, проведя до этого несколько лет вместе, Володя ушёл ко мне. И плакалась она тогда его маме именно на их разрыв.

Володя меня уверял, что всё в прошлом, но Наташа появлялась и появлялась, Володя исчезал и исчезал – понятно куда и зачем. Говорил, что он, как натура творческая, мечется, что не может так сразу порвать с девушкой, которая его любит и столько лет была рядом. Последней каплей послужил букет моих любимых тигровых лилий, который Володя принёс домой, а потом подарил Наташе. Уже в апреле я решила прекратить наши отношения, оставшись в качестве обычного квартиранта. Володя предпринимал периодические попытки всё вернуть, но я ему уже не верила.

Ещё в период развода с Андреем у меня на нервной почве возникли серьёзные проблемы с желудком, а тут обострились. Как-то в мае пошла к новомодному американскому целителю – «железный занавес» на глазах ржавел и осыпался, и через первые бреши в границах разваливающейся империи начали просачиваться всякие шустрые личности.

Целитель оказался протестантским миссионером. Холёный, дивно белозубый мужчина в отличном костюме громогласно вещал со сцены забитого разношёрстной публикой стадиона об Иисусе: как он всех любит и как всех спасёт. А напрочь разочаровавшиеся в официальной идеологии люди, утратившие привычные ориентиры, жадно ему внимали… Стильные штатовские музыканты исполняли заводные песенки под гитару на соответствующие темы. Кругом бродили мутные личности с горящими глазами, периодически возглашавшие: «Иисус любит нас!», «Господь пришёл лично за тобой!»

Я сидела, с трудом сдерживая тошноту от происходящего. Оно казалось мне – начитанной студентке, одухотворённой высоким искусством, – отвратительным. Но сквозь всё это безобразие меня вдруг пронзило жуткое чувство потерянности и страстное желание, чтобы меня любили. И это неожиданно совпало с вектором общего запроса несчастных, разуверившихся и брошенных людей вокруг. И церковь – не такая, вопящая на стадионах, а как идея – представилась тем самым местом, где меня могут полюбить.

Ко мне подходили какие-то люди с добрыми глазами, говорили: «Тебя любят!» А я ведь никогда такого не слышала… Их слова вскрыли панцирь одиночества, обнажив огромную дыру в душе, и в неё бурным потоком хлынули слёзы. Я прорыдала на том стадионе часа три – лацканы плотного шерстяного пиджака промокли насквозь. Потом приятный молодой парень сказал: «Не плачь! Приходи к нам. У нас все любят друг друга!»

Так я стала прихожанкой протестантской церкви, с головой погрузившись в религиозную жизнь, в служение. Пыталась смириться, когда её эстетика или какие-то проявления мне не нравились. Там говорили, что Бог являет собой всеприятие: он не взирает на лица, на внешность – и это тоже очень попадало в меня. Казалось, что здесь меня наконец-то будут любить любой: так, как должна была любить мать.

Там часто встречались хорошие люди, действительно хорошие. Там никто не вымогал (как это бывает в сектах) ни денег, ни квартир, ни иного имущества.

Мы собирались по домам, читали Библию, я отучилась в библейской школе и до сих пор помню наизусть многие места из Писания. Все накопившиеся во мне вопросы находили ответы.

Не могу сказать, что была каким-то фанатиком. Но я искренне верила в то, что делаю: пообещала Богу добрую совесть, раскаялась в своём блуде, потому что мне сказали, что любые отношения вне брака – блуд. Раскаялась в прочих грехах.

Раскаивалась и очищалась.

Глава 16

Про шейминг, толерантность и недостаток позитива

Социальная сеть инстаграм, существенно изменившая саму идею интернет-коммуникации, появилась где-то на заре десятых. Я в ту пору ни о какой «сетевой» жизни и не думала: семья, учёба, начало работы в акушерстве. Об инстаграме, конечно, слышала, но не более того.

И с отставанием в несколько лет от модного тренда завела свой аккаунт только в 2017-м. Да и то, признаться, под некоторым напором окружающих – прежде всего собственных детей. Долго пыталась объяснить им, что ничего в этом не смыслю и вообще не понимаю, зачем это. Но в итоге пришлось сдаться…

Сначала просто не представляла, что там нужно делать. Редко и бессистемно выкладывала какие-то трогательные фотографии и краткие заметки – в основном информационного характера.

А потом вдруг осознала: да это же трибуна, медиаресурс! С помощью которого я могу донести свои идеи отчаянно, на мой взгляд, нуждающемуся в этом обществу. Не оттого, конечно, что я вся такая гениальная и волшебная. А потому, что социум, не ведая что творит, собственными руками разрушает краеугольный камень нормального мироустройства – возможность правильного появления человека на свет.

Сначала осторожничала, конечно. Смягчала выражения, старалась обходить стороной какие-то острые моменты. Но постепенно перестала: иначе в чём смысл? Что, конечно, нравится далеко не всем.

Тема деторождения – одна из наиболее болезненных и табуированных. Честные высказывания и объективные оценки поднимают волну негодования, даже если ничего особо критического не прозвучало – что наглядно продемонстрировала история с одним моим текстом.

Однажды, на премьере документального фильма обо мне «Переходный возраст» режиссёра Елены Кондратьевой, мы пересеклись со знакомой журналисткой. Поболтали, поделились впечатлениями, я, как обычно, завелась и прочла целую лекцию о родах. После чего получила предложение записать вышеизложенное для журнала Psychologies – известного онлайн-издания, специализирующегося на темах отношений, секса, здоровья и всего с этим связанного.

Статью под названием «Как преодолеть страх родов» я написала довольно быстро и отправила в редакцию. Там кратко изложила всё, о чём пишу в этой книге и говорю на своих лекциях: про гипертрофированную боязнь процесса, об опасности кесарева сечения без каких-либо показаний, дала практические советы, как готовиться к родам и т. п.

Потом, закрутившись в потоке дел, лекций, приёмов и родов, о статье благополучно забыла. Вспомнив ближе к лету, поинтересовалась: наверное, уже вышла?

И получила ответ – извини, опубликована не будет. Руководство сочло текст неприемлемым с точки зрения толерантности, определив его содержание как шейминг: женщина, боящаяся родов, может счесть себя ущемлённой и подвергнутой незаслуженным упрёкам! Мол, страшиться и не хотеть естественных родов, всячески их избегая, – священное право женщины, мы обязаны уважать его и ни в коем случае не должны допускать давления…

Не люблю рассуждать о толерантности (с приставкой «псевдо»), до чего она может довести и куда катится этот мир. Но когда редакторы Psychologies зарубили мою статью – мол, её содержание может кого-то обидеть, – я сильно удивилась. Вроде бы перечислены простые и очевидные – если не всему, то хотя бы акушерскому сообществу – истины. Ни манифестов, ни революции, ни бунта против системы.

Полагала, что, по сути, поддерживаю Всемирную организацию здравоохранения! Некоторое время назад ВОЗ констатировала радостный энтузиазм, с которым мир кинулся делать кесарево (более восьмидесяти процентов всех родов в Бразилии, более семидесяти в Японии и т. д.) и обнаружила, что человечество таким образом приступило к разрушению окситоциновой системы собственного генома. После чего ВОЗ призвала: давайте снижать число кесаревых! Потому что их стало пугающе много.

И Мишель Оден начал говорить – давайте уже что-нибудь с этим делать! Оттого что миру вдруг показалось: кесарево – так просто, быстро, легко, незатратно… И тогда неравнодушные, осознав, что так нельзя, сказали: «Давайте будем стремиться к естественным родам! Может, природа не зря изначально задумала именно так?»

Казалось, что я озвучиваю мнение, поддерживаемое ВОЗ и Оденом. Что пишу очевидные, банальные вещи: нужно всего лишь избавить женщин от страха, даже не всех – большинство, и тогда они (возможно!) хорошо родят. Когда же и в этом усмотрели нетолерантность, я была не на шутку озадачена. А когда выложила статью в инстаграм, пришлось признать: редакция Psychologies, пожалуй, проницательнее меня…

Оказывается, боль и гнев подавляющего большинства прошедших через кесарево сечение настолько сильнее, глобальнее всяких пониманий, настолько слепо и яростно сметают всё на своём пути, что поневоле задумаешься – почему эти женщины так болезненно реагируют? Ведь никто не говорит о них ничего плохого!

Впрочем, чему удивляться? Вполне закономерно…

Отклики на мои публикации порой довольно категоричны и эмоциональны: «В ваших постах не хватает оптимизма, который так нужен беременным!», «Вы постоянно поливаете врачей грязью!», «Делаете благое дело, и читать вас интересно, но неужели я, работая столько лет в роддоме, делала всё не то и не так?», «Очень обидно пишете про акушерок, не все мы такие!», «Вы описываете роддом как ГИСТАПО!» (Орфография автора.)

Любой публичный ресурс более или менее популярного человека не обходится без подобных отзывов. Но я стараюсь оставаться частным лицом. Со своим мировоззрением, местом в профессии и мнением о происходящем в сфере деторождения. Ключевые слова здесь – «частное» и «своё». Вот только для многих я выступаю в роли некоего радио, которое вещает что-то непривычное, неправильное. А им нужно, чтобы «правильное»: то, что они ожидали, что их успокоит или порадует.

Представьте, например, публикацию всем известного Ильи Варламова – в городе N построили на бюджетные деньги уродливый, некачественный и никому не нужный мост. И он выскажет по этому поводу всё, что думает, без обиняков. Ещё и добавит: «Деньги распи…ли чиновники». И вот начинается: «Вы всех чиновников поливаете грязью! А среди них немало порядочных!» Конечно, поливает. Но (внимание) не всех!

Вот и мне удивительно: сколько хорошего, тёплого пишу о докторах, которых с благодарностью называю «нашими», с которыми рожаю, кому доверяю. Но, как только обозначу ситуацию, где врач ведёт себя жёстко, несправедливо, непрофессионально – оказывается «не то». Это, мол, огорчит беременных! И акушерский аккаунт должен существовать, чтобы исключительно светлыми, благостными рассуждениями настраивать на «счастливое рождение долгожданного малыша»! Какое, мол, имеете право? К слову, большинство моих невесёлых историй – давние, когда работала очень много и с самыми разными докторами. А потом как-то выделились свои.

Такая же, вечно острая тема – кесарево сечение. В массе публикаций высказана моя простая и чёткая позиция по этому поводу. А именно: правильнее, полезнее и здоровее рожать естественно. В случае же обоснованной (и это принципиально важно) необходимости предпочтительнее сделать кесарево, чем рожать медикаментозным путём. Но каждый раз формулировку «максимум гормональных ресурсов ребёнок получает в естественных родах» кто-нибудь обязательно прочтёт как «вы недомать, а ваш ребёнок неполноценный». Я подобного никогда не писала!

Видела как-то прямой эфир доктора одного известного роддома, откуда очень немногие уходят без кесарева. На вопрос, надо ли готовиться к родам, он отвечал позитивно и возвышенно:

– Главное – вера! Мы разучились верить… (Так и хотелось, утирая скупую, но изрядно горькую слезу, добавить: ага, и перестали лазать в окна к любимым женщинам.) Не нужно ни к чему готовиться и засорять голову информацией. Главное – верьте мне! И в то, что всё у вас и у ребёнка будет хорошо. Вера в хорошее – вот в чём успех родов. И уже со второй половины беременности всё время разговаривайте с малышом, настраивайте и его на хорошие роды.

Краткий перевод с врачебного на русский: не пытайтесь разобраться в составляющих одного из главных событий своей женской жизни, чтобы доброму дяде доктору было проще развести вас на всякие медицинские вмешательства!

Не владею общероссийской статистикой по качеству родов, более того – реальные данные принципиально недоступны. Есть основания полагать, что многие показатели изначально «подкручиваются» под желаемый результат. Впрочем, можно зайти на любой «мамский» форум и почитать отзывы. Вдруг это добавит кому-то оптимизма…

Я на своём месте делаю то, что считаю нужным и честным. Я не пытаюсь воевать с системой. Но имею образование, опыт, мировоззрение и кое-что понимаю в вопросах деторождения. Я готова рассказать беременной, что делать и как чувствовать себя в родах, как найти место и адекватных профессионалов, которые не испортят, не вмешаются грубо, а сделают свою работу максимально корректно.

Я не способна выиграть войну, смешно и нелепо даже думать о чём-то подобном. Но я могу быть тем партизаном, который незаметно подберётся к прущему напролом многотонному танку. Вот только совсем не для того, чтобы героически погибнуть от взрыва засунутой в гусеницу связки гранат! А чтобы тихо отвинтить нужную в хозяйстве запчасть или слить немного топлива. Иными словами – изъять ресурс, который будет пущен на пользу дела. Чтобы роды стали днём счастья в женской жизни. Чтобы дети пришли в мир правильно.

Хорошие роды, как Земля на древних картах, покоятся на трёх китах: на готовности и умении самой женщины, на её природных физиологических возможностях и на ряде внешних условий, прежде всего уровня окружения. Одним из них и занимаюсь я: подготовкой той самой головы, которую нужно зачем-то отключить в родах.

Можно, конечно, рассказывать только о красивых удачных родах и размещать счастливые отзывы родивших со мной. И будет не блог, а пряничный рождественский домик – как у многих акушерок и ведущих курсов. Да и книга получилась бы такой же. Но это не мой путь.

Всё, что я говорю и пишу, – акушерская документалистика.

Глава 17

Раскаяние, страшный грех и беременность

В июне я наконец обменяла свою недоразвитую подмосковную однушку на крошечную комнатку в коммуналке на Арбате. И в июле, когда Володя уехал в Крым, перевезла вещи в своё – наконец-то – собственное жильё в Москве. И тоже укатила в Крым с новой подругой из церковных.

Вернувшись и не обнаружив меня в квартире, Володя продал флейту благородного дерева в большом красивом футляре, чтобы купить билет, и снова примчался в Коктебель – сделать мне предложение. Я посмотрела на него – такого внезапного, такого артистичного, такого сиюминутного… И недвусмысленно дала понять, что не верю ему. Пару дней он ходил за нами с подругой по пятам, а потом исчез.

Я, само собой, переживала. Но собралась, сконцентрировалась и не позволила себе страдать. Меня ждали Бог, молитвы и служение. Покаявшись и очистившись при вхождении в лоно церкви, я твёрдо намеревалась блюсти чистоту и в дальнейшем – настоящую, как мне тогда представлялось, христианскую, согласно заветам и наставлениям.

Однажды в церковь принесли двухмесячного младенца на благословение. Все поднимали руки, желали ему хорошей жизни, здоровья, добра: такая общая усиленная молитва за ребёнка. Он выглядел очень хорошеньким – с живыми, ясными глазками, с любопытством вертел головкой, рассматривая окружающих.

И вот тут меня накрыло. Пронзило осознание того, что я натворила, сделав аборт. Я распорядилась чужой жизнью – нового человека, которого уже никогда не будет.

В тот момент я поняла, что такое настоящее покаяние. Это не когда ты завязал себя в узел и жёстко ограничил во имя какой-то цели. Настоящее покаяние – когда ты уже не способен представить, как это в принципе можно сделать. Как будто прожигает огнём. И ты понимаешь: что бы ни случилось, в каких бы сложных обстоятельствах ни наступила беременность – ты больше не сделаешь такого ни-ког-да.

Минуло несколько месяцев. После Нового года Володя пришёл и снова попросил выйти за него замуж. Его лицо выглядело иным, обновлённым: я увидела в нём перемены, отчаяние и решимость. Несмотря на то что нас очень тянуло друг к другу, я тоже стала другой. Воцерковленной, с новым пониманием того, что такое отношения мужчины и женщины.

В церкви я, разумеется, поделилась произошедшим: мы обязательно обсуждали все существенные события в кругу общины. И мне напомнили, что как любые отношения вне брака – грех, так и брак с мужчиной вне церкви – тоже грех. Затащить Володю в протестантство возможным не представлялось, хотя я его умоляла об этом.

И оказалась на распутье: две стихии тянули меня в разные стороны с одинаковой силой…

Регистрация нашего брака обернулась сплошной нервотрёпкой. Свадьбы как таковой у нас не было, мы явились в загс вдвоём, в обычной одежде. И где-то под лестницей, за обшарпанным деревянным столом, нас буднично, второпях расписали. Выходя на улицу, я ожидала, что меня сразу же разразит гром или кирпич упадёт на голову – ибо связывать жизнь с мужчиной не из церкви есть грех… Но ни грома, ни кирпича, ни иных проявлений божественного гнева не последовало.

Мы пришли домой, еле осилили бутылку вина, съели большую тарелку селёдки «под шубой», которую я приготовила по случаю документальной регистрации отношений. И стали мужем и женой, единой душой и плотью.

Володя говорил, что наш брак – в его официальном, внешнем, смысле – ничего не изменит. Что мы останемся такими же, и какая-то бумажка с печатью на гербовом бланке государственного образца в принципе ничего не значит.

А я понимала только, что мы очень разные. Он актёр, творческий человек, с соответствующим образом жизни (профессионально заниматься фотографией, вознёсшей его на волну успеха и сделавшей одним из лучших фотографов России, Володя станет чуть позже). Сознавая все соблазны и вольности актёрского существования, я не ждала от него особой верности. Полагала, что по-настоящему, осознанно верными могут быть только церковные, «правильные» мужчины (что оказалось неправдой). И думала: если, как говорит Володя, ничего не изменится – значит, он останется свободен. Мужчина вне церкви может позволить себе всё что угодно и никому ничем не обязан.

Поэтому, когда через три месяца случилась задержка, я страшно испугалась. Ждала от второго мужа такой же реакции, как и от первого. Думала, что он скажет: о чём ты? какая к чёрту беременность? избавляйся от ребёнка! И, понимая, что аборт больше не сделаю ни за что, мысленно готовилась снова оказаться одной. Предполагая, что Володя может даже остаться ещё на какое-то время (до тех пор, пока из стройной девушки я не превращусь в непривлекательную корову), но потом всё равно бросит.

Несколько дней прошли в сильном взаимном напряжении. Володя тоже выглядел ошарашенным. Но это оказалось обычной задержкой, мы расслабились. И самое главное – не прозвучало ничего из того, что я ожидала. Реакция была другой: пока до конца не ясной, но определённо не отторжение.

Я выдохнула. Успокоилась и постаралась впустить в себя новое, непривычное ощущение – чувство надежды на то, что меня не бросят. Ну или хотя бы не сразу…

А через месяц забеременела уже по-настоящему.

В чём Володя оказался невероятно прекрасен, так это в отношении к моей беременности. Он не то что не думал насчёт её прерывания – он находился в полном кайфе от неё. Его восхищали все происходившие во мне изменения. Они вызывали у него самый настоящий, неподдельный восторг.

Я боялась, что после родов на животе останутся безобразные складки. Будучи всю сознательную жизнь спортсменкой, легкоатлетом-стайером, я страшилась изменений, опасаясь превратиться в бесформенную, расплывшуюся тушу. Поэтому каждый день качала пресс, занималась, не бросала упражнений. И мои усилия дали отличный результат, но сейчас не об этом.

Володя меня любил, и мой растущий живот, моя наливающаяся грудь казались ему прекрасными. Всё это стало нашим общим, я не ощущала себя одинокой. Благодаря мужу видела себя красивой в беременности, чувствовала себя любимой.

Именно тогда Владимир Мишуков впервые взял в руки фотоаппарат и сделал дебютные фотографии. Потом он много раз рассказывал в интервью, что стал фотографом, поразившись красоте моей беременности. Могу сказать, что я действительно здорово выглядела – в этом легко убедиться, задав соответствующий поиск в сети. Кроме веса плода, не прибавила ни грамма. Даже похорошела: беременность разбудила дремавшую во мне женственность. И я вновь начала самой себе нравиться.

Возможно, если бы рядом находился другой мужчина, я воспринимала бы всё не так, под иным углом. А тут стала смотреть на себя глазами восхищавшегося мной Володи.

И очень ему за это благодарна.

Глава 18

Про законопослушных новорождённых

На приёме пара. Муж – иностранец, но довольно хорошо говорит по-русски, несмотря на сильный акцент. Не так давно расписались в одном из московских загсов, идёт тридцать пятая неделя беременности. Занимаются на моих курсах, общаемся на предмет сопровождения родов.

И вот какое наблюдение прозвучало из уст человека, со стороны взглянувшего на привычную нам процедуру:

– Удивительно устроен у вас обряд регистрации брака. Большой красивый зал, колонны, золото, всё празднично и торжественно. А во главе, как самое важное на этом мероприятии лицо, находится какая-то старомодная, не очень красивая, зачем-то густо накрашенная и совсем неискренняя женщина. Мы же будто пришли у неё что-то просить, стоим словно провинившиеся школьники перед директором… И ваше государство вроде как снисходительно разрешает нам быть вместе: ладно уж, живите! Наши гости так вообще где-то сзади, мы их не видим, стоят как шеренга безмолвных солдат.

(Я вспомнила наших тёть с начёсом и красной лентой через плечо во дворцах – слово-то какое! – бракосочетаний… Как мы всей компанией еле сдерживали смех, когда я первый раз выходила замуж. Трудно было нормальному молодому человеку не расхохотаться от этих казённых текстов и звенящего металлом официального голоса, который вроде и произносит что-то про любовь, но по интонации как некролог. Правда, это происходило давно, казалось, сейчас всё должно измениться. Но и здесь наш вечный совок никуда не делся.)

– У нас всё совсем по-другому: в центре торжества – молодые, все на них смотрят, любуются, и они смотрят на своих гостей, все обмениваются радостью и… как это… вот вы говорили на лекции…

– Окситоцином.

– Да-да, окситоцином! Новое слово для меня, теперь и его буду знать по-русски. Так вот, сбоку, в сторонке, маленький столик, и там совсем тихо, незаметно сидит представитель власти, администрации, чтобы выполнить формальности. У нас подчёркивается, что государство для человека, но не человек для него. А из того, что я понял про вашу родильную систему – там всё такое же, как и во время официальной части свадьбы.

Точная аналогия неожиданно остро кольнула, попав в болевую точку. Повеяло какой-то тоскливой безнадёгой… Неужто наша извечная судьба – служить материалом для системы?

Мы проживаем свою молодость, влюбляемся, рожаем детей, уверенные, что это наша, личная, единственная и неповторимая жизнь! А насколько она наша? Что мы действительно решаем?

Мы можем даже жить вместе, не расписываясь и не оповещая госорганы: так и так, мол, простите, любовь у нас. Но протокол не разрешает выбрать, как родить своего ребёнка. С какой стороны ни ткнись – везде несвободен.

Рожать дома? Будет наказан помогающий в домашних родах медик.

Хочешь рожать с партнёром? Не факт, не факт. Или у него нет мазка на ковид (про значительную долю ложных результатов которых все отлично знают), или он просрочен, или в процессе готовности – и поди попади в трёх – пятидневный срок его годности при ПДР плюс-минус две, а то и три недели! Про прививку от кори опять же не забудьте…

Хочешь отходить разрешённые всеми учебниками сорок две недели? Доктор, не желающий спорить с протоколом, вправе разорвать контракт.

Всем понятно, что роды идут к кесареву сечению? Нет! «Пока сердце позволяет», испробуют всё, чтобы родить нижним путём: её величество статистика страдать не должна! А что ребёнок от этого может пострадать, и в каком объёме, – остаётся за скобками.

Ситуация из практики: в сорок две недели женщина соглашается на родовозбуждение, а именно – на прокол плодного пузыря. Вмешательство, конечно, нежелательное (если всё и так идёт хорошо), тем не менее грубым не является – пузыри и сами рвутся на разных этапах родов, появление на свет «в рубашке» скорее исключение. Но схватки не начинаются.

По протоколам в таких ситуациях через шесть часов положен искусственный окситоцин «по схеме», с постепенным увеличением дозы. То есть все долгие часы родов пройдут на капельнице, а ребёнок получит только синтетические гормоны, которые ничего из положенного ему в родах природой не дадут. А возможно – даже отнимут.

Женщина советуется с мужем, капельницу решают не ставить. Ребёнок мужа от первого брака серьёзно пострадал в медикаментозных родах, и теперь они принимают правильное, на мой взгляд, решение уйти на операцию, раз уж естественно не складывается.

Но не тут-то было! Аргументы доктора: если вы согласились на амниотомию, значит автоматически (!) согласились и на всё остальное – ваши роды теперь полностью в руках системы…

Вот он, воздух свободы и прав человека, которым почему-то всё никак не удаётся подышать! Как в анекдоте застойных времен, стремительно обретающем вторую жизнь:

– Так я имею право?

– Имеете.

– Так я могу?

– Нет, не можете.

Я всей душой, всей профессиональной честностью против нелепых кесаревых сечений, сделанных только потому, что кому-то (женщине или доктору, а то и обоим сразу) лень рожать. Естественные роды занимают гораздо больше времени и сил, чем часовая операция.

Но я точно так же против позиции «снижаем число кесаревых сечений любой ценой!». Потому что эту цену приходится платить ребёнку – лишаясь части своего здоровья в виде доли изначально данного природой ресурса.

Когда я на практике, ещё стажёркой впервые попала на сутки роддомовского дежурства – получила сильнейший шок. В происходящее просто не верилось. Казалось: дайте автомат, всех расстреляю! Но мне тогда особо «подфартило»…

Потом увидела и совсем других работников роддома – добрых, простых, без издёвок и жестокости: в рамках системы они всегда где-то остаются. Но всё равно система напоминала армию – как повезёт, какой командир попадётся, какой солдатик выживет.

Система не рассчитана на человеческое. Она про другое: про законы, протоколы, правила, стандарты. А роды – тёплое, окситоциновое, живое. Где системе (в идеале) нужно играть роль страховочного каната, используемого лишь в случае ЧП, какого-то серьёзного нездоровья. Иначе ломается всё то хрупкое, нежное, прекрасное, что сопровождает появление человека.

По официальным отчётам, в Москве лишь около двадцати процентов родов проходят без вмешательств. А с учётом факта, что синтетический окситоцин после рождения головки вообще нигде не фиксируется и вмешательством не считается (!), и того меньше. Как в приватной беседе поделился один доктор, по его личным наблюдениям совсем без искусственного окситоцина рожают от силы пять из ста. Вот вам и всячески декларируемое стремление системы к природным родам…

А ведь мозг женщины сразу после естественного рождения синтезирует самую большую из возможных в жизни человека дозу окситоцина, эндорфинов, дофамина и других «кайфовых» гормонов, передавая их ребёнку через пуповину (непересечённую, разумеется). Но кто-то решил: нечего новорождённому кайфовать! Жизнь – боль, привыкай с рождения!

И на этом протоколы не кончаются. Есть ещё правила – когда пересечь пуповину. А ещё – когда забрать с маминого живота на столик на осмотр. И когда заложить под веки антибиотик…

Мишель Оден говорит: «Веками человечество отрывало младенца от матери, чтобы лишить его чувств. Особенно чувства сострадания, нежности, эмпатии. Такой, напитанный материнскими гормонами, человек не сможет быть солдатом, не сможет, борясь за своё выживание, убивать…»

Но мы, слава богу, дожили до времён, когда можно «встать и выйти из ряда вон». И за это практически ничего не будет.

Мы с вами – почти все – поколение пересечённых пуповин. Никто не знает, для каких войн нас готовили. Никто не знает, чего ради этого нас лишили и какими мы могли бы стать.

Но сегодня у нас есть всё, чтобы наши дети были счастливее нас.

И мы не имеем права позволять кому-то отнимать у них эту возможность.

Глава 19

Сочинский волейболист и новосибирский очкарик

Когда я закончила седьмой класс, мама взяла меня с собой в отпуск, в Сочи. Мы снимали какой-то чуть ли не сарайчик, с трудом находили места на забитом телами отдыхающих пляже, под палящим солнцем выстаивали огромные очереди в столовые – такой вот стандартный советский отдых «на морях». Но другого мы не знали, всё это казалось нормальным, а уж степень моего персонального счастья тем более сложно представить: я с мамой! рядом! круглосуточно! Да хоть на Северный полюс…

Я познакомилась там с местным пареньком – высоким плечистым красавцем-волейболистом. Он стал за мной ухаживать, мы гуляли под ручку. Тогда я впервые в жизни поцеловалась по-настоящему. Его звали Андрей, а фамилия – Звягинцев. После того как мамин отпуск закончился и я вернулась к бабушке, мы с ним даже переписывались, обменялись несколькими посланиями. А потом всё заглохло: обычное подростковое увлечение, прекрасное именно своей краткостью и несерьёзностью. Но имя и фамилия запомнились.

Поступив в ГИТИС, я с жадностью и удивлением стала впитывать царящую там атмосферу весёлого творчества и вольного полёта мысли. Интересные, умные люди: забавные, оригинальные, сногсшибательно красивые или красивые своей некрасивостью.

И все они постоянно рассуждали о таланте – он являлся главной разменной единицей, тем, чем нужно гордиться. Юноша мог иметь самую нелепую наружность, девушка быть совсем не красавицей – но, если они обладали яркой харизмой, талантом, на внешность уже никто не обращал внимания. Главное – насколько ты оригинален, уникален, неповторим! Если человек талантлив, ему прощалось всё остальное.

Меня закружило в калейдоскопе впечатлений и событий.

На первом курсе мы поехали «на картошку», но пробыла я там недолго.

Плодоовощную продукцию собирали первые и вторые курсы. Парни со второго – уже все такие из себя артисты, деловые, важные – поголовно курили. Впрочем, и девушки тогда почти все курили. Артисты же! Стильно, модно, по-взрослому: такой вот шик советских времён.

И мне сказали, что надо курить – потому что круто. А мой организм категорически, на уровне инстинкта самосохранения, к курению не приспособлен. Пробовала, конечно (как и все, наверное): после нескольких затяжек натурально падаю в обморок. Попыталась и тогда, а вдруг получится? Затяжка, вторая – отрубилась. Все страшно перепугались и, сочтя меня совсем чахлой, отправили обратно в Москву. Но со второкурсниками перезнакомиться я успела.

И как-то на волне всеобщего интереса и жадной зависти к таланту пристала к парню с курса на год старше – кто у них самый талантливый? Мне ответили:

– Самый талантливый у нас Андрюха Звягинцев!

– Да ты что?! – говорю, – я же его знаю!

Думаю: вот это да, тот самый красавец-волейболист…

– Он такой высокий? – спрашиваю, – из Сочи, да?

– Нет, такой совсем не очень, из Новосибирска!

Через какое-то время я снова столкнулась в институтском коридоре с тем парнем:

– Привет! Познакомься, это мой лучший друг Андрей, ты про него спрашивала.

Смотрю на него – и сразу всё нравится. Такой интеллигентный, действительно невысокий, с умным взглядом и приятным голосом. Поболтали, а на следующий день вместе пошли на обед в столовую МГУ. Сидим за столиком, он очень внимательно смотрит, как я орудую ложкой:

– Мне так нравится, как ты ешь…

Смущаюсь.

На третий день знакомства мы взяли друг друга за руки – и замерли. Стало понятно – склеило. Напрочь, намертво. Долго молчали, как будто время остановилось.

Потом Андрей тихо спросил:

– Когда с тобой это случилось?

– Не знаю…

– Приедешь ко мне в гости?

– Да, приеду.

Он жил с другом Юрой, тоже из Новосибирска.

– Мы снимаем жильё вместе. Приезжай, я пойду спать на Юркино место – он уедет, – а ты будешь спать на моём.

Почему-то сразу представилась двухкомнатная, «благородная» квартира в сталинском доме с высокими потолками и рассохшимся, уютно поскрипывающим паркетом. В одной комнате живёт замечательный Андрей, в другой – замечательный Юра. Я приеду, мы будем долго разговаривать, пить чай на просторной кухне за круглым столом, а потом разойдёмся по разным комнатам и уснём – в тишине и покое старого дома. О дальнейшем как-то не думалось.

И через неделю после нашего знакомства я отправилась к Андрею в гости.

Весьма, мягко говоря, отдалённая окраина Москвы. Спальный район, густо утыканный стандартными блочными многоэтажками поры брежневского застоя – похлеще пресловутых хрущёвок. Оказалось, что они снимают совсем маленькую, от силы десятиметровую комнату, а в соседней комнате живёт хозяйка квартиры. Низкие, давящие потолки, стискивающие плечи коридоры, всё крошечное: ей-богу, будто для гномов строили… Засаленные стены, закопчённые – словно квартира отапливается печкой-буржуйкой – потолки.

В комнате еле помещалась полутораспальная кровать с обгрызенными неведомым чудищем ножками и продавленным матрасом, на которой Андрей с Юрой спали рядом. Письменный стол, маленький шкаф – и всё. Стены оклеены грязными, подранными обоями. Место Юры оказалось с краю, место Андрея – у стенки. Он пошёл в душ, а я сидела в этой убогой конуре и в ужасе думала: господи, куда я припёрлась…

Но потом вернулся Андрей. С которым казалось невозможным наговориться. Который уже тогда, в молодости, был бесконечно умным. Начитанным, образованным, потрясающе много знающим про кино, театр, литературу и прочие искусства. Он приехал покорять Москву интеллектуально сложившимся человеком, с чётким направлением и пониманием, чем станет заниматься, что искать, чем гореть и жить. И вся окружавшая бытовая убогость уже не имела никакого значения…

Мы практически не разлучались, всё время проводили вместе. Это было любовью – молодой, сильной, яркой. Когда Андрей говорил, я буквально смотрела ему в рот. Конечно, я тоже не выглядела дурочкой с переулочка, но уровень интеллектуального развития Андрея находился намного выше моего. Он читал мне, рассказывал, давал книги.

Сейчас уже мало кто помнит, какими сложными путями тогда добывались хорошие книги. Да и книг-то нынче мало читают – способы и виды получения информации кардинально изменились…

Книжные магазины в ту пору стояли забитыми сплошной партийной литературой и унылыми опусами живописателей социалистического реализма. Настоящие книги можно было найти в отделах обмена при некоторых магазинах: одни дефицитные издания обменивали на другие.

Но для подавляющего большинства читателей предметом вожделения служили всякие Александры Дюма, Морисы Дрюоны и прочие невероятно модные в те времена «историки». И человек легко мог обменять, предположим, «Сто лет одиночества» Маркеса на «Трёх мушкетёров», искренне полагая, что провернул выгодную сделку. Ещё книги добывали путём сдачи макулатуры: за двадцать килограммов старых газет и картонных коробок выдавали талон, на который можно было купить книгу, отсутствовавшую в обычной продаже.

Андрей весьма искусно менял разные детективы, фантастику и приключения на Кафку, Булгакова и тому подобное. Читал мне вслух, и мы могли так провести всю ночь. Многие рассказы Достоевского, Кортасара и Борхеса я не прочла, а услышала голосом Андрея. Я, затаив дыхание, слушала и впитывала. Открывалась, очень доверяла Андрею: полагаю, это тоже определённым образом меня сформировало.

Он читал очень хорошо, захватывающе, артистично – самые настоящие спектакли одного актёра. Несмотря на то что через пару десятилетий Андрей получит всемирную известность в качестве режиссёра выдающихся, сложных и глубоких фильмов, он был ещё и очень талантливым актёром. Андрею от природы несвойственна ни одна, даже малейшая фальшивая нота. Наверное, поэтому его сразу, со студенчества, безоговорочно признавали талантом. Он физически не мог, выходя на сцену, сказать что-то не так, с излишним пафосом, или «недотянуть»: всегда попадал на сто процентов. Это его удивительная данность, поразительный талант. У себя в Новосибирске Звягинцев слыл настоящей звездой. Но бросил всё, приехал в Москву и поступил в ГИТИС.

Он открыл мне Антониони, Феллини – мы смотрели их на вгиковских утренних просмотрах, в кинотеатрах такого не показывали. Увидели Бергмана, Андрона Кончаловского (жившего и снимавшего в ту пору в США и по этой причине в официальном прокате практически недоступного). Всё великое отечественное и зарубежное кино, к которому я прикоснулась, случилось с Андреем.

Что интересно – изначальное общее отношение к нему как к таланту по мере его постепенной миграции от театральной, академической манеры в сторону предельно естественной, современно-киношной, заметно менялось.

Звягинцев говорил: абсурд классической «театральности» состоит в том, что в реальной жизни обычные, нормальные люди свои чувства, как правило, скрывают. И если мы хотим, чтобы наше искусство походило на жизнь и отзывалось жизнью, то должны это учитывать. А в театре всё настроено на то, чтобы чувства выпятить, выкрутить на максимум, практически до лубка, в китч – так, как в жизни не бывает. И сам, разумеется, старался играть, творить именно так, ближе к жизни.

И это перестало нравиться педагогам. Они пренебрежительно называли его манеру «шептальным реализмом», говорили, что в театре это элементарно не звучит, что его не будут слышать в большом зале, что всегда нужно добавлять в речь и вообще в игру громкости. Так Андрей из признанного любимца и таланта постепенно превратился в выскочку, аутсайдера, отщепенца. Даже великий педагог Левертов, тогдашний преподаватель курса, стал к нему охладевать.

Изначально Андрей считал Левертова богом, а Левертов почитал за бога Андрея. Они обожали друг друга, Левертов хотел ставить на Звягинцева вампиловскую «Утиную охоту».

Они уже начали её репетировать, когда однажды Андрей на одном никак не дававшемся ему отрывке зашёл в творческий тупик и в сердцах сказал: всё, я отрывок бросаю. А Левертов этот вполне понятный, по-актёрски объяснимый эмоциональный жест ему почему-то не простил. Видимо, полагая, что говорить подобное педагогу, доверившему тебе роль Зилова, неприемлемо (этот персонаж в нашей театральной иерархии считается отечественным аналогом Гамлета).

Андрей тогда здорово разнервничался. Его партнёрша по спектаклю Анна Терехова (дочь Маргариты Тереховой) очень нравилась ему как женщина, и между ними возникла та химия, на которой можно построить отрывок. Но Аня ушла в декрет, и Андрею дали другую партнёршу, никак в этом смысле его не впечатлявшую.

Девушка действительно выглядела довольно странной. Актрисой она в итоге так и не стала: поступила в институт по блату благодаря папе-актёру. Вдохновиться там было решительно нечем, а просто «отрабатывать номер» Андрей не мог и не хотел, поэтому так и вышло. Это, если память не изменяет, происходило в конце третьего курса – к осени, на четвёртом, уже нужно брать дипломный спектакль.

Мы с Андреем поехали в Новосибирск, в гости к его маме. Там случилось замечательное приключение – мы на моторной лодке поплыли на остров посередине Оби. Нетронутый, дикий, полностью лишённый следов человека и цивилизации кусок земли, а кругом вода. Мы прихватили с собой ружья и ходили на настоящую охоту, Андрей тогда подстрелил утку из двустволки. И я тоже училась стрелять.

Впечатление от нашей вылазки осталось очень сильное. Однажды, лет через двадцать пять после этого, мы встретились с Андреем в одной компании, и я сказала: «А помнишь, как мы с тобой на острове ели жареную рыбу?» Он тут же бурно отреагировал: «Слушай, да! Точно. Лучшая жареная рыба в моей жизни!» Я тоже запомнила её, только что выловленную и тут же приготовленную на костре, как самую вкусную рыбу в моей жизни.

Мы тогда были наполнены любовью. И занимались ею на траве, на песке, забивавшемся во все места. Ходили с ружьями, потом опять падали в траву или на песок…

А утку Андрей подстрелил самым грустным образом: дробью ей снесло полклюва, нижняя часть оторвалась и повисла на честном слове. Утка успела спрятаться в болотце, но ей требовалось дышать, и птица время от времени робко высовывала голову с перебитым, кровившим клювом. Её, конечно, можно и нужно было добить, но Андрей так и не смог этого сделать – он испытал потрясение, с ним случилось что-то вроде эмоционального срыва. Он то ли плакал, то ли истерически смеялся. Когда охотишься, тебя захватывает азарт, и ты не отдаёшь отчёта, чем это может кончиться, – ведомый первобытным инстинктом, ты стремишься убить зверя, а потом видишь эти испуганные глазки-бусинки, выглядывающие из-под болотной травки…

Вернувшись, Андрей позвонил Левертову и рассказал, как съездил на утиную охоту, испытал массу впечатлений и самых разнообразных эмоций, и думает, что это здорово пригодится для спектакля. А Левертов ответил, что не станет его брать. Что он разочарован и так не делается. Помню шоковое состояние Звягинцева после того разговора. Он всё лето жил ощущением, что вернётся и будет играть…

Вместе мы снялись в небольшом фильме его товарища Юры, учившегося во ВГИКе на сценарном факультете, по рассказу Кортасара. Кино чёрно-белое, очень стильное, многозначительное, на восьмимиллиметровой плёнке. Наверное, найти его сейчас уже не представляется возможным, а жаль. Мы ездили ночью в метро, я играла главную героиню, в которую влюбляется герой и ходит за ней по подземке.

Уникальность Андрея никто не подвергал сомнению, всегда было понятно, что Звягинцев – какая-то отдельная планета со своим мировоззрением. Он никогда ни с кем себя не сравнивал, никому не завидовал. За внешностью типичного интеллигента-очкарика таились сила, внутренняя творческая боль, колоссальная вера в себя, потрясающая работоспособность и огромный потенциал.

Думаю, он вырос и сформировался таким, потому что мама обожала его безусловно, слепо и фанатично. Андрей был для неё не просто любимым сыном, а безусловно лучшим на всём белом свете. «Отдавая» его в брак, на нашей свадьбе она заявила: «Инна существует потому, что существует Андрей!» И я видела, что она абсолютно искренне так считает.

Это могло бы вызвать улыбку, если бы не результат. Такая мать – пусть даже чрезмерно боготворящая своего ребёнка – всё равно лучше, чем та, которая постоянно критикует и обесценивает. В этом моя позиция однозначна: вижу на практике.

В первые же дни знакомства Андрей рассказал мне, что в Новосибирске у него есть ребёнок. Женщина родила его «для себя», претензий к Звягинцеву не имела, материально всё в порядке, никто с него ничего не требовал, никаких конфликтов не возникало. Забавно, что его мама называла ту женщину подлой, нагрузившей её обожаемого сына обузой в виде ребёнка, хотя он ни капли им не тяготился. Поэтому я понимала: если бы сохранила ту, прерванную, беременность, помощи ждать не пришлось бы.

Когда сильные, на голову выше остальных студенты заканчивают театральный, под них обычно делают дипломный спектакль. На Андрея спектакля не делали. Никаких открытых конфликтов с преподавателями – все интеллигентные люди, – но к четвёртому курсу его манеру игры окончательно перестали понимать и принимать. Так что ГИТИС Звягинцев заканчивал «в минусе», словно превратился в человека-невидимку, какого-то парию, явного оппозиционера системе.

Мы тогда уже разошлись, и я постепенно теряла его из виду. Знаю, что они с актёром Сергеем Бадичкиным ходили показываться в театры. Играя Моцарта и Сальери, вывели из себя Татьяну Доронину своей реалистичной манерой с огромными паузами, взятыми из фильмов Антониони и Тарковского: когда всё очень тягуче, медленно, но за этим кроется глубокий смысл. И чем дольше смотришь, тем больше смыслов открывается – так же они играли и в театре.

Живые, динамичные пушкинские Моцарт и Сальери исполнялись Звягинцевым и Бадичкиным аналогично: чуть ли не одна фраза в три минуты. Доронина никак не вдохновилась, нервически вопросив в первой же паузе: «А вы вообще собираетесь что-то говорить? Ну давайте уже!»

Так что по окончании ГИТИСа ни в один театр Звягинцев не попал: остался дворником и человеком, который пытается делать что-то своё.

Иногда мне приходилось заглядывать в нашу дворницкую квартиру – забрать что-то из своих вещей, потому что иных мест для хранения тогда не нашлось. Это было очень тяжело и больно, я плакала. Не просилась назад, понимая, что всё кончено. Но однажды спросила Андрея:

– Как ты?

А он ответил:

– Знаешь, мне стало очень легко. Я жил, как будто всё время обязан тебе что-то давать. А сейчас абсолютно свободен и ничего никому не должен.

Знакомая ситуация, когда один человек ещё любит, а другой уже нет. Или не любил никогда, а то и в принципе на это не способен. Поэтому я закрыла нашу с ним историю и стала жить дальше.

Возвращение Андрея в мою жизнь произошло весьма забавно.

Когда я вышла замуж второй раз, мы переехали в небольшую однушку в старом доме на Новослободской, которую получили после расселения коммуналки на Арбате (затеянного каким-то новоявленным русским богачом). Прямо под нами обитал известный кинодокументалист Виталий Манский. А Звягинцев тогда работал на телевидении и пришёл снимать о Манском репортаж. Виталий, знавший, что я была его женой, позвонил мне и говорит: «Инка, в моей квартире твой первый муж сидит, снимает про меня!» Я спустилась этажом ниже, и мы увиделись – впервые за несколько лет. У меня уже родился первый ребёнок, я была довольна жизнью и забыла Андрея. Не в буквальном, конечно, смысле, но отболело.

Тогда он всё ещё жил совершенно свободно и как-то сказал моей подруге: «Как же хорошо безо всякой любви! Ничего не нужно говорить, ты не должен ничего чувствовать, встречаешься с разными женщинами. И это намного легче, чем в каких-то отношениях!» (В следующем браке Андрея этот маятник качнётся в другую сторону.)

И я вдруг поняла, что любила его только таким, каким знала тогда – Достоевский, кино, умный, способный и т. д. Но Андрей, который просто хочет разных женщин без обязательств? И осознала: «Это же тоже Звягинцев… Он ведь целый, со всеми составляющими. Таким ли я его любила? Целиком?»

И осознала, что любила другого Андрея. Не реального, а ту картинку, которая нарисовалась в моей голове. И остатки старой боли, таившиеся в каких-то глубинах, окончательно растворились.

И вообще, наверное, любить реального человека крайне сложно. Думаю, мы всегда любим не реальность, а своё впечатление о ней.

Мы встретились очень легко, спокойно поболтали. А потом получилось так, что Звягинцева и Мишукова связала работа. Они стали делать рекламные ролики, сдружились, и все удивлялись таким отношениям моих мужей. И много лет они так и приятельствуют, уже без какого-либо моего участия.

У всех тогда всё прошло и зажило, никто не остался в претензии. У нас оказалось немало общего, есть о чём поговорить, и мы ещё долго общались семьями.

Андрей второй раз женился, мы вместе встречали новогодние праздники, ездили в Крым отдыхать и поддерживали близкие отношения.

Глава 20

Про столетнюю войну и мой в ней окоп

До революции подавляющее большинство женщин рожали дома.

Возможно, не все знают, что роддома изначально задумывались и создавались для бедных, не обладавших пригодным к родам жильём. Чтобы не в подворотне, а в тепле и чистоте. Чтобы не помереть от родильной горячки и чтобы нежеланного младенца не бросили замерзать в канаве.

Впрочем, иногда и состоятельные женщины, скрывая последствия внебрачных связей, рожали в подобных заведениях – их ещё называли родильными приютами. Богатые благотворители делали щедрые пожертвования. Некоторые известные врачи почитали за честь порой бесплатно трудиться на ниве социального прогресса. Романтический век…

А потом понеслось! Революции, войны, репрессии. Разруха, голод, безнадёжная и ужасающая всенародная нищета. Землянки и коммуналки. А во всём этом не переставали рождаться новые люди.

Не стану живописать здесь историю российского акушерства, моя книга о другом. Поставлю лишь вехи, колышки, реперные точки. Это моя персональная история. Огни личной жизни, как говорил великий русский философ Ильин.

Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, роды тёти, маминой сестры. Она со мной, уже взрослой, как-то поделилась полушутя, видно, не желая пугать:

– В приёмном нас человек десять. Одна уже корячится, другая ещё не рожает, просто испугана. Третью стошнило, так ей тряпкой в лицо тыкали: «Вытирай, мы тут вам не слуги!» Всех побрили одной ржавой тупой бритвой. Постоянно выдавали что-то вроде «Больно, говоришь? А ноги раздвигать не больно было?».

Меня самой варварство совкового акушерства, к счастью, коснулось не в таком объёме – в первых родах приехала в роддом с головой ребёнка на тазовом дне. Но первые слова в приёмном всё равно прозвучали так:

– Куда припёрлись не по прописке?!

И потом, прямо во время схватки, когда уже вот-вот родишь:

– Фамилия?! Прописка?!

Рожавшие поймут – во время схватки говорить невозможно чисто физически.

Не перестаю поражаться манере таких вопросов (а они и сейчас задаются рожающим при поступлении!) от существа в белом халате, держащего в руках паспорт допрашиваемой…

После родов развлечений тоже хватало: например, категорический запрет носить трусы. Первые три дня крови вытекает много, ни с какими месячными не сравнить. А выдавали небольшую стопку тканевых пелёнок (или меньше, чем требуется, или впритык), и пристраивай между ног как хочешь! Если бёдра пышные, ещё как-то можно ходить в туалет и в очередь к единственному в коридоре телефону-автомату (связь с внешним миром только такая, никаких посещений). А вот если ноги худые, то пелёнка падает, и вся кровь мимо…

В те времена – на фоне подобной «человечности» – смелые и отчаявшиеся убегали в домашние роды. Чтобы чувствовать себя свободно и легко, делать то, что хочешь – греться в тёплой ванне, рожать на корточках или «в кошке», а не распятой на спине. Чтобы рядом свои, а не чужие. И можно взять ребёнка на руки и долго плакать от счастья, а не лежать под ярким светом на зашивании после рутинного и совсем ненужного разреза промежности. И слышать голос любимого, а не понукания и оскорбления персонала.

Я не хочу озвучивать ни имён конкретных людей, ни названий родильных центров, где они работали: кто в теме, сами всё знают. Большинство были и остаются очень профессиональными и опытными. Уверена – они стали героями того времени. Бунтарями и декабристами родильного дела. Сказавшими системе «Нет!», унёсшими своих детей из режимных казематов под вывесками роддомов. Все они рисковали ради свободы и человечности. Зная чем и во имя чего. Чтобы свершилось самое правильное, природное, органичное действо на свете: рождение человека в любви.

Как в условиях любой несвободы, тогда всё казалось простым и очевидным. Мы и они. Чёрное и белое. С одной стороны – бесчеловечная система, при этом обладающая возможностями медицинской помощи в экстренных случаях, с другой – мягкие, свободные домашние роды с высокими рисками угодить под каток естественного отбора.

Будучи на студенческой практике, я застала уже переломную ситуацию. В роддомах появились контракты – говоря иначе, роды за деньги. Акушерской агрессии, конечно, поубавилось: беспредельничать просто так запретили, по крайней мере законодательно, да и общество худо-бедно стало поворачиваться лицом к проблемам рождения. Начинал работать проект «Домашние роды в роддоме» – что виделось настоящим счастьем, особенно если женщина не могла похвастаться идеальным здоровьем, и в родах имелись риски.

Но довольно скоро пришлось бороться с новым врагом.

В акушерство в массовом порядке пришли медикаменты и обезболивание. На женщин не орали, не тыкали тряпками в лицо. Ими начали управлять, рулить их родами:

– Рожаем в выходные! Зачем нестись в роддом среди ночи? Днём приезжайте тихо-спокойно, и родим.

– Роды должны проходить в радости, а какая радость, если больно? Давайте сделаем эпидуральную.

– Зачем рожать так долго? Вы же устанете! Вот капельница, сейчас быстренько родим…

– Когда излились воды? Уже несколько часов? Вы не понимаете, что плод страдает?!

И ранее убегавшие от системы в домашние роды теперь пытались либо обмануть докторов (чаще про безводные периоды или время пребывания дома), либо договориться. Или найти единомышленников – которыми становились те самые «наши» доктора, видевшие: чаще всего лучше не лезть в роды, нежели рулить ими.

Примерно до середины десятых всё естественное акушерство пребывало в ощущении, что жёсткие схемы отмирают, а скоро исчезнут совсем. Многие акушеры-гинекологи съездили на конференции Мишеля Одена, познакомились с голландским, британским и бельгийским акушерством – в этих странах домашние роды легальны, – увидели, как работают родильные центры Европы: мини-роддома без докторов, только акушерки. Индивидуальные (читай бывшие домашние) акушерки и раньше всё видели, слушали и ездили, но официальные медики пошли на это впервые. Казалось – как в хрущёвскую оттепель, – что мир изменился навсегда…

Состоялась даже уникальная конференция, своеобразное примирение враждовавших ранее лагерей. В зале сидели главврачи многих роддомов, академики и авторы акушерских учебников. А рядом, вперемежку, – непримиримые когда-то борцы с системой: «домашники», альтернативщики типа гипнородов и т. п.

Выступала совсем старенькая, прозрачно-пергаментная, но по-прежнему прямая и элегантная Галина Михайловна Савельева (профессор, академик РАН):

– Вот мы всё клали женщинам лёд на живот после родов. А раньше-то в банях рожали! Явно знали что-то. В Африке вообще на корточках рожают! А мы их всё на спину норовим…

Это виделось чудом, которое пришло навсегда! Казалось, здравый смысл победил и все стали делать одно дело. А именно – насколько возможно поддерживать естественные процессы, вмешиваясь в роды исключительно по необходимости.

Но в угаре перемен мы забыли: оттепели вечными не бывают, после них приходит не лето, а заморозки. Быстро, как все остальные, закончилась и эта.

Появились протоколы, изначально имевшие благие цели – скажем, запрет выдавливать. Или, например, вызывать у здоровой женщины роды в тридцать восемь недель, потому что роддом закрывается на мойку, а доктор не хочет потерять контракт.

Но ни один медицинский протокол не способен учесть бесконечное многообразие живой природы, описать все возможные варианты и ситуации! Он может только установить некие усреднённые правила и границы, что в родах подходит далеко не всем. Это работает в медицине как таковой, при лечении патологий, но не в акушерстве. Да что там говорить – иногда протокол даже не совпадает с учебником! Но сегодня доктор обязан его соблюдать.

Наступил срок сорок одна неделя и три дня? Женщина подлежит обязательному родоразрешению (при этом в учебниках – и под редакцией академика Г. М. Савельевой, и более позднем под редакцией академика М. А. Курцера – «нормальная беременность протекает от тридцати семи до сорока двух недель»).

Все – и женщина, и доктор, и акушерка – видят, что роды зашли на территорию нездоровья и безопаснее для всех сделать кесарево сечение? Нет! По протоколу до тех пор, пока позволяет сердце ребёнка, нужно пробовать капельницы, обезболивание и всё прочее возможное лечение: пока не вышло положенное время или сердце не «упало» окончательно. И вот только тогда можно в операционную. Но уже аврально, бегом – спасать. Потому что не здравый смысл, а протокол.

Меня регулярно хейтят: мол, я враг кесареву и пережившим его мамам и деткам. Знали бы они, как я порой борюсь за кесарево! А нам однажды восемь (!!!) часов не давали операционную: «Вы ещё не всё попробовали!»

ВОЗ давно объявила акушерскому миру: срочно снижайте количество кесаревых сечений, иначе скоро из генома человека полностью исчезнет окситоциновая функция. Вот протоколы его и снижают – путём медикаментозных родов. О последствиях которых гораздо лучше расскажут детские психологи, логопеды, дефектологи и остеопаты. Прокричат многочисленные сообщества родителей детей-аутистов. И горестно промолчат матери паллиативных детей.

Акушерский мир заходит на новый виток. И эта фигура высшего пилотажа всё больше становится похожа на «мёртвую петлю». Вот только уже непонятно, выйдем ли мы из неё. А если выйдем, то куда.

Я не могу уйти из акушерства. Это моя любовь и моя работа. Я не могу стать бескомпромиссным борцом, одиноким воякой, гарантированно неспособным сломить вечную, недвижную махину системы. Я могу – и буду – делать на своём месте собственные маленькие шаги.

Рассказывать на курсах, как самой женщине прожить роды так, чтобы их не требовалось лечить. Чтобы она не мешала собственному телу своими же страхами.

Как распознать и принять роды, которые не стоит рожать нижним путём, а вовремя уйти в операционную. И успокоиться той правдой, что не будь «честного», оправданного кесарева, случился бы естественный отбор.

Как найти в происходящем здравый смысл.

И самое главное – своих. Кому ты во всём этом доверяешь.

Глава 21

Стиральный порошок и запредельная наглость

Лихие постсоветские девяностые вместе с прочим принесли в нашу жизнь и навязчиво вездесущую рекламу. Она мигом закрепилась на телевидении, и все быстро поняли: на этом можно хорошо зарабатывать – и актёрам, и режиссёрам. Рекламный гонорар казался лёгким, даже халявным доходом.

При этом у «настоящих» актёров было несколько пренебрежительное отношение к подобного рода заработкам. Мол, сняться в рекламе – чуть ли не уронить своё актёрское достоинство. В профессиональной среде шли вполне серьёзные дебаты: сниматься или не сниматься, если да, то где и как, и допустимо ли, например, соглашаться на гигиенические прокладки или шампунь от перхоти.

Помню, как одна весьма ныне известная, а тогда молодая, только начинающая актриса металась в муках выбора:

– Контракт предложили, такие деньги хорошие, но… рекламировать прокладки!

Появиться на экране и на всю страну заявить: «У меня бывают критические дни, в которые я чувствую дискомфорт!» – казалось нам, воспитанным в ханжеской совковой атмосфере, нелепым и недостойным.

А вот снимать рекламу считалось не зазорно: ты оставался за кадром и, как тогда говорили, не позорился. Сейчас, конечно, это кажется смешным, но в то время сначала реклама, а потом сериалы виделись символом актёрского падения.

Звягинцев и Мишуков в тот период тоже подвизались в каких-то рекламных проектах, а Андрей порой ещё и подрабатывал ассистентом по актёрам, подыскивая кандидатуры для съёмок. И однажды сказал, что для рекламы стирального порошка «Ариэль» проводится кастинг на роль типичной матери семейства – некоей эталонной домохозяйки средних лет. Я же со своей обычной стрижкой под мальчика, молодая, хорошенькая, выглядела эдакой француженкой. Представлялось очевидным, что вообще им не подхожу: ну какая из меня домохозяйка? Но на всякий случай решили попробовать – мало ли что…

Я пришла на кастинг и совершенно очаровала заказчиков. Они как раз оказались французами, и симпатичная, коротко стриженая девушка явно попала в их типаж:

– О-ля-ля! Нам нужна именно эта. Наплевать на каких-то там домохозяек!

В конце проб Андрей заверил – я всех сразила, хотят только меня. Дальше они с Володей наперебой стали твердить: нужно не только не спугнуть французов, но и заработать. Заломить, скажем, целую тысячу долларов! Для нас тогда – да и не только для нас – огромные деньги.

Обычно за рекламный ролик платили от трёхсот до пятисот долларов, но актёр просто играл придуманную для него роль. Реклама же «Ариэль» претендовала на правдивость: меня хотели представить в качестве реального эксперта от дружественной компании – производителя бытовой техники «Вирпул». Что подразумевало некую эксклюзивность, то есть никто не должен понять, что ты никакой не эксперт, а нанятый актёр. И мы стали думать, как бы не прогадать при таком варианте, когда заказчики во мне явно заинтересованы.

Андрей с Володей учили меня быть смелее, чтобы заявить приличную сумму. Я, разумеется, делать этого не умела и как актриса никогда себя не продавала – ушла в семью и детей раньше, чем могла начаться какая-либо карьера.

А тут вдруг одна южнокорейская компания тоже предлагает мне рекламный контракт! С условием, что на полгода я стану их лицом, причём нужно на пару месяцев улететь в Сеул. Понятно, что полететь я не могла и нужно было отказывать сразу, тем не менее предложение пока оставалось актуальным.

И вот я, робея и спотыкаясь, иду на переговоры, по самую макушку напичканная наставлениями типа «Инка, держись! Будь отважной, не стесняйся заломить не тысячу, а полторы или даже две. Если в тебе действительно заинтересованы, то пойдут и на такие грабительские условия». Все мы, конечно, боялись перегнуть с запросами и услышать: «Да идите на фиг с вашими нелепыми хотелками! Найдём домохозяйку за триста долларов».

В красивом, шикарно застеклённом офисе за огромным столом меня ждали представители французского рекламного агентства. Села в удобное кресло и вдруг увидела – я настолько им нравлюсь, что моментально раскрепостилась и почувствовала себя полностью непринуждённо. Что для меня совсем непривычно: я, как правило, преуменьшаю свои достоинства. А уж финансовая сторона в виде всяких сумм, ценников и прочего тем более даётся с трудом.

Андрей сидел напротив и сверлил меня взглядом, пытаясь телепатически передать энергетику здоровой наглости и адекватной самооценки. И когда прозвучал вопрос, какой гонорар желает мадам за оговорённый объём работы с учётом дополнительных эксклюзивных условий, то я – может, от ощущения, что нравлюсь, то ли ещё от чего – скинула все внутренние оковы и неожиданно (прежде всего для себя) заявила деловым тоном отлично знающей себе цену профессиональной актрисы:

– Если соглашусь работать с вами, накроется полугодовой контракт в Корее, а это приличные деньги – шесть месяцев гарантированного заработка, каждый из которых обеспечил бы тысячу долларов чистыми. Поэтому готова исключительно на десять, и при всём уважении обсуждать меньшую сумму мне сейчас просто неинтересно.

Повисла драматическая пауза. Звягинцев побелел и перестал дышать. Французские представители переглянулись:

– Да, хорошо. Мы согласны.

Как потом рассказывал Андрей, он чуть не рухнул под стол от такой переходящей в хамство прыти. Конечно, ничего подобного от меня никто не ожидал.

«Эксперта» и в самом деле на целых полгода оформили в качестве работника компании «Вирпул», чтобы никакая проверка не смогла придраться. Даже в трудовой книжке у меня осталась соответствующая запись.

Ролик получился вполне приличным и довольно долго мелькал на голубых экранах. После этого я снималась и в других рекламных проектах, но уже несколько иного уровня.

А на заработанные моей неожиданной наглостью десять тысяч долларов мы тянули ещё долго – безработных периодов в нашей жизни хватало.

Глава 22

Про ураган, унёсший хорошие роды

Эта история прямо как из сказки про злую Бастинду. И девочка пусть зовётся Элли.

Элли родилась и выросла в очень непростой семье. Как и полагается девочке из сказочного дворца, она была юна, прекрасна и ни в чём не знала нужды. Каждый раз, приезжая к ней, я испытывала ощущение, что пытаюсь проникнуть в золотое хранилище Центробанка. Многочисленные посты охраны, пропуска, созвоны, согласования, разрешения, металлодетекторы, чуть ли не рентген.

Где планировались роды, можно легко догадаться: разумеется, в одной из самых дорогих и престижных клиник. Плюс именитый доктор, обладатель множества регалий и большого опыта родовспоможения. Не то чтобы я питала какие-то иллюзии насчёт её отношения к принципам естественного акушерства… Скорее надеялась на то, что безупречная первая беременность и высокий гормональный фон молодого здорового организма не дадут поводов для вмешательств.

Роды начались одним необычайно жарким летним утром так, как я и ожидала: гармонично, активно, с отличными схватками и хорошей динамикой. Пока я ехала, вскрылся пузырь и всё ещё ускорилось. Приезжаю – почти полное раскрытие. Элли в тёмной спальне, тихая музыка, медитативная атмосфера, никакой суеты, полный дзен и красота…

Мне ужасно не хотелось выдёргивать её из тишины и покоя огромной квартиры, где всё шло так хорошо. Вот буквально всё внутри сопротивлялось. Возникло нехорошее предчувствие – в его наиболее остром, тревожном варианте.

Звоню врачу, тому самому, крутому – так, мол, и так, всё идёт очень быстро, наверное, нам лучше остаться дома, вызвав на подстраховку скорую, иначе можем родить в машине. На том конце трубки: «Что это вы такое говорите? Первые роды! Собирайтесь и пулей в роддом!»

Вместе с мужем собираем Элли между сильными схватками, её уже подтуживает. Грузимся в машину, едем – насколько возможно быстро по московским пробкам. Яркий солнечный свет, жара. Суета и напряжение огромного города, с которыми не справляются даже мощный климат-контроль и бронированные стёкла представительского лимузина. Но схватки на глазах затихают.

В приёмном уже поджидает каталка, всё происходит быстро, а роды идут всё медленнее и медленнее. Пока добрались до палаты, они совсем остановились – редкие слабые схватки.

Выдыхаем после переезда, обживаемся в палате, разговариваем, хихикаем – как же это она вот так бурно начала рожать, а тут всё как будто и кончилось…

Пока я ещё не особенно волновалась. Торможение родов от суеты дороги и приёмного отделения роддома – дело обычное и всем акушеркам хорошо знакомое. Рецепт простой: полумрак, отсутствие суеты и громких звуков. Женщина, испуганная, как изгнанный из норки дикий зверёк, выдыхает, возвращается в точку покоя, и схватки возобновляются.

Проходит час, второй, третий, четвёртый… Пятый пошёл… Тишина!

Только потом, снова и снова обдумывая случившееся, я поняла, в чём крылась причина такого долгого затишья. Вечером того дня над Москвой пронёсся страшный ураган – валил деревья, сносил рекламные щиты, почти два десятка погибших. Любая самка зверя, предчувствуя буйство стихии, останавливает роды, инстинктивно затихая до момента, когда минует опасность. Молодая, здоровая, природно рожающая девушка сделала то же самое.

Но тогда, на последнем этаже высотного здания, мы ничего не видели и не чувствовали. Толстые стены и отличная шумоизоляция сверхдорогих индивидуальных палат надёжно отгораживали ВИП-пациентов от внешнего мира. Я молила про себя: «Девочка, пожалуйста, давай! Начни всё заново, у тебя же так здорово получалось…» Но матка молчала, схватки не возвращались. Доктор каждые полчаса заглядывала с вопросом «Ну как? Где же ваша родовая деятельность?».

Я понимала – впереди синтетический окситоцин (уже спасибо, что пять часов не трогали). Сказала ребятам, что им, разумеется, предложат родостимуляцию и спорить вряд ли получится. Я была в полной уверенности, что тут капельница на минимальной дозе: час-полтора – и всё! Полголовы ведь уже в полости таза. Говорю: если заведут речь про капельницу с окситоцином – видимо, разумно согласиться.

И вот приходит доктор и оглашает (так и просится слово приговор) решение:

– Время вышло. Ждать больше нельзя, делаем эпидуральную анестезию.

Я, не веря своим ушам:

– Вы хотели сказать – ставим окситоцин?

На меня не обращают внимания, словно я пустое место. Доктор ласково смотрит на девушку:

– Видимо, роды не идут, потому что вы устали, нужно отдохнуть… Мы вам поможем.

– Я не устала, – отвечает Элли. – У меня ничего не болит!

– А кто тут, простите, доктор? Вы что-то понимаете в родах? Или, может, акушерка ваша со средним образованием?

Потом многим медикам и даже главврачу одного роддома я подробно описывала эти роды, всё ещё сомневаясь в себе – может, чего-то не понимаю? Опыта не хватает? Профессиональных навыков? Высшего образования? Врачи все как один разводили руками: эпидуралка в такой ситуации – полный бред, ни в одном протоколе подобных указаний не найти. Окситоцин – ну да, по протоколам положено, обезболивание – нет. Бессмысленно.

Анестезиолог поставил катетер в спину, ввёл лекарство и дал указание: «Ложитесь на левый бок!» Все анестезии, которые мне приходилось видеть до этого, сопровождались чёткой, недвусмысленной инструкцией – десять-пятнадцать минут полежать ровно на спине, чтобы обезболивание прошло симметрично.

Поэтому я вежливо уточнила у доктора: не оговорился ли он, как-то вроде нелогично выходит? Тот раздражённо вопросил, кто я по профессии. А после ответа саркастически-любезно посоветовал не выходить за рамки своих компетенций (как потом прокомментировал знакомый анестезиолог – ты посягнула на святая святых, врач никогда не опустится до объяснений какой-то акушерке). Ну и я, конечно, заткнулась. А какие варианты?

Но через некоторое время Элли сказала, что половину тела чувствует, а половину нет. Анестезиолог вернулся, снова ввёл лекарство и велел лежать теперь уже на правом боку. Потом пришёл и в третий раз, потому что какие-то следы схваток роженица ещё ощущала, а по настоянию ведущего роды доктора требовалось добиться полного бесчувствия – мол, влагалище слишком твёрдое (!) и нужно его до конца расслабить…

После этой дикой истории миновал не год и не два, а я всё думала: чего же я там не поняла, почему не обезболили нормально с первого раза? Ответ того же знакомого анестезиолога: не нахожу никаких логичных объяснений, кроме одного – в коммерческой медицине каждый выход анестезиолога оплачивается отдельно.

Как понимаете, после тройной дозы анальгезии родовая деятельность Элли не просто остановилась – её буквально уничтожили.

Поставили капельницу с окситоцином. На малых дозах не действует. На повышение не действует (степень обезболивания такова, что нижняя часть тела как бревно). На больших падает сердце плода. Уходим на операцию: «Мы спасаем вашего ребёнка!»

…Когда ехала домой, мне казалось, что я соучастник преступления. Иногда дорогу преграждали упавшие деревья, раздавленные ими машины, искалеченные автобусные остановки. Хотелось выпить граммов триста коньяку и всё забыть.

Навсегда стереть, вычеркнуть из памяти этот день.

Глава 23

РЕН ТВ, голод и возвращение

Звягинцев с Мишуковым работали на рекламных роликах до самого кризиса 1998-го, у меня тогда был только маленький Женя.

Оба через Виталия Манского устроились на РЕН ТВ и занимались продвижением кабельного телевидения: снимали по нынешним меркам дешёвые и нелепые «бытовые» ролики. С какими-то глубинными семейками, потёртыми мужичками в майках-алкоголичках и замшелыми бабулями, которые, волшебным образом подключившись к заветной коробочке, моментально преображаются в респектабельных персонажей, источающих флюиды жизненного успеха. В общем, стандартная рекламная муть безумного кредитно-финансового угара тех лет.

После дефолта Андрей с Володей оказались на улице – их разом уволили. Наступали нелёгкие времена, лишних денег на рекламу, тем более сомнительного качества, ни у кого больше не имелось – все выживали как могли. Мы с Володей в ту пору практически голодали: спасались грибами, за которыми он мотался на электричках по подмосковным лесам. Случались периоды, когда в холодильнике не было ничего, кроме изморози на стенках и нескольких банок приваренных и присоленных грибов – я жарила их с картошкой и кормила своих мужчин.

Скудость рациона довела до того, что когда однажды моя тётя подарила нам банку квашеной капусты – а мы давно не видели ни фруктов, ни овощей, – я проснулась ночью с отчётливым ощущением, что если прямо сейчас не съем немного хрустящей, сочной, ароматной капусты, то до утра точно не доживу. Тихонько встала, вынула из холодильника банку, ушла в туалет, чтобы никого не разбудить. И там, сидя на унитазе, жадно и незаметно – ну ещё одну горсточку, ну ещё чуть-чуть – умяла её целиком. Остановиться не могла, меня обуяла невероятная жажда хоть каких-то витаминов. Ела и ела, хотя мне было ужасно стыдно, что вот так – в ночи, одна – сижу и пожираю квашеную капусту.

Помню ещё один связанный с едой случай. Звягинцев, тогда совершенно одинокий, снова трудился дворником и прозябал в полнейшей бедности. Я помнила про его день рождения, совпадавший с днём рождения моей мамы. И мы с Володей, желая хоть как-то порадовать Андрея, накрыли в этот день стол. Купили пачку крабовых палочек, банку кукурузы, майонез, сварили яйца и состряпали салат. Тарелка получилась довольно большая, но одна на всех. Плюс бутылка самого дешёвого вина под названием «Свадебное». Содрали с неё убогую этикетку и украсили какой-то цепочкой.

Эта картинка до сих пор живо стоит у меня перед глазами: голый стол с тарелкой салата и безымянной бутылкой с подозрительного цвета содержимым, неумело, но старательно обвитой цепочкой – такое вот праздничное угощение. Андрей растрогался до необычайности, почти до слёз (он всегда был человеком весьма эмоциональным). Говорил, что мы оказались единственными, кто вспомнил про его день рождения. Вместе мигом умяли всю эту тарелку, запив скверным вином. И все остались счастливы: Андрей – что про него не забыли, мы – что доставили ему хоть немного радости.

А потом получилось так, что на РЕН ТВ, в дирекцию по программам, устроилась я – вдруг образовалась вакансия. Тут нужно пояснить, что вакансия на телевидении в те времена – явление невероятное. Зарплаты в той сфере тогда на общем фоне были неприлично большими: рекламный рынок находился на подъёме и за голубым экраном крутились дикие, фантастические деньги.

Нравы же бытовали безгранично свободные, ни о какой цензуре речи не шло, всё решали зелёные купюры. К примеру, любой человек мог прийти, заплатить и запустить в эфир написанную и исполненную им (или тем, кого он привёл) песню, каким бы низкопробным бредом этот клип ни являлся. Особенно любили такой «промоушн» расплодившиеся тогда в неимоверных количествах криминальные авторитеты, хваставшиеся перед своими братками: смотри, мол, как Манька моя на экране-то выплясывает, прям Европа, не хуже Наоми Кэмпбелл какой!

С рекламой ситуация выглядела примерно такой же – любая фигня жутчайшего качества при наличии нужной суммы (само собой, левым налом, в конверте) отправлялась в ротацию. И всем трудившимся на ТВ перепадало от этих шальных схем, так что вакансий не возникало в принципе: они исчезали ровно в тот же миг, как появлялись, подобно таинственному бозону Хиггса. Когда я сообщила, что снова беременна и скоро ухожу в декрет, мне нашли замену за пару минут, позвонив первому из длинной очереди жадно ждавших тёплого доходного местечка.

В дирекции программ РЕН ТВ я занималась отслеживанием музыкальных авторских прав. Ещё с двумя коллегами мы сидели в маленьком кабинетике, болтали, гоняли чаи и занимались всякой бумажно-административной деятельностью. Попала я туда опять же по протекции Виталия Манского, отвечавшего на канале за кинопоказы.

И как-то зашла речь о том, что не хватает режиссёра, монтирующего анонсы телефильмов. То есть требовалось взять кино, нарезать из него наиболее выгодные, «боевые» куски и смонтировать в динамичный трейлер.

Я порекомендовала знакомого режиссёра из ВГИКа. Но он не проработал и месяца: будучи довольно сложным по характеру, не сошёлся, как говорится, с коллективом. Меня снова спросили: Инна, нет ли ещё кого на примете? Отвечаю – вот есть такой Андрей Звягинцев, пару лет назад работал здесь и делал весьма симпатичные ролики, для ваших анонсов вполне сгодится. Ну давай попробуем, говорят.

Так Звягинцев получил второй шанс на РЕН ТВ. Он, как человек безусловно талантливый и просто не умеющий работать плохо, стал делать качественные, цепляющие анонсы и скоро сдружился с генеральным директором канала Дмитрием Лесневским, который доверил Андрею снять мини-сериал «Чёрная комната».

А затем случилась история с его первым полнометражным фильмом «Возвращение». Мой второй муж Владимир Мишуков тоже участвовал в съёмках и заодно выступал в роли отца-воспитателя двух игравших там мальчишек. Бюджет заложили совсем небольшой, в четыреста тысяч долларов. Что произошло потом, знают, наверное, все: невероятный успех, всевозможные премии, восторженная пресса и становление Андрея Звягинцева как режиссёра мировой величины…

Обсуждение сценария, жаркие споры, творческие баталии – всё происходило на моих глазах, в тесном сотрудничестве двух моих мужей у нас дома, на кухне. Придумывали, переделывали, несколько раз переписывали сценарий, искали мальчиков на главные роли – всему этому, вплоть до триумфа в Венеции, я была свидетелем.

Центральная линия следующего фильма Андрея, «Изгнание», строится вокруг женщины, в третий раз беременной от постепенно охладевающего к ней мужа. И та, желая вызвать в нём хоть какие-то чувства, говорит, что ребёнок не от него. Вспыхивают африканские страсти, в финале жена под давлением обуреваемого эмоциями мужа делает аборт и умирает от некорректного медицинского вмешательства. Актёры сыграли всё очень чувственно и убедительно, и великолепный Константин Лавроненко заслуженно получил «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля.

Тогда я уже начинала вдохновляться темой родов и на этапе написания сценария пристала к Андрею: как настолько экзальтированная, гипертрофированная женщина, причём дважды мать, может избавиться от третьего ребёнка? От первого – да, вполне реальная ситуация. Сама через это прошла и знаю: впервые беременные просто не понимают, что у них внутри – плод? зародыш? эмбрион? Как правило, человеком они его не представляют.

Но как, говорю, женщина, на подкорку которой уже дважды записана матрица благополучного материнства, может вот так, из желания спровоцировать мужа, убить своего ребёнка, будущего человека? Нет, не верю, в голове не укладывается.

Андрей, внимательно выслушав мои аргументы, ответил: да, ты совершенно права, но то, о чём ты говоришь, – правда жизни, а есть правда искусства. Оставалось только развести руками.

Наверное, поэтому я и не состоялась в искусстве – мне гораздо более интересна правда жизни.

Глава 24

Про мужской ум

Как правило, индивидуальным акушеркам приходится говорить женщинам, заключившим контракт в роддоме, чтобы они до сорока недель не давались на осмотр ведущему беременность доктору.

К сожалению, врачи зачастую пытаются воздействовать на незрелую шейку матки: насильственно пройти пальцем цервикальный канал, «размять» шейку, отслоить плодные оболочки в нижнем сегменте и т. п. Как выражаются в акушерстве – наковырять.

Это больно. Это вызывает кровомазание и отхождение слизистой пробки на ещё не готовой шейке. Провоцирует возбудимость матки, которая запускает тренировочные схватки. И может привести к преждевременному излитию вод и прочим неорганичным и несвоевременным реакциям тела.

Одна моя девочка жаловалась, что доктор с тридцати восьми недель раз в два-три дня вызывает её на приём и устраивает жёсткий осмотр на кресле:

– Унизительно, больно, лежишь как беззащитная подопытная лягушка!

Потом возбуждённая матка ходит ходуном, что кажется наступающими родами, но, кроме бессонной ночи, так ничем и не завершается – к утру всё стихает.

Звоню доктору (мужчине):

– Зачем вы это делаете?

– Шейку готовлю.

– Полагаете, она сама не приготовится? Гормонами, например?

Наполненная раздражением длинная пауза… Но откровенно со мной ссориться доктор не хотел. И решил порассуждать:

– Неужели не видно, что происходит с нынешними женщинами? Да и женщины ли они? Это же, по сути, мужики! Что у них в башке? Карьера, компьютер, «реализоваться», «я начальник», рабочие совещания, «простите, я за рулём»! А шейка готовится эстрогенами, женскими половыми гормонами, которые у них подавлены. Хорошо раньше рожали бабы-дуры, вот тогда были самки, а эти – сплошной интеллект, о каком естестве говорить? Их если не ковырять, то шейка в сорок недель дубовая будет, а созреет только к сорок третьей – когда и воды позеленеют, и ребёнок до четырёх с половиной кило дорастёт…

Моя девочка, устав от такой «подготовки», сменила и роддом, и доктора. И чудесно родила, вступив в роды в сорок одну неделю и три дня. Ни зелёных вод, ни ребёнка-гиганта не случилось. Доктор, конечно, обиделся. А я, помнится, после того разговора задумалась.

С чем не поспорить: современная женщина и правда во многом стала другой.

Мы воспитываемся не в пансионах благородных девиц, а сидим с мальчиками за одной партой, и учат нас одному и тому же. И цели нам ставят одинаковые. И способы их достижения.

Поэтому функцию «рожать детей» женщина уже не несёт, как раньше, по умолчанию, а выбирает – включать или не включать эту опцию в свою жизнь. И выбирает – когда и сколько. Как выбирают фильтры в поисковике.

(И я росла такой. Дети – зачем? Роды – кошмар женской судьбы!)

При этом женщинам сегодня так интересно жить! И если бы мне, у которой всё женское и материнское сложилось очень хорошо, предложили оставить в жизни только это, я бы возмутилась и сказала: нет уж, отдайте обратно мою «мужскую» часть жизни!

Мы, несмотря на очевидные изменения социума, не перестаём продуцировать эстрогены: выглядим и ведём себя как женщины, кокетничаем с мужчинами, беременеем в конце концов! И вынашиваем детей.

Я сейчас, конечно же, говорю о большинстве. А то уже не на шутку опасаюсь обидеть кого-нибудь нездорового… Или не совсем здорового? Простите, ограниченно здорового… А, нет, вот: альтернативно здорового!

Так в чём же отчасти прав тот доктор? Что когда «мужская» часть мозга активна в родах, это мешает. Иногда – очень! И мне так хочется донести на курсах умным, интеллектуальным, контролирующим слушательницам, что надо сказать своему уму: «Сейчас, в родах, твоё место там, на задворках сознания!»

Рожала я как-то с владелицей большой турфирмы. Она не выпускала из рук телефон – вернее, аж три телефона:

– Один только для судебных дел, каждый месяц у меня до сорока заседаний.

Выглядело крайне сомнительным, что в родах она отключит голову… Курсы слушала без эмоций, отстранённо вникала, фиксировала, как компьютер. А я снова и снова объясняла главное, наиважнейшее: как «включить» в родах ту самую вечную женщину, которая есть в каждой из нас и никакой цивилизацией не истреблена – по меньшей мере, пока.

И она шикарно рожала! Оставалась природной и текучей, интуитивной и мягкой. Всё отлично раскрывалось, правильно опускалось и прекрасно тужилось: безупречные роды. На последних потугах уже не поднимала век, слушая происходящее в теле. И вот ребёнок на груди!

Полминуты тишины, потом она открывает глаза. Взгляд спокойный, трезвый. На лице никаких эмоций. Посмотрела на врача, на меня. Чётко произнесла:

– Я всё правильно сделала? Каковы мои дальнейшие действия?

Мы с доктором, на миг оторопев, даже засмеялись, ошарашенные моментальным, каким-то киношным переключением, будто сменился кадр. Несколько минут назад женщина являлась самой природой – медитативной, первобытной самкой. Бац – и вот вам уже контроль с интеллектом. В общем, слетала в космос и благополучно приземлилась…

Нельзя не признать: мир изменился. Веками бабы-дуры рожали да рожали (как любят добавлять некоторые – в поле).

Сегодня же те, кто не даёт себе труда задуматься, приходят к далеко не всегда нужной в родах медицине, убегая, спасаясь от них всеми разрешёнными способами.

А осознанные – «задвигают» на время своего внутреннего мужика. И рожают как богини.+

Глава 25

Сумасшедшая роженица и безумные чувства

Как уже говорила, при подозрении на беременность я серьёзно напряглась. Думала: уж если мне никогда не нужны были дети, что там говорить о двадцатичетырёхлетнем парне! Ему они не нужны тем более…

Мне представлялось, что мужчинам дети не требуются в принципе, по умолчанию: для них это некая обуза, своего рода приложение к женщине. Но потом, когда беременность действительно наступила, моё мнение изменилось, всё увиделось проще и легче. Я очень нравилась себе, нравилась Володе, и ничего из связанного с беременностью не казалось чем-то сложным.

Животик выглядел небольшим и аккуратным, беременность меня не изуродовала. Я не поправилась, не стала капризной, не страдала от токсикоза. Мы жили как прежде, просто меня беременную стали любить ещё больше. И мне это здорово помогло.

Володя рос в большой семье. Заботливая мама, работавшая в детском садике, очень любила и чужих детишек, и трёх своих сыновей. Была погружена в детей, в отличие от моей… Думаю, поэтому Володя проявлял высокий уровень приятия и симпатии, говорил много хороших слов. И, как утверждал, от восторга, что во мне растёт новая жизнь, взял в руки фотоаппарат.

Я была спокойна и счастлива. На этом фоне стало ощущаться – сначала смутно, неопределённо, потом всё яснее и острее – противоречие между тем, что чувствовали мы с Володей, и тем месседжем, который настойчиво транслировала нам медицина. Я ходила в обычную женскую консультацию, и там звучали такие реплики…

Например, я не хотела сдавать лишних анализов, которые стоили приличных денег. Володя был студентом, я не работала, и жили мы небогато. И когда от меня настойчиво требовали потратить значимую для нас сумму «на всякий случай» – например, сделать анализ на скрытые инфекции, ни следа, ни симптомов которых у меня не наблюдалось, я отнекивалась: не буду, зачем? лучше на неделю фруктов себе куплю!

И мне отвечали: а вы понимаете, что вы дура? Или спрашивали: о чём вы думали во время зачатия? Я говорила: о любви, о чём же ещё можно думать в такие моменты? И получала в ответ: а надо было о хламидиозе!

Так что довольно быстро я поняла: женская консультация – полный, мрачнейший мрак. Старалась ходить туда как можно реже, тем самым провоцируя новые упрёки. Про УЗИ тогда никто и не слышал, один раз за всю беременность сделала КТГ в каком-то сильно специальном заведении.

И в один прекрасный момент я ощутила, что связываться с медициной не хочу, совсем. Даже несмотря на то, что рожать боялась ужасно. Спросила у свекрови – что она может сказать про роды, и услышала в ответ:

– Роды – это ад!

Вроде бы простая, житейская формулировка, а с другой стороны – знаковое, программное определение, ставшее отправной точкой всей моей работы. С этих слов неизменно начинается первая лекция курсов Родить Легко…

И я снова очень испугалась. Причём не только головой, но и телом: в животе поселился холодок, с каждым днём растущий и леденеющий. В том числе от понимания, что женская консультация – с их грубостью, холодностью, неприятием и равнодушием – в исчерпывающей степени характеризует всю нашу медицину. Никакой эпидуральной анестезии и прочих средств «облегчения родовых мук» в широком доступе в ту пору и в помине не имелось. Мне было страшно, я понимала, что впереди меня, как и всех женщин на переходном рубеже от беременности к материнству, ждёт какой-то ад.

И вот тогда – от безысходности и отчаяния, от нежелания проживать адские муки, от стремления найти хоть маленькую лазейку – я начала «выгребать в сторону». Искать и читать всё, что можно было откопать в доинтернетную эпоху, когда поиск информации представлял собой невообразимые современному человеку проблемы. Нашла девушку, которая родила дома. И мы с Володей начали созревать для того, чтобы сделать так же.

Созревали-созревали, да не созрели. Казалось, что впереди ещё много времени, срок мне поставили на март. Роды же начались в феврале, в неполных тридцать восемь недель. А за месяц до них я умудрилась подхватить цистит – поехала к бабушке, долго ждала электричку на ледяной, продуваемой всеми ветрами платформе, потом долго тряслась в холодном вагоне, до костей замёрзла и – вуаля!

Цистит прогрессировал, я же искренне ратовала за чистый, здоровый образ жизни без каких-либо таблеток. Считала, что беременность не совмещается с лекарствами, поэтому принципиально не принимала даже витаминов или добавок. Тем более пить антибиотики! Жутко страдала, но терпела.

И целый месяц каждый поход в туалет сопровождался невероятными мучениями – в конце я уже выдавливала по капле… В моче появился белок, мне стали говорить об инфицировании почек и, наверное, не ошибались: сейчас я однозначно порекомендовала бы беременной в таком состоянии обязательное лечение. А тогда была молодой, не самой в этом плане умной и пыталась лечиться «натурально» – всякими морсами, клюквой и прочей натуропатией. Но все эти мучения меня так закалили, что на их фоне роды показались полной ерундой!

Нас с Володей вызвали в женскую консультацию и стали давить. Апеллируя уже не к безнадёжной, по их мнению, дуре-жене, а к предположительно более вменяемому мужу, убеждали: я непременно должна пролечиться, прокапать антибиотики и даже, возможно, лечь в отделение патологии. А если не послушаюсь и в этот раз, дадут такое направление на роды (сейчас это называется обменной картой), где будет указано «Только инфекционный роддом»!

Но я не верила докторам. И получила на руки справку с большими красными буквами: В РОДДОМ НЕ ПРИНИМАТЬ! Имелись в виду обычные роддома, то есть взяли бы меня только в инфекционный. А он даже на фоне тогдашнего зверского постсоветского акушерства казался сущей тюрьмой…

И мне стало ещё страшнее. Мы с Володей надеялись найти такое место, где любыми правдами и неправдами, уговорами или с помощью взяток ему разрешили бы присутствовать на родах. А «инфекционка» такой возможности не предполагала в принципе… Или рожать дома!

Я по понятным причинам изо всех сил держалась за Володю – живого, близкого человека. Для меня он тогда выглядел настоящим героем – во всём участвовал, во всё вникал, всё для меня делал. И однажды очень красиво сказал: любовь – это когда ранним утром идёшь по улице, а в кармане у тебя баночка с мочой любимой женщины, которую ты несёшь на анализ, испытывая тепло и нежность – и к этой баночке, и от неё.

Когда нам выдавали направление с большими красными буквами, то прессовали и Володю, говоря, что он обязан на меня повлиять. Так и сказали, прямо при мне: поймите же, ваша жена умрёт в родах от почечной недостаточности, а к нам придёт прокуратура, поэтому мы на вас сейчас и наседаем. Я рыдала в голос! Но они продолжали давить. А я продолжала рыдать – даже вернувшись домой.

Вот так «бережно» и «заботливо» обращалась (да и сейчас, чего уж там, зачастую обращается) отечественная медицина с хрупкой психикой беременной. И так-то страшно, и так-то впереди ад, а тебе заявляют – да ты сдохнешь в родах. То есть добавляют «оптимизма» как могут.

И то ли от рыданий, то ли от прессинга, то ли от страха я тем вечером решилась всё-таки ехать куда-то лечиться. Но наутро почувствовала, что в моём организме что-то стало происходить… Появилось ощущение: ехать никуда не надо, и всё тут.

Так выглядели первые схватки, хотя тогда я и не могла этого понять. А на фоне цистита, который представлялся мне похожим на ад родов, интенсивность ощущений выступала лёгким, практически не заслуживающим внимания фоном. Так, какое-то напряжение, вот когда мышцы напрягаются – нам же не больно? Вот и здесь, живот напрягался, да ну и что. И вообще, то ли цистит, то ли матка пульсирует, то ли в туалет хочется, то ли что-то ещё – неясно!

В итоге никуда я из-за того странного состояния не поехала. И когда поделилась с Володей, он предположил – может, это роды? Я говорю – да что ты, какие роды, сейчас февраль, а мне сказали, что роды в марте. И продолжала время от времени прислушиваться к своим ощущениям.

А в обед к нам завалились друзья и притащили нехитрой еды, в том числе селёдку. С селёдкой же у меня особые отношения. Много лет меня просили приносить в гости именно её, а не сладости. Я даже навострилась разделывать селёдку на филе так, что в нём не оставалось ни одной косточки – бери да ешь, наслаждаясь вкусом без вечного опасения подавиться косточкой. Попутно научилась правильно выбирать селёдку и мариновать под неё особый лук. Настоящая селёдочная королева!

Вот и тогда привычно занялась любимым делом – чисткой селёдки. Остальные дружно варили картошку. При том уровне жизни было так здорово, когда кто-то приходил с едой…

Однажды сестра подарила мне на Восьмое марта килограммовый кусок мороженой трески, и я запомнила это как значимое событие! Она никого из нас не застала и, не дождавшись, оставила подарок на кухне. Мы тогда жили на Арбате, в четырнадцатиметровой клетушке огромной коммуналки. При высоте потолков в четыре с половиной метра комната походила на стакан. Чёрная, страшная квартира с длинным коридором, опустившимися соседями-алкоголиками, безумными старыми бабушками и прочими прелестями совково-коммунального общежутия. И я так растрогалась, обнаружив на своём столе в общей кухне эту рыбу…

Стала я селёдку чистить и разделывать. Есть не хотелось, даже подташнивало немного, но вроде надо – гости же. Периодически отрывалась от своего занятия и замирала: живот прихватывало. Друзья, видя мои паузы, тоже поначалу интересовались, не рожаю ли я. Ответила так же: да какие роды, февраль на дворе! И народ, привыкший уже к моему циститу и вечным гримасам, внимания больше не обращал – беременный же человек, мало ли что. А так вроде не рожает, да и ладно.

Часам к пяти гости ушли, и я снова занялась хозяйством: полы протёрла, посуду помыла, прибралась. Меня продолжало прихватывать. Володя всё настойчивее спрашивал: точно ничего не происходит? не рожаешь? Через пару часов начинался последний прогон спектакля «Чудесный сплав» в постановке гениального гитисовского педагога Левертова (он станет настоящей бомбой, много сезонов подряд собирая полный зал). И Володя, игравший там одну из главных ролей, взволнованно объяснял: «Я не могу просто так не явиться на генеральную репетицию, для этого может быть только две причины: или кто-то умер, или кто-то родился! Если рожаешь, меня поймут. Если нет – казнят, сожгут, а пепел развеют!» Я вновь и вновь повторяла – нет, рано. И старалась не зацикливаться на ощущениях, будучи уверенной, что до родов ещё минимум месяц.

Но старенькая соседка, наткнувшись на меня в коридоре и внимательно оглядев опытным взглядом, сказала: «Володь, да она ж рожает!» И вдруг стало ясно, что да. И мы поняли, что к домашним родам подготовиться не успели. И ни с кем договориться тоже… И что делать, непонятно! В голове крутились какие-то страшные истории, как в роддоме ставят клизму. Поэтому я решила сделать её дома – что дополнительно здорово всё ускорило.

Когда к нам приехала скорая, стало очевидно, что идут схватки и это роды. Кроме собственно схваток, я уже ничем не могла заниматься. Врачи скорой (которые не делают влагалищного осмотра) спросили только об одном: не хочется ли мне как будто в туалет по большому? Проанализировав очередную схватку, поняла – да, пожалуй, именно так.

Возник вопрос, куда ехать: в ближайший роддом или куда нам хочется. А нам хотелось в Выхино – ходили слухи, что там вроде как можно с мужем. Поэтому я ответила врачам, что ничего такого не чувствую и в туалет мне не хочется, а хочется в нормальный роддом. И вот мы по вечерним, заметённым февральскими снегопадами дорогам потащились через всю Москву, с Арбата в Выхино. Заняло это, правда, по тем малопробочным временам всего минут сорок – сколько бы вышло сейчас, даже подумать страшно.

В дороге я поняла, что больше ничего не соображаю, могу только сидеть и переживать очередную сильную схватку. Или потугу – что именно, я тогда различить не могла. Способна была только изо всех сил прислушиваться к ощущениям, пропускать их через себя, интуитивно чуя, что сопротивление меня раздавит. По принципу «выживаю как могу»!

В Выхино нам не обрадовались: приехали не по прописке, да и обменная карта с красным «В РОДДОМ НЕ ПРИНИМАТЬ» всех изрядно напрягла. Очень ярко запомнилось, что самое сложное в приёмном отделении – не схватки, которые оказались вполне выносимыми, а вопросы, которые там задают. Ответить во время схватки, сколько тебе лет или где ты живёшь и какая у тебя группа крови, невероятно, запредельно сложно: мозг занят только переживаемыми ощущениями и не способен анализировать хоть какую-то внешнюю информацию, тем более требующую мало-мальски осмысленной реакции.

До сих пор удивляюсь, как в роддомах опрашивают рожающих, задавая вопросы типа даты первого шевеления плода или количества посещений женской консультации. И это пока ещё не было сотовых телефонов! Сейчас ко всему прочему и мобильный мужа спрашивают, заодно уточняя, по одному ли адресу вы с ним прописаны… А мне хочется спросить: да как вы можете? В роддоме же работаете! Неужели не понимаете, что женщину во время схватки нельзя ни о чём спрашивать?

Наконец доходит до осмотра: «О, голова вся тут». То есть мы приехали, когда головка ребёнка опустилась уже на тазовое дно и до родов оставалось всего ничего! Меня загрузили на каталку и повезли. Одну. В тот самый обещанный свекровью ад. На вопрос «А можно с мужем?» дали ёмкий и исчерпывающий ответ:

– Чего-о-о? С мужем?! На родах такого не бывает!

И тут Володя проявил чудеса невероятной сообразительности и актёрской реакции в виде мгновенной «подстройки под момент», выдав шикарную импровизацию: стал быстро-быстро говорить акушеркам, что я ненормальная, и справка имеется, и что давно под наблюдением, и что психиатр его предупредил – от родового стресса у жены может случиться неконтролируемый приступ! И что только он один знает, как справиться и как помочь…

Обалдевшие от ужаса акушерки мигом облачили его в халат и шапочку, лишь бы не остаться наедине с опасной сумасшедшей. Только меня переложили на родильный стол и в родильное отделение вбежал Володя, родился Женя. Мой сын, мой первый ребёнок. Девять вечера. С момента приезда в роддом прошло десять минут.

Но мне всё равно успели надрезать промежность, предполагая, что ребёнок может оказаться недоношенным. Живот выглядел совсем маленьким из-за моего образа жизни и питания. И в этой, и во всех последующих беременностях никто не верил, что я на большом сроке – этого почти не было видно. Когда я увольнялась на седьмом месяце второй беременности, никто не понял: как это девушка без каких-либо признаков живота уходит в декрет? Любая рубашка свободного покроя – и живот заметить невозможно. Ну и спасал всегда подкачанный, в тонусе пресс.

Когда родился ребёнок, нас очень сильно накрыло.

Меня – из-за естественных родов – гормональным взрывом. Вообще, в финале действительно, по-настоящему естественных родов им накрывает всех. Пока не настала эпоха тотального «лечения» родов, и женщины, пусть даже и мучаясь из-за неумения правильно проживать ощущения, тем не менее рожали естественно – хоть и сами орали, и на них орали. Но в момент рождения ребёнка приходил какой-то иной воздух, и само пространство становилось другим.

Я, начиная работать акушеркой, ещё застала в обычных роддомах эту новую энергию, образующуюся в момент естественного рождения человека. В этот миг в горле появлялся ком от восторга, и я думала: да когда же перестану наконец его чувствовать? Не перестала. И сейчас уже знаю: если человек приходит в мир так, как задумано природой, воздух всегда становится другим – наполненным той запредельной по силе энергией правильного, естественного рождения.

Володю тоже накрыло – он был невероятно счастлив. И я тоже. Но тогда просто испытывала зашкаливающие эмоции от заливавших меня гормонов, ещё ничего толком не поняв. Только вот очень замёрзла. В роддомах раньше не разрешали никаких халатиков, носков и прочего – только казённая тоненькая рубашка на голое тело, и всё. И ещё лёд на живот сразу после родов, и холодное металлическое судно под попу, чтобы стекала кровь – никаких одноразовых пелёнок и в помине не существовало.

И вдруг на меня кладут ребёнка, чтобы вместе с ним перевезти из родильной палаты в обычную. Кладут между голеней, в ямочку, чтобы свёрточек не скатился. А Женя не дотянул и до трёх килограммов, так что свёрточек выглядел совсем крошечным. Но пока мы ехали по больничным коридорам, он меня согрел! Удивлялась и не могла поверить, как такой маленький человечек, лежащий даже не на животе и не между бёдер, умудрился согреть меня – заледеневшую, дрожащую – всего за несколько минут… От ног волнами накатывало тепло, будто туда пристроили маленькую печурку.

А когда туго запелёнатого (так, что торчала только мордочка) Женю положили рядом, я отметила, как сын похож на деда, то есть на моего отца. Потом решила посмотреть: а какой он, мой сын? И стала его аккуратно распелёнывать – слегка, сверху вниз. Освободила от пелёнок крошечное плечико, сантиметра полтора. И тут меня накрыло ещё раз, уже стократ сильнее.

Когда речь заходит о моменте знакомства с собственным сыном, всегда вспоминаю канонические фразы из «Мастера и Маргариты»: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» Было ощущение, что с неба на меня вылился какой-то огромный, космический ушат невероятных чувств, какого-то понимания, что вот это плечико, весь этот крошечный комочек – то, что я безумно, безмерно, бесконечно люблю. Что готова сейчас, сию же минуту, отдать жизнь за эти пятьдесят сантиметров маленького тельца. Что ради него готова куда-то – куда угодно – бежать. Что готова ради него всё что угодно делать. Вне всякой логики. Без каких-либо доводов и аргументов – что он тебе нравится внешне, или хорошо пахнет, или милый. Потому что это неважно. Совсем. И не найти слов, в полной мере эти чувства описывающих и выражающих.

В общем, я влюбилась, окончательно и бесповоротно. Наверное, все эти слова безнадёжно затасканы и давно превратились в полную банальщину – но становятся свежими и яркими именно в тот момент, когда их проживаешь. А когда не понимаешь, что они означают, когда этого не испытал, то и объяснять бесполезно. Кто-то очень верно сказал: «Как без любви объяснить любовь?» Действительно невозможно, всё будет плоским, розоворюшечным. Рассказывая про это на курсах, всегда думаю – как бы не впасть в умилительно-слюнявый тон. И неизменно поражаюсь рассказам про послеродовые депрессии.

Когда мы – уже втроём – вернулись домой, то каждый день и я, и Володя по много раз подходили к детской кроватке. Смотрели, как Женя шевелит ручками, как вглядывается в окружающий мир, поднимает голову, и не могли наглядеться.

Когда у тебя желанные, любимые дети, слово «ненаглядный» наполняется истинным смыслом. Смотришь, смотришь и не можешь оторваться, не способен отвести глаз. Внутри рождается только одно: «Господи, как из меня, как из нас двоих получилась эта потрясающая новая жизнь? Настоящий, новый человек!»

А потом мы смотрели друг на друга, разводили руками и говорили: «Обалдеть! Это сделали мы!»

И всё это сделало меня такой, какая я сейчас.

Глава 26

Круговорот адской сансары и пожарные-поджигатели

Как-то на рождественских акушерских посиделках я разговорилась с почтенной дамой, матерью знакомого врача, работающего в проекте «Домашние роды в роддоме». Беседа (кто бы сомневался) быстро съехала на тему родовспоможения.

Общий смысл сказанного почтенной дамой: «Все тут пляшут с беременными, только и думая, чем помочь, как научить, что сделать, куда витамин вколоть. И всё равно – половина кесарятся, другая половина рожают кое-как, и в половине случаев – недоношенных, переношенных, кривых, косых да больных. Вот мы полвека назад как рожали? Сами. Кесарево – исключительное событие! Редкость, одно на сотню. Никаких лекарств, докторов, обезболиваний и прочего. Не разродилась? Родила мёртвого? Не беременеешь? Значит, не судьба, значит, не нужно тебе. А те, кто рожал, рожали в основном здоровых, не требовавших никакого специального ухода. В общем, ерундой вы тут занимаетесь!»

Каждый имеет право на свою точку зрения, и какого-либо смысла критиковать мнение почтенной дамы не вижу. Одно только подумалось.

Современная медицина многократно увеличивает шансы зачать, выносить, родить и спасти в ситуациях, когда природа этого не позволяет. И получается, одной рукой голосует против естественного отбора, а другой – за. Создавая все предпосылки для нового витка борьбы за выживание – но уже другое, социальное. В ситуации, когда природой это не подразумевалось, но в итоге свелось к тому же самому: к отбору. Такой вот парадокс.

За последние полвека медицина и её достижения кардинальным образом перекроили процесс деторождения, по сути – как бы на первый взгляд странно это ни звучало – уведя его из сферы здоровья на территорию патологии. Благодаря чему в общественном сознании прочно закрепился сомнительный (и это ещё мягко сказано) стереотип «Роды – ад».

И будущая мать практически с момента осознания себя таковой оказывается его узником. Со всех сторон – от своей матери, от других женщин, от уже рожавших подруг, из окружающего медиапространства – она слышит: будет страшно, будет больно, будет плохо. И, являясь заложником воспитания и окружения, сначала проникается атмосферой неприятия родов как своего рода визита в преисподнюю, а потом (как любой нормальный человек) начинает думать – как же избежать этого ужаса?

И современная медицина со всеми своими «пряниками» тут как тут! Пожалуйста, на выбор: и разнообразная родостимуляция, и эпидуральная анестезия, и кесарево сечение – всё к вашим услугам. Особенной популярностью пользуется как раз последнее, обещающее ценой вроде как несложного и щадящего оперативного вмешательства тотальное избавление от «родовых мук».

И вот здесь беременная оказывается на распутье.

Она может выбрать территорию медицины, признав своё состояние в принципе патологическим и отдавшись в руки эскулапов – таким образом став из творца одного из самых захватывающих событий женской жизни безвольным объектом врачебных манипуляций.

А может сделать над собой усилие, абстрагировавшись от неблагоприятного информационного поля. И путём нехитрых логических рассуждений прийти к простому вопросу: почему всё, что имеет отношение к понятию «здоровый человек», – безболезненно, и только роды, являющиеся апофеозом женского здоровья, создающего новую жизнь, называют адом, трэшем, подвигом, испытанием?

Вслед за ним задавшись ещё более серьёзным вопросом: каким будет ребёнок, которого ей растить и воспитывать, после природных, наполненных гормонами любви и счастья, родов? И чего лишится он при плановом кесаревом сечении и прочих медицинских вмешательствах?

В качестве почвы для размышления – поистине ужасающая статистика. С 1964 по 1989 год зафиксировано четырнадцатикратное увеличение количества детей с поражением ЦНС (центральной нервной системы): ДЦП, психические отклонения аутистического толка и т. п. К 2002-му этот показатель с четырнадцати вырос до тридцати (!). К 2007-му – до тридцати пяти. И его чудовищный экспоненциальный рост, как легко можно догадаться, продолжается…

Известный невролог Михаил Головач прямо указывает: «Врачебная акушерская индукция и стимуляция родов – основная причина повреждений ЦНС рождающегося ребёнка».

Искусственный окситоцин синтезировали в 1954-м. Кесарево сечение «встало на поток» с середины шестидесятых.

Отечественная медицина в лице подавляющего большинства практикующих акушеров-гинекологов давно и старательно игнорирует азбучные истины профильных учебников. На словах всячески декларируя приверженность гуманистическим принципам, уверяет, что её главная и единственная задача – здоровье матери и ребёнка, а самое важное в беременности и родах – не нарушать их естественного развития и течения. Фактически же действует в ровно противоположном направлении, придерживаясь, если вдуматься и не особо стесняться в выражениях, вполне людоедского образа мышления «беременность и роды – нечто из разряда патологии».

Беременных в сущности начинают лечить с первого же обращения в женскую консультацию. Еженедельные анализы, УЗИ, многочисленные обследования на фоне вечного «дружелюбия» родного и горячо любимого здравоохранения… Ничем не обусловленные, чисто протокольные, «на всякий случай» назначения гормонов, витаминов, лекарств – из каких-то изумительных по нелепости убеждений, что сама по себе женщина ну вот никак родить не способна, ну вот так природа досадно промахнулась! И далее в том же духе – всю беременность. Что невольно закрепляет бессознательное отношение к ней и предстоящим родам как специфической разновидности некоей болезни.

Будущие матери сразу попадают на территорию патологии, где вместо радости от новой жизни внутри чувствуют себя какими-то хворыми, неполноценными. Потом – роддом, где с сороковой недели (а то и раньше) им выносят мозг всякими ужастиками типа «сами не родите», «вы перенашиваете», «плод страдает» и прочим. Запуганные, дезориентированные женщины ввиду своего эмоционального состояния легко поддаются внушению. И соглашаются на индуцированные (в действительности же – программированные; не поленитесь и поинтересуйтесь существенной разницей смыслов) роды. А многих, кстати, и не спрашивают…

Далее реализуется стандартная, отлично отработанная схема. Как правило, она выглядит примерно следующим образом (с некоторыми непринципиальными различиями):

– ложно мотивированное вскрытие плодного пузыря при неготовом ни гормонально, ни физически к запуску родов организме;

– практически гарантированные ввиду этого слабость либо отсутствие родовой деятельности;

– синтетический (способный нанести существенный вред ещё не имеющему никаких защитных барьеров мозгу ребёнка и часто серьёзно нарушающий его сердечную деятельность) окситоцин для её усиления;

– болезненные ощущения от вызванных им неестественных схваток;

– эпидуральная анестезия для облегчения таковых;

– спровоцированное ею затухание родовой деятельности;

– увеличение дозы синтетического окситоцина.

И после долгих часов раскачивания этого скорбного маятника – нездоровые «медикаментозные» роды и/или кесарево сечение – не желаемый телом процесс благодаря стараниям врачей окончательно заходит в тупик.

Результат: оглушённый таким появлением на свет ребёнок, обманутая женщина, благодарная медицине за «спасение», и герои-врачи, подозрительно смахивающие на пожарных, тушащих ими же устроенное возгорание. А дальше – рассказы прошедших через это горнило про «адский ад родов» и/или «как здорово, что успели спасти». Всё, круг замкнулся.

Лечить здоровое – значит калечить его. Нет, никто не призывает вернуться на сто лет назад и рожать дома. Медицина многое делает для спасения жизни и здоровья там, где это действительно необходимо. Проблема в том, что врачи зачастую не видят границ здоровья и патологии в родах – по умолчанию вообще самом здоровом явлении в жизни женщины.

В качестве печальной иллюстрации случай из практики (слава богу, не моей).

Известный доктор в очень известной московской клинике, где цена контракта на роды мало отличается от стоимости «Боинга‑777», рожает знакомых. С самого начала – зелёные воды. Делают эпидуральную анестезию и включают инфузомат с окситоцином.

Рожают больше суток. Казалось бы, прямая дорога на кесарево сечение. Но нет. Оттого, что рожают своих, стараются во что бы то ни стало сделать это нижним путём. Велят тужиться при неполном (!) раскрытии. Сердце ребёнка падает – ну ещё бы… Доктор выдаёт:

– Плод страдает! Надо как можно быстрее родить!

Пробуют выдавить. Кое-как наконец рожают. Еле живого младенца ещё два дня откачивают в реанимации.

Что в итоге?

Доктор гордится своим очередным врачебным подвигом. Родители бесконечно благодарны за спасение жизни сына (здоровье которого, как понимаете, под очень большим вопросом). Ребёнок? А никто не знает, что с ним будет дальше с таким «билетом в жизнь». Да что угодно.

А вот что видится мне.

Стоит дом – тихо, мирно, спокойно. Приезжают пожарные. Расчехляют брандспойты, обдают дом напалмом, бросают зажигательную шашку. Смотрят, ждут, неспешно прогуливаясь по соседней аллее и рассуждая, что жильцам, наверное, сейчас не очень.

Потом принимаются тушить. Заливают пылающий ад водой и пеной, вытаскивают из огня обгоревших, искалеченных обитателей дома. Мужественные, покрытые сажей и копотью лица пожарных суровы, спокойны и выражают решительную готовность бороться с огнём до конца – не жалея ради святого дела ни живота своего, ни други своя.

На площади у ратуши бургомистр при большом стечении ликующего и славящего героев народа вручает им ордена и ценные подарки. В праздничной атмосфере летают цветы, воздушные поцелуи, надушенные платочки и некоторые более интимные детали женского туалета.

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

Занавес.

Глава 27

Ценность реальной жизни и оскал медицины

После рождения первого ребёнка во мне произошло ещё одно важное изменение – осознание ценности живой, настоящей жизни.

Вся учёба в театральном институте проходит таким образом, что мы всё время говорим не о реальной жизни, а о той, которую играем, изображаем, придумываем. Читаем пьесы, размышляем, вникаем – кто, что, почему и как сказал по мнению автора. Читаем стихи, пытаемся понять, что именно хотел выразить поэт теми или иными строками.

Но весь этот материал нереален – выдумки, фантазии, фата-моргана. И всё несуществующее необходимо перенести в реальность: отрепетировать и поставить пьесу, прочесть со сцены какие-то тексты. Отдать кусок своей настоящей, живой жизни в пользу придуманной, изображённой.

В глубине души именно это и мешало полюбить театр – мне ближе состояние «здесь и сейчас», реальное, живое, настоящее. А театр и всё связанное с ним выдуманное не доставляло истинного удовольствия, глубокого удовлетворения.

Очень здорово как-то подметила моя племянница – тот самый трёхсуточный подарок двоюродной сестры, – которую я привела в ГИТИС на дипломный спектакль «Волшебник страны Оз» (Льва играл мой тогдашний парень, известный нынче актёр Игорь Гордин). Девочка тогда была уже трёхлетней и очень смышлёной. Сидим, смотрим, я по ходу пьесы говорю:

– Гляди, вот Лев, который сейчас пугает Страшилу, – это не лев, а дядя Игорь, он приходил к нам в гости, ты его видела!

Она:

– Как это?!

Пытаюсь объяснить:

– Ну как, вот дядя Игорь переоделся львом и прыгает сейчас по сцене, как будто он настоящий лев! А вчера он сидел у нас за столом и обедал, помнишь?

Племянница, вникнув, смотрит на меня круглыми глазами:

– А зачем? Зачем он это делает?!

Абсолютно точно выразив наивным детским вопросом всё моё ощущение от театра…

Со мной, бывает, рожают актрисы. И порой зовут на спектакли, дипломные и не очень. Принимаю приглашения я – живущая в силу профессии даже не в реальности, а в её квинтэссенции – редко, не люблю театр. А когда всё же иду и наблюдаю за сценой из полутьмы зрительского зала, никак не могу понять: зачем кто-то живёт не своей жизнью и тратит время на изображение чужой?

Когда училась в театральном, девочки, слывшие очень талантливыми, вызывали у меня странные чувства. Были начинающие актрисы, про которых весь ГИТИС (как когда-то про Андрея Звягинцева) говорил: это – талант! Поскольку про меня так никто не говорил – хотя меня это ни в малейшей степени не расстраивало, – я наблюдала за ними и пыталась понять: какие они? почему их считают талантливыми?

Так же как потом, придя в акушерство, я «вникала» в хорошо родившую женщину: какая она? что помогло ей хорошо родить?

Приглядывалась: а какая же она, актриса, про которую все говорят, что она гениальная? И с удивлением понимала: когда общаешься с таким человеком, его как будто нет. Не в том смысле, что он какой-то глупый или ничтожный – отнюдь. Но в нём словно напрочь отсутствует какая-либо индивидуальность. Нет того, про что он может сказать: а вот это я, это моё – основа, сущность, главное.

Видимо, в этом и заключается суть природы хорошего актёра. Нужно либо иметь какую-то абсолютно подвижную, лабильную, вариативную сущность, либо оставить её далеко за бортом, либо не иметь в принципе, чтобы испытывать актёрский кайф от проживания чужих сущностей. Всё это мне несвойственно и потому выглядело наиболее болезненным моментом в обучении.

Искусство нравилось в основном словесное: поэзия, проза – то, что изучали по программе сценической речи и выбирали сами. Берёшь то, что тебе действительно близко, тексты, в которых слова автора совпадают с твоими ощущениями, и делаешь это хорошо, потому что чувствуешь примерно то же самое и оттого «вливаешь» туда себя, – в отличие от ролей, которые тебе дают, назначают. Всё, что во мне есть артистического, – желание и умение заразить эмоциями и идеями.

Когда я родила, ребёнок выглядел настолько настоящим и так меня этим поражал, что вся история про театр моментально стала каким-то нелепым, быстро промелькнувшим эпизодом. Конечно, по инерции я продолжала вариться в этой теме, да и муж – и заканчивая институт, и год-другой после него – служил актёром, и друзья все из этой сферы. Но меня туда не тянуло ни секунды.

Ни одной мысли о возвращении в театр, в котором некоторое время поработала, не возникало. Никаких значимых ролей мне не давали, да и какие роли может получить молодая девушка? Всё значимое играли заслуженные артисты, а молодёжи крайне редко перепадало что-либо, кроме массовок и персонажей второго-третьего-десятого плана.

Не обошлось, разумеется, и без расхожей театральной истории. Когда тебя вызывает главный режиссёр, закрывает дверь кабинета и доверительно спрашивает: «Ну-с, как дальше будем развиваться?» Отвечаешь: «Да как скажете, так и будем, вы же режиссёр!» А он смотрит эдак вальяжно: «Дорогая, я тебе просто говорю: спят со мной все, это без вариантов. Я одинок, ты можешь прямо сейчас меня утешить!»

Про других актрис я не могу утверждать, спят ли они с главными режиссёрами – верить сплетням не очень хочется. Могу сказать только про себя, что никогда такого не делала, тем более что тогда была ещё и сильно религиозной. И потому не стала ни кокетничать, ни, как одна моя коллега, врать про наличие парня.

Над столом главного режиссёра висело красивое деревянное распятие. Говорю:

– Вот у вас над столом распятие. Вы сидите прямо под ним и предлагаете мне такое. Как вам не стыдно!

То есть выбрала нападение, а не оборону. Главный режиссёр явно удивился – наверное, раньше никто с ним так не разговаривал:

– Ты, сопля двадцатитрёхлетняя, будешь меня учить?! Знаешь, как я одинок?!

– Да, – отвечаю, – отлично понимаю. Мне двадцать три, у меня нет родителей, и никого нет, а у вас вон целый театр. Я тоже одинокая, и что – выходит, могу на этом основании делать бессовестные вещи?

Не иначе как в качестве контрдовода главреж зачем-то лихорадочно разоблачился, оставшись в удивительно несвежих некогда белых трусах, распространявших ароматы неухоженного немолодого тела. После чего, нарезав по кабинету несколько нервных кругов, водрузил себя на диван и картинно прикрыл глаза согнутым локтем:

– Ну хотя бы просто полежи со мной, ну что тебе стóит! Вот он я, перед тобой, ты прямо сейчас можешь меня утешить!

Но я предпочла прервать душераздирающую пьесу одного актёра на моменте фрустрации героя, закрыв за собой дверь, – катарсиса одинокому трагику (смахивавшему в тот момент то ли на Кису Воробьянинова, то ли на тоскующего по фемине Паниковского) не светило.

Разумеется, после такого акта унижения главного режиссёра я могла рассчитывать только на массовки. И одну, явно случайную, небольшую роль.

На этом фоне ребёнок казался настоящим чудом. Он менялся, развивался, мне с ним было интересно. Каким-то неожиданным образом я в одно мгновение пробудилась как мать! Женя смотрел на мир живыми, ясными, любопытными глазами, и я невольно начала копировать сына – так же доверчиво распахивать глаза, удивляясь и радуясь окружающему… Мне было реально в кайф жить вот так. Ни секунды не переживала насчёт того, что где-то не бываю или приходится ходить с ребёнком. Весь первый год его жизни я летала как на крыльях. Несмотря на то что женскими формами никогда особо похвастаться не могла, всё материнское во мне заработало как положено и даже с лихвой – молока хватало на троих.

До беременности и родов я считала, что женщина по определению должна любить детей. И думала, что мне не дано стать хорошей матерью, потому что сама детей не любила. А после рождения своих детей я поняла, что современная женщина ничего никому не должна, и тем более – любить детей. Она может полюбить своего мужчину, хорошо, естественно родить от него – и тогда полюбит своего ребёнка, потому что это получится само собой. Потому что так задумано природой. Ребёнок – естественное продолжение любви мужчины и женщины.

Ключевой, определяющий момент – удачные роды, без этого ничего не случится.

Я навсегда останусь благодарна Володе за то, что это мы с ним сделали хорошо. Мы не хотели детей, но хотели быть вместе – и как следствие появился ребёнок. Наша любовь друг к другу естественным образом перетекала на него, и никому из нас никогда не пришло бы в голову сказать что-то вроде: «Ты любишь его больше, чем меня!»

Ребёнок – словно ветка, которая вырастает из тебя, как из дерева. Можно сказать, что дерево любит или не любит свою ветку? Она выросла, ответвилась, а ты просто живёшь дальше, оставаясь самим собой – но одной веткой у тебя стало больше.

Ещё в беременность я снова начала общаться с отцом. До этого он воспринимал меня как экзальтированную, взбалмошную артистку, видя во мне продолжение матери, и поэтому сторонился, видимо, бессознательно оберегая себя и своё душевное равновесие. А когда я вышла замуж и забеременела, это послужило для папы признаком моей нормальности, стабильности, надёжности.

Он постоянно повторял мне: «Главное и самое трудное – первый год жизни! Всё очень сложно: кормление, бессонные ночи…» И я тоже всё время ждала: ну когда же будет сложно? Где все обещанные трудности? Но ничего такого не происходило. Всё было органичным и естественным. Меня распирало от радости, я не могла налюбоваться на пушистые завитки на шее сына. Ложась спать, нюхала его затылок и думала: «И как я жила без него раньше? Без этого запаха? Без этих ручек и ножек?»

Женя рос очень живым и обаятельным мальчишкой. И все мои дети были такими. Но не могу сказать, что меня вдруг начали умилять и радовать чужие дети, не мои. Они, как и взрослые люди, далеко не всегда бывают приятными – и это нормально.

Я уже упоминала о своём безоценочном отношении к поведению детей в вопросах осознания своего пола, в частности мастурбации. С Женей приключился забавный случай: в детском саду дали задание слепить из пластилина какое-нибудь животное. А поделки выставлялись в холле, чтобы родители могли полюбоваться. Но меня воспитатель отвела в сторону и показала слепленного Женей зайца с большим половым органом. И это было очень смешно! Он считал это естественным, а не чем-то постыдным, позорным, тем, что надо скрывать.

В Женин неполный месяц от роду к нам пришла патронажная медсестра из поликлиники и обратила внимание на какую-то шишечку возле заднего прохода, сказав, что это незаращенный свищ, что это опасно и нам надо в больницу. Когда мы туда приехали, я впервые столкнулась с тем, что такое детская больница. Врачи сказали: «Всё, кормить больше нельзя, ребёнка оставляете!» – и сразу назначили лекарства: антибиотики, трихопол – какой-то убойный набор препаратов. И добавили, что если не оставим его в больнице, то скоро доиграемся до тяжелейшей операции с выведением прямой кишки на живот…

Мы с Володей вышли из больницы одни, без сына, абсолютно потерянные. Конечно, всю ночь не спали: какой сон, когда наш крошечный грудной ребёнок остался там совсем один! И рано утром я примчалась в больницу, вне себя от разлуки. Кормить плачущего, измученного сына материнским молоком мне запретили. Я делала вид, что даю Жене бутылочку со смесью, но втихаря подсовывала ему грудь. И скоро поняла, что медицина творит что-то не то.

Маленький прыщик на попе, из которого при вскрытии вышло немного гноя, явно не соответствовал крупному калибру лекарственных средств и медицинских манипуляций. Поэтому я плюнула и забрала Женю под расписку. Услышав вслед: «Вот когда ваш сын вырастет идиотом, придёте к нам и спросите – почему он таким вырос? А мы ответим – да потому что вы тогда ушли под расписку!»

С таким «добрым» напутствием я покинула гостеприимную больницу. И поняла, что медицина чаще враг, нежели друг.

Не берусь, конечно, утверждать это однозначно, но моя жизнь складывалась именно так.

Глава 28

Как лекари Дюймовочки боялись

Хорошие роды запоминаются редко, да и что там помнить? Если всё идёт нормально, как и должно, то получается почти по Льву Николаевичу Толстому – что-то вроде «Все хорошие роды похожи друг на друга…».

В принципе, и в этих родах я тоже не увидела бы ничего особенного. Если бы не происходившее до них.

Ещё несколько лет назад контракты на индивидуальные роды заключались не напрямую с роддомами, а через страховую компанию, которая теоретически несла финансовую ответственность за здоровье ребёнка после родов и потому минимизировала возможные риски самым незамысловатым образом: попросту отказывая в контракте, если дородовый анамнез страховщикам хоть чем-то не нравился.

А Нюша Пшеничкина не нравилась докторам.

Помимо милейших имени с фамилией, она являлась обладательницей удивительно изящной, миниатюрной фигурки, ростом была вряд ли выше ста пятидесяти – при весе не больше сорока – и бережно носила в аккуратном маленьком животике столь же деликатных параметров детку. В целом же вся эта умилительная композиция здорово смахивала на куклу «Беременная Барби».

Но врачи не транслировали ни восторгов, ни сюсюканий. Медицина упорно отказывалась верить, что совершенно здоровая, нормальная, хоть и находящаяся на нижней границе массогабаритных стандартов девочка может выносить и родить здорового, нормального, хоть и маленького ребёнка, определяемый ультразвуком вес которого не укладывался в протокольные нормы.

Каких только жутких диагнозов ни предполагалось! Гипотрофия, фетоплацентарная недостаточность, синдром замедленного развития плода третьей степени, синдром Дауна, синдром Патау и ещё всякие, совсем уж редкостные, синдромы… Под конец беременности образовалась стопка из анализов крови, УЗИ, КТГ и прочих обследований высотой примерно с Нюшу. И несмотря на состояние здоровья примерно как у космонавта, на контракт её никто не брал.

Кесарево или индуцированные роды по ОМС – пожалуйста. Контракт – нет: «У вас недоразвитие плода», «Даже если родите, такой маленький ребёнок не сможет выжить сам и отправится прямиком на выхаживание», «Он не вынесет схваток» – и всё в таком духе. Как мы ни трясли килограммами безупречных анализов, доказывая, что всё в порядке, просто девочка миниатюрная, – нет.

В общем, беречь душевный покой и психическую стабильность Нюши (во всех акушерских учебниках – основы основ правильного взаимодействия с беременной) никто не собирался. Но маленькая женщина не сдавалась под давлением бездушного катка формальной медицины.

Она была готова принять любой исход своей беременности – хоть недоношенного, хоть с синдромом Дауна. Но родить этого ребёнка Нюша хотела сама. И только повторяла во время наших утомительных походов по врачам: «Инна, вы же меня не бросите? Вы же будете со мной до конца?» Я, обнимая её хрупкие плечи, думала: «Конечно, не брошу. Конечно, буду. Вот только родить самой тебе не дадут… А нам надо!»

Делать нечего – пришлось договариваться с нашим доктором. Решили так: поступаем как бы по ОМС. Доктор под предлогом того, что это её родственница, по-свойски просит отдельную палату, а там – как кривая вывезет.

Авантюрный план имел кучу слабых мест, но других вариантов не было. Главное – не попасться на глаза начальству, которое мигом распределило бы всех согласно омсной разнарядке: роженицу в родзал под присмотр отряда врачей (а то и прямиком в операционную), доктора на рабочее место, а меня просто «на фиг с поля».

Поэтому, когда с утра начались схватки, мы весь день просидели с ними дома. Только по совету нашего доктора сделали КТГ в ближайшем медцентре, чтобы убедиться – всё идёт хорошо. И в роддом приехали уже к ночи – чтобы наверняка! Благополучно миновали заградительные кордоны приёмной и сестринских постов.

Темнота, тишина и покой «контрабандной» отдельной палаты. Нюша наконец успокоилась, расслабилась, вошла в родовой процесс и беспроблемно родила – уж извините за просторечие, как плюнула, – такую же миниатюрную, изящную, ангелоподобную девочку. Абсолютно, изумительно здоровую. Только совсем небольшую – 2550.

Облегчённо плакали все. И маленькая мама, и я, и даже доктор – настолько чудесным казалось происходившее, особенно на фоне всей предыстории.

Кто не в курсе – ребёнок считается доношенным при массе 2500. И появись кроха на свет на шестьдесят граммов легче… На столько тянет среднее куриное яйцо.

Вес той самой соломинки из поговорки про спину верблюда.

Глава 29

О старшей дочери

Долгое время, пока я не вникла в акушерскую тему уже профессионально, всем рассказывала, что мои первые роды шли три часа. Расхожая ошибка многих легко и хорошо родивших – считать временем родов только то, в которое ты уже ничем, кроме собственно схваток и отдыха между ними, заниматься не в состоянии.

А на самом деле они шли десять часов. Только первые семь я пребывала в полной уверенности, что это «не оно». Предупредила ведь меня свекровь об адских муках! Но даже приблизительно ничего похожего я так и не почувствовала. И вообще полагала, что происходящее никак не может быть родами – ну февраль же!

А потом стало понятно, что не отвертеться: вот они, роды! И пока туда-сюда, звонки, сборы, дорога… Приехали в роддом и через десять минут родили!

И вот жду вторые. Уже решили рожать дома (совсем не понравилось мне в роддоме: за эти десять минут и промежность разрезали, и пузырь прокололи, и на груди дали сыну полежать всего ничего).

Нашла центр домашнего акушерства (тот самый «Золотой младенец», где через десяток с лишним лет начнётся моя карьера индивидуальной акушерки), удивилась предложению готовиться к родам. К чему готовиться-то, думаю? Но испугалась. Мне сказали, что с первыми родами повезло, а вот со вторыми, имейте в виду, может и не повезти. И обязательно диета: никакого мяса в последние две недели! Иначе роды будут сложными.

Вечер, ужин. Курица! Целая, зажаристая, из духовки. Обещаю себе и Володе: это – последняя, с завтрашнего дня на диету! Слопали одним махом на двоих.

Просыпаюсь с утра – будто что-то внутри поменялось. Эх, думаю, зря курицы столько съела! Но даже если это роды, то впереди же часов десять ещё… И ныряю в домашние дела. Сын пятилетний шебутной, еда, уборка – всё, как всегда. Потом уже понимаю: схватывает периодично, минуты через три! Звоним акушерке, она выезжает.

– Хочу винограда, – говорю мужу, – и вина, кстати, не купили! Сходи в магазин, а я в ванну пока.

Он закрыл за собой дверь (на часах ровно тринадцать ноль-ноль), я легла в ванну – и тут кааааак зарычу!!! Как дикий зверь! Как будто я превратилась в самку то ли медведя, то ли тигра и из меня вырвалась какая-то безумная, непреодолимая энергия – покружила вихрем и ушла.

Я испугалась, затихла… Опять! Рычу и ничего не могу с этим поделать. Вижу в приоткрытой двери круглые глаза Жени. Блин, пугаю же ребёнка!

– Сыночек, мама играет в медведя! Ещё немного поиграет, не бойся…

И опять рычу. Смотрю в перерыве между схватками – вроде поверил, не такой испуганный уже.

– Ещё раза три мама поиграет…

Вбегает Володя (на улице его накрыло вдруг чувство, что надо вернуться), а из меня уже пузырь выходит. Разорвал его пальцами, и в руки, прямо по волне вод, выплыла, как лодочка, моя прекрасная девочка – глядя на нас спокойными ясными глазками.

На часах тринадцать тридцать. Акушерка приехала через пятнадцать минут…

– Что тебе подарить на день рождения? – спросила я Прасковью лет в шесть.

Задумалась:

– Что-нибудь, чтобы я была счастливой… Может, цветочек какой? Нет, ничего не дари, я и так буду счастливой!

Будь счастлива, дочь!

В девятнадцать заявила как-то:

– Не-е-е-т, ребёнка ещё долго не захочу. Если захочу вообще. А вот порожать – это, конечно, очень интересно!..

Её формирование и взросление прошли на фоне моих постоянных историй про роды. С подробностями, эмоциями, рассказами, как в родах в итоге соотносятся физические возможности и психологические качества. Как потрясающе влияет на роды глубокий покой в уме и как их портят истеричность и страх.

Они с младшей сестрой частенько играли в роды. Под платье – мяч. И одна «рожала» его, другая помогала, потом, как бы в момент родов, «принимающая» быстро сбрасывала мячик и просовывала куклу. Выкладывали её на живот, радостно поздравляли друг друга и кричали мне в кухню: ура, у нас мальчик!

Иногда за некоторыми моими пациентками девчонки следили заочно, если случалось что-то интересное. Например, однажды я поведала им забавную историю, когда на приём пришла беременная и с тревогой сообщила, что потеряла… во влагалище чеснок! Вечером засунула, а утром не может найти. Представьте, как они веселились! И некоторое время потом интересовались: «Как там Марина-чеснок? Не родила ещё?» А когда я рассказала, что она пришла ещё раз, теперь с жалобой на красноватые выделения, предположили: «Сейчас, наверное, помидор…»

Мои дочери выросли с абсолютно спокойным отношением к родам. Они искренне не понимают, что там такого страшного, почему их одноклассницы и однокурсницы говорят на эти темы исключительно с негативным оттенком. Ведь нормальное же, более того, очень интересное дело: испытать новые ощущения и родить нового человека.

В одной многодетной семье, где мама – домашняя акушерка, я спросила её десятилетнего сына:

– Видел, наверное, как сестрёнки рождались?

Тот задумался на секунду:

– Не. Я тогда кашу ел.

Для него это норма, в хорошем смысле слова обыденность, не заслуживающая какого-то особого внимания. И я всегда говорю о том же: можно создать и потом тщательно пестовать демонов в голове, а можно их разогнать! А ещё лучше – не создавать.

И то, что Прасковья пока не хочет детей – нормально. Это приходит с любовью. А вот то, что ей «интересно порожать», для меня стало самым неожиданным и приятным итогом.

Я в её возрасте и представить не могла, что у меня будет четверо детей. Думала – ни одного! Никаких материнских чувств я не проявляла, меня никогда не умиляли маленькие дети. Видела в этом только нагрузку: бессонные ночи, тоскливое бессмысленное хождение по парку с коляской, погремушки, сóски, пустышки, а главное – полное отсутствие личного времени!

Потом роды – одним днём – перевернули мой мозг, моё сердце. Нажали все нужные кнопки. Всё осветилось любовью и стало лёгким, а бытовое – проходным и по большому счёту неважным.

Остаётся вопрос: как тот самый покой создать и вырастить, когда из семьи, из прожитой до беременности жизни молодые женщины приходят ровно с противоположным? Со страхом и ожиданием родов как удаления всех зубов без наркоза…

Вот этой идеей и не перестаю вдохновляться.

Глава 30

Хороший человек из Петербурга

Немного расскажу про мужчину, с которым я встречалась целый год в пору моей учёбы в ГИТИСе (уже после расставания с Андреем Звягинцевым). Это замечательный актёр, лауреат «Золотой маски» Игорь Гордин.

Так получилось, что я оказала некоторое влияние на актёрскую судьбу Игоря. Дело в том, что когда он – уже взрослым человеком, имея высшее образование и профессию физика-ядерщика, – поступил в ГИТИС, то обладал типажом так называемого весёлого характерного толстяка. Да-да, тот самый стройный, аристократически изящный, сдержанный и спокойный Игорь Гордин в ту пору был полным, рыхлым увальнем, не выпускавшим изо рта беломорину. Когда его примеряли в «Горе от ума», речь шла о Скалозубе.

На фоне подавляющего большинства студентов, поступивших после школы, Игорь выглядел совсем взрослым – к концу учёбы ему набежало уже под тридцать. И несмотря на то что весёлые толстяки никогда не относились к типажам мужчин, которые мне нравились, я его разглядела. Что-то увидела и сама, по сути, стала за ним ухаживать. Немножко набиваться, обращать на себя внимание.

Игорь жил в общежитии. Ходили слухи, что у него есть какая-то очень взрослая женщина в Санкт-Петербурге, откуда он родом. Это, конечно, немного настораживало, но с ним было интересно.

У нас что-то завязалось. Уж не знаю, как у него там завершилось с той женщиной, но довольно скоро наши отношения переросли в серьёзные. И потом, где-то через год, он даже сделал мне предложение.

Мне очень хотелось, чтобы Игорь хорошо выглядел. Было понятно, что если он похудеет, перестанет смолить «Беломор», если его, выглядевшего неаккуратным, неухоженным, слегка замызганным холостяком, который на ночь непременно съедал тортик (или хотя бы половинку), переодеть и придать немного лоску, то Игорь «заиграет». Стала методично и планомерно капать ему на мозги. Начала всячески уговаривать и мотивировать на другое питание, на другую одежду, на другое поведение.

И во время наших отношений Гордин изменился. Похудел, сменил имидж. Мастер его курса с удивлением говорила: «Надо же, брали на амплуа характерного толстяка, а выпускаем героя-любовника!»

Правда, потом он грустно шутил – мол, переделала меня и бросила. Но Игорь человек спокойный, дружелюбный, очень порядочный, приятный (и вообще в отношении Гордина у меня рождаются только самые тёплые, хорошие слова). И флегматик. А мне с моей тогдашней натурой всегда хотелось его расшевелить, завести, сделать живее, импульсивнее, активнее. Более безрассудным, неупорядоченным.

Мы встречались с Игорем год. Ездили к нему в Санкт-Петербург, знакомились с его родителями, мама что-то дарила мне со словами «Тебе как моей будущей снохе». Всё вроде шло в сторону замужества.

Но тут появился Володя – как вихрь, фонтанирующий какой-то неиссякаемой, бьющей двадцать четыре часа в сутки энергией. И стал для меня человеком, в котором, как мне тогда казалось, я так нуждалась. Буквально через три дня после знакомства я сказала Игорю: «Извини, я встретила по-настоящему своего человека. Спасибо тебе за всё, и до свидания!»

Игорь очень переживал. Но, как известно, его личная жизнь вполне состоялась – счастливая семья, дети, крепкий брак с Юлией Меньшовой.

Спасибо, Игорь, ты очень хороший человек! И прости меня.

Глава 31

Про надежду

Более непохожих однопалатниц трудно представить. Возможно, мы с ней выглядели даже комично: я после родов – сорок килограммов, она – сто сорок.

Почему я тогда была такой? Слишком трудные воспоминания. Не для того эта история, чтобы меня кто-то пожалел. Так что конспективно.

Живём в тридцатишестиметровой однушке с тремя детьми. Спим впятером на двух кроватях, вещи не умещаются в единственном шкафу. Игрушки по всему дому. Побыть одной хоть минуту – заветная и невыполнимая мечта. Всеми силами выбиваем из лужковского правительства бóльшую площадь (тогда многодетные ещё могли на что-то рассчитывать).

И вот ордер на четырёхкомнатную квартиру на руках! Тот же район, центр, не нужно менять школу сына и садик девочек. В эйфории начинаем ремонт на оставшиеся после доплаты за увеличившуюся жилплощадь (пусть и по льготным расценкам, но всё равно о-го-го какая сумма) деньги.

Через месяц ещё новость – жду ребёнка. Снова катарсис: как всё вовремя! Не будь новой квартиры, скорее всего, загрустила бы, что станет ещё труднее и невыносимее на тридцати шести метрах… Тут же – всё одно к одному.

А ещё через месяц тяжело заболевает Володя. Сначала пугают страшным диагнозом. «Месяцев семь ему осталось, держитесь», – говорит доктор, не зная о моей беременности. Проживаем странные дни, полные необъяснимых чувств…

Потом диагноз меняют («Выживет, скорее всего»), но ещё несколько недель он остаётся в больнице, а моя жизнь расписана по часам. Рано утром развожу детей в школу/сад, потом на рынок купить что-то свежее для мужа, и домой – готовить. Потом в больницу – сидеть с ним, потом в новую квартиру проконтролировать бригаду и ход ремонта. Потом в школу, потом в сад. Вечером дети, уроки, готовка, уборка. Уложить всех – и на телефон, искать дефицитные лекарства, личные связи и хороших докторов. И так день за днём.

А мне больше всего на свете хотелось спать! Так во все беременности выражался мой токсикоз, спала часов по пятнадцать в сутки. В эту же – от силы по пять.

В итоге Володя поправился, квартиру отремонтировали и переехали. Но с моим организмом что-то произошло. Постоянные стрессы «сбили» щитовидку, и я начала стремительно худеть – на тридцать второй неделе весила сорок два килограмма.

После долгих препирательств и скандалов в женской консультации, где серьёзно беспокоились – правда, не знаю, за меня или за соблюдение протокола, – я наконец сдалась на лечение в Центр планирования семьи и репродукции на Севастопольском проспекте. Но не прошло и недели, как мой двухкилограммовый мальчик решил родиться. Его, конечно же, забрали в кувез.

Лежу в палате, тоскую. Все мои новорождённые дети всегда оставались со мной. А теперь не находила себе места. Каждые полчаса брела в детское отделение и торчала возле сына, раздражая медсестёр своими расспросами.

И тут в палату привозят соседку после кесарева. Огромная, рыхлая, всё тело в веснушках, на голове копна жёстких рыжих кудрей. Трое санитарок еле сгрузили её с каталки на кровать. Когда та очнулась от наркоза, мы начали знакомиться. И, как это обычно бывает в больницах, к концу дня уже сдружились.

Надя впервые забеременела в тридцать восемь, будучи до этого уверенной, что бесплодна. Ни её, ни мужа это не беспокоило, и они даже не пытались узнать причину, приняв как факт. Детей не хотели: «Нам и вдвоём хорошо да интересно!»

Беременность стала общим шоком. Размышляли – рожать, не рожать, но давление родни сыграло решающую роль. Все в один голос твердили: если не сейчас, то, может, уже никогда – вдруг последний шанс? О естественных родах никто и не думал: «Возраст», «Зачем мучиться?» Врачи, разумеется, «поддержали» растерянную «старородящую» плановым кесаревым сечением.

И вот лежим, болтаем. Заходящий медперсонал порой подшучивает над нами – прикольно смотримся в паре.

Я продолжаю бегать к своему крошечному мальчику, который весь в капельницах, датчиках и трубочках. С лёгкой завистью гляжу на лежащего рядом Надиного – здорового, щекастого, четырёхкилограммового. Надя к нему не ходит, вести с полей приношу я.

– Думаешь, сходить?

– Ну конечно, он у тебя такой классный, такой красивый!

Смотрит с сомнением:

– Пойми, я к нему ничего не чувствую. Не хотела его, случайный какой-то…

Вижу, что я для неё – со своими рассказами, тревогами, многодетностью, беготнёй по отделению и восторгами – инопланетянин. Как и она для меня.

«Гружу» её темой грудного вскармливания.

– Зачем? Есть же смеси! – недоумевает Надя, не особо веря в успех.

Её ареола похожа на огромную веснушку, соскá там не наблюдается в принципе – плоскость, равнина.

Щекастого парня приносят на первое кормление. Ни секунды не целясь, он идеально хватает никому, кроме него, не видимый сосок и начинает сосать, сильно и жадно. Надя в шоке:

– Что он делает? Как этому научился?

Природа побеждает! Но Надя озадачена:

– Неужели я смогу это любить?

Приходит делегация докторов, объявляет букет диагнозов моего сына. Часть очевидных, часть предполагаемых. И «утешалку»:

– Вы вправе отказаться от ребёнка. Завтра переводим его в больницу.

Предлагать такое мне…

Затихшая после ухода делегации Надя разговаривает очень осторожно, неуверенно:

– Может, ещё обойдётся?..

После выписки мы с ней потеряли друг друга. У меня началась другая жизнь, в которой стало очень много больниц и слёз. И счастья. Но это совсем другая тема.

И вдруг через несколько месяцев звонок:

– Привет, это Надя, мы с тобой лежали в роддоме. Как твой мальчик?

– Всё нормально, – отвечаю весело. – Живём, лечимся!

Неожиданно она начинает говорить быстро, почти плача:

– Когда ты уехала в больницу, на эту же койку привезли женщину, у которой родился больной ребёнок. Пришёл муж, пришли её родители. Стояли над кроваткой и спокойно рассуждали: «Ну конечно отказываемся, зачем нам это? Жизнь свою гробить?» И я вдруг почувствовала, какие волны ужаса исходят от больной девочки, как ей страшно! Как её словно кидают в пропасть… Побежала к своему, целовала его и плакала, я всё поняла! И больше всего боялась – позвоню тебе, а ты скажешь, что и вы решились на что-то подобное. Как я счастлива, Инна!

Глава 32

Шаги к акушерству

После рождения дочки мужу в руки я окончательно перестала считать роды чем-то проблемным и трудным: что называется, поймала волну. Я научилась обращаться со своим телом в родах. А ещё осознала, что всё намного проще, чем кажется, и самое главное – понять, как проживать схватку. И, что стало особенно важным для дальнейшего, – нашла, как можно это сформулировать, чтобы передать другой женщине.

Все подруги, другие девочки, которых ко мне кто-то направлял, или случайно появлявшиеся на пути, следовали моим простым советам и инструкциям, как проживать роды – у большинства получалось. Я жила, рожала следующих детей и попутно кого-то периодически готовила к родам. Потом меня даже начали приглашать за небольшую плату: по сути, я выступала кем-то вроде доулы. Но эпизодически, бессистемно.

Поясню один момент. После рождения Жени я совсем не стремилась в общественную жизнь, а уж тем более – в профессию или карьеру. Была уверена: я делаю лучшее, что только может в своей жизни женщина: она – за мужем, красиво рожает ему любимых детей, занимается домом, ждёт мужа с работы, готовит всей семье ужин…

Мы не планировали ни одного ребёнка. Но, узнавая о беременности, я каждый раз думала: «Надо же! Мне доведётся ещё раз пережить это счастье!» Жила семьёй и только ей. Без малейших сомнений, в полной уверенности, что нахожусь именно там, в той единственно правильной точке, где только может – и должна – быть счастливой женщина.

Муж – человек активный, деятельный, всегда крутился в центре событий. Бросив театр, начал фотографировать и довольно скоро стал в этом абсолютной звездой. Я очень им гордилась. До сих пор бесконечно восхищаюсь его фотографиями и жалею, что Володя оставил это. Теперь он, вернувшись в профессию, тоже звезда – в кино и на театральной сцене.

Я же вернусь в нашу молодость. Наши отношения портились.

Как я писала выше, когда мы уже месяц как знали о четвёртой беременности, муж заболел. Сначала нас очень напугали, определив острый лейкоз и объявив оставшийся ему срок: месяцев семь. Примерно на это время как раз и намечались мои роды…

Когда я навещала Володю в больнице, мы разговаривали о том, как я стану жить без него. Спокойно, уже без нервов: они перегорели в первую неделю. Это было сложно и страшно – представлять своё будущее в одиночестве, с четырьмя детьми, без профессии и хоть каких-то шансов её получить.

Вот только жизнь в очередной раз удивила.

Володя пошёл на поправку, но вернулся из больницы в ужасном расположении духа и глубокой депрессии. Его раздражали все и вся, он постоянно говорил о потере смыслов. Всё это, конечно же, выливалось на меня, эпизодические конфликты стали приобретать постоянный характер.

Не могла понять его: как можно не радоваться жизни? Ты проскочил мимо смертельной болезни. Мы опять ждём ребенка. У нас новая большая квартира. Ты – признанный фотограф, всегда обеспеченный дорогими контрактами. Он отвечал: ты не понимаешь! У тебя всё примитивно – ты беременная, и тебе не надо искать смысл существования, знай себе расти живот! И мы ссорились и ссорились.

Скоро я начала необъяснимо худеть, просто таять на глазах. В женской консультации объяснили, что на фоне стресса произошёл скачок гормонов щитовидной железы и по-хорошему надо бы в больницу. Но какая там больница! На мне всё – дети, хозяйство, ослабевший муж.

Я подписывала отказ за отказом. Очень редко посещая врачей, пропустила все скрининги. Зато очень, как мне казалось, ловко обманывала их насчёт своего веса, который (несмотря на растущий, по идее, плод) с каждым походом в женскую консультацию убывал. Доктор ругалась и требовала госпитализации, но я «выкрутилась»: ходила на приём в широких штанах с большими карманами, куда помещались многочисленные ключи, документы, полкило сыра и баночка с вареньем.

– Хорошо, – говорила доктор, – вроде не убавила.

А я мысленно вычитала из полученного результата все «наполнители» и радовалась только тому, что меня не отругали… Хотя слабость доходила уже до такой степени, что я иногда буквально – без шуток и преувеличений – на четвереньках ползла из спальни в кухню, чтобы чего-нибудь поесть. Сил придавало одно: осознание, что я жду ребёнка, жду человека. Знать бы тогда, что меня ждёт!

Перед самыми родами мы практически дошли до развода. Но судьба опять привязала нас друг к другу.

Мой второй сын и четвёртый, последний, ребёнок родился очень и очень сложным. Роды состоялись в тридцать три недели при моём крайнем истощении: из сорока двух килограммов минимум три приходились на двухкилограммового ребёнка плюс воды и плацента. Платон появился на свет с полным букетом неврологических, физиологических и генетических нарушений, но углубляться в его тему – дополнительная книга…

Здесь о другом: я ещё больше, ещё глубже и отчаяннее нырнула в материнство. Мы с Володей, забыв все обиды и претензии, стали единой командой, которая бросилась спасать! Мы поняли тогда (как мне, увы, только казалось), что особенный ребёнок пришёл к нам, чтобы окончательно расставить по местам все ценности, навсегда сделать нежными наши сердца – нас и старших детей. И так продолжалось какое-то время, но через пару лет жёсткость мужа вернулась. Отношения стремительно покатились в пропасть.

Однажды произошла история (не буду её описывать, стыдно), наглядно продемонстрировавшая – в семье счастья нет. В моей, для меня. Жить только семьёй для меня стало перманентной болью.

Мы и до того существовали в слишком широком, зачастую непозволительном диапазоне колебаний эмоционального маятника наших отношений. Но тут я дошла до своего личного края, до последней границы: внутри возникло какое-то пустое пространство, требующее заполнения. Но мы, конечно, не пошли тогда разводиться, ведь все дети ещё маленькие. Я снова пережила, опять проглотила, надо было жить дальше. Семья требовала такого количества забот, что на иные серьёзные решения сил просто не оставалось.

И тут моя двоюродная сестра задумала организовать центр развития детей по системе Монтессори и предложила мне там ещё и беременных готовить. Мы с ней загорелись этой идеей. Я тогда чётко ощутила: помогать рожать (на тот момент в виде подготовки) – то, чем мне давно хотелось заниматься. Свой центр, свои курсы – это показалось здорово и интересно. Неожиданно замаячили на горизонте и средства на реализацию этой идеи: разбогатевший бывший одноклассник пообещал нам стартовый капитал. Хочу, говорил, сделать что-то благородное!

Мы составили бизнес-план, нашли помещение, чуть ли уже не приступили к ремонту, но в последний момент одноклассник, конечно, слился. Сестра не унывала, предлагала начать без денег, одолжиться по чуть-чуть у знакомых. Мне же такой вариант категорически не нравился.

Но я уже вдохновилась идеей и всё думала: как, куда мне двигаться? И вдруг пришло ясное осознание – иду получать медицинское образование! Это буквально родилось. Мне ли не знать: то, что действительно родилось, никак не вернуть обратно!

Сказала мужу, что буду готовиться к ЕГЭ, чтобы поступать в медицинский на акушерку, и взялась за учебники биологии. К русскому готовиться не понадобилось – сдала на девяносто семь баллов. А вот с биологией посложнее, пришлось вникать в голосеменных и членистоногих, но сдала на девяносто четыре.

Сопротивление со стороны Володи было колоссальным. Несколько раз он объявлял ультиматум: если идёшь учиться – развод! Звучало жутковато. Я робко говорила:

– Хорошо, давай тогда обсудим условия…

– Никаких условий, брошу, и всё!

И я верила – возьмёт и бросит. Но при этом чувствовала, что есть что-то помимо меня, что-то большее, какая-то энергия, которая вдохновляла и несла меня как на крыльях. Я очень боялась. Но моё внутреннее «я» говорило: всё равно пойду!

И я пошла.

Глава 33

О наивности

Тогда я только начинала работать акушеркой.

Девочка беременна в третий раз – умная, взрослая, опытная. И первые, и вторые роды прошла естественно, здорово, без какого-либо участия медицины. Совсем не боится третьих.

Но в эту беременность – большой набор веса, отёки, не лучшее самочувствие:

– Инна, господи, как я устала носить! С двумя детьми, ещё отёки эти, живот тяжёлый, не могу больше! Скорее бы всё закончилось…

Я в то время иногда ездила с женщинами на приёмы к врачам – интересовалась, как происходит взаимодействие, особенно в случае каких-то непростых или спорных ситуаций. И вот доктор (в целом занимавшая правильную, естественную позицию, наш медик) смотрит с сочувствием:

– Милая, так тебе тяжело, гляжу, совсем устала от этой беременности?

– Да, – жалуется та, – ещё и мысли всякие дёргают: куда детей пристроить, если днём зарожаю, а муж на работе? Если ночью – как меня поскорее отвезти и домой вернуться? Как по пробкам успеть – третьи роды-то быстро! И устала от себя, и голова кипит…

Доктор – добрая:

– Вот что предлагаю. Приезжайте-ка спокойненько в воскресенье, выспавшись, без пробок, к двенадцати. И папа не на работе, и у тебя шикарная шейка. Уберём пузырь, и родишь как песню споёшь. Третьи роды же!

И всё это – сочувствующим голосом настоящего друга. Женщина кивает:

– Да, давайте уже, устала я…

Я в недоумении:

– Подожди, зачем?! Тебе же буквально три-четыре дня осталось!

Но она уже в предвкушении избавления и слушать ничего не хочет.

Что ж… У меня самой третьи роды за полтора часа, у сестры за пятьдесят минут. Поэтому, уезжая из дома в воскресенье утром, сказала детям: после обеда вернусь – третьи же роды, должно пройти всё быстро!

Вскрывают пузырь – и ничего… То есть вообще. Час, другой, третий. Через четыре часа такого «развития событий» доктор говорит:

– Ну что, по протоколам дальше ждать нельзя, нужен окситоцин…

Женщина возмущена: она дважды родила натурально и вообще «за всё естественное»! Звоню более опытным коллегам. Коктейль, говорят, ей нужен из касторки и шампанского. Муж идёт в аптеку и магазин…

После с трудом выпитого коктейля (противная штука, я попробовала глоток) разыгрываются мощнейшие схватки – дискоординированные, невыносимые! Роженица не успевает ни выдохнуть между ними, ни расслабиться перед следующей. И она, рожавшая до этого дважды, впервые в жизни просит: «Всё что угодно, только уберите эту боль!»

Эпидуральная. Схватки ушли. Долгие часы капельницы с окситоцином.

И вот вроде близко уже мальчик. Но никак не желает развернуться, так и стоит недалеко от выхода в поперечном размере. И сердечко уже не очень нормальное. Ещё за двадцать минут до рождения предупредили операционную: ждите, скоро, видимо, будем… Но почти чудом всё-таки родили. Глубокой ночью.

Парень вяленький (ну ещё бы), стимулировали… Видать, не желал он рождаться «спокойненько днём в воскресенье, когда папа не на работе»! Но всё решили за него. Скверно, надо сказать, решили. Причём для всех.

А вот недавняя история: звонит одна из моих постоянных клиенток. Два раза уже вместе рожали – здорово, естественно, легко, вообще без проблем.

Привет-привет, как дела, жду третьего, рожаем? Рожаем! ПДР тогда-то, обсуждаем стоимость, подбираем врача на контракт, ближе к делу созвонимся – договорились, чмоки-чмоки, на связи!

Оповещаю доктора: так и так, скоро принимаем третьи роды, имейте в виду, ждите девочку на заключение контракта. Вношу её в своё рабочее расписание.

Проходит пара недель.

Ложусь спать после одного ну очень напряжённого дня. Через час будит звонок – первые роды! Холодный душ, кофе, мчусь в роддом. Бессонная ночь, ближе к полудню отлично рожаем, здоровый ребёнок, счастливая новоиспечённая мама.

Возвращаюсь домой, кое-как, урывками, дремлю пару часов. К вечеру понимаю – этой ночью точно уже никуда не поеду, сил не осталось. Как воздух необходим полноценный, минимум восьмичасовой сон для восстановления и подзарядки. Как обычно в таких случаях, пишу всем ближайшим ПДР: если зарожаете, мой телефон будет выключен, вот контакты замены.

Минут через пять звонок – та девочка с третьими родами. Голос тусклый, дрожащий: «Инна, прости, я родила два дня назад…» Я несколько удивлена, но всяко бывает – выражаю надежду, что всё прошло хорошо, тем более роды третьи, и желаю всем здоровья. В ответ: «Это было ужасно! Ты не представляешь, как я теперь жалею…»

Выясняется следующая картина: контракта с доктором она так и не заключила. И, когда стартовали роды, не поставив меня в известность, поехала в роддом на общих основаниях, по ОМС. Добралась уже в очень сильных схватках и явно на хорошем раскрытии – в третий раз всё, по идее, должно буквально лететь. А дальше началось…

Холодный родзал, залитый слепящим светом. Восемь (!) человек вокруг – из них несколько докторов, среди которых, по словам девочки, никому нет и тридцати. Дёргают, суетятся, теребят. Между схватками расспрашивают, требуя данных для анамнеза. Трогают промежность, разводят ноги, раздвигают губы, зачем-то лезут внутрь. До этого она оба раза рожала «тихо, тепло и темно» в проекте домашних родов в роддоме. И теперь больше всего – по контрасту – поразило, как на неё орали…

«Женщина!!! Хватит рычать!!! Немедленно перестаньте! Что вы себе позволяете?! Как себя ведёте? Понимаете вообще, где находитесь?! Что за звуки вы издаёте? Подумайте о ребёнке! Замолчите, а то родите урода, а нам отвечать!!!»

И вот новорождённый на животе – всего пару минут, окончания пульсации пуповины никто, разумеется, не ждал. Осмотр неонатологом. Ребёнок запелёнат и лежит под лампой. Окситоцин для профилактики (а вдруг кровотечение?). Единственное, наверное, чего не нашли доктора, так это оснований для эпидуральной анестезии. Плохо старались, видать.

Я не стала расспрашивать и без того подавленную девочку о причинах её решения. И так понятно, хоть она и пролепетала что-то вроде «всё так быстро началось, я не успела тебе позвонить». Инициированный ковид-карантином экономический кризис, с работой и доходами у многих туманно, если не хуже. Контракты доктора и акушерки тянут на приличную, а для кого-то и вовсе неприемлемую сумму.

У меня нет и не могло возникнуть никаких претензий – хотя, конечно, можно было и предупредить. Она взрослый человек, сама, целиком и полностью, несущая ответственность за свои поступки. Это её собственное решение, ей с ним и жить дальше.

Вот только очень жаль ребёнка.

Представляете, как холодно и жестоко принял его белый свет? Какое самое первое, самое важное впечатление сформировалось и во многом будет определять его дальнейшую жизнь? Да, он появился явно не в самый благоприятный период. Но новый человек не выбирает, когда прийти в этот мир, и ни в чём не виноват! Ни подождать лучших времён, ни родиться «набело» – в атмосфере тепла, спокойствия, любви и полного приятия – он уже не сможет. А ведь могло случиться совсем по-другому.

Могло, но не случилось. И это самое печальное.

Берегите своих детей.

Глава 34

Как учат родам

– Вот засунули же родители, даром что сами врачи, в проклятое акушерство, всю жизнь через это страдаю! – частенько причитала преподавательница колледжа, в котором мы постигали соответствующие науки.

– А вы сами в какую область медицины хотели?

– Вообще ни в какую! В молодости мечтала на бухгалтера пойти. Не сложилось…

И советовала выучиться, забыть это беспокойное место – роддом – и податься в физиотерапию:

– Чисто, тихо, никакой тебе крови, никакой грязи, знай себе крепи магнитные аппаратики. График опять же нормированный, в пятнадцать ноль-ноль уже свободен!

Да, потеряла страна хорошего бухгалтера…

Но я пришла учиться совершенно осознанно, мне требовались знания. Увлечённый и талантливый педагог – редкостная удача. Но польза есть и от нудных: неважно, из какого крана льётся вода – главное, чтобы лилась.

Много удивительного узнала от тоскующей по дебетам-кредитам преподавательницы. В советские времена её после института распределили в Среднюю Азию, где гинекологи из жалости к особо многодетным женщинам иногда по-тихому перевязывали им трубы: фактически стерилизовали. Некоторые находились в курсе производимых манипуляций, главное – чтобы втайне от мужа, желавшего ещё многочисленных наследников (работников, кормильцев, гарантов куска хлеба в старости), а жена уже на грани истощения после десятка родов подряд. А порой врачи и женщине ничего не говорили – если им казалось, что хватит ей уже рожать. Чудеса…

Однажды неудавшийся бухгалтер весьма оригинально охарактеризовала оказание классического акушерского пособия при рождении головки (довольно варварская манипуляция, зачастую приводившая к проблемам с шейными позвонками, – слава богу, нынче от неё отказались):

– Это главный навык акушерки! Должны его знать, как «Отче ваш».

Услышав о количестве моих детей, покачала головой:

– Неужели столько приспичило?

Как-то в лекции промелькнул термин «трансбуккально» (приём лекарства путём рассасывания за щекой). Строча конспект, уточняю:

– С двумя «к»?

Немного подумав, выдаёт:

– Конечно. Щеки же две!

Но я не об этих забавных (и не очень) моментах.

Во время учёбы мы в большом объёме проходили самую разнообразную практику. Одно из первых мест – госпиталь для ветеранов войн. Какую я там видела старушку!

Сухонькая, изящная, с виду настоящая графиня. Умное лицо со следами былой красоты, прозрачные тонкие пальцы, высокая причёска, облезлая меховая горжетка («из Чебурашки», язвили медсёстры). С идеальной осанкой сидя в инвалидном кресле и хитро поглядывая на унылых соседок, травила им анекдоты. А при изучении историй болезней становилось очевидно, насколько тяжелее её «букет» в сравнении с диагнозами других бабуль, аморфно лежащих на соседних койках с предсмертной тоской на лицах…

Практика в шоковом зале Склифа, куда везут пострадавших в тяжёлых ДТП, бросившихся под поезд и тому подобных в состоянии «фарша». Когда ещё непонятно, что именно надо лечить, что сломано и разорвано, и задача одна – не потерять самые важные функции тела: дыхание, сердцебиение, кровообращение, работу мозга и почек. Незабываемый опыт!

Но и там не обходилось без смешного. Привозят выпавшего из окна пьяного мужчину – вообще в хлам, ничего не соображает. Берут пункцию из спинного мозга: убедиться, что туда не попала кровь. Из вставленной в позвоночник иглы начинает капать густой, прозрачный, как слеза, ликвор (спиномозговая жидкость). Доктор облегчённо выдыхает – спинной мозг не пострадал. Молоденькая однокурсница, родом из Таджикистана, смотрит на ликвор круглыми глазами:

– И там тоже? Водка?

Многое на практике в роддоме удивляло. Тогда было принято по поводу и без делать эпизиотомию (хирургическое рассечение промежности и задней стенки влагалища), или, что тоже не редкость, у рожениц возникали естественные разрывы. То есть бóльшая часть женщин после родов имели швы в промежности.

Сейчас медицина «открыла» потрясающую истину (кто бы мог подумать!), что лучшая тактика в подобных случаях – как можно чаще подмываться и содержать шов в чистоте и сухости. К слову, появление одноразовых трусиков и прокладок именно в отношении швов не самая лучшая история.

А в годы моей учёбы швы требовалось обязательно обрабатывать зелёнкой. Каждый день в коридоре четвёртого этажа роддома, в котором я стажировалась, выстраивалась очередь в процедурную комнату с двумя кушетками. Медперсонал мазал швы деревянными палочками с ватными тампонами, смоченными в пузырьке с зелёнкой.

Меня командировали на этот конвейер: у одной кушетки стояла роддомовская акушерка, у другой я, женщины заходили по двое. И после пары дней такой практики я стала замечать: все пытались попасть именно ко мне, увильнув от роддомовской акушерки – даже пропускали для этого свою очередь. Акушерка сердилась: женщины толпились, сбивали размеренный ритм работы. А то и вовсе уходили, стараясь подгадать момент, когда «на зелёнке» оставалась работать только я.

Потом одна девушка сказала:

– Инна, почему вы по-другому мажете?

Сначала я не поняла, о чём речь. Тогда она объяснила, что все роддомовские жёстко тычут в незажившие швы:

– А вы делаете это аккуратно, нежно.

Как можно выгореть и очерстветь до того, чтобы больно тыкать деревянной палочкой в рану, да ещё в таком месте? Почему нельзя делать это бережно, мне так и не удалось понять. Время не сэкономишь, силы тоже…

Однажды наблюдала забавный эпизод.

Первого июня, в День защиты детей, в роддом пришла делегация актёров популярного тогда комедийного скетч-шоу «Шесть кадров» во главе с несравненным Фёдором Добронравовым – с целью обойти послеродовые палаты с поздравительными спичами и вручить какие-то подарки типа упаковки памперсов.

А в послеродовом несколько раз в день назначали сорокаминутку «проветривания швов»: всем предписывалось подмыться и лечь с разведёнными коленями, чтобы промытая от крови и промазанная зелёнкой промежность подсыхала на открытом воздухе. Палат порядка десятка, в каждой по пять-шесть женщин. Визит актёров в послеродовое пришёлся аккурат на период очередного профилактического мероприятия.

Поэтому всё происходило следующим образом: группа участников раскрученного ситкома приближается к палате, а подпирающая косяк акушерка за пару метров до их прибытия даёт родильницам отмашку – все дружно накрываются простынями. Заходят актёры, профессионально вещают дежурные поздравления, вручают презенты и идут в следующую палату. Женщины синхронно распахивают простыни и снова светят своими многострадальными зелёными промежностями, а другая палата в это время одномоментно накрывается, с восхищением взирая на звёзд отечественного шоу-биза. Отличная ремарка для скетч-шоу!

По итогам акушерской практики в роддомах требовалось сдать курсовую работу – грамотно, протокольно-врачебным языком изложенную историю родов. Для первой части стажировки – здоровых, физиологичных, прошедших безо всяких вмешательств. На вторую предполагалось уже более сложное задание: трудные, нездоровые роды с описанием медицинской тактики и методов лечения. Представлялось невозможной рутиной!

Все наслышаны, как медики тонут в бумагах, сколько в любой истории болезни – и история родов не исключение – формальных моментов. Только со стороны кажется: если доктор проверил рожающую и убедился, что всё хорошо, можно спокойно идти пить чай. Нет! Он должен подробно зафиксировать происходящее и описать дальнейшую тактику. В жизни – зашёл, посмотрел, ушёл. На бумаге – целое эссе.

Мы же, студентки, прежде всего интересовались родами и реальными действиями, а не занудными описаниями. Но курсовая работа – не принять роды, а сдать пухлую папку. Естественно, спросили преподавательницу:

– Мы же можем найти в роддоме чью-то реальную историю родов и просто всё оттуда списать?

– Вы не найдёте в роддоме историй физиологичных родов.

– Как это?!

– А вот так. Их там нет.

В её тоне не звучало ни тени сомнения – как приговор.

Мы всё равно не поверили, но долго раздумывать не стали и нырнули в практику. Приносили ей списанные (не особо вчитываясь) истории на проверку. А та вымарывала оттуда всё не подходящее под определение «физиологические роды», пока мы не вычищали их до полной стерильности.

И только через несколько лет работы я по-настоящему поняла нашего педагога. Если бы какой-нибудь врач или чиновник решился приподнять завесу тайны над медицинской статистикой (конечно, исключительно в теории – не существует ни честной статистики, ни таких отважных личностей), мы увидели бы ничтожную долю родов, в которые медицина хоть на йоту не вмешалась. В наши дни полностью физиологичные роды по ОМС либо случайны, либо осуществляются в нелёгкой борьбе за свои права. И роды по контракту тоже, увы, не гарантия.

Сегодня, чтобы родить так, как задумано природой – по сроку, без стимуляции, без лишних гормонов, без синтетического окситоцина с самого начала, без «профилактики кровотечения» и обязательного по протоколу (!) предложения обезболивания, – нужно искать редкие, наперечёт, места и столь же редких понимающих медработников.

И ещё одна история из студенческой практики.

Обожаемый и зачитанный мною вдоль и поперёк Сергей Довлатов в своей культовой «Зоне» отметил, что так называемая лагерная литература делится на два типа. Если обойтись без утомительных цитат, то приблизительно так: в первом те, кто сидит, – герои и мученики, а те, кто отправил их в лагерь, – палачи и сатрапы (лично мне ярким примером такого подхода кажется проза Варлама Шаламова). Тип второй: те, кто на зоне, – бандиты и убийцы, а власть и надзиратели – те, кто спасают мир от зла (как вайнеровские Глеб Жеглов и Володя Шарапов из «Эры милосердия»).

Довлатов же, когда служил лагерным охранником, увидел, что с обеих сторон – люди, самые обычные и во многом схожие. Кто-то низок и подл. Кто-то глубоко порядочен и высок духом… Вне зависимости от того, что носит – зековский бушлат или шинель с погонами.

Добро и зло, как не устаёт демонстрировать нам жизнь, не разделены высоким забором.

То же самое увидела и я, придя в акушерство. Будучи уже взрослой, могла оценивать, как бы чуть приподнявшись над ситуацией.

Наверное, поступивший в медвуз вчерашний школьник способен на такое куда меньше. Он ныряет в учёбу, впитывает услышанное, верит педагогам. И твёрдо, незыблемо убеждён – медицина создана для того, чтобы спасти: помочь, вылечить, избавить от страданий. А потом зачастую не в силах дистанцироваться от железобетонно закреплённой всей его учёбой, практикой и последующей работой модели «Мы вас спасём!». И в акушерстве становится таким врачом, от которых роженицы убегали когда-то в рискованные домашние роды, то есть медиком, который мешает и портит, пугает и давит.

Когда я начинала работать в проекте «Домашние роды в роддоме», опытные коллеги учили меня никому не доверять. Следить за любыми действиями доктора через снайперский прицел, в любой момент ожидая подвоха, и служить для женщины щитом и мечом. Я чувствовала себя разведчиком в тылу врага… Но даже во время практики стала замечать, что бывает зеркально наоборот! И кто агрессор, а кто жертва – не всегда однозначно.

Поступает в родблок по ОМС молодая, откровенно пышная женщина. Милая, похожая на Анну Семенович, но очень уж большая – сто килограммов точно. То ли от природы такая, то ли в беременность прибавила, непонятно. Приехала в роддом на самом раннем этапе: раскрытие два пальца, схватки только набирают обороты. Лицо обиженное, с акушерками ведёт себя надменно, как со слугами. Попади она в другую смену, на порядок жёстче, там быстро разъяснили бы, кто тут главный.

Но дежурили самые добрые акушерки роддома, самые человечные и светлые (и зовут обеих Светланами). Дама общается с ними свысока. Тон – королевский, взирает как на придворную челядь:

– Попрошу меня не трогать! Собираюсь родить без вашей помощи, сама.

Я подумала: ого, осознанная, тоже, наверное, понимает, что в роддоме надо на всякий случай защищаться! Оттого порадовалась сначала, что ей попалась лучшая смена – что акушерки, что доктора. Даже анестезиолог, который (исключительная редкость!) сам считал, что эпидуральная анальгезия в родах нужна только для лечения патологий процесса, а большинству женщин даны ресурсы родить природно. И значит, наша дама попала в самую идеальную ситуацию, которая вообще только может сложиться по ОМС!

Через некоторое время роды входят в активную фазу. Но что-то всё капризнее и капризнее ведёт себя большая женщина. Всё чаще раздражённо говорит акушеркам:

– И когда уже это кончится? Сделайте же что-нибудь! Мне не нравятся эти схватки!

Им не особенно до неё – на двоих весь родблок и много мелких дел по анализам, КТГ, бумажкам, капельницам и т. п.

Пробую поговорить с роженицей, но та видит, что я стажёр и никак на меня не реагирует. И наконец, немедленно требует доктора, добавляя с претензией:

– Да что вы за врачи, если не можете мне помочь? Я на вас жалобу напишу! Уберите от меня это!!!

Приходит весёлый анестезиолог:

– Ну что, всё, бобик сдох? Смотри, какая ты большая, сильная – рожать бы тебе в поле! Ладно, спиной разворачивайся.

С ним она тоже общается надменно:

– Что это вы собираетесь мне колоть?

Доктор явно не ожидал такого обращения:

– А ты кто по профессии?

– Товаровед, – отвечает та гордо.

– Буду колоть тебе лучший товар из моей аптечки!

И обезболил её быстро и ловко – будто дротик в десятку метнул. Самый искусный из всех виденных мной анестезиологов: попадал мгновенно и точно всегда, в ста процентах случаев! В те времена, когда эпоха массовой эпидуральной анестезии только начиналась, и её фактически учились делать прямо на роженицах, это смотрелось настоящим волшебством. (В том же роддоме через некоторое время я наблюдала, как другой анестезиолог восемь (!) раз не смог попасть иглой в нужное место. Маялась измученная трудными родами женщина, тихо матерились давно намывшиеся и готовые приступить к операции врачи, вынужденные валяться на кушетке с задранными к потолку стерильными руками.)

Обезболенная гранд-дама на время успокоилась: лежит, дремлет. Мерно постукивает КТГ. Но, как это часто бывает, схватки ослабевают – у обезболивания в родах всегда есть обратная сторона. Когда ставят капельницу с окситоцином, падает сердце ребёнка. И доктор просит роженицу лежать на боку: в этой позе не пережимается пуповина и сердце сразу восстанавливается.

– Мне так неудобно!

Все – и акушерки, и доктор, и я – помогаем ей повернуться (тяжёлая, ног почти не чувствует). Но женщину перетягивает назад, мы опять её крутим. И, что особенно неприятно, она продолжает обращаться с нами как с прислугой. Как бы ни были все добры и терпеливы, раздражение сдержать довольно трудно. Мне велели сидеть с капризницей: не давать ей завалиться на спину и следить за сердцем плода.

И вот уже близко к потугам. Обезболивание отпускает – что хорошо: роженице пора снова начать тужиться самой. Но она не желает ничего ощущать, требуя «Уберите это от меня!» – имея в виду схватку. Все так от неё устали, что согласились и ввели вторую дозу.

Перевезли её из предродовой в родзал. Женщина, конечно, продолжает лежать на спине – в родзале по-другому никак. А сердце ребёнка страдает всё больше…

Два часа ночи, вокруг неё все работники родблока: реанимация, детские доктора, акушерки, дежурные врачи. Из-за плохого сердца принимается решение о вакуум-экстракции (извлечение живого плода во время родов через естественные родовые пути с помощью специального вакуум-экстрактора, чашечка которого присасывается к предлежащей части плода за счёт создания разрежения в зоне контакта). Делают надрез промежности, накладывают вакуум, который то и дело срывается с головки, обдавая окружающих кровавыми брызгами. Доктор до горла обмотался большой простынёй (тогда в роддомах ещё не использовалось столько одноразового белья и халатов).

Двое держат тяжёлые бесчувственные ноги, двое помогают тужиться: склонить подбородок к груди, правильно напрячься. Роженица, не понимая, как управлять мышцами живота и таза, тужится в лицо, в щёки, вся красная и потная. Эффекта от таких усилий – ноль: даже вакуумом невозможно быстро извлечь ребёнка без правильного старания со стороны женщины.

Сердце плода всё хуже. Ей командуют дышать и тужиться: как набирать воздух, как задерживать, мотивируют бессмысленным призывом помочь ребёнку, а между схватками нервно смотрят в монитор.

Наконец рождается мальчик – вялый, бледный. Сразу начинают работу реаниматологи. Крики и суету сменяет сосредоточенная тишина. Ждут первого вдоха, первых тонов сердца.

– Останься с ней, роди плаценту, – бросают мне на ходу.

Реанимационный столик не видно, хотя он всего в двух метрах от меня, так как врачи плотным кольцом сгрудились вокруг младенца. Вдох всеобщего облегчения: завелось сердце! И снова тишина – ждут появления дыхания.

И вдруг её нарушает громкий раздражённый вопрос:

– Ну чо там… Мне вес-то хоть кто-нибудь скажет?

Никто не отреагировал, только я в очередной раз ахнула про себя. Несмотря на страшноватый антураж родзала – всё вокруг забрызгано кровью, реанимационный ребёнок, напряжённо пытающиеся его оживить медики, – вопрос выглядел настолько дико и абсурдно, что прозвучал как чёрный юмор.

И вот новорождённый вдохнул, победа! А все остальные облегченно выдохнули… Кроме родильницы:

– И когда я теперь в душ смогу?

В этих родах никто не сказал ей ни одного грубого слова. Не унизил, не проявил агрессии или назойливого вмешательства – хотя все сердились и сильно утомились от неё. Самой суровой стала фраза акушерки Светы, когда при переводе из родблока она увидела на лице новоиспечённой матери полопавшиеся от бессмысленного напряжения капилляры:

– Завтра у тебя всё лицо будет синим…

Что прозвучало с некоторым удовлетворением и едва уловимой ноткой мести.

И ещё один маленький штрих к портрету замечательного анестезиолога.

Он левачил. Подрабатывал тем, что в нарушение закона делал эпидуральную анестезию на дому онкологическим больным, воющим и загибающимся от жуткой, безнадёжной, в прямом смысле слова смертельной боли. Которым наше здравоохранение не могло (вернее, не хотело) предоставить последнюю – и, наверное, самую важную помощь…

Вот и разбери тут – где добро, где зло.

Глава 35

Ещё раз про смерть

Конечно же, мне, маме особого ребёнка, всегда хотелось увидеть, как появляются такие дети. Разумеется, не потому, что я желаю кому-то производить их на свет. Думаю, не надо объяснять, что дети эти не нормальные, не здоровые, и жизнь с ними тоже особенная. Просто мне было интересно. Кроме того, я знала, что способна найти слова настоящей, искренней поддержки людям, которые могут родить такого ребёнка. Хотя я понятия не имела, насколько часто это случается в роддоме.

И вот однажды на практике мельком слышу от одного доктора: «Да вон в том боксе, где дауна рожают!» Само собой, охватило любопытство. И я на правах стажёра зашла посмотреть.

Совсем молодая девушка с таким же молодым мужем, роды первые. Вела их пожилая, во всех смыслах тяжёлая и очень недобрая доктор. Я её боялась. С индивидуальными акушерками она не рожала, проект «Домашние роды в роддоме» считала блажью, высказываясь о нём и обо всех в нём участвующих с гадливым пренебрежением. В общем, врач чугунной, непрошибаемой советской закалки тех времён, когда роддом мало чем отличался от тюрьмы.

Как-то одна моя девочка – нежное, трепетное создание – пошла в роддом заключать договор на сопровождение. На приёме в контрактном отделе сидела та доктор с мрачной тоской на лице, изрезанном глубокими мимическими морщинами от вечно презрительной гримасы.

– Я хотела бы заключить контракт на естественные роды, – робко сказала девочка.

Врач окинула её хмурым взглядом:

– Ты на себя посмотри! Понимаешь хоть, какой это ужас – естественные роды?

Вот так она, собственно, и работала…

А заинтересовавшие меня роды вела потому, что считалась очень опытной. И с этим сложно спорить: чем старше доктор, тем опытнее он становится – чисто арифметически.

Я застала роды на этапе, когда всё уже близилось к финалу, но был он невероятно вымученным. В палате царила крайне тяжёлая атмосфера, на лице роженицы – мýка и усталость. Муж смотрелся совершенно потерянным, доктор – мрачнее тучи. Вокруг суетились роддомовские акушерки.

Стояла и капельница с окситоцином, причём в огромной дозировке, таких цифр я никогда прежде не видела. Нынче такие однозначно губительные дозы не используют. Если сегодня начинают с двух с половиной единиц на двадцать (или пятьдесят) миллилитров физраствора и капают его со скоростью два миллилитра в час, то там стояло десять единиц со скоростью восемнадцать!

Если посчитать, насколько превышены дозировки, получим чудовищный результат. Матка при таких объёмах искусственного окситоцина отказывается его воспринимать – рецепторы, рассчитанные на эндогенные микродозы, попросту атрофируются. В итоге медицина в подобных ситуациях заходит (и заводит роды) в тупик. Матка, похожая на вялый мешок, уже не толкает, а синтетический окситоцин в любых количествах перестаёт работать.

Женщине требовалось тужиться; видимо, наступило полное открытие. Доктор громко призывала её это делать, та старалась изо всех сил, смотреть было тяжело – вся потная, красная, вымотанная…

Доктор сердилась, кричала на роженицу, раздражённо требовала от акушерок заменить окситоцин на свежий: «Видимо, этот разрушается от освещения и плохо работает!» Заменили, опять выставив прежние значения. При этом девочка старалась изо всех сил – такой маленький боец, труженик, и муж всячески ей помогал.

Я не понимала: знают ли родители, что ждут ребёнка с синдромом Дауна? Диагноз окончательный или только высокий риск и исход неочевиден?

Но было не до вопросов. Какими-то безумными усилиями дошли до финала, головка находилась уже близко, и роженицу перевезли из бокса в большой родильный зал. Всё время слушали сердце – вроде как терпимо. Поскольку окситоцин уже не работал, немножко подавили на живот: не особо травматично и грубо, для той поры так вообще стандартно.

Наконец родился ребёнок, девочка. С первого взгляда ясно – синдром Дауна. Выложили на живот, но тут же стало понятно, что она выглядит неживой. Быстро отрезали пуповину и унесли на реанимационный столик.

Дальше – двадцать минут обширной реанимации: трубочки в ротик, носик, отсосы, инъекции адреналина в пуповинную вену, массаж сердца, дыхательный мешок, опять уколы и паузы для попыток хоть что-то услышать в груди: хоть один стук, хоть один вдох.

Впервые я увидела реанимацию выглядевшего абсолютно неживым новорождённого. Его качали мешком Амбу (механическое ручное устройство для выполнения временной искусственной вентиляции лёгких; обеспечивает простой и надёжный способ вентиляции комнатным воздухом или с примесью кислорода), делали массаж сердца. Все работали очень слаженно и чётко. И через двадцать минут закончили, так и не добившись ни единого вздоха. Ребятам, которые, к счастью, ничего не видели, сообщили всего лишь, что ребёнок не поддаётся оживлению.

Они тихо плакали. Попросили принести и показать. Глубоко, пристально всматривались в дочь. Родильница сквозь слёзы шептала мужу: «Посмотри, какая она красивая у нас, какая хорошенькая…» Глядели на мёртвую девочку такими любящими глазами, с такой волной нежности! Выдержать такое казалось невозможным. Представлялось, что мать должна рыдать, кричать, выплёскивая из себя огромное горе – тем более после настолько изнурительных родов. А они оба были прозрачными и трепетными в своей приветственной и одновременно прощальной любви к так и не открывшей глаз дочери.

А я всё спрашивала себя – неужели они не замечают, что у их девочки синдром Дауна? Потом вышла, поняв, что сейчас сама разревусь. Ко мне подошла доктор:

– Что плачешь? В первый раз такое видишь?

Я действительно впервые видела смерть ребёнка:

– Да…

– Ну, ничего. Нормально. Привыкнешь.

Через несколько часов молодую пару перевели в послеродовое отделение – подальше от других женщин с новорождёнными, чтобы дополнительно не расстраивать.

Я всё-таки зашла к ним, очень хотелось сказать какие-то нужные слова. Парень и девушка оставались грустными, но спокойными. И смотрели на меня уже «нерожающими» глазами:

– Ой… Вы же Инна, правильно? У вас есть сын Платон, такой же, как наша девочка. Мы всё про него знаем, и фотографии чудесные видели. Читали про вашего ребёнка, и вообще про детей с синдромом Дауна. Знаете, мы так ждали нашу девочку, мы приняли её заранее, ещё внутриутробно. Ну вот так получилось…

Мы плакали вместе.

Глава 36

Ангелы ада и обезболивание в родах

Как только нас в качестве студентов начали пускать в медучреждения, я стала работать волонтёром в 9-м московском роддоме, чтобы набираться опыта. Раньше я видела только счастливые домашние роды, где женщины смеялись и плакали от эмоций, где мне не встретилось ни одного сложного случая, ни одного кровотечения или тем более трагического исхода. Теперь, думала я, пришло время другого опыта.

Но во многом это оказалось не опытом сложных родов, а осознанием бесконечности человеческого зла, насилия и жестокости.

Первый раз осталась на суточное дежурство. В смене три акушерки. Грубость, какие-то изощрённые издёвки над роженицами, тотальное равнодушие. Вообще, родзал походил на пыточную камеру. Женщины истошно вопили, на них с надсадой орали врачи и акушерки… Стоял сплошной, нескончаемый крик (эпидуральная анальгезия тогда применялась эпизодически, в исключительных случаях – для этого не имелось ни лекарств в достаточном количестве, ни катетеров, ни идеального владения анестезиологами соответствующей техникой).

Изобретательность и цинизм издевательств над роженицами потрясли меня до глубины души.

Рождаются головка ребёнка и тельце до плеч. Акушерка поднимает крошечную ручку над лоном женщины, помахивает ею и «шутит», омерзительно пародируя детский лепет:

– Мямя, прюветь!

Или новорождённого резко подносят к маминому лицу, приказывая:

– На, бл…ь, целуй! Проси прощения за плохие роды!

Я испытала чудовищный шок – ведь мои первые и четвёртые роды прошли в роддоме, но ничего подобного там не было. Равнодушие – да, холодность – да, ненужный надрез промежности – да, но никакой жестокости! А тут я регулярно представляла, что дай мне автомат – безо всякого сожаления пройдусь по таким «медикам» длинной очередью. Справедливости ради добавлю, что никогда больше не видела в московских роддомах подобных акушерок. Это мне, наверное, по какому-то невероятному замыслу мироздания в первые сутки достались самые «сливки».

Те три акушерки, обычно дежурившие командой (если по каким-то причинам не смещались графики), представляли весьма колоритный набор. Если бы я снимала кино про надзирателей самой жуткой тюрьмы, им не нашлось бы равных.

Первая – одышливая толстуха, типаж простой русской бабы. Выбеленные волосы, яркие губы и печать вечного раздражения на лице – образ кассирши советского продмага. Злобная, как цепной пёс, тётка.

Вторая – типичная пэтэушница. Молодая, почти стройная ненатуральная блондинка. Как и первая – злая, визгливо-крикливая.

Третья – печальное привидение, распространявшее удушающую тоску. На работе всегда в тканевой шапочке, маскировавшей совершенно лысый по причине онкологии шишковатый череп, на который при выходе из роддома натягивался пышный парик. На искажённом, как от съеденного лимона, гримасой лице застыла агрессивная обида на весь мир.

Если я попадала на их смену, всегда как будто съёживалась. С роженицами они обращались абсолютно безжалостно, а в мою сторону так и фонило лютым презрением. За что, казалось бы? Вроде пришла студентка не просто так, а помогать… Причину такого отношения ко мне я узнала только несколько лет спустя, знакомый доктор разоткровенничалась:

– Тебя все называли «сумасшедшей артисткой». Мол, нет бы в театре работать, а она пришла в кровь и грязь!

Не перестаю удивляться разности человеческих ценностей! Неоднократно с этим сталкивалась.

Встречаю на улице актрису, с которой работала в театре. Не виделись лет десять: привет-привет – как дела? – ты как, где? – я акушерка!.. Пауза. И вялая сострадательная улыбка: «Ну ничего, ничего». Я-то говорила об этом с гордостью и радостью. Ожидала, что ответит что-то вроде: «Вот это ты молодец! Настоящим делом занимаешься, не то что мы – бродим по сцене и что-то там изображаем».

Я пришла в роддом взрослым, идейно сформированным человеком, давно, ещё после рождения первого ребёнка, отделившим главное от второстепенного. И не могла даже представить себе роддомовской иерархии и своего рода дедовщины. Мне, наивному утописту, верилось, что все люди в роддоме искренне хотят только одного – чтобы женщина прекрасно родила!

И вот очередное дежурство с троицей тюремных надзирательниц:

– Мы пошли курить. Следи за предродовой.

В двух палатах, где лежат по четыре рожающих, нужно находиться постоянно: приглядывать за общей ситуацией, следить, как функционируют капельницы и прочее.

По внутреннему телефону звонит замглавврача:

– Что там вторая койка?

Проверяю:

– Капает со скоростью пять миллилитров в час, открытие пять сантиметров, сердце нормальное.

Проходит минут тридцать-сорок, троица ангелов ада всё курит. На второй койке заканчивается капельница. Набираю замглавврача (она же мне звонила, почему бы и мне ей не позвонить):

– Новый окситоцин набирать?

Пауза, ледяной голос:

– А вы вообще кто? И почему мне звоните?

– Я акушерка-стажёр. Пока присматриваю за предродовой.

– Позовите дежурных акушерок!

Выбегаю в коридор, в холл, в оперблок – нигде нет, фиг знает, где они курят! Возвращаюсь к телефону:

– Никого не нашла.

Через минуту из своего кабинета прибегает разъярённая замглавврача, навстречу ей вплывает кошмарная троица:

– Где вы шляетесь?! Почему оставили родблок непонятно на кого?! Сколько можно курить на рабочем месте? Всем снимем надбавки!

Молчат, угрюмо нахохлившись – вылитые грифы в ожидании падали. После ухода доктора – взрыв злобного шипения:

– Что, сучка, на наше место метишь? Хрен ты получишь здесь работу! Сдала нас, п…да!

Одна из них выходит, а через несколько минут снова вбегает замглавного, с порога начиная кричать:

– Как вы посмели мне звонить? Что вы себе позволяете? Самовольно подливаете лекарства! Вон отсюда и не смейте приходить к нам дежурить!

Выглядело каким-то сюром. В слезах ехала из роддома и никак не могла понять, кому и где навредила и в чём виновата… Самое простое объяснение – что столкнулась с системой и неизменно сопутствующими ей дедовщиной и борьбой за выживание любыми способами – мне и в голову не приходило.

Но конфликт, к моему немалому удивлению, рассосался. Тогда я ещё не знала, что такова реальность больницы – всё происходит только здесь и сейчас. Назавтра могут забыться самые страшные и трагичные ситуации. А всякие дурацкие пустяки и нелепые обиды способны тлеть и тащиться за тобой годами.

Несмотря ни на что, я скрупулёзно и максимально тщательно вникала в жизнь роддома. Попадались и совсем иные смены акушерок – добрые, простые женщины, никому не грубившие и искренне жалевшие рожениц, которые почти все мучились. А я никак не могла взять в толк (как, впрочем, и сейчас), какие именно процессы в здоровых родах доставляют женщине «страдания». Но медицина стремилась удовлетворить массовый запрос на избавление от «невыносимых мучений в родах»… И в них начали всё чаще применять эпидуральную анестезию.

Страшно удивляло, что родившие с обезболиванием как-то не особо и радовались рождению ребёнка. Уточню – я имею в виду природную, неудержимую радость, про которую говорят «гормональный взрыв»: когда женщины и смеются, и плачут, что-то бессвязно и эмоционально лепечут от избытка чувств. Всё это я наблюдала в хороших домашних родах и в роддоме, если появление человека на свет обходилось без медикаментов. Даже если женщина рожала нелегко.

Однажды увидела поразительную и очень показательную с точки зрения гормональной физиологии рождения сцену, от которой долго потом не могла прийти в себя. После родов, в которых участники несвятой троицы орали на роженицу, выдавая невероятные грубости, и вели себя как настоящие фашисты, разведённые ножки новорождённого ткнули маме в лицо со стандартным вопросом: «На, смотри! Кто родился? Ну?!» Потом сразу отсекли и унесли на столик: выглядело как всегда жестоко.

А родильница, прошептав «ой… мальчик!», моментально изменилась. Только что лежала без сил – красная, потная, несчастная. И вдруг буквально наполнилась светом – в глазах слёзы радости, лицо сияет – и лепечет этим жутким бабам: «Девочки, милые, спасибо вам… Я так вас люблю!»

Как думаете, кому предназначалась эта любовь? И кому её не досталось?

А вот после эпидуральной анестезии эмоции роженицы казались слабо выраженными, поблекшими, будто поставили тусклый фильтр: «Как хорошо, что всё наконец закончилось… И что там, какой вес?»

Вес?!

– Почему через минуту после родов она спрашивает о весе? – теребила я местных акушерок. – Неужели ей именно это сейчас важно? Отчего такое равнодушие? Не могу себе представить… Меня саму разрывало от восторга и любви в подобные моменты!

Те отвечали просто:

– Ты обезболивалась? Ну вот тебе и ответ.

Слова обычных акушерок, не читавших Одена!

Самым интересным, что я увидела на практике, представлялся проект «Домашние роды в роддоме», выглядевший прекрасным компромиссом с системой. И женщина в родах находилась с тем, кого знала заранее и с кем совпадала идейно, и вся помощь, если понадобится, рядом. Я присматривалась к ним и мечтала работать так же.

Сначала мне показалось разумным после окончания учёбы поработать полгода-год в родблоке, чтобы набраться опыта. Я пошла к главврачу 9-го роддома – возьмите, говорю, в родблок! В ответ услышала высокомерный вопрос:

– Что, хотите сразу попасть в элиту роддома?

Меня словно окатили ушатом ледяной воды. Господи, кого тут величают элитой – этих жестоких циничных тёток?! В роддом сразу расхотелось.

И тут, к огромной радости, меня приняли в один из центров индивидуального акушерства.

Нужно пояснить, что в то время происходило в московском акушерском мире.

Продолжали работать роддома тюремного типа, закрытые для всех – ни мужей, ни акушерок со стороны не пускали. Женщина уходила в недра подобных заведений практически голой, с паспортом и бутылочкой воды – совершенно одна и полностью беззащитная.

Имелась альтернатива системе – домашние роды, которыми на полулегальных основаниях занимались несколько родильных центров в Москве. Закон не препятствует самостоятельно рожать дома, но запрещает запланированную медицинскую помощь в таких ситуациях. При этом тот же закон обязывает медика, случайно попавшего на домашние роды, не оставлять женщину в опасности. Трактуй как хочешь! Чем все и пользовались. Убегали от жёсткой, жестокой системы в домашние роды, принимая на себя все риски. А уж если случалось что-то серьёзное, женщину везли в роддом и всё-таки сдавали системе – чтобы спасла.

Домашние акушерки были людьми идейными, увлечёнными, многие с высшим немедицинским образованием (то есть более чем неглупыми) и горящими благородной миссией той самой защиты женщины в родах – от агрессии и давления системы.

Сама возможность родить по контракту появилась в московских роддомах ещё лет за десять до проекта «Домашние роды в роддоме». Но с точки зрения государственной медицины всё это выглядело по большому счёту самодеятельностью: в то довольно хаотичное время на неё попросту закрывали глаза.

А пролоббированный усилиями многих неравнодушных, официально одобренный и согласованный проект «Домашние роды в роддоме» возник и стал потихоньку набирать обороты с 2006 года. Долгое время в нём участвовал только один московский роддом, к 2010-му уже два, а к 2013-му целых пять. В каждом роддоме выделяли одну, редко две палаты, которые «очеловечивались»: устанавливали ванну, размещали двуспальную кровать, создавали возможность неяркого ночного освещения и затемнения днём. Находились и два-три доктора, согласные всё это терпеть (некоторые становились потом истинными «естественными» единомышленниками и сторонниками проекта).

Основное достижение (оно же коренное отличие) проекта «Домашние роды в роддоме» заключалось в том, что роды разрешили сопровождать так называемым сторонним акушеркам, не входившим в основной штат медучреждения. Таким образом, женщина получила возможность выбора «своего» человека в родах.

Акушерки приходили в проект в основном из тех, кто до этого имел опыт ведения домашних родов.

Глава 37

Про акушерское позорище, или Богородица против Будды

Центр «Золотой младенец», в который меня взяли, имел следующий идейный настрой: лучшее, что есть в акушерстве, – домашние роды; почти каждая женщина может нормально и без осложнений родить дома, если приложит правильные духовные усилия, всё остальное – компромисс!

Акушеры-гинекологи презрительно именовались «докторишками», слушать их – только всё портить, да и вообще роды в медучреждении – для слабаков. Ну или совсем больных.

Тогда подобные взгляды казались мне правильными: я сама прекрасно родила дома, моя сестра рожала тоже у меня дома, и подруги так рожали – ни у кого не возникало никаких осложнений. Выборка, конечно, очень узкая, но весьма позитивная.

Тогда я впервые прочла «Кесарево сечение» Мишеля Одена. Невероятно потрясло, как он, немолодой мужчина, так точно передал всё, что я испытала. Как это можно понять? Всё равно, что молодая женщина в мельчайших подробностях опишет процессы и ощущения в теле стареющего мужчины… Вот так чудо!

И я с огромным удовольствием нырнула с головой в работу центра. Мне даже стали доверять ведение лекций, где я с горящим взором красочно живописала, какое счастье дано женщине – родить человека. Готова была сопровождать роды и дома, и в роддоме, защищая женщин от жестокости системы и грубости персонала.

Сначала ездила в качестве подмастерья на домашние роды. Акушерки выезжали на роды вдвоём, а меня брали третьей, ну вроде как «Смотри, учись». Я была счастлива – находилась в самой квинтэссенции жизни! Каждые роды вызывали ком в горле и бурю эмоций.

И надо признать, что в практике домашнего акушерства случаи каких-либо осложнений действительно встречались крайне редко. Срабатывало несколько факторов. В первую очередь, конечно, сама женщина, собирающаяся рожать дома, как правило, весьма осознанная: она тщательно готовится и примерно представляет, чего ждать. И рассчитывает прежде всего на себя, а не на кого-то, кто «спасёт» её от родов. И партнёр у неё обычно правильно настроенный, поддерживающий. И инстинкты роженицы в домашних условиях, не вспугнутые холодным светом и больничным кафелем системы, работают лучше. И просто так, без причины, в роды никто посторонний не лезет. И большинство домашних акушерок – люди опытные, сами не раз рожавшие, чаще всего профессиональные и интуитивные. Да и случаев естественного отбора, когда в родах возникают какие-либо требующие медицинского вмешательства проблемы, – обычные десять-двенадцать процентов от общего количества, в строгом соответствии с показателями ВОЗ.

Поэтому в основном рожали благополучно, что держало – и держит до сих пор – домашнее акушерство на плаву. Я мечтала или принимать роды дома, или (как разумный компромисс в сложных случаях) работать в проекте «Домашние роды в роддоме». Но постепенно во всей истории с домашними родами стали открываться совсем неожиданные стороны…

В естественном акушерстве считается, что родостимуляция – удел нездоровья. Идеальные роды начинаются сами! И все акушерки натурального направления боролись с медициной против неоправданной индукции родов в роддомах.

И вдруг получаю от наставниц задание: поехать домой к женщине и попробовать вызвать у неё роды! Естественным, правда, методом – с помощью коктейля на основе касторки (плюс шампанское, абрикосовый сок и молотые орехи; ни в коем случае не пробуйте на себе). Интересуюсь причиной, от ответа натурально немею:

– Анжеле (одной из акушерок) завтра в отпуск уезжать, денег не хватает, а эта клуша всё никак не родит… Нужно подтолкнуть немного. Поезжай, убеди её выпить коктейль. Он часа через два-три подействует, мы и подъедем.

Но слушаюсь. Не могу допустить, что эти люди делают что-то не то. Имею привычку верить тем, кто со мной в одной лодке.

Приезжаю в маленькую однокомнатную квартирку в Гольяново. Вечер, мирная семейная жизнь. По дому носится трёхлетний ребёнок. Родители немного встревожены телефонными переговорами на тему «пора рожать» – никакими родами пока и не пахнет! Говорю:

– Велено вам коктейль замешать.

– А сами как думаете, надо?

Понимаю, что не способна соврать (в жизни могу, а в работе нет; не хвалюсь, просто данность такая):

– Думаю, что родостимуляция без основательных на то причин – зло. Мы будем заставлять тело делать то, что оно не хочет. Возможно, и заставим! Только вот оно станет это делать не так, как нужно. Негармонично, неправильно, не вовремя.

Слушают, думают, звонят акушеркам. Те убеждают: «Надо!» Решаются пить…

Часа через три приезжают акушерки. Ждём схваток. Теснимся втроём на маленькой кухне – деваться больше некуда, болтаем о том о сём. Семья пытается жить своей жизнью: как-то ужинают в таких стеснённых обстоятельствах, укладывают ребёнка – дело к ночи. А схваток всё нет и нет. И ощущений у женщины никаких. Чувствуется с трудом скрываемое раздражение акушерок.

На часах полночь. Оставаться в квартире негде. Роды не начались, выход один: разъезжаться. Говорим – если схватки всё-таки возникнут, звоните. Прощаемся, выходим на улицу, акушерки в досаде.

Финал истории я узнала утром. Через сорок минут после нашего отъезда женщина набрала акушерке:

– Очень болит спина, каждые три-пять минут! Сильно болит!

– Залезай в ванну.

Ещё через сорок минут муж принял роды.

Комментарий от коллег прозвучал такой (единственное, что порадовало, – способность к самокритике): «Это наше акушерское позорище». Не могу не согласиться!

И вот наступил волнующий момент, когда одна пара впервые выбрала меня не заменной, а основной акушеркой на свои первые роды – домашние, само собой. Я им понравилась по забавной, как сначала показалось, причине.

Две ведущие акушерки были дамами глубоко православными. И это напрямую отражалось на работе центра, даже в подготовке к родам многие моменты серьёзно идеологизировались. Например, что правильно (читай – практически необходимо) всю беременность носить длинные широкие юбки, и от этого во многом зависит успех в родах…

А моя пара, Инга и Григорий, исповедовали буддизм – о чём и сообщили главной акушерке, собираясь договориться с ней о домашних родах. Её реакция на информацию об их веровании прозвучала кратко и категорично:

– Совсем обалдели, что ли?!

Ребята осеклись и по понятным причинам передумали звать её в роды. Приглядываясь к остальным, выбрали меня первой, а мою более опытную коллегу – второй. Я и радовалась, и переживала. Они мне очень нравились: Инга – красивая, похожая на греческую богиню; и оба умные, стильные. Жила моя пара в Подмосковье.

И вот ложусь как-то вечером спать, на утро запланировала участие в конкурсе «Лучшая акушерка-выпускник» (как раз закончила колледж). В час ночи звонит Инга: началось!

Тогда я ещё не поняла, что для подавляющего большинства беременных «началось» – в действительности и близко ничего подобного. Сама никогда никого в своих родах преждевременно не дёргала, и если уж и считала себя рожающей, то когда ребёнок уже вот-вот, на выходе. Поэтому думала, что раз женщина звонит и говорит: «Всё, рожаю!» – значит надо бежать. И рванула в ночи в подмосковный городок в полной уверенности, что ночью родим, а утром успею на конкурс. Наивная!

Приезжаю – девушка изображает какие-то схватки, вроде даже регулярные, но внутри всё закрыто. Удивилась: как можно «рожать психологически», когда физических, настоящих родов в теле пока нет (вернее, есть, но настолько слабые, «предварительные», что до реальных схваток ещё жить и жить).

Был ещё один тонкий момент. Конечно, на лекциях ребята слушали про окситоцин – «гормон любви», и что природные роды в паре наполнены красотой и сексуальностью. И вот во время схватки Инга всякий раз занимает слегка соблазнительную позу, издаёт близкие к эротическим вздохи, муж её гладит, смотрит влюблённо и периодически нежно шепчет: «Красавица моя!» – а та ему томно улыбается…

Сперва не почуяла подвоха. Любовалась на красивую женщину, на её плавные движения, на нежность мужчины к ней. И всё ждала, когда окситоцин распахнёт все двери, но ничего не открывалось. Так прошла вся ночь.

Утром, расстроенная тем, что мои первые самостоятельные роды явно состоятся без меня, вызываю замену – нужно на конкурс. Поняв, что по диким утренним пробкам из области в Москву никуда не успею, рванула к станции, бросила там машину, на электричке и метро бегом примчалась на конкурс. И выиграла, получив диплом «Лучшая акушерка выпуска этого года».

Звоню напарнице, уверенная, что та скажет – всё, мы родили! Но слышу:

– Приезжай, успеешь…

Метро, электричка, припаркованная у станции машина. Возвращаюсь к той же, практически закрытой шейке!

Давно забывшая о своей красоте, измученная Инга. Сникший, полностью истощивший окситоцин Григорий. Восторженная, вроде бы наполненная любовью атмосфера ушла, сменившись усталостью и раздражением: почему буксуем на одном месте и многочасовые схватки ничем не заканчиваются?

Я, признаться, была ошеломлена и растеряна. Но напарница сохраняла философский настрой: у всех бывает по-разному. Мне же хотелось понять – почему? Вроде все «исходники» налицо. Женщина подготовлена, не ноет, ведёт себя правильно. Муж искренне, от всего сердца участвует и помогает. Но ничего не происходит!

Прошло ещё несколько часов. И вроде что-то двигалось потихоньку, но настолько вяло, слабо, практически незаметно… В какой-то момент коллега говорит:

– Нет, хватит, без главной не справимся. Звоню ей, пусть приезжает!

Ждём третью, основную силу, которая должна всё разрулить и всех спасти.

Через некоторое время прибывает главная акушерка с огромным баулом. Помимо стандартного (весьма обширного и объёмного) набора для домашних родов, там явно лежало что-то ещё. И точно – из баула извлекли несколько полноразмерных икон, которыми главная решительно закрыла и завесила всю буддистскую символику под авторитетно-безапелляционные комментарии:

– Ох, чую, не идёт у вас, ох не идёт… А всё потому, что Богородице Премилостивой не молитесь!

Моим физически и морально истощённым буддистам было уже настолько всё равно, что они безропотно подчинились приказу немедля разучивать канон к Пресвятой Богородице… И стали повторять вслед за главной монотонный православный речитатив. Потом для закрепления эффекта перешли на «Отче наш».

Оставшееся время родов прошло под хоровые молитвы.

Истово молилась главная. Неумело, но старательно молились Инга с Григорием, позабывшие от отчаяния и усталости Гаутаму Светлейшего. Молилась моя напарница. И только я молча хлопала глазами, пытаясь не уснуть после второй бессонной ночи.

Впрочем, все эти религиозные песнопения в конце концов возымели эффект: суть любой молитвы или медитации – впадение в транс за счёт длительного закольцованного повторения несложного набора «кодовых» слов.

Впала в него и Инга. Молитва наконец столкнула измученную женщину в то состояние, когда она уже не может ничего контролировать, поневоле отключая перегруженный, истощённый напрасными усилиями неокортекс (так называемые «новые» области мозга, которые у большинства млекопитающих находятся в зачатке, а у человека составляют основную часть коры головного мозга). Процесс пошёл, но уже в таком бессознательном тумане, что вместо красивых, естественных, энергичных родов получилось какое-то вялое выползание из них. Все находились на пределе своих возможностей, разве что главная акушерка посвежее.

Я больше суток провела в противоварикозных чулках. Мои не совсем здоровые ноги отчаянно ныли, как и моя не совсем здоровая спина. Периодически ложилась на пол и задирала ноги на стену, чтобы дать крови хоть какой-то отток из натруженных вен. Переодеться было не во что, я не спала вторую ночь подряд. За плечами остались третьи сутки без сна, отдыха, нормальной еды и душа.

Наконец на свет появился маленький человек – трудно, некрасиво. Мы дали Инге на руки крошечную девочку, только что огромными усилиями выплывшую из иных миров. И первое, что она услышала, – усталый, свистящий выдох:

– И не стыдно тебе? Ну что же ты маму так мучила…

Я замерла, ошеломлённая отрицательной энергией приветственного посыла новорождённому – причём от самого близкого, кто только есть в мире!

Родильница здорово порвалась, пришлось наложить множество швов. Впрочем, если говорить о собственно акушерской части, всё делалось вполне профессионально. Ребёнка принимали правильно, маму зашивали замечательно, не хуже докторов. И в чувство всех привели, в том числе и мужа.

На рассвете следующего дня нас провожали измученные, бледные Инга и Григорий. Православные акушерки на прощание ободрили их:

– Поздравляем вас с подвигом домашних родов! А девочку-то как назовёте?

Инга слабым голосом пролепетала:

– Хотели Уной…

Главная нахмурилась:

– С ума сошли?! Какая Уна? Вам Богородица помогла!!!

Мне даже в таком состоянии стало смешно:

– Да назовите Богородицей!

Но моего чёрного юмора никто не оценил, и новоиспечённым родителям строго-настрого велели завтра же пойти в церковь и заказать сорокоуст о здравии Пресвятой Богородице. Ребята покорно покивали, и мы наконец уехали.

Меня тогда крайне поразила некрасота их родов. Остро ощутила, что позиция «домашние роды как подвиг» мне категорически не близка. Искренне считала, что домашние роды должны быть только счастьем!

И действительно, если в домашних родах всё естественно и гармонично и женщина не воспринимает их как страдание – нет ничего прекраснее: когда она рожает легко, когда муж, а порой и старшие дети, принимают ребёнка… И такие моменты наполнены любовью, приятием и невероятной красотой.

Если же домашние роды не складываются, это, на мой взгляд, ещё грустнее, чем могло бы случиться в роддоме.

Глава 38

Погибший диплом и тринадцать контрактов

У моих незадачливых первых родов в качестве основной акушерки случился ещё один жалкий, некрасивый финал. Но уже мой личный, вдогонку.

Обычно родильницам в домашнем акушерстве сразу после родов дают горячий коктейль из трав и мёда на красном вине. Мне тоже предлагали выпить, но я была за рулём, и Григорий из чувства благодарности вручил мне маленькую бутылочку с собой.

Совершенно обалдевшая от двух бессонных ночей, я еле дотащилась до дома по невероятным пробкам, проведя пару бесконечных часов в вереницах автомобилей, хлынувших утром на узкое подмосковное шоссе. Наверное, это была самая страшная дорога в моей жизни. Машины еле ползли, каждую минуту останавливаясь. Я тормозила и сразу засыпала, в тот же миг вскидываясь и непроизвольно нажимая на газ, – в аварию не попала каким-то чудом. Не иначе, Богородица помогла… Или то, что я всю дорогу хлестала себя по щекам, открывала окна, впуская в салон ледяной зимний воздух, и включала на полную громкость энергичную музыку.

Когда, еле живая, я вошла домой, дети уже собирались в школу. Муж им помогал, варил какую-то кашу. И я достала эту бутылочку – выпить, чтобы хоть немного расслабиться и пойти спать. Володя прокомментировал:

– То есть ты две ночи не ночевала, шлялась неизвестно где, а теперь ещё и пить с утра собираешься?!

Это меня добило. Я разрыдалась, вытащила только что полученный диплом лучшей акушерки выпуска, разорвала в клочья и швырнула в мусорное ведро. Истерика, конечно, но стало так больно и обидно…

Все акушерки, которые работали тогда в домашних родах, сделали очень много добра. Уйти в ту пору в домашние роды значило убежать от леденящего ужаса системы. От её холода, равнодушия, частой жестокости.

Да, мы рисковали. Но сложные случаи действительно встречались крайне редко. Все акушерки были осознанными, вменяемыми, мотивированными и ответственными, очень вдохновлёнными и стойкими в своих убеждениях.

До сих пор считаю, что воспринимать домашние роды как некий сакральный подвиг, самоотверженную отдачу из разряда грудью на амбразуру – самое настоящее сектантство. Повторюсь: если всё идёт хорошо – нет ничего лучше домашних родов. Если что-то идёт не так – уровень адреналина (антагониста окситоцина), стресса и рисков на порядок выше, нежели в роддоме. Одна проблема: понять, хорошо идёт или нет, можно только в процессе.

Если же говорить об идеальном компромиссе, то к нему давно приблизились в Европе. Домашние роды в большинстве стран Старого Света легализованы путём делегирования ответственности: решили рожать дома – ваше полное право, но и столь же полная ответственность. И можете пригласить на них кого угодно: хоть лицензированную акушерку, хоть колдуна вуду, хоть клоуна из проезжего цирка-шапито – отвечать за все возможные последствия вам и только вам.

В нашем же глубоко патерналистском обществе эти сложные вопросы до сих пор в зачаточном состоянии. И любая запланированная медицинская помощь в домашних родах считается незаконной, причём не по административным – по уголовным статьям! Более того, налицо отчётливая тенденция к ужесточению законодательства: с недавних пор каждым неблагоприятным исходом домашних родов начинает интересоваться Следственный комитет…
Я так и оставалась в «Золотом младенце» на правах стажёра. Сидела на лекциях, выступая иногда со своими мыслями и идеями, ездила в качестве ассистента на роды, приглядываясь и анализируя.

И уже тогда, на этапе приобретения нового опыта, мне больше всего было интересно, что за этим стоит? Почему одна женщина рожает легко, хотя всё, казалось бы, против этого – и здоровье, и жизненная ситуация (например, немолодая одинокая, рожающая «для себя»). А у другой всё за: и молодость с её высоким гормональным уровнем, и особенности телосложения, и муж – воплощённая любовь и нежность, а вот нет, сплошное страдание.

Я, словно какой-то одержимый генетик, задумавший разобрать муху-дрозофилу на клеточки и молекулы, стремилась докопаться именно до психологического состояния хорошо рожающей. Какая она? Что у неё в голове, в отношении к себе и к миру? Почему у неё получается? Пример Инги очень яркий: всё за! А роды – мучение…

Спросила главную акушерку «Золотого младенца»:

– Зачем так долго, трудно и некрасиво рожать дома? Разве мы не желаем каждой женщине лёгких родов?

– Каждая страдает в родах ровно столько, на сколько нагрешила, в этом и очищается. «Женщина спасётся через чадородие», сказано в Библии, вот и спасение каждому своё.

Имея опыт обучения в библейской школе, я тоже не раз обдумывала и эту фразу, и мотив изгнания из рая с напутствием «В муках будешь рождать детей своих». Но как-то это у меня не склеивалось с реальностью родовых ощущений. Я и сама уловила, и продолжаю учить, что в родах нужно просто понять, что делать со схваткой… Но от формулировки главной акушерки стало неприятно. Тяжело представлять себя сопровождающей чьё-то искупление грехов.

На лекциях я начала замечать, как загораются глаза у слушателей (причём и мужчин, и женщин), когда рассказываешь, что стоит за давно затёртым выражением «окситоцин – гормон любви». Какие именно процессы и ситуации в жизни сопровождаются выработкой окситоцина.

Когда я однажды шаг за шагом выстроила цепочку (на мой взгляд, абсолютно волшебную) от первого прикосновения влюблённых друг к другу до реального человека, который скоро придёт в жизнь со своим уникальным «я», – увидела на глазах многих слёзы. До них вдруг дошло! Сложилась прямая дорожка от зачатия до рождения.

Я и сейчас на лекциях Родить Легко частенько сравниваю родовой процесс с сексуальной жизнью. Вижу, что слушатели кивают, соглашаются, удивляясь аналогиям. Обсуждаю откровенные, зачастую совсем интимные вещи, порой беспокоясь, что кто-то может смутиться.

И как-то раз такая профессионально обусловленная прямота привела к весьма неожиданному диалогу. После лекции, где я рассказывала, как близок родовой процесс к сексуальному, на приём пришла женщина. Села на диванчик, начала говорить и сразу заплакала:

– Я так вдохновлена вашей лекцией и теми параллелями, которые вы провели с моментом зачатия! Но видите ли… Понимаю это только головой. Совсем не знаю, что в сексе представляю собой как женщина…

Я поразилась: мягко говоря, не юная – лет, наверное, тридцати пяти, а то и старше. На курсы ходит с нежным и заботливым мужем. Стала расспрашивать, как же она живёт.

– Да вот так и живу. Вышла замуж, очень люблю своего мужа, вижу, как он любит меня. Но всю жизнь слышу в голове мамины слова: «Ты никогда никому не понравишься. Ни один мужчина на тебя не посмотрит! Ты никчёмная и страшненькая, и никто тебя не захочет».

Мама ей такое говорила, понимаете, мама!!! И вот сидит передо мной взрослая, симпатичная, любимая мужем беременная. И плачет: «Не знаю, что такое моя сексуальность и в чём она!» Прекрасно, кстати, родила.

Мир давно забыл, что роды – такая же полноправная, а главное – столь же яркая по ощущениям часть половой жизни человека, её венец и вершина. Вместо этого чудо и наслаждение от любви, секса внезапно оборачиваются полной противоположностью в виде «невероятных родовых мук».

Где же логика? Неужели все верующие в адские врата, открывающиеся в родах, искренне полагают, что природа трагически ошиблась, не приспособив человека к размножению? И в качестве стимула к продолжению рода вместо гормонов радости, синтезируемых гипофизом в родах всех млекопитающих, применяет невероятные мучения?

Я стремилась рассказать, какого демона вырастил социум из процесса появления человека на свет. Как важно правильно проживать схватку. Как научиться закрываться от внешнего мира и создавать в родах свой собственный.

Меня стали приглашать на роды. Только опытные коллеги не рекомендовали пока работать самостоятельно, обсуждался лишь вариант родов в роддоме. Я, конечно, была готова на всё. Но основную массу родов вёл уже сложившийся коллектив «Золотого младенца»: три акушерки работали исключительно на домашних, и ещё три-четыре на роддомовских.

Все роды обязательно разбирались на собраниях. Если роды в роддоме проходили с применением медикаментов, считалось, что акушерка справилась на троечку: главной задачей виделось исхитриться и любым способом проскочить мимо медицины. Не уберегла женщину от «докторищ» – значит, не осилила!

Меня же в роддомовские роды никто особо и не звал, так, единичные случаи. А потом я узнала странную вещь. Как-то встретилась в отделении, где в роддоме заключаются контракты, с девочкой с курсов:

– Инна! А я после ваших лекций так хотела с вами рожать, пошла к администратору центра узнать ваш телефон, но та сказала, что его ни у кого нет…

Я работаю в центре, где ни у кого нет моего телефона?! Только позже поняла, что акушерки всё-таки борются за клиента, как и в любом коммерческом сегменте. Поначалу мне такое и в голову не могло прийти.

Что роддом – это не то место, где настроены в первую очередь на помощь женщине, я ещё как-то смогла осознать. Но то, что в домашнем акушерстве тоже могут происходить подковёрные игрища, интриги и битвы за контракт любой ценой, явилось совсем уж грустным откровением. И мне не верилось в это до конца, настолько противным всё выглядело. Никогда – ни в начале пути, ни тем более сейчас – не интересовалась, сколько родов принимают коллеги. А уж переманивать рожениц или утаивать контакты никак, мне кажется, не вяжется с тем делом, которым мы занимаемся.

А потом судьба выкинула очередной кульбит.

На тот момент от «Золотого младенца» в проекте «Домашние роды в роддоме» работали три акушерки, включая меня. На мою долю приходились одни или двое родов в месяц. Сколько у остальных, я не интересовалась. Но вышло так, что обеих коллег отстранил от работы главврач 9-го роддома – основного места базирования акушерок «Золотого младенца», трудившихся в проекте.

У одной и вправду стряслось недопустимое: пересидели дома со схватками при рубце на матке после кесарева сечения. Приехали в роддом и, не послушав сердце плода, положили женщину в горячую ванну. Итог – разрыв рубца и внутриутробная гибель ребёнка, невероятно печальная история! Пострадала хороший доктор, на полгода лишённая возможности брать контракты, акушерку уволили. Не говоря уже о трагической потере так и не родившегося человека…

У второй всё получилось не так грустно, но она тоже чем-то рассердила врачей и попала во временно отстранённые. Осталась одна я, и на меня свалились сразу тринадцать контрактов!

Ух, какое чувство ответственности надо мной тогда довлело… Я понимала, что настал час икс. И именно сейчас мне предстоит доказать свои адекватность и профессионализм.

Устроила с каждой беременной встречу перед родами, чтобы как-то донести до них свои взгляды, а главное – успеть рассказать, что же делать с «болью» (и сейчас считаю это своей основной задачей и главной темой). И все прекрасно со мной родили, кроме одной девочки, ушедшей на кесарево сечение даже без вступления в роды, по причине проблем со здоровьем. Все остальные родили без вмешательств, хорошо и гармонично.

Будучи уверена, что защитила репутацию «Золотого младенца», обратилась к главврачу 9-го (тому самому, который когда-то не взял меня в «элиту» роддома):

– Вы вернёте наших акушерок на работу?

– Нет, с ними я расстанусь. А вот вы молодец, вас я настоятельно отрекомендую в другое место!

Тут же позвонил и сразу обо всём договорился, во многом решив мою дальнейшую судьбу.

Глава 39

Про акушерского ангела и роды наедине с Богом

Оттого что юношеская мечта о профессии врача так и не сбылась, я долгое время идеализировала людей в белых халатах. Издалека они виделись обитателями небес, служителями высшего на свете культа – что может быть благороднее, чем помогать страждущим?

После учёбы в театральном и разочарования в этой профессии контраст казался особенно ярким. Если актёр слабенький, не очень талантливый – кому он нужен, какую пользу способен принести человечеству? А вот даже самый скромный доктор, пусть и не звезда, всё равно её приносит!

Как же я ошибалась… Когда, будучи уже взрослым человеком, вплотную столкнулась с медициной, то поразилась – насколько больше вреда может нанести бездарный медик в отличие от неспособного актёра, которого просто не возьмут на роль или в лучшем случае примут в массовку.

Ещё в начале обучения в медицинском колледже я увидела разных педагогов: и тех, от которых невозможно оторваться, и других, у которых все засыпали на занятиях. А на практике мне встречались медики, на которых я сразу обращала внимание – люди призвания, составившие мою «золотую коллекцию» докторов.

И вот в один прекрасный день на моём пути встретился и абсолютный акушерский ангел – доктор Рубашкина. Она показалась мне произведением искусства: думаю, если бы какой-нибудь средневековый художник писал картину с образом целителя, она могла бы послужить моделью.

На фоне крайне нетипичного для акушеров-гинекологов поведения её внешность также выглядела весьма колоритной. При очень высоком росте – по ощущениям не меньше метра девяносто, я всегда в буквальном смысле смотрела на неё снизу вверх – женственная фигура, бледное, простодушное детское лицо с беззащитной улыбкой и большие красивые руки. Немного странный образ – женщина, похожая на бесполую птицу. Ничего показного: бесконечная доброта в глазах, внутренняя тишина и покой. Тот случай, когда наружность полностью отражала внутреннее содержание.

Она не была борцом, а прежде всего человеком и профессионалом. Я абсолютно не могу представить её агрессивной или кричащей на кого-то. Такая удивительно прозрачная, пропускающая через себя всё происходящее, в том числе и роды. Ни суеты, ни желания чем-то управлять, во что-то активно вмешиваться: казалось, будто всё протекает сквозь неё.

Медик в самом высоком смысле этого слова. Человек, пришедший в эту профессию служить людям – истово и беспристрастно, от духовного начала, по зову сердца, но при этом эмоционально ровный. И когда возникла тема домашних родов в роддоме, для неё это оказалось очень органичным и правильным в работе акушера: просто сидеть, наблюдать и внимательно следить – не пойдёт ли что не так.

Ещё один удивительный для меня факт. Я всегда думала: для того чтобы правильно чувствовать роды, нужно самой хорошо родить. Поэтому всё понимающий про хорошие роды Мишель Оден, давно уже немолодой мужчина, явился для меня настоящим откровением.

Примерно таким же откровением стала для меня и доктор Рубашкина, потому что сама она детей не рожала. Поговаривали, что там и личной жизни-то почти не было: жила с мамой, на работе дневала и ночевала, выходных и отпусков практически не брала. Акушерство стало её служением и смыслом жизни.

Так получилось, что кесарево сечение, будучи ещё студенткой-практиканткой, я впервые увидела именно в исполнении доктора Рубашкиной. И никогда его не забуду.

Раннее серое утро, всё запечатлелось в чёрно-белом изображении.

В операционную привозят женщину из отделения патологии, перекладывают с каталки на стол. Молодая, голая, стройная, с длинными красивыми ногами и завивающимися волосами, ещё не убранными под шапочку и волнами спадающими со стола. Лежит, мёрзнет, внешне вроде спокойна. Наверное, как мне тогда показалось, готовится к событию… Небольшой, аккуратный живот порой шевелится, выпячиваясь в разных местах – то сильнее, то замирая. Сквозь тонкую кожу и растянутую матку можно почти угадать положение ребёнка.

Почему-то долго никто не шёл. Я, невольно залюбовавшись, будто утонула в её состоянии.

Во всей этой долгой, словно поставленной на паузу сцене чувствовалось живое. Юная прекрасная женщина, её беременность, шевелящийся живот с ребёнком внутри. Сцена, достойная Тарковского.

В очередной раз поразилась, как природа почти из ничего создаёт жизнь. Как за девять месяцев из матки в каких-то семьдесят граммов вырос целый дом для плода, плаценты и околоплодных вод. Как всего из двух невидимых глазу клеток образовался новый человек. Как все внутренние процессы, много лет работавшие на один организм, теперь обеспечивают сразу два… Красота и чудо мироздания!

Но тут, как в каждом кино, случилась монтажная склейка.

В операционной одномоментно врубили весь свет. Быстро вошли сразу семь человек – операционные сёстры, анестезиологическая бригада, неонатолог, акушерка (доктора мылись в смежной комнате). Слаженные, чёткие, собранные – ни одного лишнего движения, ни одной эмоции. Профессионально и в своём роде тоже красиво (позже узнала, что чёткость и скорость спасают жизни при экстренных операциях, и потому так отточен и доведён до совершенства весь процесс). По мере подготовки всего арсенала лекарств и инструментов появились и двое врачей – ведущая операцию Рубашкина и ассистент.

Доктор Рубашкина, словно большая величавая птица, кружила над уснувшей женщиной, делая красивые широкие движения руками, как будто махала крыльями – при этом выполняя всё быстро и тщательно. Я снова залюбовалась… Всего через три-четыре минуты после слова «Начали!» ребёнка извлекли, отсекли, отдали неонатологу для осмотра, взвесили, запеленали и положили под лампу. И ещё минут сорок зашивали маму.

А я никак не могла понять, почему же так пусто внутри от увиденного? Сейчас-то глаз уже замылен, столько кесаревых прошло, но тогда видела именно первое…

После операции я заглянула в палату интенсивной терапии. Девушка лежала бледная, уставшая, дрожащая, просила ещё одеял и чего-нибудь горячего. Но одеял не давали, пить не разрешали, только смачивать губы, на животе – грелка со льдом.

– А где мой мальчик?

– Через сутки увидитесь, – бросила сестра.

Шокировал резкий контраст с предыдущей картиной торжествующей жизни: серое лицо, на пустом, безжизненном животе – лёд вместо тёплого, живого ребёнка… Который где-то на другом этаже, один – хотя одному сейчас никак нельзя! – пытался принять этот холодный, жестокий и пустой мир без мамы.

Стала разбирать – чем же так болезненно поразило меня происходящее? Наивно спросила у доктора Рубашкиной, показавшейся мне необыкновенной, нездешней в общей казённой атмосфере роддома:

– Наверное, организм матери в шоке от таких быстрых изменений? Всё-таки за три минуты она лишилась всего, что налаживалось и выстраивалось девять месяцев! И в родах эти перемены естественны и постепенны, а тут – будто отрубили… Как она переживает стресс?

И доктор Рубашкина так же простодушно, не стремясь ни в чём убедить, ответила:

– Мать-то выдерживает, это взрослый организм, способный к адаптации. Ребёнок – вот кто действительно в шоке! Плод резко, разом, без какого-либо подготовительного периода исторгается из привычной среды. Все так долго настраивавшиеся связи с материнским организмом насильно, в один момент прерываются. Схватки выступают для ребёнка физиологическим стрессом – как, например, обливание холодной водой. В них надпочечники «учатся» синтезировать глюкокортикоиды, предназначенные для обретения способности без значимых потерь переживать критические ситуации и приспосабливаться к ним. Рождение и так происходит непросто, но в природной задумке оно плавное, щадящее, а тут всё лавиной, без перехода… Не люблю, честно говоря, плановые кесарева.

С тех пор прошло немало лет.

Кесарево сечение перестало выглядеть чем-то исключительным, превратившись в обыденную медицинскую практику. Больше того – всё более и более востребованную «потребителями». Раз – и готово. И никаких родовых мук! Да и услышать подобный честный отзыв от врача уже вряд ли реально.

Первые свои контракты я, конечно, старалась брать с доктором Рубашкиной. Удивляло, что она не проявляла ко мне никакой предвзятости. В роддоме же относились ко мне с большим сомнением, считая странной, сумасшедшей артисткой – не могли представить, как это я, имея образование ГИТИСа, пошла в акушерки.

А вот доктор Рубашкина меня принимала. Было очевидно – ей всё равно, что и как я делаю с точки зрения роддомовских процедур: правильно ли раскладываю шприцы, в нужном ли порядке стелю пелёнки и т. д. Она видела, что я чувствую женщин, и относилась ко мне крайне доброжелательно. Я всё время ощущала с её стороны поддержку в основном, главном.

Разумеется, доктор Рубашкина принимала и поддерживала не только меня, но и всех естественных акушерок, надолго став настоящей иконой проекта «Домашние роды в роддоме». Рожать с ней хотелось всем – и акушеркам, и их подопечным. Количество её контрактов выражалось чуть ли не в трёхзначных числах: поскольку из тогдашнего небогатого выбора доктор Рубашкина была однозначно лучшей, все шли к ней – и я, само собой, тоже. Помимо прочего она одной из первых начала брать роды после кесарева сечения, то есть с рубцом на матке. Я тогда работала в «Золотом младенце» и опыта таких родов ещё не имела.

И вот звонит однажды утром (а я только засыпала после ночных родов) гораздо более опытная коллега с большим стажем работы в роддомах, одна из самых активных и популярных сотрудниц «Золотого младенца», специализировавшаяся именно на роддомовском сопровождении:

– Можешь подскочить к моей девочке? Только учти – там рубец на матке. Вроде пошли какие-то схватки, надо посидеть с ней дома, пока вернусь из загорода с других родов.

Поскольку я была в ту пору по-тимуровски настроена в любое время сорваться и лететь служить-помогать, то вскочила с кровати и начала собираться. Но тут наша няня вдруг говорит:

– А что это тебя, как шнурка, гоняют, почему ты должна ночь не спавши мчаться на её роды? Если сама не может или не хочет, вот пусть тебе их полностью и отдаёт, а не так вот – беги посмотри, а я потом подъеду на всё готовенькое!

И я почему-то остановилась. Конечно, не из-за какой-то взыгравшей гордыни, просто действительно сильно устала, и аргументы няни попали в цель.

Другая акушерка, проведя некоторое время схваток дома с девочкой, отбыла, обрисовав коллеге ситуацию с раскрытием (а ведение родов с рубцом включает важное правило – постоянный мониторинг, даже уходить в туалет или чаю попить нежелательно, так как ситуация в любой момент может измениться). Потом приехала коллега и повезла роженицу, просидевшую со схватками у себя в квартире довольно долго, в роддом.

То ли из-за усталости, то ли из-за невнимательности коллега по прибытии в палату не записала КТГ и положила рожающую с рубцом на матке в горячую ванну. Рубец разорвался. Ребёнок погиб. Доктор Рубашкина, намеревавшаяся госпитализировать женщину ещё за полторы недели до случившегося, даже не успела доехать до роддома.

Тогда полагалось госпитализировать всех беременных с рубцом на матке в сорок недель и наблюдать уже в стационаре. Но женщина написала отказ, и добрая, мягкая доктор Рубашкина не стала настаивать. В сорок одну неделю отказ повторился. А на сорок второй неделе, когда начались схватки, и случилось всё это категорически странное для ситуации с рубцом после кесарева сидение дома в ожидании коллеги – без КТГ и постоянного наблюдения, – с таким вот трагичным финалом…

Страховая компания (через которую оформлялись контрактные роды), вынужденная выплатить родителям погибшего ребёнка два миллиона рублей – по тем временам гораздо более солидную, нежели сейчас, сумму, – предъявила капитальные претензии руководству роддома. А те в свою очередь по полной программе проехались по доктору Рубашкиной. Она ходила по судам, её обвиняли в халатности и непрофессионализме. Упрекали, что недостаточно давила на женщину, чтобы та согласилась на госпитализацию, не запугивала и не стращала возможными рисками.

Но доктор Рубашкина в принципе не умела давить и запугивать! За что и пользовалась всеобщей в естественном акушерстве любовью и уважением. А руководство роддома объявило её детоубийцей… Акушерку навсегда отстранили от работы в роддоме, доктору на полгода запретили брать контракты.

Среди тех тринадцати договоров на сопровождение, что свалились на меня после отстранения и другой акушерки «Золотого младенца», был и контракт одной глубоко православной девушки. Первые её роды – видимо, не очень благополучные – прошли дома и произвели настолько тяжёлое впечатление на мужа, что он наотрез отказался дать согласие на вторые домашние. В представлении же православной девушки рожать в роддоме являлось огромным и крайне нежелательным компромиссом. Она из тех людей, для которых домашние роды – как уход от системы в духовную чистоту, единение со своим телом, со своим богом, с будущим ребёнком.

Не решаясь согласно библейским заветам ослушаться мужа, православная девушка выбрала такой вариант: в роддоме у неё будет такая же воцерковленная акушерка, много времени посвящавшая жизни прихода и поездкам по святым местам. И доктор Рубашкина роженицу вполне устраивала.

Но после событий с разорвавшимся рубцом ситуация резко изменилась – причём буквально за несколько дней до родов. Место Рубашкиной занял чернобородый, насквозь прокуренный доктор грузинских кровей, а благообразную акушерку в широкой юбке в пол и покрывающем длинные волосы скромном платочке заменила коротко стриженая женщина с мальчишеской фигурой, хоть убей не тянувшая на образ благостной повитухи.

Православная беременная погрузилась в горестное отчаяние. Когда мы знакомились, я произносила какие-то приятные слова, что нам нужно хорошо родить, просила не плакать. А та, глядя на меня, буквально заливалась слезами. Я пыталась как-то её утешить, что-то говорила. Девушка вроде бы немного успокаивалась, но стоило ей только утереть глаза и вновь увидеть такое несоответствие её представлениям о правильной акушерке, как она опять принималась рыдать. Я понимала: какой бы я ни была хорошей – ну вот не нравлюсь, и всё тут. А уж какие чувства испытывала печальная беременная к весёлому грузинскому доктору с его валящим с ног застарелым табачным амбре и не менее сногсшибательным чёрным юмором, даже представить себе боялась.

Через пару дней после знакомства мы встретились на родах. Девушка вела себя удивительно: она продолжала пребывать разочарованной и всеми недовольной – мужем, акушеркой, доктором. Ей казалось, что её никто не слышит и не понимает. Никто не создал ей той гармонии, о которой она мечтала. Нас православная роженица демонстративно, почти презрительно не замечала, показывая: мы совсем не те люди, с которыми бы ей хотелось рожать.

Но в родах она действительно находилась наедине с Богом, вся в какой-то глубокой внутренней молитве, будто одна со своим ребёнком. У неё не было ни поддержки в лице акушерки (я оказалась ей не нужна), ни приятного или хотя бы выносимого доктора, ни мужа – он остался дома с маленьким сыном, как можно быстрее сплавив жену в роддом.

Она была одинока и невероятно красива! Проживала схватку, не снисходя до нас, неуместных и ненужных, словно оставаясь на вершине своего духовного одиночества. Просто закрывала глаза – ни вздоха, ни стона, ни какого-либо изменения позы. Где бы ни находилась – стояла, лежала или ей мониторили сердце, – просто прикрывала глаза на время схватки и открывала после. Возникало ощущение, что девушка рожает в полном уединении. Я любовалась ею: видела, как она по-настоящему погружена в себя, как слушает своё тело, как отдаётся истинному космосу родов.

Нахохлившийся доктор сидел в углу в отчётливо уловимом состоянии фрустрации из-за того, что его так демонстративно игнорируют. Но придраться было не к чему: роженица не сопротивлялась осмотрам и датчикам сердцебиения, её роды шли очень хорошо. Как и многие имеющие опыт трансовых состояний – молитв, медитаций, глубоких погружений, – она беспрепятственно улетела и в родовой транс. Законы работы мозга одинаковы: обладая наработанной практикой отстранения от реальности, православная девушка и сейчас находилась в одной протяжённой родовой молитве.

Довольно быстро дошло до полного открытия. И тут доктор, устав от того, что его в упор не замечают, сердито заявил мне:

– Ты там на всякий случай приготовь всё, и руки помой, и перчатки чтобы рядом. С таким ходом родов как пульнёт – не поймаем!

И громко, чётко, как бы пробиваясь сквозь транс, сказал роженице:

– Когда будет тужить, дайте знать!

Та, не поднимая век, кивнула. И когда её стало тужить, так же, не открывая глаз, вытянула руку и несколько раз сжала кулак, показывая ощущение подтуживания.

Ребёнок родился самым прекрасным, природным образом: легко, очень мягко, будто его выдохнули вместе с молитвой. Когда я положила новорождённого женщине на живот, та подтянула его к груди, и они с сыном взглянули друг на друга. Если бы я писала портрет мадонны с младенцем, то запечатлела бы их именно так. Родильница молча, тихо, проникновенно смотрела в глаза крошечному мальчишке. А он точно так же – спокойно, безо всякого крика или недовольства – глядел на неё, не мигая и не отводя взгляда.

Вот ей-богу – много видала новорождённых, но такого спокойного, осмысленного взора в глаза матери не встречала больше никогда. Возникло ощущение, что он тоже ждал этой встречи, будто это уже взрослый ребёнок, который смотрит полностью осознанно. Его взгляд запечатлелся у меня в памяти очень ярко.

А его мама по-прежнему нас не замечала. Я выполняла какие-то штатные послеродовые действия: меняла пелёнки, проверяла плотность матки, нет ли кровотечения, прочие стандартные протокольные вещи по наблюдению. Родильница же не разговаривала со мной, смиренно принимая мои действия, полностью поглощённая ребёнком. А я любовалась ею – такой чудесной. Никакого чувства обиды не возникало, потому что она проживала свою жизнь, а мне пришлось всего лишь оказаться рядом.

Прощаясь через пару часов, я сказала ей:

– Большое спасибо! Поздравляю, вы прекрасно справились, работать с вами было познавательно и приятно.

Но она даже не удостоила меня взглядом – кивнула, глядя куда-то в стену. Вновь как бы показав, что я неуместна.

Несмотря на действительно прекрасные воспоминания, описываемая ситуация научила меня вот чему: никогда не захочу и не стану рожать с женщиной, которая меня не принимает. Если кто-то уходит к другой акушерке – беременная увидела меня и поняла, что я не та, с которой ей хочется идти в роды, – внутри ничего не ёкает.

Потому что я буду только с тем, кто хочет быть со мной.

Глава 40

Приглашение на тот свет и промышленный шпионаж

Закрывая период работы в «Золотом младенце», расскажу ещё пару историй.

Первая – про Мишу, человека, стоявшего у истоков этого центра. Когда-то он, будучи совершенно далёким от акушерства, физиком по профессии, вдруг проникся вопросами правильного рождения: его как будто что-то «торкнуло», включило.

Изначально он был последователем печально известного Чарковского, призывавшего рожать детей в воду, потом «наныривать» их и прочее (желающие могут ознакомиться с многочисленными фактами тяжких последствий его «учения» в открытых источниках). То есть таким своего рода натуралом, осознавшим, что система подавляет естественное рождение человека.

Потом Миша придумал особую гимнастику для беременных, стал телесным терапевтом – сначала массажистом, потом остеопатом. Не имея медобразования, сам принимал домашние роды, познавая всё вживую, на практике, как раньше учились повитухи. Начал что-то понимать, набираться опыта и создавать своё. Он из тех людей, которые горят своим делом.

Мы познакомились за много лет до моего прихода в акушерство как клиент с массажистом: у меня болела спина, я всё время была нагружена и перегружена беременностями, детьми, хозяйством, сумками, колясками и прочим, и позвоночник начал сдавать.

Миша приходил меня лечить, мы с ним о многом разговаривали, став настоящими друзьями. Он рассказал мне историю своего вхождения в акушерство и становления мировоззрения. Именно Миша когда-то выдал замечательную фразу: «Чтобы нормально родить, нужно быть максимальной женщиной». Я спросила: а что это такое? И получила ответ: потом поймёшь сама.

И действительно, через долгие полтора десятка лет я поняла, чтó он имел в виду. Ввела это исчерпывающее, практически гениальное определение в курсы Родить Легко, стараясь донести современным, умным, всё контролирующим девочкам, что же это такое – включить в родах свою максимальную женщину. И дал мне его мужчина – так же, как Мишель Оден направил на путь. Многое в моей работе, философии, мировоззрении – от Миши.

Ещё он занимался бэби-йогой. Этот термин имеет множество разных толкований, а практика – систем и направлений. Но сам Миша говорил, что в Древней Руси это называлось «поправить ребёнка» – исходя из представления, что он может проходить через родовой канал не всегда гармонично и физиологично (например, при неправильном вставлении или крупноват для матери) и после родов его нужно максимально расслабить и разгладить.

Миша приезжал к младенцу (максимум недельному), клал на него свои большие, почти целиком перекрывавшие тельце ладони и делал какие-то вроде совсем незаметные движения – мягкие, бережные, очень аккуратные. Расслабляя в итоге скукоженного после неудачных родов, напряжённого маленького человека практически до консистенции манной каши.

Как правило, ребёнок после такого рождения в повышенном (порой серьёзно) тонусе, у него подтянуты, сжаты в «позу боксёра» ручки и ножки. От этого он, конечно, испытывает дискомфорт, вплоть до колик. И вот на него ложатся две большие, тёплые Мишины ладони, и младенец постепенно, по миллиметру расслабляется, становясь совсем ватным – настолько, что можно взять пяточку и спокойно заложить за ушко. Обычно после сеанса он моментально засыпал на несколько часов, «раскрыто» дыша в свободной, не зажатой позе. Преображение сгруппированного тельца в живую мягкую игрушку казалось настоящим чудом.

И Миша тоже смотрелся в этом процессе красивым, вдумчивым, основательным. Было очевидно – человек в своей миссии, в большом, важном и полезном деле. И очень жаль, что он не оставил последователей. По крайней мере, я о них не слышала.

Правда, назвать идеологические взгляды Миши научными или хотя бы реалистичными никак не могу, скорее наоборот. Такое впечатление, что с уходом из точнейшей среди точных наук – физики, его мировоззренческий маятник качнулся от полного материализма куда-то далеко на противоположный край, да там, среди около- и псевдонаучных теорий, благополучно и застрял. Например, Миша свято верил в телегонию (биологическая концепция о влиянии спаривания с первым сексуальным партнёром женской особи на потомство от последующих ввиду сохранения генов первого в организме) и являлся её ярым адептом. В зрелом возрасте он стал глубоко верующим, воцерковленным. Что, возможно, послужило одной из причин тотальной перемены взглядов.

Однажды Миша меня по-настоящему потряс, рассказав – не для публики, а в приватной беседе, лично мне – что никогда не ездит к детям, зачатым с помощью ЭКО. При декларируемой общей глубоко православной позиции «Золотого младенца» в виде терпимости, согласия, безусловного приятия самых разных людей, что глубоко заложено в самой христианской этике, – у Миши, как я тогда узнала, было ярко выраженное неприятие ЭКО.

Уточнила тогда: он отвергает сам принцип, само желание людей изменить ситуацию, когда бог (или природа, или мироздание – не суть важно, дело не в термине) не даёт им потомства? Или он против борьбы с бесплодием такими методами?

Миша ответил, что дело не в принципе. А в том, что он, по его словам, руками ощущает вибрации младенца, когда занимается им: от ребёнка исходит много энергий, которые чувствуются на тонких уровнях. И эти энергии отвечают его рукам, подсказывают, что делать, дают обратную связь. Для него это важно, это даёт возможности правильно чувствовать и правильно лечить, быть хорошим остеопатом. А когда ему приносят экошного ребёнка, то энергий он не ощущает. Вообще никаких. Как будто перед ним стерильный Франкенштейнов Голем, зачатый и выращенный в пробирке, нечто неживое. И оттого Миша ничего не может – боится что-либо делать, не чувствуя отдачи, не ощущая обычного отклика и опасаясь причинить вред вместо оказания помощи.

Конечно, такие слова, даже в виде цитаты, звучат невероятно неполиткорректно, а то и хуже – благо в наше толерантно-нетерпимое время изобретено множество бичующих инакомыслие терминов. Но я никак их не комментирую, а всего лишь передаю так, как услышала.

Внешне Миша выглядел таким простым русским мужиком: крепкий, с седыми усами щёточкой и седым чубом. И открывал для меня многие вещи с неожиданной стороны.

Однажды он пришёл, когда я беседовала с претенденткой на вакансию няни. Во время нашего общения Миша сидел в углу, прихлёбывая чай из огромной кружки (всегда выпивал не меньше литра в один присест) и исподлобья поглядывая на женщину. Она очень хотела понравиться и старательно рассказывала, как любит детей – мол, дети моё всё, я их слышу, чувствую, понимаю и т. д.

Вдруг Миша роняет как бы в пустоту, никому не адресуясь:

– Няня не должна любить детей. Няня должна выполнять свои обязанности.

Шокированная няня:

– Как это?! Как же можно – не любить детей!

– А вот так. Не надо няне никого любить.

Он открывал для меня новые смыслы, вторые планы – они у него находились всегда и во всём.

Умер Миша на работе: вышел в буфет после остеопатического приёма, схватился за сердце и почти моментально скончался на глазах множества людей. Ему стукнуло всего пятьдесят семь, он вёл здоровый образ жизни, проращивал какие-то съедобные зёрна, правильно питался, правильно жил и делал по-настоящему нужное дело. И почему-то ушёл так несправедливо рано.

Это стало настоящим шоком. Его любили и уважали все без исключения. Миша являлся истинным служителем нашего акушерского дела. Во многом считаю его своим учителем и проводником в профессию – это он когда-то порекомендовал меня центру «Золотой младенец».

Отпевали Мишу в Андреевском монастыре, около московской Академии наук. И я вляпалась в мистически-нелепую ситуацию, когда к гробу для прощания по очереди подходили люди – кто-то обнимал Мишу или целовал, а кто-то просто несколько секунд стоял, склонив голову.

Со смерти мамы чисто физиологически боюсь мёртвых тел. Никогда не хотелось трогать никого неживого, тем более целовать. Максимум, на что меня хватает, – прикоснуться. Прикоснулась и к Мише: на мгновение приложилась лбом к его накрытому какой-то бумажкой со старославянскими буквами – наверное, текстом отходной молитвы – хладному челу. Я его очень любила, по-человечески замечательно относилась и не могла не попрощаться, пусть и так кратко.

И, когда выпрямлялась, эта бумажка прилипла мне на лоб, что выглядело, думаю, довольно трагикомично. Я дрожащими руками сняла её и на глазах у всех попыталась приладить обратно на лоб Мише. Кое-как приспособила и отошла на подгибающихся ногах…

И ещё несколько месяцев дёргалась, когда вспоминала об этом: наверное, Миша скоро призовёт меня к себе, раз уж подал такой недвусмысленный знак! Потом с кем-то поделилась, в ответ услышав: да подожди сразу о плохом, может, он таким образом что-то передал тебе оттуда, что-то важное хотел сообщить? И это почему-то сразу, как-то по-детски утешило.

Уж не знаю, передал – не передал, но в одном уверена твёрдо: в моей жизни Миша человек далеко не случайный. Не повстречайся он на пути, не замолви за меня пару слов в «Золотом младенце», когда я ещё училась в акушерском колледже, моя профессиональная жизнь явно сложилась бы совсем по-другому. Правда, в «Золотом младенце» мою кандидатуру рассматривали без особой заинтересованности, в духе «ну ладно, так и быть, приходи»…

И тут нужно вспомнить вторую историю.

Акушерского опыта по их меркам у меня имелось ничтожно мало: понятно, что к новенькой все относились настороженно. Оценили только после тех самых тринадцати контрактов, доставшихся от отстранённых от работы акушерок. Хотя, возможно, оценили и раньше, но виду старательно не подавали. Правда, сделали это поздно: впечатлённый моими явными успехами главврач 9-го роддома уже отрекомендовал меня в «Мир Естественного Акушерства». И мне казалось, что как относились, так и отпустят – легко, без сожалений.

Но неожиданно обиделись и даже огорчились таким развитием ситуации. Выяснилось вдруг, что меня считают хорошей акушеркой (до сих пор не могу понять, почему при этом скрывали мои контакты от желающих со мной рожать). И даже посоветовали – цитирую: «плюнуть в лицо главврачу в качестве ответа на предложение смены акушерского центра».

А когда я сказала, что всё-таки принимаю предложение перейти в «Мир Естественного Акушерства» и прошу только позволить закончить курс, который вела, то услышала от одной из наставниц: группу дадут довести исключительно при условии, если буду сообщать, что происходит там с руководством в частности и в МЕА вообще.

Зависнув на некоторое время, как давший программный сбой системный блок, после перезагрузки уточнила – сообщать о чём? О количестве родов? О проценте медицинских вмешательств? Про чью-то личную жизнь?

«И об этом тоже!» – ответили мне…

«Господи, где я оказалась?» – подумалось тогда. На какой-то войне? На арене промышленного шпионажа? Разговор, вызвавший острое чувство неловкости, стыда и даже гадливости, я незамедлительно прекратила.

Довести группу мне не дали.

И в «Мире Естественного Акушерства» началась следующая глава моей профессиональной деятельности.

Глава 41

Про разумное акушерство, кровотечение и врача-гестаповца

В разумном акушерстве, даже если женщина рожает дома (сейчас не про нас – у нас всё это запрещено, а про Европу) и роды выходят из зоны здоровья, сразу, как только в этом появляется необходимость, прибегают к помощи госпиталя или роддома. Подчеркну: сразу. В чём, собственно, и заключается разумность как таковая.

В этом плане весьма показательной выглядела одна из моих последних встреч с домашними акушерками в коридоре роддома.

Увидела там как-то двух коллег, которые – знала точно – рожали исключительно дома и ни за что в роддомах: идеология не позволяла. Но глаза не обманули – они. В роддоме. Здорово, конечно, удивилась. Спрашиваю: как вы, откуда? Отвечают: приехали помогать нашей акушерке.

Не очень тогда поняла, что значит «помогать». Сначала подумала, что одна из роддомовских акушерок ведёт сложные роды и они приехали поддержать её советом и делом. Но скоро прояснилось: привезли рожать в роддом свою коллегу, тоже акушерку. То есть одна акушерка рожает, две другие принимают у неё роды (разумеется, дома), и в итоге всё-таки приезжают в роддом. Ложатся под капельницу с окситоцином, но он не действует, поэтому через некоторое время отправляются в операционную.

Узнала потом у доктора, что ситуация случилась непростая.

Описал он её так (ручаться не могу, это его интерпретация событий): рожая дома, дошли до полного открытия, причём плодный пузырь оставался целым несколько часов на полном открытии. Потом, всё-таки убрав его (что для домашних родов, поверьте, тот ещё компромисс), ещё десять часов (уж не знаю, насколько правда, но если да – многовато) сидели на полном открытии уже без пузыря. Сначала пытались дать женщине отдохнуть, потом призывали её к каким-то волевым, через не могу, усилиям.

Наверное, использовали и весь вспомогательный арсенал, который обычно практикуется в домашних родах: гомеопатию, шарф ребозо (традиционный мексиканский «многофункциональный» шарф, в родах применяется в качестве массажного приспособления), молитвы и прочее. Многие домашние акушерки уверяют, что это работает. Но никто никогда не докажет, чтó именно сработало – что-то из вышеперечисленного или всё-таки природа. Всё это на уровне веры и сопутствующей психосоматики – иными словами, науке неизвестно.

А здесь, скорее всего, был клинически узкий таз, ребёнок просто не мог пройти. Да, взять в родах паузу почти никогда не мешает. Но столько тянуть (тем самым парадоксально совпадая с неоднозначным роддомовским принципом «пока сердце позволяет – ждём!»)? В образ здоровых домашних родов это никоим образом не вписывается.

Слава богу, все остались живы-здоровы.

Расскажу об одном из последних случаев моего участия в домашних родах.

Я в ту пору уже зареклась ими заниматься, но некоторые беременные так старательно уговаривали, что отказать им я не могла. Особенно когда принимались рыдать и давить на то, что в роддом всё равно не пойдут и будут рожать одни в холодной пустой квартире, а если все погибнут – что ж, пусть на вашей совести останется! Такая вот патологическая профессиональная деформация безнадёжно гуманистического толка…

Обращается к нам с коллегой девушка Ирина, ожидающая четвёртого ребёнка. И мы решаем её взять – до этого она трижды рожала очень легко и хорошо, правда, в роддоме. А теперь у неё другой муж, и дитя новой любви она желает родить по-иному, нежели раньше. И муж тоже горит домашними родами, чтобы всё природно, не связываясь с системой.

Женщина ходит на курсы, но не ко мне. Я дополнительно прочла им только одну лекцию на дому, пара выглядела уже вполне подготовленной. Дама довольно известная в медиапространстве, образованная, разумная, с таким же мужем, и с учётом четвёртых по счёту родов на фоне благополучных предыдущих ситуация виделась не предвещающей каких-либо затруднений.

Договорились с коллегой, что будем на родах вдвоём. Но когда Ирина в одну из ближайших ночей позвонила уже в схватках, коллега оказалась наглухо, принципиально недоступна – механический голос в телефоне раз за разом повторял, что абонент не в сети, предлагая оставить сообщение либо попробовать связаться с ним позже. Деваться некуда, еду одна.

Застаю роженицу в ванне, роды действительно начались и идут прекрасно, открытие уже большое. И всего через полтора часа мы очень красиво, нежно, мягко и плавно рожаем в воду. Всё замечательно, роды великолепные! Счастливая мама с младенцем на груди, вся в гормонах, радостный и гордый муж – потрясающее зрелище. Что ж, говорю, давайте вылезать из ванны.

Перебираемся на кровать. Ребёнок лежит на животе, мама отдыхает от родов. Проходит минут десять-пятнадцать, пора бы уже выйти плаценте. И тут из родильницы выливается эдак с полстакана крови… Ярко так выливается. Думая, что отделяется плацента, проверяю – нет, не отделилась. Через пять минут выплёскивается ещё полстакана. И ещё. И я понимаю, что начинается кровотечение.

Если бы я была не одна, а мне бы помогала вторая пара рук – с кровотечением теоретически можно справиться. Да, можно и не справиться, но хотя бы есть шансы. Один человек ставит катетер в вену, другой смотрит за плацентой, ещё и только что родившийся ребёнок требует внимания… Тут же я не понимаю: удастся ли быстро поставить катетер, какие там вены, поможет ли это вообще, а время безвозвратно уходит.

Ирина ещё до родов говорила: если что, роддом от нас в трёх минутах. Лихорадочно соображаю: вызывать скорую – долго; пробовать самой – долго и с непонятным исходом, ребёнок без присмотра, остающаяся в женщине плацента без внимания. Принимаю решение везти в роддом. Дальше начинается то, что могут понять только домашние акушерки – никому другому этого просто не вообразить.

Женщина только что родила. Лежит расслабленная, в определённом психическом и физическом состоянии, не способная, разумеется, ни на какие активные телодвижения. Она и на вопросы-то не может отвечать внятно, не говоря уже о чём другом. А я быстро перерезаю пуповину, откладываю ребёнка и кричу на неё, кричу… Громко, чтобы снова не уплыла в своё гормональное бессознательное, чтобы не лишилась чувств. Пытаюсь встряхнуть, заставить её – только что родившую, почти исчерпавшую весь физиологический и ментальный ресурс – мобилизоваться.

Кричу. Громко, жёстко:

– Ира! Встань! Смотри на меня! Одеваемся!

Кричу на мужа:

– Одежду! Быстро!

На дворе ноябрь, объём того, что требуется как-то натянуть на абсолютно аморфную родильницу, соответствующий.

– Штаны! Свитер! Ира, стоять! Стой, говорю! Давай иди! Дышишь! Глубоко дышишь! Шевели ногами, не стой! Смотреть на меня! Идём! Шагаем!

Кое-как её одеваем. Постоянно кричу, чтобы не расслабилась и не свалилась кулём. Женщина большая, под сто килограммов – очень высокая, крупная, пока ещё налитая недавней беременностью, в которую здорово прибавила. И из неё висит кусок пуповины, и льёт кровь. Затыкаем промежность чем можем.

Едем в лифте:

– Смотри на меня! Говори со мной! Глаз не закрывать!

Тащу её к машине. Муж остался с ребёнком.

Подъезжаем к наглухо закрытым воротам. Три часа ночи, роддом не в системе ОМС, только для контрактных родов. Оставляю машину у ворот, бегу по территории, стучу кулаками в дверь. Тёмные окна, ни огонька, ни движения, тишина. Наконец открывает заспанная акушерка. Умоляю:

– Пожалуйста, пустите нас, женщина в машине истекает кровью!

– Нет, ворота я не открою, у меня и ключей-то нет.

Бегу обратно к машине:

– Ира!!! Встаёшь! Идёшь! Двигаешь ногами! Дышать! Идём!

На мои сорок семь килограммов наваливаются без малого сто, которые надо держать, направлять и двигать. Мой позвоночник… Кажется, ещё чуть-чуть – и сломаюсь пополам.

В приёмном на нас смотрят гадливо и с недоумением, как на тараканов:

– Что вы тут делаете? Зачем?

– Не спрашивайте, видите – у неё кровотечение! Надо останавливать!

К счастью, вопросы прекращаются, Иру кладут на каталку и увозят. Остаюсь в приёмном и заполняю все бумаги. Объясняю персоналу, что это не бомжиха, а известная, приличная женщина, что она случайно родила дома и ей надо помочь, что её не надо обижать и с ней не надо разговаривать как с отбросом общества.

Звоню её мужу, который остался один с новорождённым ребёнком – а у него он первый! Естественно, мужчина вообще не представляет, что с ним делать. Успокаиваю, даю элементарные рекомендации: укрыть, покачать, ни в коем случае не нервничать. Пытаюсь дистанционно выяснить состояние младенца – в первые пару часов жизни это критически важно.

Наконец выходит доктор:

– Всё, плаценту отделили, кровотечение из-за приращения. Через несколько часов, как отойдёт от наркоза, будем готовы отпустить домой.

Мчусь обратно к папе с новорождённым.

Пока я отсутствовала, приезжала скорая – оказывается, муж её всё-таки вызвал. Сам, не посоветовавшись, перед нашим отъездом. Приехавшей бригаде сказал, что жену увезли в ближайший роддом. Обсуждаем происходящее, велю ему успокоиться, обрабатываю ребёнка, он совершенно здоров. Укачиваю, девочка сладко засыпает.

Успокаиваю мужа:

– Всё, можно расслабиться. Иру скоро заберём, кровотечение остановили, она в порядке, с маленькой всё хорошо.

Решаем выпить по рюмке коньяку и пару часов подремать. Ложимся. Только уплываю в долгожданные объятия Морфея, как в дверь начинают настырно ломиться – стучать, звонить, кричать. Ещё одна скорая, уже специальная, детская, которую вызвал первый наряд, передав информацию о рождённом дома ребёнке.

Молодой, симпатичный и удивительно неприятный детский доктор разговаривает с нами ледяным тоном:

– Я должен осмотреть ребёнка!

– Да, доктор, конечно. Но, может, мы всё-таки не станем её будить, так хорошо, что девочка уснула. Мамы пока нет, давайте её дождёмся!

– Нет, я обязан, будите!

Разворачиваю крошечную девочку. Доктор нарочито, демонстративно жёстко проводит осмотр. В норме, в условиях роддома, на это уходит не более двух минут, а иногда и меньше – профессиональному педиатру обычно с первого взгляда понятно, в каком состоянии находится новорождённый. Опытные детские доктора могут определить, всё ли с ребёнком хорошо, даже по тому, как он спит!

Но этот молодой человек явно воспылал к нам неприязнью и старательно вымещает свои эмоции на ребёнке. Уж не знаю, что послужило тому причиной – то ли огромная богатая квартира с высокими потолками в старинном доме на набережной в одном из центральных московских районов, то ли поспать ему не дали, то ли выдернули из объятий молоденькой медсестрички, но ненависть так и сквозила в каждом движении.

Долго осматривает ребёнка, трогая его резко и брезгливо. Выслушивает пульс на каждом крошечном запястье и на каждой щиколотке – для того чтобы понять, что с младенцем, этого не нужно! Но он нарочно делает так, причиняя девочке максимальное беспокойство и дискомфорт.

– Доктор, скажите, пожалуйста, а для чего такой долгий осмотр? В роддоме постоянно вижу, что это делается намного быстрее…

Злобный взгляд из-под очков:

– А вы кто?

Отшучиваюсь – мол, работаю в роддоме уборщицей.

Осмотр длится уже тридцать минут! Папа девочки закипает – даже ему, не медику, давно понятно, что происходит ничем не обоснованное медицинское насилие, настоящая профанация. Наконец не выдерживает:

– Пожалуйста, покиньте мой дом! Прошу вас сейчас же уйти.

У доктора каменеет лицо. Он демонстративно медленно собирается и всё-таки уходит. Выдыхаю:

– Слушай, какой ты молодец, что выпер этого идиота!

Снова пеленаем девочку. Пытаюсь укачать раскричавшегося, измученного чужими недобрыми руками ребёнка.

Спустя десять минут штурм квартиры доктором из гитлерюгенда повторяется, теперь уже в сопровождении двух молодых, щекастых увальней-полицейских, явно не так давно получивших свои удостоверения – даже не знаю, откуда он умудрился так быстро их откопать. Стоят с вытаращенными глазами, мало что соображая. Доктор пытается их взбодрить:

– Я должен забрать ребёнка, потому что здесь он находится в опасности!

Прошу его пояснить:

– А в чём, по-вашему, она заключается?

– Я не обязан перед вами отчитываться! Считаю именно так – оставить его здесь не могу!

Отец:

– Я подпишу отказ, убирайтесь!

– Не принимаю вашего отказа! Чем вы вообще можете доказать, что ребёнок ваш? У вас есть документы на него? Я его забираю! Не имею права оставить в состоянии угрожающей ему опасности!

Пухлые недалёкие полицейские растерянно пялятся на двух яростно препирающихся мужчин. Переводят глаза на меня, на обстановку квартиры, которая явно не тянет ни на притон, ни на подпольную лабораторию по изъятию органов у новорождённых в пользу практикующих незаконные методы омоложения миллиардеров.

Не выдержав экзистенциального абсурда происходящего, вклиниваюсь:

– Доктор, а у кого через два часа после появления на свет есть документы? Этот ребёнок только родился, что вы несёте!

Но безумная свистопляска с выкриками «А вы вообще ему кто?!», «Да я отец!!!», «Да чем докажете?», «Ребёнку угрожает опасность, его необходимо срочно отсюда эвакуировать!» крутится по бессмысленному кругу ещё целых полтора часа. И это после бессонной ночи и дикого стресса, осады закрытого роддома, выпитого в попытке расслабиться коньяку и трёх минут сна.

Наконец один из полицейских уходит – скорее всего, посовещаться с начальством. Возвращается с видимым чувством облегчения на лице:

– Вот вам бумага, пишите, что от всего отказываетесь, и на этом конфликт с точки зрения закона будем считать исчерпанным.

Когда доктор-садист и стражи порядка всё-таки очистили помещение, мы буквально валились с ног. Вымотанный папа пробормотал, что если немедленно не ляжет в кровать, то рухнет прямо здесь, и шаткой походкой удалился в спальню. А я… Что я? Я железная.

Укачивая ребёнка, параллельно связалась с роддомом, где сообщили, что пациента отпустить пока не смогут ещё как минимум сутки – по причине большой кровопотери, низкого уровня гемоглобина и необходимости нахождения под капельницей и наблюдением.

Заодно наконец дозвонилась до затерявшейся в недрах сотовых сетей коллеги. Что случилось исключительно вовремя: Ирина в больнице, её обессилевший супруг покинул поле боя, а кому смотреть за новорождённым? Правильно – конечно же, мне! Которой до обморока и гипогликемической комы оставалось всего ничего. И потому даже при всём желании я уже не осилила бы такой подвиг.

Так что подмога в лице сменившей меня коллеги оказалась как нельзя кстати, и я уехала. Спать! А потом снова вернулась, чтобы забрать из роддома оклемавшуюся Ирину. И везла её домой. И снова возилась с младенцем, пока её муж дрых беспробудным сном Ильи Муромца после победы над Тугариным Змеевичем.

И думала: да, замечательно, когда всё идёт хорошо и женщина легко и красиво рожает дома. Всё волшебно и прекрасно: никто не дёргает, рожаем в воду, горят свечи, звучит тихая классическая музыка, рядом любимый муж – идиллия, картинка! Но всё, что происходит потом, – боже, да стоит ли оно того?

На этих родах я потеряла минимум год жизни, изрядный кусок здоровья и массу нервных клеток. Испытала невероятный стресс ответственности за чужую жизнь, не имея ни поддержки, ни защиты. Обстоятельства вынудили воевать с замаячившей в непосредственной близости тупой, агрессивной системой. И никакие деньги не способны этого компенсировать.

Безусловно, произошедшее не отменяет вины системы, настолько всё извратившей, что женщина, лишь бы не попасть в её удушающие объятия, согласна рисковать – и очень многим. Даже благополучно рожавшая до этого три раза в дорогом роддоме, не в системе ОМС, почему-то на четвёртый раз спрашивает: а можно мне уйти от системы? Какая чудовищная дискредитация акушерского искусства!

И в этой вилке, в неестественном, практически безальтернативном люфте проект «Домашние роды в роддоме» видится мне наименьшим, уж простите за жёсткость определения, злом.

Да, порой не получается полностью нивелировать участие системы. Да, работающие в проекте доктора, какими бы ответственными, идейными и вдохновлёнными принципами Мишеля Одена ни выглядели, всё равно остаются военнообязанными, винтиками системы. Но в тех случаях, когда в родах нужно спасать, этим должны заниматься высокопрофессиональные медики, полностью обеспеченные всем необходимым для благополучного исхода. А не одинокая акушерка, которой в итоге – причём вне зависимости от результата – светит уголовная статья…

Я работала в домашних родах и отношусь с величайшим уважением и к тем, кто умеет там работать, и к тем, кто готов так рожать. Но однажды сделала выбор: не хочу бояться и не хочу рисковать – ни чужим здоровьем, ни тем более чужими жизнями.

И эти домашние роды прозвучали для меня мощным финальным аккордом.

Глава 42

Милосердный палач, или Герои среди нас

«Была бы физиология, вопросов бы никто не задавал. Но беременность и роды – не физиология для женщины. Это смертельно опасная биологическая обязанность по воспроизводству».

Прямая речь главврача одного сибирского роддома из кочующего по соцсетям видео. Отечественное акушерство явно находится в надёжных руках… Эта цитата смахивает на отрывок из какого-то фантастического хоррора наподобие «Нечто», «Чужих», «Людей в чёрном» и т. п. Ключевая фишка примерно одинакова: прилетает что-то слизисто-шипасто-зловредное и проникает в человеческие организмы, иногда ко всеобщему ужасу вылезая на свет – преимущественно через живот немедля гибнущего в жутких мучениях носителя.

Увидев ролик, в полном офигении задумалась. Ведь что-то же доктор имел в виду! Ведь не может же медик с высшим образованием просто так, ни с того ни с сего взять да и ляпнуть такое?

Когда представляешь атмосферу родов, создаваемую подобным персонажем, становится очевидно: дальнейшее происходить будет под лозунгом «Спасаем!» – пациентку, в которой поселилась страшная болезнь под названием «новая жизнь».

Посмотрите на своих, надеюсь, желанных детей. Это ваша биологическая обязанность?

Кто только ни отмечал, что пророческая антиутопия Джорджа Оруэлла уже давно и вполне успешно воплощается. А в рождение человека теперь ещё и внедряется сценарий инопланетной агрессии с уничтожением всего земного, живого, тёплого…

Тянет наивно поинтересоваться:

– Вы любили так, чтобы хотелось слиться? Чтобы потом появились любимые дети?

По идее, от тирады бравого эскулапа должно становиться смешно. Но почему-то немного страшно.

Скинули мне как-то ссылку на интервью в Lifestyle Magazine довольно известного (в масштабах крупнейшего черноморского города-курорта) врача-акушера. На первый взгляд – профессионально, взвешенно. По сути – тонкая манипуляция, искусный микс правды с неправдой.

А уж пассаж насчёт естественных родов поистине завораживает: «Если вы хотите, чтобы всё было естественно, “по природе”, так что же вы живёте в многоэтажках с электричеством и интернетом? Идите в лес, живите в пещере, добывайте пищу и подножный корм, вот это будет вам по природе. Выживете там, женщина родит, во время родов не умрёт, ребёнок родится здоровым – вот это и будут естественные роды. Homo sapiens давно природу подмял под себя, мы летаем на самолётах, у нас есть интернет, ТВ, мобильные телефоны и так далее… Вы природу уже давно изменили, вы живёте… в социуме, в урбанизированных городах. И когда приходят и просят не трогать и не вмешиваться в роды – это всегда только мешает».

Так и хочется спросить: доктор, а ничего, что писаем мы до сих пор «природно», не через катетер в мочеприёмник – который по вашей логике категорически необходим всем, кто обитает в многоэтажках? Дышим без аппарата принудительной вентиляции лёгких? Сексом всё ещё смеем заниматься по старинке, без вашего чуткого руководства?

Какая подмена понятий! Герои в белых плащах, то бишь халатах…

Ещё одна полученная мной ссылка – пост в инстаграме некоего врача, судя по аккаунту – анестезиолога-реаниматолога. Тема – «Обезболивание родов: эпидуралка» (здесь и далее орфография и пунктуация автора – почему сочла необходимым отметить, поясню ниже).

По диагонали пробежав глазами данный опус, поймала себя на чувстве лёгкого омерзения и закрыла с мыслью – да бог с ним, всяк кулик своё болото хвалит. А через пару дней, готовясь к завершающей лекции курса Родить Легко, целиком посвящённой медицинским вмешательствам, словно не могла отделаться от какой-то занозы. Подумала, перечитала. Ужаснулась. Пришлось «закрывать гештальт».

Привожу поистине эпический текст в оригинальном виде полностью, за исключением нелепо многочисленных смайликов:

«Сегодня XXI век… апофеоз глобализации и медицинских технологий

Век развлечений, век удовольствий

зачем испытывать родовую боль, когда можно всё тоже самое без неё???

известно что боль запускает порочный патофизиологический круг

в результате может развиться слабость родовой деятельности…

это безусловно можно избежать при… эпидуральной анальгезии

эпидуралку ставить нужно обязательно, но делать это вовремя и под контролем вашего акушера-гинеколога…

желаю всем комфортных и хороших родов»

Поразило количество откликов на публикацию не в самом многолюдном блоге – сотни. Большинство чуть ли не рукоплещут: да! да! рожали с эпидуралкой! и ещё будем! только так! слава медицине! аллилуйя обезболиванию! долой жуткие родовые мучения! Трезвые комментаторы подвергаются нападкам и травле, а их отзывы сопровождаются агрессивными малограмотными ответами «доктора» (вот опять без кавычек никак), например: «хамство это обвенять врача в не профессионализме, при этом излогая неверные факты».

Лирическое отступление: можете закидать меня гнилыми помидорами, но я никогда не поверю, что человек, чья профессия по умолчанию подразумевает высшее образование с последующим обязательным многолетним обучением на практике, может так неграмотно писать (а значит, и говорить, и мыслить), будучи при этом грамотным специалистом.

Речь – прямое отражение мышления, что в голове – то и на языке. Если ты не способен качественно овладеть родным языком, о каком овладении профессией вообще можно говорить? Как учатся, так и лечат.

Возвращаясь к теме: много раз говорила, что медицина видит в процессе родов прежде всего патологию. И вот вам блестящий пример такого патологического мышления.

Слышали когда-нибудь, как разыгрывается оркестр перед концертом? Какофония звуков, «сумбур вместо музыки». Но стоит появиться дирижёру, встать за пюпитр и взмахнуть палочкой, как начинает литься завораживающий поток волшебной мелодии. Так «играют» гормоны в природных родах!

А теперь представьте, что кто-то, случайно проходивший мимо концертного зала, подумает: бедняжка дирижёр, ладно что трудится не покладая рук, так ещё и свет софитов из оркестровой ямы бьёт ему прямо в глаза! И поставит перед дирижёром плотную непрозрачную завесу, из неуместного милосердия решив спасти его от неудобств и дискомфорта. Таким образом выступив в роли палача гармонии!

Как думаете, сохранит оркестр ритм и строй? Разумеется, нет. Музыка развалится, а вместо одухотворённой симфонии, катарсиса и откровения нас постигнет унылое фиаско.

Эпидуральная анестезия рушит тонкую гармонию организма роженицы, убивает музыку родов (традиционное примечание – только здоровых, не требующих медицинских вмешательств). И не боль, а как раз ненужное обезболивание образует порочный круг: эпидуральная анестезия – затухание родовой деятельности – синтетический окситоцин – разбалансированные, порой неестественно долгие роды, нередко завершающиеся кесаревым сечением или выдавливанием плода (давно запрещённым, но вынужденно применяющимся в таких случаях).

Как вообще можно вмешиваться в симфонию?

Врач же этот откровенно врёт. И не просто врёт – спекулирует авторитетом профессии. Нужной и полезной, но только не в здоровых родах. А желать «комфортных» родов… даже не знаю. Примерно то же самое, что желать комфортного секса. Сочетаются эти два слова?

Комфорт в сексе – это как? Вы можете сказать – я хочу комфортного секса? Спокойного, бесчувственного, лишённого каких-либо ощущений? Без гормонов, эмоций, оргазмов?

Оттого что позволяю себе критику в адрес медиков, не перестаю получать комментарии примерно такого содержания: почему вы постоянно поливаете врачей грязью? Оставляя на совести их авторов странные (если не сказать жёстче, но ладно уж) утверждения, тем не менее признаюсь в любви её величеству Медицине!

Заканчивая школу, я мечтала о мединституте как о самом благородном выборе жизненного пути – что может быть лучше служения людям? Но тогда жизнь развернула меня в кардинально другую сторону…

И вернулась я – через многие годы, уже в абсолютно сознательном возрасте, – именно в медицину, продолжая испытывать детский трепет перед профессией и стремление влиться в неё, стать своей.

Я будто ковшом экскаватора гребла в себя знания, опыт, практику (как сказала одна моя коллега, «пробегая за три года дистанцию, которую многие проходят за двадцать»). Полагая при этом, что тем, кто пошёл в медицину сразу после школы, в семнадцать-восемнадцать лет, очень повезло и их жизнь изначально сложилась «правильно», качественно.

А когда стала знакомиться с докторами ближе, увидела: семнадцатилетний мальчик – горящий, идейный, стремящийся служить людям – приходит в медицину, долгие годы учится, оттачивая ум и талант, начинает работать, а потом… выгорает.

И вот слышу от тридцатипятилетнего, совсем ещё молодого врача:

– Боже мой… Я пришёл в кардиологию, думая спасать людей. А они – почти все! – умирают, и умирают, и умирают! Потому что жили бог знает как, ели чёрт знает что, как и что пили – вообще молчу. Как могли разрушали и уродовали своё сердце, и так десятки лет подряд. А потом приходят и говорят: доктор, спасите меня! Но я уже ничего не могу сделать…

Видела ещё одного доктора того же возраста, который с такими же идеями служения и спасения пришёл в детскую онкологию. Учился, работал, горел, спасал. А к середине четвёртого десятка превратился в человека сильно пьющего, измученного практически ежедневной обязанностью рассказывать кому-то о диагнозе его ребёнка.

Трудно жить в медицине. Если хочешь выжить, не сломаться, необходимо нарастить своего рода душевную броню, позволяющую заслониться от смерти, которая всегда рядом. В акушерстве броня выглядит немного иначе – мы всё-таки в основном работаем на светлой стороне медицины, там, где здоровье, жизнь, рождение, а не угасание. И выгорание происходит по-другому.

«Нужно родить эту женщину в пятницу, а то сорвёт меня в выходные. Уже так хочется на дачу!»

«Пузырь там работает? (Речь о плодном пузыре, который может наливаться или не наливаться на схватку.) Пузыри у нас работают по расписанию: нужно родить до конца смены».

«Если хотите родить именно со мной, нужно запустить роды до воскресенья, в понедельник уходим на мойку».

«Обезбольте уже эту женщину, надоело её рычание».

«Рожать самой? У вас же зрение плохое! Ну вот представьте: у вас ребёнок, а вы слепая!»

«Что за беременные от вас приходят? Хотят всё естественно! А вы не рассказываете им на курсах, что женщины веками мрут от этих ваших рефлексов?!»

«Синтетический окситоцин – да это же просто вода».

Все цитаты реальны…

Я уважаю и обожаю докторов – тех, что сохранили горение и смысл. Преклоняюсь, дружу, работаю с ними. У меня даже есть «золотая коллекция» таких вот, настоящих, не сгоревших. Жаль только, что так узок их круг!

Тихий вечер. Всё спокойно: вкусный ужин, бокал вина. Телефон молчит, никто не рожает. Из ближайших дел – только завтрашняя видеоконсультация. Девочка занималась на моих курсах, рожать планирует по контракту в одном из самых дорогих и престижных медицинских центров Москвы. Моё участие в её родах не предполагалось.

Дело к одиннадцати, вдруг звонок помощницы – та самая девочка умоляет поговорить прямо сейчас… Что такого могло стрястись на ночь глядя?

Связываемся. Оказывается, она только что общалась со своим врачом, который сказал буквально следующее: «Смысл вам перехаживать? Это очень опасно, с каждым днём родить самой будет всё труднее, если вообще реально! Шейка почти готова, есть возможность её расширить. И проколоть пузырь!» После чего, в красках описав ужасы переношенной беременности, категорически предложил завтра же с самого утра прибыть для скорейшей родостимуляции, пока не стало слишком поздно.

Срок? Сорок недель и один день… Никаких осложнений по здоровью, ни у мамы, ни у ребёнка!

И ещё цитата от доктора: «Не вижу ничего плохого в программируемых родах!» – скорее всего, он не читал ни Одена, ни классических пособий.

Что ж, тогда обратимся к нашим авторитетам. Я ещё раз, очень внимательно, перечитала два учебника.

Классический учебник академика Э. К. Айламазяна для вузов (уже седьмое издание, по нему учились большинство докторов, работающих сегодня): «Общепризнано, что в сложном и надёжном механизме, контролирующем начало родов, участвуют многие факторы». Обратите внимание – надёжном! Далее – несколько страниц о том, что и как происходит в организме на гормональном уровне, сколько тонких нитей участвуют в создании этой надёжности.

Свежий учебник 2010 года под редакцией академика Г. М. Савельевой, академика М. А. Курцера и нескольких докторов наук: примерно такие же слова и факты о том, как в мозге созревает доминанта родов, которая и делает эффективность схваток оптимальной.

И ещё кое-что оттуда: «Помимо самопроизвольных выделяют индуцированные роды – искусственное родовозбуждение по показаниям со стороны матери или плода и программируемые роды – искусственное родовозбуждение в удобное для врача время суток» (выделено мной, конечно).

Не обязана беременная изучать акушерские учебники! Она приходит и доверяет. А хочется, увы, сказать: изучайте, причём очень внимательно – в отличие от докторов…

В обоих учебниках: «Переношенной считается беременность, длящаяся более 290–294-х дней» – то есть после сорока двух (!) недель.

Так почему женщина уже после сорока недель оказывается в атмосфере нарастающей тревоги и откровенного запугивания (часто переходящего в прямой шантаж) со стороны медицины? Все алгоритмы взаимодействия с беременной и рожающей (из учебников, это не фантазии естественного акушерства) начинаются со слов «успокоить женщину». И только потом – всё остальное. Успокоить! А сколько совсем противоположных историй…

В тех же учебниках сформулирована важнейшая задача разумной акушерской тактики: отличить норму от патологии!

Вся медицина, являясь сплавом науки и искусства, имеет как бы два крыла – вечные, неизменяемые законы физиологии человека, которые нельзя игнорировать, и современнейшие достижения науки, призванные всё лучше, быстрее и эффективнее справляться с патологическими ситуациями. Акушерство, располагающее таким впечатляющим арсеналом, только тогда достойно называться разумным, если не отрывается от корней, не отступает от главного – от законов нормальной (!) физиологии женского организма.

Какое счастье, что есть доктора, которые это понимают и так работают. Какая беда, что этих докторов так мало…

Та девочка после формулирования моего (возможно, чересчур эмоционального) мнения подписала отказ от родовозбуждения. А через пару дней родила сама – естественным образом, легко и быстро, испытав восторг, всплеск гормонов и счастье встречи с новой жизнью. И все здоровы.

А я всё думаю – почему её хотели всего этого лишить? Во имя каких целей?

«Роды – опасная стихия! И врач нужен именно для того, чтобы структурировать хаос, сделать его управляемым, чему я пятнадцать лет учился! А ваши начитаются всяких оденов и давай: этого хочу, этого не хочу! Объясняйте им хотя бы перед родами, кто тут главный!» Реальная цитата, декларация позиции.

Когда я пришла в акушерство, уже начиналось преодоление пропасти между полярными мировоззрениями. Медицина до этого считала рожающих дома безумными маргиналами. Те же полагали, что доктора ничего, кроме как испортить роды, не могут, и я застала уже остаточные явления противостояния. Впрочем, помню анекдотические ситуации и с той, и с другой стороны.

Вижу как-то в приоткрытой двери палаты два явно недобрых глаза. Распахиваю створки – от меня отшатывается немолодая операционная сестра (из деревни, где у неё большое хозяйство, ездит в Москву на дежурства). Глазеет на меня злобно.

– Да, – спрашиваю, – вы что-то хотели?

– Как собаки ж рожаете! Неужто не стыдно враскоряку-то бабу ставить! – это она про мою роженицу на четвереньках. – А пуповину?! Зубами што ли перекусите? Срамота! Ей-богу как собаки, тьфу!

Противоположная история: одни роды, которые я наблюдала ещё стажёром, вела вполне лояльный доктор – не вмешивается, не грубит, медикаментов не навязывает. Женщина в ванне, а схватки слабеют. Доктор вежливо говорит:

– Предлагаю вылезти, походить немного, пусть схватки разгуляются. А то так и до капельницы недалеко.

И деликатно удаляется. Акушерка льёт что-то из пузырька на кусок чёрного хлеба:

– Из ванны не вылезай, жуй. Если что, скажи – проголодалась!

Касторка… На хлеб для конспирации. А доктор потом предложила то же самое, правда без хлеба. Но, как говорят в рекламе, не повторяйте выполненный профессиональными каскадёрами трюк: последствия непредсказуемы.

Или обоюдные косяки – грустные, или нелепые, а то и откровенно вредные.

Акушерка, осматривая женщину вскоре после доктора, находит во влагалище не до конца растворившийся сайтотек (таблетки для медикаментозного прерывания беременности, применявшиеся недобросовестными врачами в целях стимуляции родов). В другом случае доктор обнаруживает после «духовной» акушерки… сахар – выманивали ребёнка «на сладенькое»!

К счастью, начинала работать я уже с докторами, понимающими, как гармонично и сильно идут роды, которые начались сами. Как женщина интуитивно способна находить правильное положение, если не ограничивать её свободу. Как усиливаются схватки не от капельницы, а от темноты-тишины-тепла.

Многие доктора полюбили такое акушерство, которое иначе как разумным и не назвать: делаем всё, чтобы женщина родила природно – создаём для этого все внешние и внутренние условия, а вот если совсем не пошлó, только тогда лечим.

Порой, конечно, приходилось впервые оказываться с докторами в родах. Бывали и риски, и сюрпризы – как приятные, так и наоборот.

Однажды услышала: «Когда доктор новый, неизвестный, на “пробные” роды нужно запускать Мишукову – если она его не раздражает, значит наш доктор». Понятно, что сказано это было больше в шутку. Но я действительно, если не соглашалась с врачом, поначалу ввязывалась в споры, чем могла вызвать нежелание дальнейшей совместной работы. А иногда и так становилось очевидно, что доктор никак не способствует гармонии и красоте в родах.

Как-то сидит моя девочка на родильном стуле в непростые минуты – выходит головка.

– Боже, боже, мальчик мой любимый! – выдыхает она, находясь в тот момент в своём особом космическом состоянии.

Тут у доктора даже не звонит, а орёт телефон. И он без капли смущения чуть ли не в ухо рожающей говорит на аналогичной громкости:

– Алло! Да, всё отлично, билеты взял! Ага, зима заколебала! Дороже, конечно, чем планировал, но подумал – да хрен с ними, с деньгами!

И ещё минут двадцать, широко расхаживая по палате и краем глаза наблюдая, всё ли у нас в порядке, описывал детали предстоящего вояжа. Мы за это время родили, новорождённый лежал на груди у мамы, пара проживала свои эмоции, радость и слёзы, рождение плаценты… А золотой час проходил под громогласные рассказы о золотых песках и прочих удовольствиях Таиланда. И я поняла, что рожать с ним больше не хочу… Хоть и человек хороший, и врач неагрессивный.

Как-то, с минуты на минуту ожидая появления на свет нового человека, позвонила нашему доктору: приходите, вот-вот родим! Она пришла и тихо села в уголке, наблюдая. Но через несколько схваток стало ясно, что наличие в палате ещё одного наблюдателя сбило роженицу. Само присутствие доктора будто обязало «выдать» ребёнка, и она начала стараться, утратив способность слышать себя… Тонкие, почти невидимые и неощутимые моменты, тот самый воздух родов, не поддающийся ни измерению, ни математике.

Я, само собой, ничего не сказала бы – в огромном потоке родов странно ожидать тонкого восприятия их музыки. И тут доктор шёпотом:

– Чувствую, я вам пока немного мешаю. Приду чуть позже.

Нереально круто! Высший врачебный пилотаж такта и чутья.

Забавное отступление: на первой лекции Родить Легко, при знакомстве, я обязательно спрашиваю у слушателей курсов, кто они по профессии, чем занимаются. Казалось бы, какая мне разница – балерина беременна или бухгалтер, дизайнер хочет научиться правильно рожать или чиновник? И вот зачем я это делаю.

Как-то после занятия муж одной из девочек спросил:

– А можно мы на следующее маму приведём?

Само собой, я дала добро, так что очередную лекцию внимательно прослушала и мама.

А ещё через некоторое время он сказал:

– Мы очень хотели бы видеть вас нашей акушеркой. Но есть одна сложность… Моя жена – доктор, акушер-гинеколог. А её мама – акушерка в роддоме. С тридцатилетним стажем.

Виду, конечно, не подала, но в мыслях моя челюсть беззвучно упала на пол. Как? Зачем они слушали, зачем вообще пришли? Что нового я могла им сообщить – что такое ригидная шейка или асинклитическое вставление?

Экспрессом мысленно пронеслась по своим лекциям – часом не выдала ли чего-то возмутительного, ультрареволюционного по меркам классической медицины? Ведь долгое время вся идеология и практика домашнего акушерства по многим позициям категорически не совпадали с жёсткой, агрессивной практикой официального. Понимала, что от некоторых моих идей и примеров обычного роддомовского доктора может попросту перекосить! А мне всегда так хотелось быть профессионалом в своей сфере…

Но ничего противоречащего здравому смыслу в моих лекциях в их понимании не нашлось. Моё представление о здоровых родах и о том, чем сама женщина может в них себе помочь, оказалось универсальным, в том числе для медиков. Выдохнула, успокоилась.

Уже на приёме спросила:

– Ты же доктор и лучше меня знаешь всё про родовой процесс. Зачем я тебе?

– Да, я как доктор веду роды в роддоме и вижу, как то же самое делают мои коллеги. Это ужас и насилие. Не хочу, чтобы со мной случилось так же. Знаю всё про ведение родов по протоколу, но не знаю, что такое быть в родах женщиной.

Определение поразило. И навсегда врезалось в память.

Наверное, это моя слабость, тем не менее – всегда жду поддержки от профессионалов, жду понимания общих целей. Знаю, как легко и просто воодушевить впечатлительную беременную всякими розовыми сказочками про роды (которыми наполнены прекраснодушные акушерские паблики), но так же легко и просто напугать (чем грешат представители официальной медицины). А вот спокойно, честно общаться с профессионалами – отдельное удовольствие.

Вижу, как часто акушеры-гинекологи согласны с моей позицией в родах, но над ними довлеет жёсткий протокол, плюс всегда есть риск жалобы со стороны женщины или выговора от руководства. Тем ценнее искренние мнения.

Возвращаясь к теме: а сколько раз приходилось уговаривать докторов не тянуть с кесаревым! Повторюсь в очередной раз: я никогда не осуждаю родивших оперативным путём – я за здравый смысл и только за него! Считаю, что кесарево, на которое пошли, трезво всё взвесив, в разы лучше того, куда в панике побежали.

Мишель Оден не зря старается донести: бороться с количеством кесаревых сечений путём наращивания доли медикаментозных родов, где и здоровье, и окситоциновая система ребёнка оказываются в зоне высочайшего риска, – тупиковый, гибельный путь.

Сегодня в роддомах работают разные доктора. Кто-то «по старинке», как привык. Кто-то – как легче и удобнее (кесарево сечение – час, роды – от нескольких часов до суток). А есть «наши» – кто не боится стихии природы. И, когда всё идёт красиво и гармонично, будут просто любоваться. Но если что-то пойдёт не так, вмиг станут крутыми профессионалами, спасателями.

Рожать «как дома» очень правильно. Только пусть рядом, в уголке, на всякий случай ждёт вся возможная помощь.

Потому что роды не должны выступать территорией риска.

Глава 43

Про армейскую разведку, вагинизм и роженицу-фрика

Как-то записалась на приём пара, с которыми мы за полтора года до этого рожали их второго ребёнка. И вот они снова беременны. Я встретила их с радостью:

– Замечательно! Чудесно, что мы ждём третьего!

– Да, ждём. Но рождённого в ваши руки больше нет.

Они всей семьёй попали в страшное ДТП. И все выжили – кроме годовалого сына в автокресле. Мы долго молчали… Первый и, слава всем богам, единственный случай, когда пришли люди, потерявшие принятого мной ребёнка. Конечно, хотелось, чтобы их следующие роды стали прекрасными. Такими они и получились, но сердце сжималось всё время.

Иногда в практику – да что там, в жизнь – приходят такие беременные, которым особенно желаешь хороших родов. По-человечески включаешься на всю катушку – по обстоятельствам, ситуации, каким-то личным моментам.

Когда приходит обычная (хотя, конечно, обычных в том, чем я занимаюсь, не бывает, это не конвейер), ну ладно, пусть среднестатистическая женщина – просто беременная, счастливая этим, ожидающая встречи со своим ребёнком, – ты спокойно понимаешь: может сложиться, может не сложиться. И находишься в таком ровном акушерском состоянии, трезво, взвешенно предполагая и оценивая все возможные исходы.

Но порой появляются женщины, для которых ты очень-очень сильно хочешь, чтобы всё сложилось хорошо. Чтобы сработало что-то такое на небесах – только счастье и никак иначе!

Так было с Лерой, четырнадцать лет носившей сына на руках. Так было с парой, потерявшей принятого мной ребёнка. Так было и с этими девушками…

* * *

На приёме двое. Женщина садится ближе ко мне, мужчина – за ней, почти на метр позади.

Она – мягкая, тихая, скромная, в глазах затаённая грусть-печаль. Начинает рассказывать, расспрашивать, что и как, где и с кем рожать, я собираю анамнез, то есть – знакомимся. Время от времени задаёт какие-то почти провокационные, довольно странные, на грани фола вопросы:

– А вот если что не так, сумеете распознать?

– Ну да. Вообще-то я для того и существую в родах. Акушерка – такой человек, который как раз и должен поймать, отделить норму от патологии.

И ещё множество вопросов, касающихся как моей профессиональной квалификации, так и личных моментов типа «Умеете ли вы быстро соображать и реагировать?» Её муж всё это время смотрит на меня пристальным, изучающим, пронизывающим взором – словно сканирует. Будто не слушает разговор, а оценивает мои движения и мимику, мысленно составляя базу данных, рисуя графики и оценивая на встроенном полиграфе. Несмотря на внешнюю безобидность разговора, я чувствовала себя неловко. Отвечала на все вопросы, но ощущение просвечивания жёсткими рентгеновскими лучами не покидало.

Когда дело дошло до анамнеза, выясняется: женщина беременна во второй раз, первый ребёнок погиб в родах. И у них обоих осталось болезненное, мучительное подозрение, что виноваты медики – что они что-то пропустили и сделали не так.

Понять, что же именно там произошло, я так и не смогла, потому что они сами этого не понимали, да и объясняли довольно смутно и путано. Не знаю, действительно ли имелась чья-та вина в произошедшем или так распорядилась сама природа, но факт оставался фактом: в первых родах произошла интранатальная гибель плода.

Что, разумеется, стало для них чудовищным ударом. Тем более в наше время, когда подобные случаи считаются исключительными и абсолютно вопиющими (и тщательнейшим образом персонально разбираются на уровне главного акушера-гинеколога Москвы). Когда естественному отбору сказано решительное нет, а главврач одного из московских роддомов совершенно правильно декларирует: «Раз женщина пришла к нам с живым плодом, мы обязаны выдать ей живого ребёнка!»

Само собой, теперь пара, ожидавшая второго ребёнка, с огромным подозрением и недоверием относилась к системе в целом и врачам в частности. Тогда они рожали без акушерки, а теперь хотели «защитника в родах». В придачу муж оказался военным, и, как поняла, не обычным служакой, а откуда-то из армейской разведки – отсюда моё верное ощущение сканирования при беседе: ему представлялось важным вычислить, «прокачать» и «пробить» меня по полной программе. А за всем этим – огромная гора, целый Эверест боли и страхов.

Но несмотря на сложное начало, образовалось доверие. Ничего особенного я для этого не делала, всего лишь оставалась собой. И понимала, что теперь на мне лежит удвоенная ответственность за благополучие их родов.

И они складывались так, как будто постепенно расслаблялись туго натянутые, вибрирующие и звенящие внутренним напряжением струны. Я буквально ощущала, как они ослабевают, обвисают и перестают резать пальцы нервов.

Родили мы чудесно, с ощущением удовлетворения и выдоха. Прекрасный живой ребёнок лежал у мамы на животе, отец рядом, всё хорошо. Тотальный сброс отрицательной энергии!

Очень счастливые роды, оставившие глубокий эмоциональный след.

* * *

Следующую девушку ко мне прислала доктор (с которой мы несколько лет работали в отшлифованной до мелочей и артистизма паре) со словами:

– Инна, ну уж если и ты здесь не поможешь, то дальше без вариантов хоть как-то пытаться нормально родить…

Миниатюрная, удивительно красивая, с хрупкой точёной фигуркой арабской танцовщицы восточная девушка ходит ко мне на курсы. Очень умна, образована, топ-менеджер крупнейшей компании. Немного дребезжащим, будто спазмированным от переживаний голоском рассказывает на личной встрече свою историю.

У этого восхитительного, словно самой природой предназначенного для чувственных наслаждений создания – вагинизм… Кто не в курсе: такое состояние психики, а на её фоне и физиологии, когда женщина не выносит ни малейшего прикосновения к своим половым органам. Не говоря уж, как понимаете, о проникновении.

За всю беременность ей не смогли сделать ни одного положенного мазка. Ни один доктор не сумел ввести в неё зеркало. Как только слегка притрагивались к половым губам, реакция следовала совершенно неадекватная – девушка судорожно, истерически зажималась, огромные чёрные глаза наполнялись первобытным ужасом: «Нет! Нет! Только не это, не трогайте меня!» Естественно, пытаюсь понять – как же, собственно, наступила беременность с учётом такого диагноза?

И Айгюль, и её муж – глубоко религиозные, соблюдающие все традиции мусульмане. В соответствии с суровыми национальными обычаями вступили в брак девственниками с обеих сторон. С отцом ребёнка (тоже очень красивым, умным мужчиной) прекрасные отношения, искренне любят друг друга, вместе уже три года. И за всё это время у них случился один-единственный, дико, невыносимо мучительный для неё сексуальный контакт – девушка еле пережила это, ставшее воплощением немыслимого ужаса, событие. Закончившееся беременностью.

Все три года брака оба ходят на психотерапию. Жена пытается что-то осознать, вычленить, разобрать, проработать. Правда, с какой задачей посещает психотерапевта муж, для меня осталось загадкой. Но понятно, что ему тоже в любом случае не позавидуешь.

И Айгюль убеждена, что единственная для неё возможность стать нормальной, полноценной женщиной – хорошо родить:

– Знаю, что шансов немного, если они вообще есть. Конечно, боюсь родов – не понимаю, как смогу их выдержать, да и смогу ли. Но если всё закончится кесаревым, моя женская жизнь, скорее всего, закроется навсегда. Так и не начавшись…

И меня снова накрывает чувство огромной, невероятной гиперответственности. Что я могу сделать для этой девушки? Категорически не понимая её состояния, не в силах представить, как такое в принципе может происходить. Глядя на неё как на загадочное, невероятное явление, могу говорить только об одном – что такое нормальные роды. Но ведь они неотделимы от сексуальности, являются её жизненно необходимой частью!

Осознаю̀, что, кроме лекций, разговоров о сексе, о родах как составляющей части сексуальной жизни, об интимности как основном источнике ресурса нормальных родов, ничего другого предложить не могу. И вместе с Айгюль с таким же трепетом жду родов. Про себя молясь и заклиная: пусть всё будет правильно!

Роды начались вовремя. Схватки – это внутренние ощущения, Айгюль переносила их очень хорошо. Впрочем, что-что, а проживать схватку роженицы после моих курсов обычно умеют! Несмотря на любые условия.

На раскрытии порядка пяти сантиметров мы смогли её посмотреть. Процесс, конечно, сопровождался некоторыми нервными подёргиваниями, но в целом прошёл без особых эксцессов. Помнится, думала тогда: «Надо же, хрупкая, миниатюрная девочка без проблем впускает в себя схватку для прохождения внутри неё огромного (больше четырёх килограммов!) по сравнению с гинекологическим зеркальцем или мужским естеством ребёнка, но при этом не может впустить два пальца акушера-гинеколога…»

Естественно, мы с доктором осматривали её нежнейшим, максимально деликатным образом – медленно-медленно. Тихонечко прикасались, просили расслабиться, выдохнуть, представляя, что на пальцах сидит мотылёк.

Айгюль родила сама, без единого медицинского вмешательства. Из тоненькой девушки отлично вышел мальчишка-крепыш. Ребёнок лежит у неё на груди, родильница плачет от счастья и спрашивает нас:

– Скажите, девочки, ну ведь у меня теперь там пошире, да? Теперь же всё будет хорошо?

Я, конечно, не знаю, как дальше у Айгюль сложилось в интимном плане со своим любящим (и любимым) мужем. Конечно, очень хотелось бы узнать. Но, конечно, любопытство подобного плана немыслимо: «Привет, дорогая, ну как там у тебя с супружеским сексом дела обстоят?» Не моё дело. И вообще ничьё, кроме них самих.

Надеюсь (полагаясь на справедливость мироздания), что прекрасные природные роды вышибли, снесли могучим гормональным потоком – признаком зрелой, ликующей женственности – противоестественный психологический блок, так долго лишавший молодую прелестную женщину радостей интимной жизни.

* * *

Наблюдается в нашем центре девушка, не заметить которую при всём желании невозможно. Очень яркая, девушка-фрик – цветная, цветастая, разноцветная.

Всегда с потрясающим, блестящим, чуть ли не сценическим макияжем. Неизменно облачена в сногсшибательный наряд, цвет которого менялся с каждым визитом. Например, всё малиновое: плащ, брюки, свитер, рюкзак, ботинки на высоченной платформе – при этом образ дополнялся малиновыми губами и волосами. И причёска не простая: торчащий дыбом ирокез при выбритых висках и затылке. Но даже там отрастающая щетинка тоже окрашена в соответствующий цвет. И, само собой, такой же маникюр. Перфекционизм высокого уровня!

В следующий раз комплект мог стать лимонно-зелёным, или пронзительно-голубым, или кричаще-жёлтым, ирокез – превратиться в высокий хвост или пучок, но суть оставалась неизменной: максимум экстравагантности и эпатажа.

Девушка, оказывается, несколько лет назад увидела меня на довольно проходной лекции в центре «Женский мир» (нас время от времени посылали читать своего рода краткие выездные презентации типа «Основные потребности женщины в родах»). Она услышала её небольшую часть в перерыве какого-то тренинга по саморазвитию.

О детях Катя тогда не думала, считая их недопустимым явлением в своей жизни, а себя – белой (в её случае – цветной) вороной в собственной семье. Её бабушка родила десять детей и, потеряв на войне мужа, подняла и вырастила всех одна – мать-героиня тех суровых времён. Её мама, также обладая развитым женским началом, родила троих.

А Катя считала, что дети – это не её удел. Всегда оставалась яркой, эпатажной и полагала, что семейные радости не для неё, потому что она, в отличие от мамы и бабушки, из другого теста. При этом внутренне, хоть того и не показывала, комплексовала, тем более на фоне своего семейства, которое регулярно и настойчиво интересовалось: ну же? когда замуж? когда детей? сколько можно шляться, раскрасившись как попугай? Но, хоть Кате уже и перевалило за тридцать, ответ всегда звучал один и тот же: не дождётесь, это не для меня!

Случайно поприсутствовав на моей лекции, она решила: если вдруг когда-то, каким-то необыкновенным чудом соберётся обзавестись ребёнком, рожать его станет только со мной. И благополучно забыла. А через три года всё-таки забеременела. Не помню уже, что там было с мужем, или не мужем, в любом случае его не наблюдалось. Но Катю – не только яркую, но и абсолютно неунывающую девушку – такая мелочь не смущала.

И вот она разыскала меня и сказала, что единственный человек, с кем она готова рожать, – это я. Прослушала весь курс Родить Легко и пропиталась моими идеями. Мне это было, конечно, очень приятно, и я хотела с ней родить. Но ПДР приходилась на первое апреля, а я до тридцатого марта улетала в Лондон, на конференцию Мишеля Одена:

– Катя, может так получиться, что ты родишь без меня.

– Нет, – отвечает, – это невозможно! Только с тобой, и никак иначе. Я сделаю всё что угодно, буду просить космос и звёзды, чтобы роды состоялись исключительно в твоём присутствии!

Я-то знала, что небесную канцелярию можно просить сколько угодно, но если тело захочет, то родит никого не спрашивая. Но комментировать не стала и уехала на конференцию. Возвращаюсь – не родила:

– Ждала тебя!

Через пару дней хорошо, по сроку вступает в роды. Всё идёт отлично: начинаются схватки, спустя некоторое время прорывается пузырь и схватки усиливаются.

В роддом Катя приехала очень простой, без своих обычных цветных прибамбасов. Ирокез убрала в скромный пучок, но даже в таком непривычном виде всё равно оставалась экстравагантной, в роддоме её заметили – как всегда замечали и в «Мире Естественного Акушерства».

С собой в палату Катя притащила любопытный набор амулетов. Портрет бабушки, портрет мамы, фотографию, где они все втроём, икону Богородицы, портрет далай-ламы, ароматизированные палочки и свечки. Расставила всё на столе, и горящие свечи бросали отблески на своеобразный иконостас из её близких людей и духовных авторитетов.

Сантиметрах на пяти, то есть примерно посередине родов, схватки начали угасать. Вроде и пузырь прорвался, и всё входило в активную фазу, но потом стало замирать, замирать… И остановилось.

Мы с молодым, умным и приятным доктором сначала думали: ну, так бывает, как затихает, так и возобновляется, надо немного подождать. Но схватки затихли совсем и возобновляться не собирались. Ждём час, второй, третий, четвёртый… И понимаем – роды завяли окончательно, что при вскрывшемся пузыре совсем ненормально и свидетельствует о серьёзной слабости родовой деятельности. Все доктора родблока твердят: «Да всё понятно, давайте уже, уговаривайте свою “естественницу” на окситоцин!»

Но я – убеждённый противник синтетического окситоцина в первом периоде родов. В чём полагаюсь на мнение Мишеля Одена, который пишет, что первый период является своего рода диагностическим, показывая, может ли женщина в принципе родить сама. Если же она по каким-либо причинам на это неспособна, то применение искусственного окситоцина может спровоцировать гораздо более существенные риски, нежели кесарево сечение. Ввиду чего многие осознанные роженицы отказываются от синтетического гормона, сразу требуя отправить их на операцию – что в подавляющем большинстве случаев оказывается оправданным.

И вот понимаю, что сейчас должна пойти к Кате и сказать:

– Знаешь, всё, чем ты горела, что я рассказывала тебе на курсах, что мы с тобой считаем правильным, у нас не получается! Не выходят естественные роды, потому что четыре часа паузы – уже ненормально, а она всё длится и длится.

Объясняю доктору:

– Как же мне не хочется, как же тяжело говорить такое… С её настроем, с тем, что она шла за мной три года, так горела идеей естественных родов! И училась на курсах, и дождалась меня из Лондона…

А он вдруг отвечает:

– Слушай, а давай ещё подождём (повторюсь – никакого дальнейшего ожидания по акушерским протоколам уже не положено, всё, нужно ставить капельницу с окситоцином).

Но что-то в докторе сработало правильное – то ли интуиция, то ли лень и спать хотелось (дело было к ночи), в данном случае неважно.

– Да пусть поспит, – добавляет, – сердце у ребёнка хорошее, поставим датчики, воды светлые, чего бы нам ещё не потянуть? А потом сама поймёт, что требуется что-то делать. Если наступит момент, когда она сама почувствует, что всё пошло не так, и скажет: давайте, медики, помогайте уже, тогда и вмешаемся.

Мы поставили датчики и велели Кате ложиться. Доктор ушёл отдыхать, я тоже прикорнула на кушетке. Периодически просыпалась и заглядывала посмотреть, как там Катя. Видела, что она дремлет, КТГ хорошая, и ложилась спать дальше.

Наступило утро. Мы с доктором направляемся к палате, понимая, что с момента остановки родов прошло уже десять часов. Представляла, как сейчас скажем: всё, любое мыслимое время вышло, нужно что-то делать! – а дальше слёзы и прочая грусть. Предчувствие этого томило и печалило.

Открываем дверь. Катя стоит, упёршись в бортик ванны, и активно дышит. И по всему видно, что у неё сильнейшая схватка.

– У тебя что, схватка?!

– Да, – отвечает в паузе, продышавшись, – полчаса как накатило!

И у нас всё пошлó – заново, с нуля, бодро, как положено. Уже через пять часов родили, обойдясь без малейшего медицинского вмешательства. После родов спрашиваю счастливую маму:

– А с чего вдруг схватки-то начались опять после такого огромного перерыва? Ты что-то делала?

– Сначала я спала, потом проснулась и поняла, что схваток нет и хорошие роды не получаются… И так плакала и молилась всем – и Богоматери, и далай-ламе, и маме, и бабушке, просила у них схваток, просила родов. И оно вдруг кааааааак попрёт!

Подтверждаю – и вправду попёрло. Состоявшись в итоге на редкость правильно и красиво.

Спрашиваю потом доктора:

– Можно я опишу всё это? Укажу вашу фамилию, подчеркну, что вы совершили подлинный акушерский подвиг – приняли определяющее для таких волшебно благополучных родов решение не вмешиваться, и так долго продержались!

Найти доктора, который в нарушение всех протоколов готов ждать десять часов, чтобы дать родам возобновиться, – действительно настоящее чудо. Полагаю, что сегодня редкий врач на такое решится. Да, это происходило во времена настоящей акушерской оттепели!

– Ну что ты, как можно… Не надо ничего описывать, не вздумай. И фамилию мою нигде не называй. Я нарушил всё что мог. Распнут, съедят без соли и не подавятся.

Милый доктор! Поверь, результат того стоил.

Иногда думаю: сколько родов, готовых пройти хорошо и естественно, можно было спасти, если бы врачи, подобно нашему безымянному герою, готовы были ждать… Но оттого, что никто не хочет брать на себя ответственность, никто не имеет права нарушать протокол, это можно сделать только втихаря. И уже давно так никто не делает.

Надеюсь, почти никто.

Глава 44

Что такое акушерские посиделки

Нет, не рабочее собрание. Обычная дружеская встреча, да хотя бы день рождения!

Во-первых, никто (разумеется) не выпускает из рук телефон. Выключить звук? Не смешите. Мы можем так только в отпуске. Все настороже – не зарожает ли кто?

Во-вторых, мы не умеем не говорить о работе. Обсуждаем какие-то интересные роды, докторов, рожениц со сложным характером или анамнезом. И всегда – ситуацию с роддомами.

Где рожать? Как вам такой-то доктор? А такой-то роддом? Одни и те же вопросы в повестке каждого нового дня.

Все индивидуальные акушерки, которые начинали и профессионально росли в теме нормальных (читай естественных, правильных, то есть домашних – иных вариантов нормальности раньше попросту не существовало) родов, постоянно озабочены одной задачей: где и с кем мы сегодня можем нормально родить? В какой-то момент меня поразила абсурдность самого вопроса…

Тысячи лет известно, как женщины рожают. Давно, как минимум несколько последних десятилетий, существует научно обоснованное и доказанное понимание нормальной физиологии родов.

Казалось бы, после жёсткого, да что там – откровенно жестокого постсоветского акушерства, не заморачивавшегося потребностями женщины и ребёнка, и тюремного порядка роддомов старого образца настала наконец светлая эра уважения прав рожениц на естественные роды без вмешательств. Но как бы не так!

И сейчас, в третьем десятилетии вроде бы просвещённого и продвинутого двадцать первого века, мы вновь вынуждены спрашивать друг друга: где, как и с кем можно нормально родить? Подразумевая под этим доктора, который помнит про законы нормальной женской физиологии. Который понимает, что такое золотой час. И не станет делать лишнего, разрушая жёстким протоколом тонко сбалансированный гормональный процесс природных родов.

Наша акушерская братия представляется мне стаей охотничьих собак, находящихся в постоянном неестественном напряжении, нервно втягивающих воздух раздутыми ноздрями. Всё время начеку, на низком старте. Потому что нормально родить сегодня – это ещё надо найти место! И откопать такого доктора, проверить его со всех сторон, да не одними родами (одни могут оказаться хорошими случайно), потом написать в общий акушерский чат: «С ним можно». Но только сегодня. А потом снова и снова проверять: не выгорел ли? не забоялся? не раздавило его тяжкой плитой протокола?

И на каждой встрече, год за годом обсуждаем одно и то же. Куда ехать сегодня? Где дадут доходить полные сорок две? Где тазовые? Где рубцы? Где ждут длинный безводный? Где доктор вменяем? Где руководство лояльно?

Это очень грустно. После всего хорошего, что вроде бы проклюнулось, шагов навстречу и общего понимания задач. После идей Мишеля Одена, озаривших мир акушерства простым и ясным видением природного. А мы снова собираемся как партизаны в лесу.

Знаете, сколько женщин подходят к родам осознанно? Которые готовятся, вникли в то, что дают естественные роды приходящему в жизнь человеку. Которые не ждут родов как «нелепое мучение, незаслуженно выданное нам сверху» (слова одной популярной в инстаграме девушки). Не больше десяти процентов…

И завтра (или уже сегодня), после краткого отдыха «у партизанского костра», мы снова будем для этих десяти процентов, как говорит Мишель Оден, protection. Или défenses. То есть защитой и опорой.

Чтобы хоть у кого-то получилось.

Глава 45

Про родовую боль и табуретку

Долгое время я не предполагала, что история родов моей сестры тоже может быть познавательной. Всю свою акушерскую практику я в первую очередь наблюдала: какая женщина и почему хорошо рожает?

Наблюдала и за ней, а все трое Оксаниных родов прошли, разумеется, при моём самом непосредственном участии, а два раза так прямо у меня дома. О том, что они могут служить наглядным пособием, мне сказала известная американская акушерка Молли Каллигер, некоторое время жившая в России и работавшая в Петербурге в открытой ею школе подготовки акушерок.

Как-то раз я мимоходом поведала Молли о всех родах сестры на одной из конференций и сразу услышала в ответ:

– О! Супер. История, которая может многое объяснить – что такое нормальные, здоровые, хорошие роды и почему они даются женщине легко.

Первым родам предшествовала такая ситуация. Оксана замужем за типичным парнем девяностых годов – не откровенным разбойником, но при бандитах. Некие глубоко криминальные личности, находившиеся в многолетнем розыске, владели заводиком по розливу газировки, но «светиться» на предприятии по понятным причинам не могли. А Оксанин муж Азамат выполнял функции формального директора: чем-то там руководил, исправно переправляя выручку фактическим хозяевам.

Все атрибуты и замашки у него были соответствующими, приблатнённо-агрессивными. Резкий, грубый мужчина, врождённая жестокость которого усугублялась восточным происхождением. Женщину он за человека не считал. Пил Азамат не то чтобы сильно, но регулярно, и по вечерам частенько пребывал подшофе, в таком вальяжном, барски-презрительном состоянии.

В общем, категорически неприятный, никому из нас совсем не близкий человек, но такой вот Оксанин избранник, от которого никуда не деться. Когда-то они сошлись, Азамат, несмотря на весь свой бэкграунд, выполнял в её жизни одну крайне важную функцию. У Оксаны есть пунктик: сад при доме, который достался нам с ней от бабушки (сестра и сейчас там живёт), должен при любых условиях оставаться красивым и ухоженным. Азамат же имел хороший достаток от своих бандитов (даже обладал немыслимой по тем временам роскошью в виде увесистого кирпича мобильного телефона) и выделял средства на благоустройство сада.

Когда же Азамат пребывал в гневе – а гневался он часто, – то бил Оксану. Свободно распускал руки, мог пнуть, толкнуть – образцовый первобытный самец времён накопления первоначального капитала.

Оксана же, будучи девушкой доброй, кроткой и по какой-то причине дорожа теми отношениями (нет, не деньгами, человек она совершенно бескорыстный), молчала и старалась скрывать синяки. Фингал в пол-лица? Собака прыгнула поцеловать.

Конечно, все всё понимали и убеждали Оксану, что так нельзя, но это был её выбор. Ни давить, ни что-то сделать никто, даже её родители, не мог – особенно с учётом специфики личности её мужа. В конце концов, люди живут как хотят.

В итоге ситуация, когда насильник и садист не встречает никакого отпора, закономерно обострилась, придя к логическому финалу. Однажды Азамат измордовал Оксану до такой степени, что кровь по её лицу цвета свёклы не просто текла, а буквально хлестала струёй из глубоко рассечённой брови.

Когда Оксана в таком виде явилась к родителям, у её отца лопнуло терпение – он собрался, поехал и за шиворот выкинул озверевшего примата из дома дочери, потребовав никогда больше там не появляться. Разумеется, на этом не закончилось. Все боялись мести Азамата, и Оксана долго не решалась вернуться домой.

А по прошествии месяца оказалось, что она беременна. Причём до этого довольно долго забеременеть не получалось, и даже возникали подозрения в бесплодии. На семейном совете решили ребёнка оставить, а Азамата принять обратно на условно-испытательный срок.

Некоторое время он вёл себя вполне прилично, казалось, радовался предстоящему отцовству. Но, конечно, всё быстро и неотвратимо вернулось на круги своя. Даже при мне Азамат однажды пытался бить беременную жену… табуреткой. Что в голове у таких «людей»?

Оксана продолжала покорно нести бремя типичной русской женщины. Молчаливой, безответной жертвы, утешая себя бессмысленной надеждой: он образумится, он изменится, он обязательно перестанет! Тянула ярмо опасного, патологического брака и пыталась «лечить» – пусть плохого, жестокого, но своего! – мужчину смирением.

В преддверии родов обстановка стала накалённой до предела. В придачу ко всему Азамат начал подозревать Оксану в том, что ребёнок не от него. Мол, от кого-то успела залететь в тот месяц, когда жила у родителей. Поэтому с приходом схваток Оксана взяла такси и приехала из Подмосковья ко мне. Родила дочку в ванне – легко и гармонично. И её роды совсем не походили на какое-то мучение – она и тогда, и следующие два раза родила «как кошка».

Я к тому времени сама родила уже дважды и, конечно, много чего рассказывала Оксане – как, что и зачем. Спросила потом её, как и всех девочек, которых готовила: как всё прошло, что получилось, что не получилось? И самое главное – как она восприняла родовую «боль»? В ответ услышала:

– Знаешь, по сравнению с тем, когда тебя бьют табуреткой, такая фигня!

Азамат недолго оставался с Оксаной и своей новорождённой дочерью. После его исчезновения вся родня облегчённо выдохнула – получился своего рода двойной праздник: не только приход нового, желанного и любимого члена семьи, но и уход никому не нужного и доставлявшего одни неприятности.

Все дружно поддерживали Оксану с ребёнком – нянчили, гуляли, давали молодой матери отдохнуть. Мы с мужем как могли помогали финансово, времена были в этом плане тяжёлыми.

Потом Оксана нашла хорошую работу менеджера по персоналу на фабрике замороженных продуктов. И стала там поистине незаменимым специалистом: её обожали за лёгкий покладистый характер, высоко ценили и отлично платили, постоянно повышая зарплату. И в таком гармоничном состоянии – и дочка подросла, и карьера складывается – Оксана встретила мужчину, ставшего её вторым мужем.

При первом взгляде на Лёшу сразу становилось понятно: перед тобой абсолютная доброта, это чувствовалась буквально в каждом движении (если кто помнит Владимира Заманского, сыгравшего трагическую главную роль в «Проверке на дорогах» Алексея Германа, Лёша выглядел его практически точной копией). А при взгляде на них с Оксаной было видно, что они созданы друг для друга, идеально дополняют и совпадают. Одним словом – настоящая пара.

Казалось, что сестра нашла своё счастье, дождалась того самого, своего человека. Имелось только одно но: через полгода прекратила действие вшитая от употребления горячительных напитков «торпеда», и Лёша оказался запойным, конченым алкоголиком.

Мы с сестрой никогда не сталкивались в рамках семьи с таким явлением – ни дедушка, ни мой отец, ни Оксанин не пили, и вообще никого пьющего в окружении не было. И мы не знали, как с этим бороться и как себя вести.

Свой день Лёша начинал с пива. На «старте цикла» это не мешало ему ни делать что-то по дому, ни ходить на работу, где выпивалась ещё бутылочка-другая пенного, потом ещё, потом что-нибудь покрепче, и ещё крепче, а после работы «с устатку» – и к вечеру он превращался в безжизненный мешок.

При этом, в отличие от Азамата, которому для опасного усиления врождённой злобы хватало стакана вина, Лёша не впадал ни в малейшую агрессию. Он оставался добрым и кротким всегда, в любом состоянии. Неизменно смотрел виноватыми глазами – когда ещё мог держать их открытыми – и пил. Пил месяцами, с ужасающей пунктуальностью и какой-то священной одержимостью. Словно алкоголь накрепко встроился в его обмен веществ, и без него Лёша заболел бы и умер.

Кончались эти многомесячные запои регулярными невыходами на службу (он работал наладчиком оборудования на той же фабрике). Его ждали, Лёша кое-как приходил в себя, неделю-другую держался. Потом позволял себе расслабиться, снова срывался, и всё шло по накатанной.

Добрейшей души Оксана, само собой, бросилась его спасать. Уговаривала, объясняла, водила в группы анонимных алкоголиков, таскала по психотерапевтам, куда-то ещё. Единственное, что не приходило ей в голову (как делали мать Лёши и его первая жена) – жёстко запретить выпивать, заставить снова зашиться и в приказном порядке отправить на работу. Но Оксана не такая.

Она даже пыталась найти Лёше новую работу, которую он мог бы полюбить. А любил Лёша велосипеды и всё с ними связанное: в молодости профессионально занимался велоспортом, имел разряд и знал эту технику от и до. Потом пошёл в армию и попал в Афганистан. Видел и пережил там немыслимые вещи, ломающие любого человека, – война не щадит никого, даже чудом оставшихся в живых. Не буду приводить здесь его рассказы, это за гранью. Лёша прошёл через ад, который его раздавил без каких-либо шансов устоять.

А мечта вернуться к велосипедам служила для него своего рода маячком, символом прежней, нормальной жизни. И Оксана поддержала мужа: разрешила уйти из наладчиков, пробовала устроить продавцом в веломагазин, где он мог бы поделиться своими знаниями и умениями в этой сфере. Пыталась спасти – как и чем могла. Только ничего не получалось, Лёша пил, пил и пил. Обещал, винился, клялся – и продолжал пить. Плакал, старался взять себя в руки. Но безуспешно.

Самопожертвование Оксаны привело к тому, что после года совместной жизни в их пустом, холодном жилище не осталось ничего – ни денег, ни вещей, ни продуктов. Забеременев, она ушла с работы, а Лёша не то что не зарабатывал, а с точностью до наоборот: втихаря тащил из дому всё что только можно. И в придачу у них сгорел автомобиль – естественно, незастрахованный.

Лёша не появлялся неделями, шляясь – и валяясь по канавам – в соседних посёлках, где за три копейки можно было купить какую-то спиртосодержащую бурду. Оксана иногда даже не пускала его домой, пытаясь следовать совету одного из психотерапевтов, которые тогда понадобились уже ей самой, – бороться с пьянством близкого путём ограничения доступа к месту проживания…

В один из редких (и последних) периодов Лёшиного просветления в виде целых двух недель без спиртного они приехали ко мне в гости, где сообщили радостную новость: «Мы беременны!» После затянувшейся паузы сестра спросила:

– Ты не рада?

А я ничего не могла сказать. Язык не поворачивался ответить утвердительно.

Потом она, уже в нашем с ней приватном общении, уверяла: «Да ты что! Лёша теперь точно перестанет пить! Для него это такое чудо, такое событие… Это его остановит».

Лёша действительно остановился – на пару месяцев, а потом продолжил. И перед родами всё стало совсем печально: вусмерть пивший, неделями бог знает где пропадавший Лёша, сильно беременная, уже не работавшая Оксана, голые стены, пустой холодильник и закопчённый остов сгоревшей машины…

Когда начались схватки, сестра опять взяла такси, приехала ко мне и родила – а скорее выдохнула, ещё легче, ещё быстрее, снова в ванне, – своего второго ребёнка. И вновь, в отличие от многих женщин, я не увидела в её родах ни боли, ни ужаса. Весь ужас для неё оставался там, снаружи. А роды на подобном фоне – такой пустяк…

В следующем декабре, через год после рождения сына, замечательно добрый и совершенно несчастный человек Алексей насмерть замёрз в какой-то подмосковной канаве, так и не придя в себя после очередного возлияния. До этого он недели две не появлялся дома, и Оксана уже даже не волновалась – ну пьёт и пьёт где-то, давно не новость. Девятого декабря она справила день рождения дочери, десятого съездила в морг на опознание найденного тела, а одиннадцатого отметила день рождения сына.

Выйдя замуж в третий раз за тихого, спокойного и непьющего интеллигентного человека, сестра так же быстро, легко (все роды от начала схваток до принятия мной ребёнка уложились в пятьдесят минут) и без какой-либо «боли» родила третьего. Но это уже – наконец-то! – счастливая история.

Считается, что для хороших родов у женщины должно быть всё хорошо и в плане сопутствующих условий: счастливый брак, любящий муж; всю беременность нужно смотреть романтические фильмы, слушать классическую музыку, наслаждаться видами природы и тому подобным, и в самих родах всем рядом полагается её любить – в общем, всё вокруг обязано пропитаться полным довольством и благополучием, представляя собой идиллически красивую картинку.

И я спросила тогда на конференции: что же делать, если у женщины ничего этого нет? А Молли Каллигер ответила, что история моей сестры невероятно показательна и поучительна с точки зрения того, что хорошие роды – это не какие-то внешние условия, а сама женщина, которая что-то поняла про боль.

Не в родах (я не верю в боль в родах в том понимании, как все привыкли толковать), а в жизни. В том, что называется в ней трудностями, страданием, испытанием. И что в женской жизни является абсолютно другой территорией.

В том числе – и в первую очередь – роды.

Глава 46

О суррогатах

Очередной приём в Zoom, женщина просто нашла меня в инстаграме:

– Тридцать две недели, по УЗИ – тазовое предлежание, доктор сказала забыть о родах и готовиться к кесареву. Можете помочь принять эту мысль? Я так расстроена!

Живёт и наблюдается в Москве…

Вспомнила своё раннее материнство. Я жила настроенной на всё натуральное и естественное, убеждённой, что всё должно идти только так, как задумано природой. Кормить самой, минимизировать отношения с поликлиникой, уходить под расписку из больницы, если лечить маленький гнойничок предлагают на всякий случай антибиотиками (прошёл от листьев алоэ). Идейной такой, в общем. Ребёнка никому не оставляла, всё сама.

Но жизнь берёт своё. Образовалось неотложное дело, где без личного присутствия никак. Прошу свекровь буквально час посидеть с трёхмесячным сыном (сытым, сухим и мирно спящим) исключительно в роли наблюдателя, никаких действий.

Через сорок пять минут влетаю домой. Уже с лестницы слышу крик – Женя весь выпачкан чем-то неприятно-жёлтым:

– Мама! Что это?!

– Ой, ну решила разбудить и покормить, а то что он, бедненький, всё на молоке твоём тощем…

– Чем? Зачем?! Я же просила – ничего!

– Да ладно тебе, что такого, печеньица растолкла в нормальном молочке (магазинном, как понимаете) и дала…

И каждый раз, когда свекровь оказывалась возле внуков, тщательно мною оберегаемых от доисторически-совкового подхода к детскому питанию, в ход с упорством пионера-героя пускалось оружие массового поражения: копчёная не иначе как в трубе угольной электростанции шейка, печенье со сливочным кремом, щедро намазываемые паштетом вечного срока хранения белые батоны и прочая невообразимая гадость.

И вот у меня уже четверо детей. Прибегает дочка:

– Мама, мама, там бабуля хочет нас колбасой кормить!

Несусь на кухню. Бабуля прилежно строгает ярко-розовое нечто с нежным названием «Детская»:

– Это же академики специально для детишек разрабатывали, ты что, не веришь?!

Суррогаты. Подделки. Фальшивки. Мы окружены ими. И ладно, если это какие-нибудь кроссовки Adibas или сумочка Prada за пару-тройку тысяч рублей. Страшнее, когда суррогатами являются убеждения, идеи и методы.

«Излились воды? Вы что, не понимаете, что ребёнок не может дышать?»

«Больше сорока недель? Смысл перехаживать?! Ребёнок там страдает! Думайте не только о себе, но и о нём!»

«Рожать самой?! Терпеть такую боль? Двадцать первый век, мы избавим вас от жутких родовых мучений».

«Искусственный окситоцин? Гарантированно безвредно! Ничем от эндогенного не отличается, и вообще, это же практически водичка!»

«Женщина! Что вы себе позволяете? Какое свободное поведение в родах, где вы этой чуши нахватались?»

«Кесарево? Избавляет вас от долгих мук, ребёнка – от родового шока и гипоксии! Зачем страдать, рожая самой? И муж будет доволен, сохраните себя “там”!»

«Природные роды? Хотите рожать естественно – живите в лесу, питайтесь корешками и улитками, там и рожайте как получится! А если пользуетесь интернетом, самолётами и прочими благами цивилизации – молчите!»

Очень хочется пожелать всем беременным разобраться, как отличить фейк от подлинника. Это не всегда легко, но вполне реально.

Глава 47

Про суровую чету и хозяев полевого роддома

В этом рассказе удивительным образом переплелись три истории родов – двое из которых у одной и той же женщины.

Пришла как-то на приём деловая, серьёзная, совсем не восторженная первой беременностью в совсем уже взрослом возрасте, очень спокойная дама. Сказала, что они с мужем долго шли к осознанному родительству, хорошо понимают, что роды должны проходить естественно, и намерены с моей помощью обеспечить для этого все условия. Суховатая такая, расчётливая позиция.

Всё-таки, на мой взгляд, слишком суровой она выглядела, чересчур. Обычно впервые беременные наполнены возвышенной энергией, нежностью, мечтами «о будущем ребёночке». А тут ничего такого не наблюдалось. Женщина была хороша собой, но, если можно так выразиться, без сантиментов. Природная привлекательность без какого-либо лоска и отшлифованности: умное, правильное лицо и полное пренебрежение ко всему остальному – одежде, макияжу, ухоженности. Образ из советской эпохи. Красивая, сильная, даже некоторым образом мужественная, при этом холодно-отстранённая, не ставящая целью понравиться. Когда я на родах увидела её мужа – а до этого мы с ним не встречались, – удивилась ещё раз. Потому что он оказался точно таким же, ни капли романтики.

Причём рожала суровая девушка восхитительно, на самом высоком уровне окситоцинового наполнения. Отзанималась на моих курсах, умом, по-деловому уловила верную волну, что и как нужно делать. И всё вышло быстро и прекрасно, несмотря на то что ей было уже под сорок.

Когда родился ребёнок, особого восторга она тоже не проявила:

– О, отлично, прекрасный здоровый малыш, у нас получилось.

А через пару лет у них наступила вторая беременность. Я, помня про её первые роды, которые длились от силы шесть-семь часов, объяснила: сейчас надо действовать крайне аккуратно, чтобы не опоздать в роддом. Но, конечно, случилось всё как на заказ.

Когда началось, они гостили далеко за городом, минимум в пятидесяти километрах от Москвы. Родовая деятельность стартовала резко и очень бурно: сразу стало понятно, что надо ехать, и как можно быстрее. До МКАД более или менее долетели, а потом предсказуемо завязли.

Летний пятничный вечер. Улицы забиты медленно ползущим транспортом, дорожная обстановка очень тяжёлая – обычное начало уикенда огромного мегаполиса. Резонно предположив, что передвигаться сейчас на своей машине удовольствие сомнительное, я взяла такси, рассчитывая в случае чего прыгнуть в метро. Доехав до Третьего транспортного кольца, такси упёрлось в огромную пробку на его внутренней стороне. Мои роженики тоже на нём застряли, но с внешней – мы движемся (вернее, стоим) навстречу друг другу. Роды прут как из пушки, обстановка накаляется.

Постоянно созваниваемся, и скоро становится ясно – ребёнок вот-вот появится. За полсекунды соображаю: сворачивать с кольца к роддому им уже нет никакого смысла, не доедут. Смотрю, где я, где они, определяем с мужем потенциальный район пересечения, прокладываем в навигаторах маршруты.

Не обращая внимания на выпученные глаза таксиста, вряд ли часто наблюдающего на заднем сиденье женщин в нижнем белье, переодеваюсь в акушерскую форму – не до правил приличия! Дорогá каждая секунда, скоро придётся иметь дело с кровью и прочими физиологическими жидкостями. Складываю повседневную одежду в сумку, готовлю перчатки и всё необходимое для принятия родов.

Встреча происходит на пересечении Третьего кольца и Комсомольского проспекта. Моё такси разворачивается на развязке у Лужников и подъезжает к их машине, в нарушение ПДД припаркованной у отбойника оживлённой столичной трассы. Выскакиваю, бегу к маленькой фордовской трёхдверке, где для того, чтобы протиснуться на заднее место, нужно откидывать передние кресла. Моя девочка стоит там на четвереньках, держась за спинку переднего сиденья.

Открываю дверь, по лицу и дыханию вижу, что она родит через считаные минуты. Извернувшись ужом, дотягиваюсь до промежности: так и есть, голова на выходе. Уже со скоростью квантового компьютера вычисляю, кто из знакомых живёт рядом, звоню – первая не берёт трубку, второго нет дома, третьи вернутся только через час. Озарение: буквально в паре минут отсюда живут мои друзья, которым, как ни забавно, примерно через месяц тоже со мной рожать.

Набираю:

– Витя! Вы дома? Можно мы сейчас приедем? Экстренная ситуация, ЧП!

Ошарашенный Витя:

– Да, конечно, а что случилось?!

Жму отбой, некогда объяснять – мчим! Намекаю мужу не стесняться с педалью газа.

На ходу умоляю:

– Дорогая, только не тужься, просто дыши!

Подлетаем к огромному «генеральскому» дому на Фрунзенской набережной. Со всеми предосторожностями выгружаем роженицу в сильнейших схватках, поднимаемся на четырнадцатый этаж, вваливаемся в квартиру Вити. Его глубоко беременная жена с выражением искреннего ужаса на лице скрывается в дальней комнате – она ждёт первых родов.

Втискиваемся в ванную, девочка садится на корточки и рожает мне в руки. С момента нашей встречи прошло семнадцать минут. Потрясающие роды!

Затем мы выбрались из ванной и разместили родильницу на диване, подстелив под неё всё возможное, чтобы ничего не испачкать кровью и прочими неизбежными в родах выделениями. Родили плаценту и прожили все события плюс пару часов послеродового периода – двигаться куда-либо раньше не имелось ни смысла, ни сил, ни желания.

А потом ребята попили чаю и поехали себе потихоньку домой, уже втроём. Само собой, перед этим я убедилась, что всё в порядке: матка сократилась, женщина не кровит, ребёнок в норме.

Вот такое насыщенное время мы провели в квартире Вити и его жены на последних неделях беременности, любезно предоставивших свою гостиную для родов незнакомой им женщины в качестве походного варианта роддома.

А мои старые клиенты, опять удивительно по-деловому, спокойно и собранно родив второго, столь же спокойно и собранно отбыли в увеличенном составе. Муж снова оказался на высоте – никакой паники, жена вообще красотка – ни истерики, ни страданий, ни криков, ни страхов. Даже в таких нестандартных обстоятельствах. В истинном, прекрасном значении слова земные, нормальные люди.

Наверное, именно так раньше и рожали: просто, обыденно, относясь к этому как к простому бабьему делу – родить ребёнка. А не как к какому-то там запредельной тяжести труду, смертельно-героическому подвигу или немыслимому хоррору из разряда упорно нагнетаемых медиа и всем социумом ужасов…

А вот роды у хозяев квартиры, подаривших моей суровой паре краткий приют, вышли, увы, совсем невесёлыми.

В воображении Витиной жены после увиденного невольно сложилась примерно такая картина родов: врываются какие-то люди, несутся в ванную, через пять минут выходят оттуда с ребёнком, а через пару часов они уже в норме и побежали дальше. Безусловно, роскошная, но серьёзно дезориентирующая картинка.

Начавшиеся через месяц роды оказались трудными и длинными: тянулись и тянулись на не самых сильных схватках без внятной динамики. Мы вяло доползли до полного открытия, где и зависли окончательно – плод не опускался. Убрали пузырь, который на данном этапе стал откровенно мешать, после чего честно – и долго – ждали ещё. Потом попробовали поставить капельницу, но ребёнок так и не вошёл в костный таз, будто категорически отказываясь появляться на свет. Типичный диагноз «клинически узкий таз»: функциональное (то есть именно в данных родах) несоответствие головки плода и таза матери.

Роды закончились кесаревым сечением. И большим разочарованием рожеников – и в самом процессе, и в результате. И во мне.

Ребята остались в огромной обиде. Они так долго жили в моей идеологии и рассказах, в моих образах родов как яркого, феерического, праздничного события. И в глазах Витиной жены и самого Вити я разом превратилась в обманщицу, наобещавшую небо в алмазах. Которое в их действительности и восприятии оказалось той самой преисподней, в красках описываемой большинством не умеющих и не желающих учиться рожать. Хотя уж они-то вроде учились!

Я утешала их как могла. Много раз объясняла, повторяя снова и снова, что родовая деятельность вышла слишком слабой и недостаточной для естественных родов. Что итоговое кесарево стало «законным», честным, что их никто не обманул и ребёнок действительно не мог опуститься. Что в некоторых случаях с природой не поборешься и есть вещи сильнее любой воли и любых усилий.

Но ничего не помогало. Те самые издержки профессии, когда на тебя возлагают ответственность даже за то, за что ты отвечать ну никак не можешь.

Через год Витя, будто вдогонку, написал обидные слова: как он на меня злится, как узнал, что их друзья на Бали рожали три дня, и все ждали, и они всё-таки родили самостоятельно.

Конечно, очень хотелось спросить, на каком именно этапе ждали и с какого момента всё это вообще считалось родами. Одно дело, когда люди живут в предвестниках, думая, что рожают и все такие из себя герои – мужественно выдержали аж три дня. Провести же три дня с ребёнком, застрявшим перед входом в костный таз, физически нереально. Нет, в принципе можно, конечно, но в таком случае кто-то умрёт – а то и все.

Но Вите, наверное, представлялось, что так бывает. Взгляд безнадёжно дилетантский, но ни спорить, ни выяснять подробности, ни тем более объяснять всё заново я уже не стала. Зачем, если тебя не хотят слышать?

Понимаю их разочарование и обиду. Но в той ситуации и вправду ничего не могла сделать – слепая природа выбрала для естественного отбора именно их ребёнка. И хвала небесам, что есть медицина, которая его спасла. Потому что теперь на свете живёт ещё один здоровый мальчик, который при обычном ходе событий просто погиб бы там, внутри.

Уверена, что везде оставалась честной – что для меня главное.

И не мне судить, как это видится со стороны.

Глава 48

О рождении из «королевского разреза»

Казалось бы – что делать акушерке на кесаревом сечении (буквальный перевод с латинского caesarea «королевский» и sectio «разрез»)? Рожать не надо: рассекли, вынули, зашили.

Впервые увидела эту операцию вблизи на практике, когда ещё училась. Поразилась скорости и отлаженности действий операционной бригады. Молниеносно накрыли операционную. Минута – сделана анестезия. Минута – облачились в стерильное помывшиеся на операцию доктора. Кивнули друг другу: «Начали!»

Три минуты – ребёнок вынут из тепла и покоя маминого живота. Тут же пересечена пуповина, он передан в руки акушерки, унесён в соседнюю с операционной комнату, и – первое приветствие этого мира – яркая лампа, быстрые руки неонатолога, вставляющие отсос в крошечные ноздри, в ротик. Крик. Ещё бы не кричать…

Минута на осмотр, полминуты на весах, замер роста, объёма головы, тетрациклиновая мазь под веки. Туго запелёнат в одеяло. Лежит, жмурится от никогда не выключающегося яркого света. Сверху греет лампа.

Стою рядом, запоминаю алгоритм действий акушерки, которая в финале легонько, «шутливо» щёлкнула новорождённого мальчишку по носу:

– Ууууу, мужик противный!

Первый контакт ребёнка с реальностью – чистое впечатление, зафиксированное открытым, пока ещё пустым сознанием. Какое ощущение от мира? Чем тебя здесь встретили?

Зачем на кесаревом сечении своя акушерка? Я и сама когда-то, если моя роженица уходила на плановую операцию, думала: пусть лучше сэкономит, к чему я там? Ведь дежурная акушерка может спокойно принять ребёнка.

Но всё чаще женщины просят идти с ними – чтобы не так бояться и кто-то свой был рядом. И особенно важен первый час жизни того, ради кого мы все и собираемся! Можно (а по мне, так обязательно нужно) и при кесаревом сечении создать максимальное подобие золотого часа – такой видится акушерская роль в этой ситуации.

Когда присутствует отец – кладём ребёнка на его голую грудь. Умилительная картина! Не только на мамином животе, но и на папиной груди новорождённый распускается как бутон. Успокаивается, расправляется, чувствует родное, начинает рассматривать мир…

Это формирует пока ещё неосознаваемую картину окружающего, то, с чего включается запись происходящего на его неокортексе. И папы замирают, и все греются друг о друга и в буквальном, и в переносном смысле. Всегда фотографирую эти отцовские золотые минуты – всем приятно потом их видеть.

После того как зашьют маму, минут через сорок, продолжаем так, как будто ребёнок родился естественным образом. И разглядеть друг друга, и к груди приложиться… Всё как в обычных родах.

Когда муж, мужчина, партнёр по каким-либо причинам отсутствует, я беру эту роль на себя и «играю мать», которую должен играть он. Соответствующий навык во мне наработан очень хорошо. На эти несколько десятков минут включаю свои материнские инстинкты, качаю, говорю, разглаживаю ребёнка – и энергией, и словами. Хотя, думаю, слова тут не главное.

Самое важное – первое впечатление от мира. То, чем он встретит нового человека. Какую энергию транслирует – приятия или отторжения. Которая определяет всю его последующую жизнь.

Поясню, какие бывают кесаревы.

1. Плановые.

Назначили время, спокойно развернули операционную, за час управились.

Истинных причин для плановых операций не так уж и много – намного меньше, чем их делают. Наиболее безусловные: предлежание плаценты (прикрепление плаценты к нижнему сегменту матки с частичным или полным перекрытием маточного зева), не поддающаяся коррекции преэклампсия (патологическое состояние, возникающее во второй половине беременности, характеризуется повышенными артериальным давлением и содержанием белка в моче), поперечное положение плода, критически нарастающее маловодие, очевидно патологическое состояние мамы и/или ребёнка.

А вот несколько слышанных лично мною (только за голову хвататься!):

– У вас же миопия… Представьте: малыш родился, а вы ослепли.

– Такая тоненькая! Разнесёт таз после родов – не соберёте.

– Обвитие! Не будем рисковать ребёнком.

И ещё более нелепые причины: возраст, предполагаемый вес плода, срок…

Зачем это доктору? Смотрим выше. Час работы. Час! Сколько он потратит на физиологические роды? А бог его знает! Пять часов, десять, сутки?

2. Плановые в родах.

Это выбор осознанных. Когда понимают, что рожать нижним путём опасно. Самые простые примеры – тазовое предлежание в сочетании с крупным плодом, двурогая матка, узкий таз и крупный плод.

Идущие на такие роды женщины и доктора понимают, что даёт процесс естественных родов будущему человека, его здоровью и психике. Это роды с предрешённым исходом, но ему предшествуют часы схваток, во время которых гормоны, наполняющие организм рожающей, запускают важнейшие тонкие настройки и включают гормональные механизмы. И уходят на такое кесарево с чувством удовлетворения, без уныния и разочарования, с пониманием: всё, что могли, – сделали!

3. Экстренные.

Их можно условно разделить на те, куда пошли, и на те, куда побежали.

Когда бегут? Отслойка плаценты, несостоятельность рубца на матке, острая гипоксия плода, с женщиной что-то критически не так. Тут не тратят времени на обсуждения, всё решают секунды: и операционная разворачивается вмиг, и операция с момента начала до извлечения ребёнка может уложиться в считаные минуты. Скорость и слаженность команды – вопрос жизни.

А когда идут – это долгие роды, которые шли, шли, да и пришли к общему пониманию, что нет, не сможет женщина родить сама. Грустные кесаревы, когда все хотели, старались, но увы… Частая причина – неправильное вставление головки. И клинически узкий таз: многие, к сожалению, слышали в своих родах такую формулировку (не путать с анатомически узким тазом, с ним можно прекрасно родить).

Вне зависимости от способа появления человека на свет мы обязаны обеспечить ему максимум благоприятных «входных» условий – нам потом с ним жить и взаимодействовать.

При кесаревом сечении, когда мама не в силах полноценно присутствовать при первых, самых важных минутах жизни нового человека, роль акушерки становится крайне значимой. Об этом необходимо помнить всегда – к сожалению, от кесарева не застрахована ни одна роженица. Подчеркну: я о ситуациях, когда на операцию уходят по объективным причинам.

И потому особенно жаль, когда женщина, способная родить сама, боится и без каких-либо особых показаний выбирает кесарево. Либо своим деструктивным поведением в родах доводит до оперативного вмешательства.

«Зачем мучить всех, от персонала до ребёнка, когда есть быстрый и прекрасный выход?» – комментарий к одному моему посту в инстаграме о сложных родах, где двойная доза эпидуральной, практически остановившая родовую деятельность, привела к вакуум-экстракции и реанимационному ребёнку – почему, мол, не ушли на кесарево, безопасное же решение…

Раньше относилась к кесареву сечению равнодушно – не имела на эту тему никакого мнения.

В четыре года я пережила серьёзную полостную операцию (аппендицит довели до перитонита: попала в больницу не по прописке, а там упёрлись – везите по адресу). С раннего детства украшенная обширным шрамом на животе, я думала так же, как сегодня думают многие: ну а что такого? Просто раскроют живот (послушаешь некоторых – чуть ли не от диафрагмы до паха) и вынут. И женщине не мучиться родами, и ребёнку: достанут, словно куклу из коробки. И зашьют – а шрамы нынче тоненькие, незаметные. И вручат счастливой, ни секунды не страдавшей маме красивого, не помятого в узких родовых путях младенца. И все останутся здоровы и довольны. А прежде всего доктор, особенно если это контракт и он получит за него сверх оклада.

Но когда стала медиком и насмотрелась всякого, моё отношение к этой простой операции изменилось. «Простой» – по определению главного хирурга одной московской больницы, не для меня, конечно, я никогда в жизни её не делала, только смотрела. А для опытного профессионала: элементарные разрезы, часть тканей не рассекается, а раздвигается (зашивать не надо, трогать крупные сосуды и жизненно важные органы тоже не надо). Даже то, что женщина находится в сознании и может смотреть в экран над её животом, говорит о многом: полностью «вырубают» пациентку только в действительно сложных операциях, чтобы не мешала. Кесарево же давно отшлифовано так, что на извлечение ребёнка нужно всего несколько минут и ещё порядка сорока – на зашивание матери.

В период моей работы в МЕА мы с одной коллегой не раз горячо спорили, когда я отчитывалась на собрании, что в такой-то ситуации не стали рисковать и ушли на операцию. Она спрашивала:

– А почему не поставили окситоцин и не сделали эпидуральную?

– Это риски для мозга ребёнка, для его будущего развития.

– Но мы же акушерки естественного направления, и самое страшное – резаный живот. Мы должны сделать всё, чтобы этого не допустить!

– А я считаю, что самое страшное – ребёнок-инвалид.

На том и стою и вряд ли изменю позицию. Тем не менее поделюсь своими наблюдениями «лёгкого и безопасного выхода».

У многих далёких от медицины представление, думаю, такое: открывается живот – примерно как дверца кухонного шкафчика – и беспрепятственно, словно какая-нибудь кастрюлька, вынимается ребёнок. Но реальная ситуация совсем другая.

Сначала надо подписать согласие на кесарево с перечислением возможных осложнений: ранение и/или парез кишечника; ранение крупных сосудов, мочеточника, мочевого пузыря; перитонит, тромбофлебит, эндометрит, тромбоэмболия; кровотечение; эмболия околоплодными водами; ранение или травма ребёнка. И обязательное упоминание, что медицина неспособна гарантировать отсутствие вышеперечисленного. Вот только ни разу не видела, чтобы женщина эту бумагу досконально прочла.

Потом анестезиолог задаёт несколько вопросов (например, лечили ли вы зубы с обезболиванием, нет ли на него аллергии). Затем сама анестезия. Так вроде легко звучит: «укол в спину». Но каждый врач знает, что возможен, например, так называемый высокий блок – когда от неверно выбранного угла входа иглы обездвиживается и парализуется не низ, а верх тела, вплоть до дыхательного центра (да, и уже рассказывала, как один анестезиолог попал куда нужно только с восьмого раза).

Потом роженицу кладут на спину и на ближайшие шесть-семь часов ставят мочевой катетер: мочевой пузырь во время операции должен оставаться пустым, а после неё она не будет чувствовать низ тела ещё несколько часов. Вводят лекарства: пенициллины, цефалоспорины, кетотоп, трамадол, фраксипарин, аспирин, парацетамол, карбетоцин, окситоцин, физраствор хлорида натрия, антагонисты H2-рецепторов или ингибиторы протонной помпы.

Дальше делают разрезы кожи и подкожного жира. Два врача вводят руки между мышцами и изо всех сил раздвигают, именно так – изо всех сил. Знакомый доктор говорил мне, что в этот момент один смелый папа, уверявший, что «готов увидеть всё», побелел и выскочил из операционной. Аккуратно добираются до матки, делают надрез порядка десяти сантиметров. Через него доктор наощупь находит голову, обхватывает рукой, пригибает и выводит наружу. Если ребёнок в заднем виде, то есть личиком кнаружи, сгибание осложняется. Если крупный (четыре и больше) или лежит косо, асинклитично, порой всё длится довольно долго. Операционная бригада в такие моменты как бы замирает.

Когда видела в начале практики подобные трудные извлечения (очень страшно, казалось, что рука врача всё просто раздавит и сломает внутри), не могла понять – почему не разрезать побольше? Но нельзя! Есть риск ранения, и чем разрез меньше, тем безопаснее для крупных сосудов, задеть которые – не дай бог…

В целом похоже на какое-то трудное своего рода вывинчивание тугой, плотно притёртой пробки: о какой там «лёгкости и безопасности» можно говорить? Ничем не легче естественных родов. А по мне – так тяжелее, причём на порядок. И речь – заметьте! – только о физической, физиологической стороне вопроса. О прочих, прежде всего гормональной и психической, уже писала и напишу ещё.

Не раз расспрашивала докторов: чего вы опасаетесь, производя кесарево сечение? Ответы: неправильно согнуть голову; поранить сосуды, вызвав глобальное кровотечение; повредить другие органы; сложного извлечения и необходимости увеличить разрез (со всеми вытекающими). Цитата: «Однажды пытаюсь ухватить голову и молюсь: не сломать бы шею или трубчатые кости!»

О длительном и сложном восстановлении после кесарева можно написать десятки страниц, желающие найдут всю информацию в интернете. Упомяну лишь существенные риски при последующей беременности: врастание плаценты в рубец, что может спровоцировать массивное кровотечение и даже удаление матки; несостоятельность рубца; невынашивание. И некоторые факторы риска для новорождённых: родовые травмы; необходимость реанимации; недоразвитие лёгких.

Прекрасный, лёгкий, быстрый и безопасный выход? Неужели?

Глава 49

Про холодный бассейн и закон парности

Встретились мы так: позвонила менеджер МЕА и сказала, что одна женщина никак не может попасть ко мне на приём – маленькие дети, прочие хлопоты, а роды уже вот-вот, на носу. И вопрос заключался в том, возьму ли я её на сопровождение без знакомства и какого-либо анамнеза.

Я в то время даже не работала, а вкалывала, как шахтёр в забое, без разбора рожающих, сна и выходных, и потому ответила – да, беру. Примчалась в роддом, переоделась, жду.

Женщина ехала не из дома, а из гостей, где у неё начались схватки. И вот пара входит в приёмное отделение. Сразу видно, что люди необычные – по крайней мере, для наших широт, – взгляд на них поневоле останавливался. Только потом узнала, что они ортодоксальные иудеи, причём муж не абы кто, а раввин. Мужчина в кипе и чёрном костюме, женщина в красиво поблёскивающем, чуть ли не парчовом платье в пол с рукавами до запястий, на голове некое подобие чалмы.

Все вещи для роддома заранее собраны в чемодан, который постоянно лежал в машине. Оформились, перебрались в палату. В приёмном она переодеваться наотрез отказалась, сделала это только в палате.

Процесс её разоблачения меня заворожил. Всё происходило настолько плавно, женственно, с долей смущения от присутствия пусть и того же пола, но чужого человека… Надо было видеть в это время меня – маленькая, худенькая, до потери сознания умотанная круглосуточной пахотой лошадка, никогда не знавшая маникюра и каблуков, с вечно растрёпанным подобием стрижки на гудящей с недосыпу голове и огромным опытом публичных переодеваний. Я просто перестала чувствовать себя женщиной, окончательно превратившись в нечто андрогинно-бесполое в безликой медицинской форме и удобных, но совсем неизящных резиновых кроксах.

Неторопливо стянутое длинное платье, медленно размотанная чалма, томные движения – всё выглядело настолько чарующим, что казалось, будто это создание из какого-то параллельного мира. Роженица со столь же красивым именем Рахиль легла в ванну, а я принялась структурировать торопливо собранный анамнез. В её двадцать пять она собиралась рожать уже третьего.

На схватку Рахиль закрывала глаза и вытягивалась в струнку – стройная, черноволосая, смуглокожая, прекрасная как Сальма Хайек, с аккуратным животиком. И всего через два часа под лёгкий, почти волнующий стон из неё буквально вынырнул, вытек стремительной каплей – ванну роженица так и не покинула – ребёнок.

Назвать родами это роскошное, недолгое, практически эротическое действо казалось чем-то даже странным. Молодой симпатичный дежурный доктор персидских кровей, пришедший к моменту родов и вместе со мной наблюдавший всю его магическую прелесть, восхищённо щёлкнул языком, тихо пробормотав:

– Да… Вот умеют же еврейские женщины рожать! Красота, больше ничего не скажешь.

Никаких сложностей, разрывов и жалоб.

Потом мы очень мило болтали. Рахиль поведала о предстоящем обряде обрезания, что из Земли обетованной к ним с замечательной оказией приедет самый авторитетный в этом вопросе моэль (специалист, совершающий обрезание), как они счастливы совпадением его визита в Москву с появлением на свет их сына. Моему младшему тогда светила аналогичная процедура – правда, по медицинским, а не религиозным соображениям, – и я с большим интересом впитывала подробности, поинтересовавшись, не одарит ли и нас своим вниманием израильский чудо-специалист.

Проникшись друг к другу симпатией, мы затронули ещё немало разных тем. Зашла речь и про особенных детей. Узнав о Платоне, Рахиль рассказала, что всё их чадолюбивое сообщество проникнуто твёрдой уверенностью – такие дети приходят именно туда, где их могут любить, случайностей тут не бывает. Очень хотелось бы верить её словам… Я тогда не на шутку расчувствовалась.

Разговор вышел душевным. Рахиль оказалась девушкой очень умной, приятной, дружелюбной и крайне женственной – не в смысле своей действительно сногсшибательной внешности, а в более высоком определении истинной женщины-матери, способной понять и принять любого.

Позвонив через пару лет, Рахиль сообщила, что снова ждёт ребёнка, но в роддом больше не хочет:

– Третьего родила за два часа, этого явно рожу так же или ещё быстрее, и ехать в роддом мне кажется нелепым. Зачем тратить время на всю эту суету с беготнёй, давай уже четвёртого дома родим!

В преддверии домашних родов заскочила к ним в гости посмотреть, что там и как в плане условий. Приятно поразило, что детскую спальню изначально запрограммировали под внушительное количество обитателей: в большой комнате стояло шесть кроваток. Рахиль прокомментировала, что они с мужем сразу решили – детей у них будет никак не меньше, а если создатель одарит «сверх нормы», просто переедут в более просторную квартиру.

Она и дома ходила в длинном, до пят, платье и платке-повязке на голове – согласно канонам, никто за исключением мужа не должен видеть ничего, кроме лица и кистей рук женщины. Но допускаются и варианты: например, накладные волосы закрывать необязательно. То есть свои волосы считаются соблазном, а парик, пусть даже из натуральных волос – уже нет.

И дома Рахиль выглядела безупречно. Красивые длинные платья, в которых хоть сейчас в театр, явно шились специально для неё по индивидуальным лекалам. Настоящий образец женственности и порядка – в квартире идеальная чистота, она сама, бодрая, симпатичная, прекрасно одетая, занимается кухней и детьми.

В итоге я согласилась: если что, роддом от их большой и вполне подходящей для домашних родов квартиры совсем недалеко, девушка рожает как богиня, и четвёртые роды, по моим прикидкам, вполне могли уложиться в час или около того. Единственное, чего не хватало, так это ванны – в обоих санузлах стояли только душевые кабины, но специально для родов решили купить надувной бассейн.

Когда в четыре утра Рахиль сообщила, что начались схватки, я находилась совсем не рядом – в отдалённом роддоме прямо у МКАД, и глубоко в других родах – первородящая пока не вступила в потужной период. И непонятно было, когда я освобожусь.

С учётом скоротечности её прошлых родов, предполагая, что акушерке надо фактически приехать «поймать ребёнка», звоню коллеге:

– Диночка, подарок от меня – четвёртые, лови! Девочка рожает как кошка, ни жалоб, ни стонов, давай руки в ноги и беги, надо успеть.

С лёгкой грустью подумала: эх, пролетели мимо хорошие, быстрые роды… А через некоторое время звонок от Дины:

– Инночка, кажется, ты успеешь.

– Как это?!

– Да знаешь, шейка кзади и в таком состоянии, что даже если это и начало, то до конца ещё как до звезды.

Ну да, бывает. С другой стороны, четвёртый раз такая штука, что в любой момент всё может понестись во весь опор! Заканчиваю свои роды, толкаюсь по утренним заторам от МКАД в центр, где живёт Рахиль. Несколько часов сидим и смотрим вместе с Диной, как развивается ситуация. Но развивается совсем вяло – схватки ничего не поменяли, раскрытие не шло. Успокаиваю Рахиль:

– Судя по всему, это предварительные, тренировочные схватки, то есть ты только готовишься к вступлению в настоящие роды. Поэтому давай-ка на некоторое время разъедемся, отдохнём, дальше сидеть и просто так ждать смысла нет. Будем на связи – если что, звони, я тут в двадцати минутах, а без пробок в десяти.

Получилось немного поспать после ночной работы. К вечеру Рахили показалось, что вроде как усилилось, и мы с Диной вернулись. Схватки и правда шли сильнее, при этом почти никакой динамики в раскрытии шейки по-прежнему не наблюдалось, хотя стало очевидно, что роды действительно уже идут по-настоящему. Оставалось понять куда.

Ко всему прочему, как нарочно, во всём районе отключили горячее водоснабжение, а бассейн-то надо набирать! Объёмом существенно больше ванны… И вот греем мы с Диной воду, занимая четырьмя кастрюлями все конфорки на плите. Но вылитая до этого в бассейн вода моментально остывает. Пришлось буквально кипятить, чтобы довести воду до приемлемой температуры для зябнущей в бассейне Рахили, которая проживала сильные, но неэффективные схватки.

В комнате, куда поместили бассейн, стояли стеллажи со священными книгами. А ортодоксальный иудаизм запрещает обнажённой женщине находиться рядом с ними! Уже потом, задним числом подумала – почему было не завесить стеллажи простынями? Так нет же, бедной Рахили пришлось лежать в прохладной воде в чепце и длинной рубахе, закрывающей тело от шеи до щиколоток. Что, как понимаете, не добавляло роженице ни тепла, ни комфорта.

Пришла ещё какая-то случайная женщина в помощь – то ли соседка, то ли няня. И мы, теперь уже втроём, бесконечной вереницей таскали горячие кастрюльки. Просили стучащую зубами Рахиль отодвинуться, лили в бассейн кипяток, пытаясь аккуратно, чтобы её не обжечь, смешать с остывшей водой. Какой-то театр абсурда, а не изначально представлявшиеся быстрыми, комфортными и спокойными домашние роды!

Муж Рахили, находившийся дома, в это время на балконе вслух читал Тору.

Как рассказывала ещё одна моя роженица той же веры, ни помогать в родах, ни присутствовать в них ортодоксальный иудаизм мужчине категорически не дозволяет. Впрочем, и во время менструации прикасаться к женщине – и речь не о сексе, а о прикосновении в буквальном смысле – нельзя ни в коем случае. Более того, не только в течение, но также некоторый период до и после, так что для зачатия ребёнка выделяется от силы дней десять в месяц. Всё остальное время женщину нельзя даже просто обнять. И им с мужем, молодым и горячим, приходилось совсем тяжело – любовь же, страсть, кровь кипит, а тут по полмесяца ничего нельзя – вообще ничего! Ни поцеловать, ни погладить или подержаться за руки. Однажды у неё случилась высокая температура, любящий муж заботливо поил болящую чаем с малиной и, хоть и через одеяло, но нарушая тем самым суровые законы предков, немного её обнимал… Потом, когда болезнь отступила, долго отмаливали свой тяжкий грех.

Так что никакой помощи от мужа не было, кроме доносившегося с балкона монотонного бубнения священных текстов. Возможно, они тоже помогали, но мы явно нуждались в чём-то более материальном.

Сильные, продолжительные схватки измученной упорно буксующими родами Рахили практически не меняли ситуацию – её четвёртый раз неожиданно оказался невероятно долгим и медленным.

Родили мы только через сутки, утром следующего дня. Причина стала ясна ближе к финалу: ребёнок шёл в заднем виде, то есть лицом наверх. К счастью, обошлось без других осложнений. Плацента отделилась нормально, родильница не порвалась, новорождённый в порядке. Мы наконец выбрались из воды, стянули с Рахили неприятно липнущую мокрую рубаху и переместились на кровать.

А дальше предстояло следующее большое приключение – «разгрузка» бассейна вместимостью раза в три больше стандартной ванны, то есть литров на пятьсот. Причём наполненного не просто водой, а вперемешку с кровью, слизью и прочими вполне естественными в родах, но крайне неудобными в плане удаления из полихлорвиниловых бассейнов физиологическими выделениями.

Помощница давно ушла, и мы с Диной ведёрками, кастрюльками и прочими подручными ёмкостями вычерпывали полтонны бурой жидкости – на что, как нам тогда показалось, ушло не меньше времени, чем на роды. И всё это после суток на ногах.

Сколько ходок мы сделали от бассейна до туалета и обратно, даже представить невозможно. А муж так и бубнил на балконе с Торой в обнимку, потому что контактировать с женской кровью правоверному иудею тоже, разумеется, нельзя – вот такая непростая у них жизнь. Впрочем, родами все остались в целом довольны: они хоть и получились трудными, но завершились вполне благополучно.

А ещё через некоторое время по рекомендации Рахили ко мне пришла её подруга Юдифь. Степень вовлечённости в религиозные ограничения – аналогичная, но в отличие от Рахили она носила не платки, а парик и позволяла себе платья не в пол, а просто макси. И ещё одна, но уже довольно существенная разница: если Рахиль в двадцать семь лет уже имела четверых детей, то Юдифь в свои тридцать забеременела впервые.

Она ходила на мои курсы и восторженно меня слушала. Уж не знаю, насколько продуктивно, но Юдифь в итоге так и не поняла, как проживать схватку и ощущения в ней, став одной из моих педагогических неудач. Роды попали на воскресную лекцию, когда я не выезжаю, и в качестве замены поехала Дина. Вела себя в них Юдифь не совсем, как бы помягче выразиться, обычным образом.

Да, многие в родах звучат, иногда громко – зверино, эротично и так далее. Но таких безумных, нескончаемых, во всём акустическом диапазоне от инфра- до ультразвука, пробирающих до костного мозга пронзительных воплей никогда не слышали ни присутствовавшие на родах Дина и доктор по контракту, ни я, ознакомившаяся после с отрывком видеозаписи. А мы, поверьте, видели и слышали многое – ещё с тех времён, когда обезболивание в родах не применялось.

При этом Юдифь наотрез отказалась от эпидуральной – не иначе как ветхозаветные пращуры сквозь толщу грядущих веков мудро предвидели искушение и запретили анестезию в родах, – родив в итоге в руки практически оглохшей Дине полностью естественно, без вмешательств.

Ожидая пятого ребёнка, Рахиль пригласила меня в гости, во время тёплого общения поинтересовавшись, возможно ли повторение предыдущего сценария. Я выразила сомнение – всё-таки задний вид довольно редкая ситуация. И с большой долей вероятности предположила развитие событий аналогично третьим родам, то есть быстро и легко.

Конечно, зашла речь и о родах Юдифи, Рахиль хотела узнать моё мнение. Я ответила, что Юдифь, на мой взгляд, не очень справилась с родовыми ощущениями. Говорили мы об этом, как близкие люди общаются на деликатные, интимные темы.

Пятые роды Рахили начались не со схваток, а с излития вод – схватки же всё никак не приходили. Мы с Диной велели ей с первой же схваткой сразу звонить нам. Но прошли сутки, а ничего не происходило.

Я, естественно, забеспокоилась и сказала Рахили, что это ненормально. Конечно, схватки могут прийти и через трое суток, но оставаться дома уже точно нельзя: такие роды априори уходят с территории здоровья и требуют медицинского наблюдения. И она поехала в роддом. Я позвонила работавшему там знакомому доктору, попросила оценить ситуацию и сразу же звать меня, если начнутся схватки.

Но Рахиль после осмотра и УЗИ увезли прямиком на экстренную операцию. У её пятого оказалось предлежание петель пуповины, когда они расположены перед головой ребёнка. Пускать такую конфигурацию в роды нельзя, так как в схватках пуповина может пережиматься напирающей головой со всеми вытекающими.

Каждый раз в подобных ситуациях восхищаюсь «интеллектом» женского тела и его потрясающим инстинктом самосохранения: оно блокирует старт родов, сберегая себя и ребёнка от фатальных повреждений. И слава богу, что есть спасающая их медицина, раньше здесь сработал бы безжалостный естественный отбор.

Если тело в родах не даёт схваток, значит знает и видит что-то, чего не знаем мы. Казалось бы, почему матке в пятых родах не пойти по неоднократно проторённой дороге и не включить хорошие, сильные сокращения? Как организм понимает, что этого делать нельзя? Но он знал – если начать генерировать схватки, ребёнок погибнет. И матка сразу «забыла», как рожать, хотя много раз с блеском это проделывала.

Конечно, для Рахили ситуация сложилась очень грустно. Она хотела родить минимум шесть детей. Она не собиралась больше ходить в роддом – в её первые и вторые роды нетактично влезали, хотя этого совсем не требовалось. А теперь стала «женщиной с рубцом»… То есть если рожать ещё, то исключительно в роддоме под неусыпным медицинским наблюдением – что стало для неё огромным разочарованием.

И наш с ней последующий разговор вышел печальным и сухим. Я как могла пыталась её утешить, но понимала, что в глазах Рахили невольно олицетворяю ту прискорбную ситуацию, в которую она попала, – особенно с учётом их с мужем отношения к детям и планам на их количество.

Что ж – неизбежные издержки профессии…

Закончилось наше знакомство столь же малоприятным образом. Очевидно, Рахиль, чем-то обиженная на меня, или на Дину, или на нас обеих, или вообще на жизнь, поделилась с Юдифью, что я, не будучи на её родах, в подробностях знаю, как они проходили.

Разумеется, знаю, а как иначе? Когда я посылаю замену на роды, где должна присутствовать сама, то всё равно продолжаю нести за них ответственность и обязана понимать, что и как там происходило. Это естественная практика всех акушерок и абсолютно нормальный ход событий. Представьте – неужели вы, будучи, предположим, спортивным тренером, пропустившим из-за болезни решающий матч, не поинтересуетесь его исходом? Полагаю, вещь очевидная.

Но Юдифь написала мне длинное послание в оскорблённом тоне: мол, мы не храним врачебную тайну и направо-налево трубим о её родах. Пожалуй, моя вина в том, что я поделилась с Рахилью тем, что рассказала мне Дина. Пошла на откровенный разговор, тем самым сделав ошибку. Но я была в полной уверенности, что они, как близкие подруги, друг за друга болеют, и мой отзыв о родах Юдифи не выйдет за рамки приличия. А вышло, что я допустила сверх некоей «правильной» меры дружеского, человечного – и вот как всё аукнулось. Так что обе эти прекрасные женщины остались ко мне в больших претензиях.

В тот месяц, когда Рахиль нежданно-негаданно загремела на кесарево, со мной собиралась рожать ещё одна девушка, ожидавшая пятого ребёнка. До этого рожала хорошо, без особой медицины, о домашних родах речи не шло.

Она позвонила на схватках, договорились выезжать в роддом. Я, к счастью, находилась уже там, доктор по контракту тоже – и мы обсудили, как бы им успеть побыстрее доехать, роды-то пятые! А добираться предстояло из Химок в Лефортово, довольно-таки неблизко.

На подходе к машине у неё излились воды, что при схватках обычно приводит к резкому усилению родовой деятельности: с учётом всех привходящих ребёнок мог родиться уже через несколько минут. Узнав об этом, мы с доктором, похватав родовые наборы, стерильные перчатки и прочее, прибежали в приёмное отделение – с каталкой наготове встречать роженицу.

Когда же увидели её спокойно выходящей из машины, сильно удивились: ожидали, что девушка приедет или с ребёнком, или в мощнейших схватках. Но она не особо смахивала на рожающую, вполне адекватно общалась, и мы пошли оформляться.

Когда все необходимые формальности закончились, и доктор ввёл в неё два пальца для осмотра, то приказал немедленно накрывать операционную: в шейке матки вместо головы он нащупал ручку и ножку. Поперечное предлежание… Скорее всего, ребёнок перевернулся при излитии вод и встал «враспор», что в принципе исключает возможность появления на свет естественным образом.

Закон парности на практике! В течение одного месяца – две женщины, после всех благополучных предыдущих ушедшие в пятых родах на кесарево. По моим прикидкам, вероятность подобного совпадения можно сравнить с рождением тройни, то есть порядка одного к восьмидесяти тысячам.

Такая вот акушерская аномалия.

Глава 50

Высокая миссия элитарного балета и бабские разборки

Центр «Мир Естественного Акушерства» к тому времени, как я туда пришла, существовал уже не первый год и завоевал определённую репутацию – гораздо более солидную и надёжную, чем у «Золотого младенца». Последний по причине подавляющего перекоса в сторону домашних родов – что большинству медиков представляется противоречащим здравому смыслу, – а также активно религиозного имиджа начинал приобретать славу не всегда адекватного.

МЕА же считался более «светским», профессиональным. Главврачом там работал акушер-гинеколог, опытный доктор с тридцатилетним стажем. В отличие от представительниц «Золотого младенца», сотрудников МЕА радушно принимали во многих роддомах Москвы, а сложившийся там коллектив называли акушерской элитой. Положа руку на сердце, подтвержу, что называли совершенно справедливо.

Считаю, что попала тогда в общество наиболее профессиональных акушерок России. Профессиональных во всех смыслах: они понимали, что такое вести роды самостоятельно, и знали, что такое роды, которые вот никак не должны идти дома. Максимальная адекватность и разумность в тот период сосредоточились именно там, в «Мире Естественного Акушерства». Коллектив был действительно звёздным.

Тамошние акушерки в подавляющем большинстве обладали многолетним опытом домашних родов во всех аспектах – от рождения ребёнка в домашних условиях до требующего недюжинного хладнокровия «досиживания», когда женщину сопровождают до такого состояния, что медицина даже при всём желании уже не сможет ничего испортить, и сдают в роддом, куда, кроме роженицы, никого не пустят. И таких асов в МЕА насчитывалось десятка полтора.

Помню первое общее собрание. Мне казалось, что я присутствую на каком-то уникальном спектакле.

Не люблю театр за драматичность и пафос, с которыми на сцене проживают – а точнее играют – придуманные, вымышленные события. А здесь с неменьшим накалом и далеко не шуточными страстями обсуждались реальные события, причём какие! Имеющие отношение к самому, на мой взгляд, важному делу на свете: появлению нового человека…

При этом каждая акушерка выглядела этакой абсолютной прима-балериной. Полтора десятка прима-балерин! Каждая со своей яркой харизмой, по-своему уникальная. Каждая – профессионал своего дела, способная по-своему трактовать роды.

Так что присутствовать на акушерских собраниях МЕА в то время казалось похлеще, чем на самой громкой премьере нашумевшего спектакля. Потому что рассказы, как прошли те или иные роды – с подробностями, юмором, профессиональной оценкой, – звучали необычайно интересно.

Каждое собрание воспринималось как праздник, на котором мы обсуждали сложные и любопытные с точки зрения медицины случаи, перемывали кости давшим слабину или творящим что-то не то докторам, рассказывали о неординарных роженицах и делились впечатлениями из разряда «вы даже представить себе не можете!»

Настоящее эстетическое удовольствие – любоваться коллективом, наполненным самыми разными типажами. Пришедшим заключать контракт в МЕА можно было смело говорить: выбирайте акушерку на любой вкус.

Нужна суперинтеллигентная, утончённая, изящная, работавшая в молодости моделью? Пожалуйста, вот практически точная копия Моники Витти. Требуется мудрая, скептически-ироничная, рыжеволосо-роковая? Получите и распишитесь. Необходима добрая и мягкая, как мама, женщина-душа, в ста двадцати килограммах которой можно утонуть, обретя успокоение и приятие? Держите. Хотите разумную, чёткую, контролирующую, раскладывающую всё по полочкам и неукоснительно следующую законам и правилам? Вам к этой. Представляется молоденькая, стройная, смахивающая на набоковскую нимфетку, брызжущая оптимизмом и заражающая позитивом? Извольте к той.

И так далее – только пожелай, а подходящее найдётся. Коллектив МЕА сверкал и переливался всеми оттенками, всем богатством человеческих психотипов. В общем, неслучайный набор неслучайных людей. А даже если случайный, то какой-то космически сложившийся.

И я, сидя на собраниях, думала – ого, в каком потрясающем месте мне довелось очутиться! Как всё интересно, какие все классные, умные, профессиональные. Понимание, что влилась в коллектив, состоящий из самых сливок акушерского мира, наполняло ощущением, что я, в принципе начинающая, уже среди элиты. И её часть!

Руководство велело мне ходить на лекции каждой акушерки: изучать, запоминать стиль ведения занятий – и пробовать постепенно участвовать в учебном процессе. На каждой лекции я влюблялась в каждую ведущую. Какая чудесная Жанна! Сколько в ней юмора, какая она лёгкая, прикольная! Какая замечательная Алиса! Как она спокойно говорит – я так не умею! Какие прекрасные все! Как здорово, что я попала именно сюда! Только здесь и учиться! Впитывала, как губка, вся такая дырчато-принимающая: знай наполняй.

Забавным получилось знакомство с акушеркой, ставшей потом другом и напарницей, в том числе в домашних родах. Ироничная, порой жёсткая Дина, лишённая всяких сантиментов и присущих многим в нашей профессии розовых няшностей, встретила меня откровенно резковато. Я опоздала на её лекцию буквально на две минуты – народ ещё рассаживался. Деликатно постучала, открыла дверь: так и так, новенькая, хочу поприсутствовать на лекции, могу войти?

Дина, выдержав поистине мхатовскую паузу, окинула меня с ног до головы слегка презрительным взглядом:

– А если отвечу «нет»?

Ну, Мишукова человек не гордый:

– Хорошо, как скажете, раз нет – так и не войду.

Но войти мне всё-таки разрешили, я села и стала слушать лекцию.

Тему уже не помню, но удержаться от высказываний, с учётом немалого опыта самостоятельного обучения родам, мне было довольно сложно. И как только наступил момент общего диалога, я незамедлительно в него вклинилась.

И тут же стало понятно, что меня слушают – есть у меня от природы способность захватывать аудиторию. Через некоторое время даже забеспокоилась: не слишком ли много внимания оттяпала у лектора?

Когда после лекции мы с Диной пошли в буфет, она вдруг абсолютно по-свойски спросила:

– Ну как? Что скажешь про лекцию? Как я тебе?

Удивилась, никак не ожидая после изначально холодного приёма услышать столь приятельский тон. Наверное, с этого момента мы и стали дружить.

Долгое время я смотрела Дине в рот – училась, впитывала. Впрочем, как и всем остальным. Искренне боготворила всех превосходящих меня стажем и опытом. Все казались мне уникальными, нестандартными. С почтением взирала на всех как на учителей, менторов. Не стеснялась спрашивать и переспрашивать, находиться в позиции ученика, внимающего каждому слову, готового верить и слушаться.

Скоро стала понемногу вливаться в коллектив, вести лекции, начинать работать самостоятельно. Появились первые контракты на роды.

И тут ситуация обернулась какой-то новой, не самой приятной стороной.

Звонит акушерка МЕА:

– Инна, есть девочка, рожает в роддоме, уже поехала туда со схватками. Я основная, но у моей дочки, представляешь, одноклассник повесился! Жутко переживает, не могу её пока оставить. А у заменной сейчас бассейн, который она не хочет пропускать – спина болит. Давай ты поедешь.

Первый (из ничтожно малого общего количества, но об этом ниже) случай, когда меня позвали на роды в качестве замены. Не очень понимала: у женщины две акушерки, они не на других родах, не больны, не отдыхают после бессонной ночи. При этом никто к ней почему-то не едет, а та в уже роддоме и вроде как даже рожает.

Но я как новобранец: есть, всё бросаю и бегу! Лечу даже. У меня же нет четверых детей, один из которых инвалид. И спина меня не беспокоит, и в бассейн не надо. Так что мигом собралась и рванула.

Поскольку всегда считала, что человеческий контакт является одной из важнейших составляющих хороших родов, по прибытии на место стала знакомиться с женщиной, лежавшей на КТГ. Нам же с ней, скорее всего, рожать, значит, надо наладить взаимоотношения.

Ни основную акушерку с дочерью в жестокой меланхолии, ни плавающую в лечебно-профилактических целях заменную попросили не дёргать минимум часа два-три. А ведущий контракт доктор сразу после предыдущих родов уехал поспать – его тоже категорически велели не трогать. Я, впрочем, никого теребить и не собиралась, а намеревалась наладить контакт с роженицей.

Записывавшееся сердцебиение плода время от времени немного падало, но довольно скоро восстанавливалось до нормальных показателей. И я, понимая, что сердце в целом неплохое и быстро выходит в норму, не допуская длительных критических значений, оставалась спокойной. Знала, что в роддоме так бывает, да и доктора всегда говорят – не беда, что падает, если потом восстанавливается, значит ждём. Вот я и ждала, общаясь с девочкой.

Наконец вышла на связь замена, спросила, на каком мы этапе, и сказала, что едет в роддом. Объявился и отдохнувший доктор. Когда все приехали, прокололи пузырь, воды оказались совсем зелёными – убежали на операцию. Потом мне озвучили, что пропущенные западения сердцебиения (хотя повторюсь – всё видела и отдавала себе отчёт, что ситуация далека от действительно тревожной) должны были заставить меня немедленно бить набат, чего я не сделала.

А я всё не могла понять, как же так. Объявлено: эту акушерку не трогать, той не звонить, доктора не беспокоить, а сердце хоть и падает порой, но восстанавливается. В чём же меня упрекают?

Ввиду серьёзного медицинского вмешательства роды подлежали разбору на общем собрании. Где случилось нечто, чего я до сих пор не в состоянии осмыслить.

Сначала изложили ход событий (в существенно искажённом виде объяснив причины отсутствия акушерок по контракту в полном составе). Потом обсудили мои действия. Общее мнение выглядело так: несмотря на объявленное «два-три часа никого не трогать», я была обязана этим пренебречь и экстренно вызывать хоть кого! Меня обвинили в невнимании к западениям сердца, в том, что к приходу доктора воды оказались зелёными, наконец в полном непрофессионализме.

Реплики звучали крайне резкие: «Кто это такая вообще?», «На хрена она здесь?!», «Что, по блату?» На меня обрушился неожиданный и оттого особенно обидный шквал осуждения и оскорбительных определений из разряда «разве это можно назвать акушеркой» – настоящий двенадцатибалльный шторм. Изрядно смахивало на армейскую дедовщину, когда одного метелят целой толпой.

Я пыталась объяснить, что сделала всё именно так, как мне говорили.

– Да мало ли что тебе сказали!

– Ты должна была обратить внимание и что-то предпринять!

С их слов получалось, что я допустила какой-то серьёзнейший косяк, чуть ли не гибель плода, хотя после экстренной операции все остались живы-здоровы. Как впоследствии поняла, при зелёных водах и западениях сердца можно было и вправду кого-то побеспокоить немного пораньше, хотя вряд ли это что-то принципиально изменило бы. Я же, словно честный оловянный солдатик, выдерживала три часа, как мне велели: думала, что именно так и надо.

Признаюсь – довели до слёз…

Потом одна из акушерок, тоже относительно недавно работавшая в МЕА, сказала:

– Инна, ну это нормально, типа принимали в коллектив. Тебя должны были «опустить», меня тоже так встречали.

Правда, ни с одной из тех, что приходили после меня, почему-то подобным образом не поступали – даже близко. Как-то спросила у Дины, за что так со мной обошлись.

– За то, что раздражает в том числе и докторов в роддомах: ты не пытаешься прогнуться.

А я пришла в профессию совсем не для этого! Пришла ради честной работы, помощи, служения. И все определения из области «прогнуться» для меня никак не про акушерство. Это совсем не моё.

Как потом показала жизнь, я изрядно идеализировала и всю нашу компанию в частности, и всю нашу работу вообще – пребывая в убеждении, что все пришли с той же мотивацией, что и у меня. Впрочем, уверена и сейчас: начинали все именно с этого – нести женщине благо, спасти её от системы.

Но оказалось, что все человеческие, а особенно женские слабости неизменно вылезают даже в такой изначально благородной деятельности – как и во всех бабских коллективах. Тебя оценивают по внешности, по фигуре, по внутреннему огоньку.

Однажды спросила: а что, меня и вправду все так не любят? И одна акушерка – с иронией, конечно, но, подозреваю, весьма близкой к действительности – ответила:

– А как тебя любить-то такую худую?

Не раз слышала ироничные комментарии про свои занятия спортом («позволь себе уже не бегать»), про желание встретить мужчину после развода («сначала попу малость нарасти, а то такую худобу никто не заметит»). Тебя могут не любить за то, что порхаешь, как молодая девушка. Тебя могут не любить за горящие глаза, особенно если у кого-то они давно потухли. Когда я говорю о родах, то пылаю вдохновением и любовью к процессу, но и тут постоянно звучал странный комплимент: потому что не акушерка, а артистка!

Эту малоприятную тему я так и не проработала. Да и вообще не приняла, не осознала до сих пор: полагаю, что мы делаем настолько существенное дело, выполняем настолько серьёзную работу для – не побоюсь громких слов – мира, общества и человечества, что подобные не самые красивые моменты и «бабские загоны» выглядят на фоне важности и ответственности нашей миссии особенно грустно.

А тогда, в ту первую головомойку, возникло ощущение, что меня нарочно, показательно размазали – во много раз сильнее, чем того заслуживала ситуация.

Но на замены уже совсем скоро ездить больше не пришлось. Количество моих контрактов стремительно росло, я еле успевала к своим. Потом, года через три активной работы, оглянувшись назад, осознала – мои заменные роды можно пересчитать по пальцам, за всю практику припомню не больше десятка! Спросила у одной коллеги, часто ездившей на замену, почему меня не зовут. Даже засомневалась в себе – неужто не доверяют? «Прости, но все уверены, что у тебя и так всё слишком шоколадно», – ответила та.

Для понимания: почти все индивидуальные акушерки существуют в дружном, спаянном сообществе – сама специфика работы не подразумевает иного. С учётом непрогнозируемой по длительности занятости на родах и принципиальной невозможности какого-либо планирования по-другому попросту нельзя. Ты должна быть уверена, что твою роженицу в любой момент подхватит замена, и сама всегда готова это сделать: на том, собственно, всё и держится.

Я же так и осталась белой вороной – меня на замену никогда не приглашали и родов по определению не отдавали. Впрочем, не могу сказать, что меня это как-то беспокоило.

Очень быстро меня стали слушать и хотеть в качестве акушерки, и роды начала отдавать уже я сама – их количество почти сразу превысило мои физические возможности, и я охотно делилась своими контрактами. И их охотно брали: рожали подготовленные мной девочки чаще спокойно, легко, понимая, что происходит, и дёргали акушерку только уже действительно рожая. Проводить с ними в роддоме сутки, а то и дольше, как зачастую происходит с теми, кто не считает нужным готовиться к родам, почти никогда не приходилось.

Мне же увидеть «чужих» родов так больше и не довелось.

Глава 51

Про математику и морской бой

Очень бледная, худая, в тяжёлых очках с толстыми линзами, с забранными в жидкий пучок волосами и прилипшей ко лбу чёлкой девушка смахивала на героинь популярных мыльных сериалов о чудесных превращениях серых мышек в сексапильных красоток. Где до момента преображения их показывают именно в такой гипертрофированной манере…

«Как молодая советская училка», – подумала я и попала в точку: девушка оказалась ладно что учителем, так ещё и математики! И вела себя в строгом соответствии с идеально штампованным образом, будучи весьма дотошной и конкретной – местами до занудности. Во время занятий постоянно задавала множество уточняющих вопросов, явно пытаясь разобрать роды как алгоритм.

Природного, женственного в ней наблюдалось огорчительно мало. Девушка выглядела умной, доброй и по-человечески очень приятной, но назвать её самкой язык не поворачивался.

Понимала – подопечная непростая. Чтобы мужская, логическая часть ума хоть как-то отключилась, требуются серьёзные усилия. Я старалась как могла: готовила её к родам изо всех моральных сил, с утроенным тщанием вновь и вновь объясняя – что такое женственность, гормоны и природа.

А там ко всему прочему ещё и двойня оказалась… Возможно, бледность и истощённость как раз и объяснялись тем, что близнецы в удвоенном объёме тянули из мамы все соки, поэтому внешне она уже смахивала на увядающий цветочек.

Тогда я только начинала работать в МЕА: это стало лишь второй многоплодной беременностью за всю мою практику. В качестве признанного специалиста по двойням и всяким сложным случаям рекомендовали некоего доктора Славченко, с которым я до этого не сталкивалась.

В ожидании развития схваток мы с девочкой долго сидели дома. Я стерегла момент – когда же она наконец «поплывёт», когда её тело и сознание наконец заработают вне просчётов площадей равнобедренных треугольников и прочих теорем. Когда всё пошло уже более или менее равномерно и стабильно, позвонила доктору – будем часа через три-четыре. Но для пущей уверенности потянула ещё. И собирала девочку в роддом очень довольная: везу в правильном родовом состоянии!

В итоге приехали часов через шесть. Раздражённый доктор встретил нас претензией:

– Сколько можно? Какого хрена я тут торчу как дурак? Почему приехали так поздно?!

Оказалось, сегодня у него день рождения, и доктор надеялся «отстреляться» до вечера, чтобы успеть посидеть с друзьями. По-человечески, может, и понятно, а вот с точки зрения разумного акушерства – без комментариев…

Сердитые возгласы моментально спугнули мою математическую девочку, она буквально на глазах съёжилась. Доктор потребовал лечь на кресло и устроил жёсткий осмотр, всячески демонстрируя своё недовольство. Вёл себя так, будто не получает немалые деньги за контракт, добровольно и осознанно находясь в проекте «Домашние роды в роддоме»!

Я впала в шок. Не могла понять, как такое вообще возможно. Казалось, что все «наши» доктора понимающие, мягкие, тёплые… И вдруг вот так встречают!

В какой-то момент, зацепившись колючим взглядом за вконец обалдевшую от творившегося акушерку, доктор бросил:

– Что такое? Не надо смотреть на меня такими глазами!

После чего – видимо, вспомнив, что он как-никак в проекте естественных родов, – сквозь зубы пробормотал формальные извинения и удалился.

Добравшись наконец до родильной палаты, мы худо-бедно расположились и постарались успокоиться. Но схватки ушли – не совсем, конечно, только очень ослабли и стали совсем редкими. Самое обидное, что случилось это при открытии четыре сантиметра, на котором вообще-то и начинается активная фаза…

Вот только вызванный неадекватным поведением доктора стресс сбил весь настрой. Окситоцин – гормон пугливый, как говорит Мишель Оден… А врач каждые тридцать-сорок минут заходил с настойчивыми вопросами:

– И где ваши схватки? Почему не вижу схваток?

После чего опять устраивал осмотр, сердясь, что роды не идут, а его день рождения накрывается медным тазом. Я как могла убеждала его оставить нас в покое, дать хоть какое-то время, чтобы женщина расслабилась и схватки возобновились. Но доктор меня не слушал – мы с ним были чужими, видевшими друг друга первый раз в жизни.

А девочка старалась каким-то образом «нагулять» роды: вставала на табуретку и прыгала на пол, надеясь себя немножко растрясти, чтобы вернуть схватки. Не будь я в самом начале акушерской практики, конечно, запретила бы ей страдать подобной ерундой. Но тогда сама думала – надо что-то делать! Хотя, конечно, понимала: роды в такой атмосфере попросту не начнутся. Поэтому позвонила руководству МЕА, чтобы попросить помощи. Там как раз шло общее собрание, и акушерки стали давать рекомендации.

Спросила главврача центра: как поступить в такой ситуации? Все согласились, что надо искать другой роддом и другого доктора – тогда это делалось элементарно. Кинулись обзванивать, но никто не хотел связываться с двойней и потенциально осложнёнными родами. Тогда руководство центра приняло другое решение: прислать мне на помощь одну из самых опытных акушерок с общим стажем работы в роддоме, а потом в естественных родах более четверти века.

Она приехала с полным пониманием происходящего, озвученного присутствовавшим на собрании, и мигом взяла всё в свои руки. Первым делом шепнув:

– Ты что, до сих пор не уговорила девочку на окситоцин?

Я лишилась дара речи – пребывала в уверенности, что все индивидуальные акушерки за естественные роды и против каких-либо рутинных вмешательств. Тем более что казалось очевидным: здесь нужен только покой! Но опытная коллега, моментально сориентировавшись, профессионально ласково заворковала девочке:

– Дорогая, нам нужно поставить капельничку, там окситоцин. Не бойся, он точно такой же, как настоящий, просто схваточки пойдут поэффективнее, шеечка быстренько раскроется…

Таким образом, деловито создала впечатление полной включённости и внятного «руления» ситуацией. Чем очень понравилась доктору, который несказанно обрадовался, что наконец-то поставили окситоцин, и сейчас всё пойдёт.

А я поняла, что ничего не могу поделать. Не могу бороться с этой махиной, с этими представителями системы. И максимум что могу – уйти на позицию обычной санитарки: приносить, подавать и молчать. Другого выхода нет – разве что забраться с флагом на баррикаду и кричать оттуда: «Всё, что вы творите с роженицей, – ужасно!» Чувствовала себя соучастником лжи, обмана и насилия. Потому что мне тоже приходилось говорить неправду и делать вид, что всё так и должно идти…

После синтетического окситоцина, вызвавшего ожидаемо болезненные для и без того ослабленной роженицы схватки, сделали эпидуральную анестезию. Всё явно уходило в ночь. В кресле дремал раздосадованный врач, потерявший хороший вечер. Ворковала опытная коллега, демонстрировавшая мне «как надо». Уныло тянулись подавленные акушерской агрессией роды.

Когда первый из двойни уже был готов вот-вот появиться на свет, раздражённый доктор закричал на меня:

– Ну! Принимайте роды! Вы же хотели принимать роды!

Я быстро помылась, оделась, надела перчатки и приняла двух крошечных, слабеньких мальчишек – одного сразу же увезли в реанимацию. А потом снова выполняла роль уборщицы и санитарки.

Угодившая доктору бывалая акушерка дала «дружеский» совет:

– Когда нужно определяться, кому потакать – женщине или доктору, хорошенько подумай и сделай правильный выбор. Женщина пришла и ушла, а с доктором тебе и дальше работать!

Никогда больше ни от одной акушерки МЕА не слышала ничего подобного: все они выступали идейными борцами с агрессивной медициной в родах и осознанно отстаивали права и интересы женщины, создавая все условия, необходимые для того, чтобы родить природно и физиологично. Не знаю, что это было – то ли полтора десятка лет роддомовского стажа с полным врастанием в систему с её иерархическим подчинением и стремлением угодить, то ли что-то ситуативное…

Когда прощались, доктор сказал мне:

– Больше с вами работать не стану!

С выдохом облегчения ответила ему:

– И я больше не буду с вами работать. Никогда.

На моих глазах совершилось преступление. И помешать я, увы, никак не могла. Как и эти роды, я тоже была убита. Существа в белых халатах словно играли в морской бой. Раз – ранен, два – ранен, три – убит. Только вместо тетради в клеточку – больничная простыня, а вместо нарисованных корабликов – человеческие жизни и здоровье.

К сожалению, роды очень легко ранить. А иногда – и убить.

Глава 52

Типология акушерок и роды как секс

Та высококлассная команда «Мира Естественного Акушерства» давно распалась. Коллектив обновился, из прежних участников остались буквально два-три человека. Но, оглядываясь назад, не могу не согласиться с руководителем МЕА, по праву гордившейся своими акушерками и тщательно подбиравшей золотой состав с отличной репутацией.

Да, то была истинная акушерская элита. Не та роддомовская, в которую когда-то не захотел меня принять главврач 9-го, а самая настоящая, высокой пробы. В чём же это выражалось? Откуда такие хвалебные определения?

Немного разъясню разницу между работой роддомовской акушерки и индивидуальной. Это различие весьма наглядно в Европе, где существуют легальное домашнее акушерство и родильные центры, и порядком смазано у нас.

У акушерки роддома есть чёткая должностная инструкция, согласно которой она призвана выполнять только назначения и указания доктора – в чём и состоит основная часть её обязанностей.

Ей не надо слышать ритм родов, понимать их целостно, объёмно, иметь какое-то собственное мнение, а тем более что-либо решать самой – нужно ли продолжать конкретные роды, считать ли их нездоровыми, каким-либо образом вмешиваться и т. п. Это не её функции, ей это не требуется в принципе.

Что нужно уметь роддомовской акушерке? Быть внимательной к состоянию роженицы, её температуре, давлению, следить за монитором КТГ, за выделениями, соблюдать асептику и антисептику, готовить профилактическую капельницу, принимать роды, не повредив ребёнку, постараться избежать разрывов промежности, следить за кровопотерей и плотностью матки после родов, вывести мочу и т. д. Ей практически не нужно оценивать происходящее целиком: например, если роды идут слишком медленно, или дискоординированно, или их нужно какими-то способами лечить, или наоборот не трогать, или сделать что-то, не вписывающееся в рамки привычного.

(Всплыло в памяти. У моей девочки головка ребёнка на тазовом дне. Казалось бы, одно усилие, одна потуга – и родится! Но уже полчаса нет ни одной сильной, хорошей схватки. Взгляд у неё усталый, что неудивительно – финал родов. Доктор намекает на капельницу с окситоцином: «Слабость потуг». Она сидит на родильном стульчике, я глажу её руки, колени, пробую услышать её тело своим. И уловить её состояние – в чём же затык? И вдруг что-то меня «торкает». Смотрю ей прямо в глаза и говорю: «Осознай – в эту минуту через тебя проходит жизнь!» В них что-то вспыхивает, какой-то смысл. «Ах!» – выдыхает роженица, и ребёнок вытекает мне в руки…)

В роддоме акушерка приходит на суточное дежурство и видит за смену множество незнакомых ей рожениц на разных этапах родов. Та вот-вот родит, другая только вступает, эта ещё на предвестниках и т. д. Если акушерка станет вникать в каждую конкретную женщину с её психологическими особенностями, то ничего не успеет. Неизвестно, у кого из них она примет роды, а кто перейдёт на следующую смену. А кто-то вообще настроен на операцию и вовсе не собирается рожать нижним путём. То есть, приходя на работу, она застаёт определённый участок своеобразного конвейера в конкретный момент и сопровождает его ровно сутки и не более. Потому что в каждую конкретную ситуацию вникают доктора, дают акушерке назначения, и она выполняет их, не обсуждая.

Умение видеть роды как целостный, непрерывный акт (с предысторией, вступлением, развитием, кульминацией и финалом), ощущать их, предполагать, чем обернётся тот или иной поворот или вмешательство, наблюдая полную картину, – для роддомовской акушерки, к сожалению, функция невостребованная. И даже если ей придёт в голову что-то хорошее и полезное, слушать её никто не будет.

При этом, безусловно, почти все опытные, неслучайные роддомовские акушерки— профессионалы высокого уровня. Включённые, отлично ориентирующиеся: какие лекарства набирать, куда бежать и что делать в экстренной ситуации, как готовить женщину к операции и что подавать доктору на зашивании.

А индивидуальное акушерство основано на том, что мы знаем женщину ещё беременной. Вникаем в её страхи и сомнения, улавливаем тип её психики, иногда даже нюансы личной и сексуальной жизни. Мы становимся своими. И в родах присутствуем как полноценные участники процесса, его сопровождающие. Каждой из нас необходимо досконально изучить женщину и её анамнез, то, как она вступала в роды, как прошёл первый период и что ожидается во втором, – то есть видеть всю картину целиком.

Главное отличие – в самостоятельном мышлении индивидуальной акушерки, её полной ответственности за происходящее. Когда она опирается на свои ощущение и видение процесса, на собственные опыт и интуицию, а порой и на озарения. (За исключением, конечно, определённых принципиальных решений, связанных с серьёзной патологией, где место только медицине.) Лично для меня это выглядит творчеством с телом и разумом женщины. Вернее, с глубинными, древними структурами мозга, с женским «внутренним зверем».

Моё же персональное творчество – подготовка женщины к родам, её обучение и формирование у неё навыка рожать.

Вначале встречаю всех испуганными. Боящимися родов, страшащимися себя и своих ощущений в них. Как правило, все очень напряжены, считают предстоящее подвигом, испытанием, преодолением. На тренингах и курсах я вкладываю в них часть себя, наблюдая на родах продолжение и развитие того, чему смогла научить. Впрочем, это не очень большая доля от числа подготовленных: основной своей задачей я вижу образование беременных, а не сопровождение родов.

Вот такой объём, такой прогресс мне важны и любопытны. Мне неинтересно принимать непонятно какие роды – чего уже давно не делаю, берясь за сопровождение исключительно после очных курсов Родить Легко. Если женщина не умеет рожать (и не захотела научиться), ей вполне достаточно доулы, сутками просиживающей рядом и тем или иным образом утешающей – ласковыми словами, поглаживаниями и т. д.

Мне интересно так подготовить, научить и развить женщину, чтобы её роды не обернулись мучениями на несколько суток (подобное возникает от непонимания, когда всё действительно началось и когда пора ехать в роддом), а стали лёгкими в той части, которая зависит от самой женщины – чтобы она поняла, как проживать схватку.

Возвращаясь к моим коллегам: большинство акушерок МЕА вышли из домашних родов. И бесспорный талант руководителя центра выразился не только в том, чтобы эту команду собрать, но и дать возможность развиваться и учиться, постоянно повышая профессиональный уровень.

Как я уже упоминала, главврач «Мира Естественного Акушерства» обладал тридцатилетним опытом работы доктором акушером-гинекологом. Каждую неделю проводилась учёба, каждую неделю давали конкретную медицинскую тему для изучения и усвоения, устраивали разборы родов. Всё это безусловно способствовало постоянному профессиональному развитию и росту – никто не стоял на месте, мы делились опытом и перенимали его. Каждая из нас умела видеть роды в комплексе, как единое целое.

Так как большинство акушерок МЕА имели высшее образование и осознанно пришли в акушерство уже сформировавшимися личностями, все находились на высоком интеллектуальном уровне. Медицинское образование практически у всех было средним – за исключением двух докторов, настолько проникшихся идеями естественного акушерства, что они спустились уровнем ниже, променяв врачебную практику на персональную работу с роженицами.

И ещё один существенный момент. В индивидуальное акушерство приходили либо абсолютно счастливые своими родами, либо наоборот – где-то в них серьёзно пострадавшие. И осознавшие, что так нельзя, загоревшиеся идеей помочь: точно так же приходят в психотерапию. В этом смысле все имели активный настрой, понимая: есть какие-то психологические моменты, определённые приёмы и методики, которыми можно помочь рожающей.

Роддомовская акушерка может выглядеть доброй или злой, внимательной или не очень, обладать большей или меньшей эмпатией. Но, в отличие от индивидуальной, она в любом случае не может быть по-настоящему включённой, заинтересованной: это попросту невозможно.

Когда-то, ещё стажёркой, я присутствовала на родах с одной из акушерок МЕА – посмотреть, набраться опыта, посильно поучаствовать. Женщина вынашивала двойню, что ставило под сомнение саму вероятность естественных родов (с точки зрения строения матки, у всех высших приматов эволюционно рассчитанной на единственный плод, двойня по умолчанию попадает в разряд патологии).

Из-за слабых мышц живота её брюшная стенка невероятно растянулась – роды третьи по счёту. И отягощённая двумя плодами матка вывалилась за положенные пределы: над лобком свисал внушительный кожный мешок откровенно пугающего вида. Какие тут могут быть схватки и будут ли вообще? Ко всему прочему ещё и воды излились до начала родовой деятельности. Не очень представлялось, каким образом сильно свисающий вперёд и вниз живот способен продвинуть плод сквозь костный таз.

На всякий случай спросила у доктора, какие прогнозы. Он ответил:

– Да тут всё понятно, готовим к операции.

Но женщина попросила не спешить и дождаться свою акушерку. А мне до её приезда поручили находиться рядом и следить за сердцебиением близнецов. Сижу, мониторю.

И внезапно стало происходить нечто удивительное. Огромный, вислый, совсем вялый живот начал понемногу оформляться в довольно плотный шар – прямо на глазах собирался, подтягивался и держался. Оказалось, что для нормы не хватало именно мышц пресса, а с мышцей матки всё в порядке: она своё дело знала и справлялась с ним на пять с плюсом. Ну не могла матка забыть родить!

К приезду акушерки схватки уже накатывали мощными волнами, мысли об операционной покинули доктора. И всего через три часа на столике лежали двое большеглазых и очень красивых мальчишек. Оба родились поразительно легко и не успели сильно помяться: каждый появился всего за две потуги. Такие ровненькие, гармоничные ребята, спокойные и довольные, наслаждением было на них любоваться. Лежат себе, глазеют вокруг, с любопытством осматриваясь – куда это мы попали…

Неожиданно классные случились роды, а я так вообще пребывала в полном восторге. Особенно впечатлило чудесное превращение рыхлого, аморфного живота в отлично сработавшую мышцу-толкатель. И все мы, конечно, обалдели от столь блистательного финала.

Я вышла в коридор, на пике переполнявших меня эмоций решив поделиться с роддомовской акушеркой, как у нас всё здорово и круто получилось. И только успела сказать: «Ой, ты знаешь, а у нас там такое…» – как она выставила ладонь, резко бросив:

– Не надо! Не надо ничего рассказывать! Я работаю двадцать пять лет. И всё это ненавижу…

Конечно, такими были не все. Я видела и хороших, добрых женщин из провинции, приехавших подработать, потому что в их городках и посёлках за работу акушерки платили позорные копейки. В столице они могли заработать в несколько раз больше и вели себя вполне нормально: никакой грубости, вульгарности, злобы, жестокости, только простота и доброжелательность – разве что с некоторой ноткой равнодушия. Что вполне можно понять: если за сутки в роддоме происходит десяток-другой родов (а то и четвёртый-пятый-шестой), то при смене из трёх человек проявлять искреннюю эмпатию сразу к нескольким женщинам очень трудно.

Коллега, которая после акушерского колледжа сознательно устроилась в обычный, неконтрактный роддом с мыслями отдаться бескорыстному служению, рассказывала, что после восьми честно, по полной программе отработанных суточных смен чувствовала себя раздавленной и выброшенной. О какой любви, о каких эмоциях тут говорить? Роддомовская акушерка могла быть злой или доброй, но в любом случае отстранённой, иначе никак.

Однажды мне пришла в голову следующая аналогия: если мы возьмём какие-то естественные процессы в женском теле, то, разумеется, самой близкой к родам будет сексуальная жизнь (неотъемлемой частью, венцом и финалом которой роды и являются).

Допустим, у женщины что-то там не ладится: она не испытывает возбуждения или не получает оргазма, или ей где-то больно и неприятно, а может, партнёр её не удовлетворяет или требует чего-то выходящего за рамки её вкусов и пристрастий – то есть рассмотрим практически весь спектр проблем женской сексуальной жизни.

И прикинем: в какой доле случаев проблемы этой женщины лежат в чисто медицинской сфере? То есть требуют какой-либо операции или массированной терапии, когда в её организме что-то не приспособлено для секса: неправильно сложено или не так функционирует, неправильно выросло или наоборот не выросло, то есть чего-либо не хватает морфологически и анатомически. В каких случаях мы направим эту женщину именно к доктору, который станет её лечить? Правильно, в очень немногих. А всё остальное психология: психотерапия, снятие детских страхов и комплексов, работа с партнёром или его замена и т. д. и т. п. – то есть не относящееся к классической медицине в виде лечения конкретной физиологической патологии.

Мы подразумеваем, что всё связанное с человеческой сексуальностью (в том числе – и в первую очередь – роды) относится к сфере здоровья, а не медицины. Значит, при любых проблемах в голове, или в душé, или в предыдущем опыте, или с партнёром, помогать должна именно психология. Но уж никак не что-то из области отрезать/пришить/поставить капельницу/сделать укол/дать таблетку.

Уверена, что с родами похожая история – если не буквально, то крайне близко. Бóльшая часть родов портится «из головы»: из внешней обстановки, из психики, из того, какие вокруг люди и что они делают. И качественная акушерская помощь сродни тому, чтобы стать для женщины хорошим сексуальным партнёром: чувствовать её, понимать, какие слова ей нужны, какие действия, как внутренне расположить и расслабить. Неслучайно всегда рассказываю на лекциях, что родам, как любимому мужчине, нужно говорить «да», и хотеть их! Впрочем, это уже другая тема.

Коллектив «Мира Естественного Акушерства» представлял собой людей с развитой эмпатией. Все работали с большим интересом. Про каждую женщину на разборах родов рассказывалось с любовью и приязнью, даже если роды вышли плохими, и она истерила или капризничала: «Представляете, девочки, такое милое маленькое чудовище – обжиралась гамбургерами прямо в перерывах между схватками, а потом материлась и пиналась!»

На собраниях я сидела как счастливый ребёнок под рождественской ёлкой, увешанной подарками, – понимая, как мне повезло.

Глава 53

Про двух сестёр

Первая встреча. Ходила ко мне на курсы одна красивая, весёлая, глазастая девчонка.

Говорила, что обожает мужа, нарожает ему кучу детишек. Брызжущая позитивом, вдохновлённая беременностью и предстоящими родами. По опыту – такие вот, окситоциновые, отлично рожают. Бурлящая в них жизнь так и рвётся, так и плещется наружу!

Но увы: у неё оказалось тазовое предлежание, да ещё и крупный плод. Такое сочетание в роды не пускают, слишком велики риски. Кесарево, эх…

Но она не унывала ни секунды! Глаза сияют:

– Ничего, в следующий раз рожу! Сейчас роды с рубцом – это же нормально! И потом… Я так люблю своего мужа! У нас будет пятеро детей, вот увидите.

Вторая встреча. На вводной лекции очередного курса сразу обращаю внимание на необычную пару.

Женщина за шестьдесят, очень приятная, открытое лицо, живые глаза. С ней дочь. Красивая как… Если бы снимала кино, взяла бы её на роль Настасьи Филипповны в «Идиоте» или главной героини «Амока» Цвейга. Трагически прелестная, глубокие печальные глаза, шарм, интеллигентность. Совершенно завораживающая женщина, прекрасная в самом высоком смысле.

Знакомимся с группой. Когда доходим до них, начинает мама:

– Инна, мы давно вас знаем, слежу за вашей работой и восхищаюсь. Мне так близки все ваши идеи о естественном рождении! Лично я хорошо родила двух дочек. Конечно, тогда и лекарств-то «для родов» почти не было, и запускать их никому в голову не приходило, всё само начиналось. Нас просто оставляли в палатах, мы там в автономном режиме и рожали. А сегодня всё так исказилось, и я искала для дочерей людей и места, где бы им позволили родить как в природе. Младшая, Глаша, у вас уже занималась, но тазовое, крупный плод, кесарево. Ну вы её помните, наверное… (В этот момент мне становится стыдно, потому что изо всех сил стараюсь, но так и не могу вспомнить никакую Глашу! Правда, уже несколько лет прошло, да и в случае её кесарева решительно ничего необычного, чтобы остаться в памяти, – к сожалению, вполне рядовое событие.) Теперь вот старшую к вам привела, Улю. Она тоже наконец забеременела!

Так они и ходили вдвоём на все лекции. Ульяна слушала их очень внимательно, я видела, что она «пишет» внутри каждое слово – но ни разу даже не улыбнулась, хотя на курсах обычно звучит немало забавных историй (например, как одна беременная умудрилась потерять во влагалище чеснок).

Потом, на индивидуальном приёме – уже без мамы, наедине (весь час потихоньку любовалась Улей) узнаю её историю. Сорок лет. Поразилась – выглядит не старше тридцати. Умный и приятный собеседник, художница.

Спрашиваю, почему так поздно первая беременность – не могла? не хотела? Отвечает: «Я ждала любви». Прозвучало так, что мне с некоторой неловкостью вспомнилась бурная молодость, где «любили» столь часто…

Он встретился только в её тридцать шесть. Жили вместе, не расписываясь, она очень хотела ребёнка. А когда, к Ульяниному счастью, наступила беременность, он поставил её перед выбором: «Или я, или ребёнок – хочу, чтобы ты жила только для меня».

И добавила, глядя отстранённо, будто сквозь, что и сейчас его очень любит.

Ждём часа икс. Переживаю – каким образом её печаль проявится в родах, хватит ли окситоцина (чаще всего окситоциновая женщина – яркая, лучистая, звонкая, как Глаша).

Но, когда всё началось, меня заворожило состояние Ули в схватках. Она замирала и словно светилась изнутри. Я поняла, что ей сейчас не нужны ни какие-либо слова, ни моя акушерская помощь.

Казалось, что каждая волна схватки для неё как свидание, будто она наедине со своей любовью. И мне нужно только находиться рядом, невидимой поддержкой. Тихо, про себя, я удивлялась какому-то «другому» окситоцину… А как она была красива, не смогу описать!

Роды начались отлично. Дошли до потуг. А через несколько трудных часов стало очевидно, что и здесь ребёнок слишком крупный, чтобы пройти через мать.

Ульяна трудилась как… не знаю… ни одно адекватное сравнение не приходит в голову, потому что и в этих, измучивших её потугах она выглядела ослепительно прекрасно. Ни гримас, ни жалоб, ни страдания. Только свет. Она рожала часть своей любви.

Все старались помочь ей как умели. Я выходила порой, чтобы не показать своих – таких непрофессиональных – слёз…

Кесарево сечение. Но я знаю: она поняла самую суть рождения человека. Откуда он. Как это может проживаться внутри.

Она научилась рожать.

Третья встреча. Приходит на приём весёлая красивая женщина.

– Инна, вы меня помните? Я Глафира, мы несколько лет назад рожали. А потом с вами моя сестра рожала! У нас обеих кесарево.

Складывается пазл, всех вспомнила и связала!

Глаша счастлива: снова беременна от любимого мужа, полна сил и энергии рожать. В планах по-прежнему пятеро детей! За то время, что мы не виделись, ей сделали небольшую лапароскопическую операцию по удалению миомы. Готовимся к родам в наипозитивнейшем настрое.

Всё начинается с излития вод. Ожидаем схваток. Но их нет – ни через два часа, ни через десять, ни через сутки… Ни малейшего, даже самого незначительного напряжения в матке!

Роды с рубцом по протоколам, да и по практике при сутках безводного периода уходят на операцию. Собираемся. Глаша бодрится:

– Ничего! Сейчас и с двумя рубцами, и с тремя рожают… Следующего точно сама!

Открываем живот. Общий вздох, в исполнении доктора явно непечатный.

В рубце на матке – прореха порядка четырёх сантиметров, куда ребёнок предусмотрительно воткнул плечико, как бы залатав дырку. Там, где удаляли маленькую миому, ещё один рубец, круглый, как кратер. И ткань внутри него растянута до прозрачности, еле держится. В очередной раз поразил ум тела – не давало оно такой матке рожать: несколько сильных схваток, пара мощных сокращений, и в этих местах всё просто порвалось бы! И не факт, что успели бы добежать до операционной…

После извлечения ребёнка новый рубец появился на месте прежнего, а вот кратер даже не стали трогать – участок выглядел слишком уязвимым, да и сжался здорово после сокращения матки. Я спросила:

– Что скажете про будущие возможные роды?

Доктор глянул с недоумением:

– С таким кратером выносить хотя бы, какие уж там роды…

Глафира и сейчас счастлива, неизменно бодра и продолжает щедро генерировать окситоцин, озаряя своим сиянием всё вокруг. С нетерпением ждёт следующей беременности.

Ульяна так и осталась одна. Растит ребёнка, в котором воплотилась её первая и единственная земная любовь.

Глава 54

Закат семейного счастья как триггер профессионального роста

Обобщая – и закрывая – ту часть своей жизни, что провела с Владимиром Мишуковым, могу сказать: она состояла из двух примерно равных по длительности отрезков. Первый – большой, счастливый. Второй – такой же большой, но уже грустный. Когда преимущественно больно.

Конечно, к хорошему периоду относится рождение всех наших детей. Это стало нашей огромной совместной территорией, нашим общим счастьем.

Никого из детей мы не задумывали специально. Но каждой своей беременности я говорила «да!». И Володя говорил «да!». Мы никогда не обращали внимания ни на какие обстоятельства, материальные, жилищные и прочие условия. Признаться, никогда не понимала, почему считается, что человеку, имеющему хоть какую-то работу и доход, принципиально сложнее прокормить, предположим, троих детей вместо одного. Я этого как-то не заметила.

Да, возможно оттого, что Володя работал и нормально зарабатывал. А я была женой, за мужем. С удовольствием и радостью находилась дома с детьми – постоянно, без отпусков и выходных, крайне редко делая паузу в какой-то совершенно уже невыносимой усталости. Помощников у меня почти никогда не было.

Даже когда в отношениях наступал очередной кризис, я будто отвлекалась на очередную беременность. И мы опять жили, радовались, удивлялись – как же так?! Ну надо же, ребёнок! Каждый раз поражало: вот это да, ещё один человек!

Если первые роды меня, безусловно, тревожили, то во вторых я уже почти не боялась и почти не чувствовала боли – вернее того, что в родах таковой считается. Третьи роды, когда у нас появилась Варя, – вообще пустяки, какие-то полтора часа. Володя едва успел вымыть и наполнить ванну. Мне оставалось только залезть туда на двадцать-тридцать минут – и вот он, ребёнок!

Помню одно особенно яркое ощущение, когда перебралась из ванны на кровать. Лежу, и внутри меня всё ликует. Я вдруг осознала, что только что родила новую жизнь, таким образом сотворив нечто противоположное смерти, ответив этому страху. И если и не победила совсем, то полностью компенсировала, установила равновесие. Это ощущалось природным, настоящим, непридуманным.

Вот так наша жизнь снова окрашивалась и играла новым ребёнком, новыми заботами. И поэтому – не только, конечно, мы же любили друг друга – в целом жили хорошо. Невзирая на какие-то трудности. Несмотря на то что Володя (с моей, конечно, подачи) играл в нашей семье всеобъемлюще патриархальную, я бы даже сказала, патерналистскую роль. Говорил, к примеру: «Нет, ты не станешь этого делать! Туда ехать не надо, без этого обойдёшься!» – и спорь не спорь, а приходилось смиряться. Таким вот выступал абсолютным отцом-вседержителем.

С одной стороны, действительно заботливым. С другой – жёстким. Иногда, в каких-то моментах, – жестоким. Психологически, конечно, ни о каком насилии в плане рукоприкладства и прочего речи не шло. Я сразу, несмотря на свои мягкость и уступчивость, недвусмысленно обозначила: ничего подобного не потерплю, это приведёт к немедленному разрыву без оглядки на любые обстоятельства.

И такое существование казалось мне вполне органичным. Я – женщина, мама. Я люблю своих детей и счастлива заботиться о них. Ежедневно изливаю на них море нежности и любви. Володя – мужчина, отец. Он заботится о нас, трудится, зарабатывает, чтобы дети ни в чём не знали отказа, и гениально их фотографирует.

Со стороны мы выглядели образцовой семьёй. Все нами восхищались: какая у талантливого, успешного Володи многодетная, при этом стройная жена! В моём окружении все восхищались Володей: какой у тебя муж – интеллигентный, знаменитый, заботливый!

Но за этим крылась изнанка. Странное, необъяснимое и нелепое давление, когда приходилось, например, объяснять, что мне нужен лак для волос: начиналось с простой просьбы, переходящей в долгие уговоры, а заканчивалось чаще всего слезами.

– Нет, он тебе не нужен!

– Ну как так, если нужен…

– Я же сказал – нет!

Всегда было обидно и крайне унизительно. Причём касалось каких-то элементарных, повседневных мелочей, провоцируя постоянные конфликты. Но мы выруливали, выезжали.

Самый глубокий кризис случился перед рождением Платона, когда Володя болел.

К финалу беременности мы уже вплотную обсуждали развод. Правда, каким образом его чисто физически, с учётом всех обстоятельств, осуществить, оставалось совершенно непонятным. Но Володя, пребывая после больницы в глубочайшей депрессии, утверждал: все разведённые мужчины, с которыми он сталкивался, живут лучше. И оживают, когда разведутся.

Я ему верила, не было оснований не верить. И полагала, что после того, как рожу четвёртого ребёнка, Володя нас оставит. Отношения дошли до грани.

Но наш второй сын родился особенным. И муж, за что я ему благодарна, так же как во все мои предыдущие беременности и роды, которыми он восхищался, решил: наш особенный ребёнок – это здóрово, это чудо. И мы, как семья, воспряли, все очень изменились, став гораздо более мягкими. Стало очевидным – такое дитя, которое нужно только любить, приходит в мир, чтобы смягчить твою душу. Чтобы ты уже не мог позволить себе быть плохим, злым, жестоким.

И это меня возродило. Да, как ни удивительно: несмотря на одинокое детство, вечную травму от ненужности для собственной матери, которая до сих пор во мне сквозит, на разваливавшийся на глазах брак, рождение особого ребёнка меня не добило, а совсем наоборот.

Конечно, я жила довольно сложной – и физически, и морально – жизнью. Безумно уставала. Постоянно, в том числе во все беременности, таскала тяжёлые сумки, детей, коляски и прочее (архетип так называемого мужского поведения у Володи принципиально отсутствует: ни дверь открыть, ни руку подать; носить любые тяжести – всегда я, ну максимум пополам, на равных), заработала варикоз и серьёзные проблемы со спиной и осанкой.

Перед рождением младшего сына муж собирался уходить из семьи, а я пыталась как-то подготовиться к этому морально. И вдруг на таком, казалось бы, исключающем сколь-нибудь позитивное развитие событий фоне…

Осознание диагноза. Понимание, что у тебя на руках совершенно беззащитное, абсолютно уязвимое дитя. Никому в этом мире, кроме тебя, не нужное. И только ты будешь с ним – отныне и навсегда. И оно, в отличие от других детей, не вырастет и не уйдёт, останется с тобой. Потому что иначе мир выбросит его на помойку как некачественный продукт, отход.

Поначалу терзало чувство, будто я произвела на свет нечто негодное. Все женщины создают хороших, правильных, нормальных детей, и я неоднократно делала так же – и вдруг допустила сбой, выдав какой-то брак. Чувство странное и страшное: будто ты чем-то провинилась перед миром… Но потом, осознав полную ненужность Платона внешнему миру, я воспряла. Потому что осознала свою безусловную нужность Платону.

Младший сын сразу после рождения не выглядел ребёнком с явными признаками наличия лишней хромосомы. Но я всё уже понимала, хоть и не верила – отказывалась верить. Он родился недоношенным, нуждался в выхаживании, и через два дня нас выписали из роддома прямиком в больницу. Я после родов еле передвигалась на подгибающихся ногах, запредельно худая, совсем слабая – буквально качало на ходу. Но, конечно, ежедневно моталась в больницу, сидеть с Платоном.

Находилась там в окружении других мам – все такие несчастненькие, у всех детки долечивались после родов. Все между собой общались, утешали друг друга, говорили, что всё будет хорошо, все поправятся. И я знала, что так, скорее всего, и будет, они все выздоровеют. А такие дети, как Платон, не выздоравливают. И оттого не могла никому рассказать об этом. Потому что мне уж точно никто не скажет: да брось переживать, поправится! Знала, что он не поправится никогда. Но всё равно целую неделю ждала окончательных результатов генетической экспертизы.

Подтверждённый диагноз преподнесли максимально жестоким, откровенно изуверским образом – система в очередной раз с поразительным садизмом плюнула мне в лицо. Не знаю, конечно, как подобное происходит сейчас, но подозреваю, что вряд ли что-то принципиально изменилось. Я же приехала просто узнать: есть у сына лишняя хромосома или нет… Но вместо столь же простого ответа несколько докторов по очереди требовали рассказать весь мой анамнез чуть ли не с детства. Чем болела, какие операции делались и так далее.

Первый допрашивал меня от и до минут сорок:

– Хорошо, ждите.

Приходит другой, спрашиваю:

– Ну что, какой результат анализа?

Но нет, всё сначала – сколько лет, на что жалуюсь, как до этого дети рождались. Пряча глаза:

– Ждите.

Возвращается первый – теперь-то скажет? Нет, снова допрос… В конце четвёртого «сеанса» очередной доктор бросил на стол бумагу, которую в течение всей беседы старательно от меня закрывал:

– У вас синдром Дауна! Можете отказаться от ребёнка.

В перерывах этой иезуитской экзекуции читала Библию, с которой в ту пору не расставалась. От страха открывала наугад и выискивала какие-то спасительные слова. Перед тем как объявили диагноз, наткнулась в Евангелии от Луки: «И на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею».

И дальше всё вышло именно так. Рождение Платона меня невероятно окрылило, придало энергии. Вдруг ощутила, какая я сильная. Как много способна сделать, вынести, преодолеть.

Тогда я даже не могла сказать, что люблю этого ребёнка. Мне – как, думаю, и всем женщинам, родившим особых детей, – было страшно. Ощущение, что ты сделала что-то нехорошее, постыдное. Понимание, что никто не посочувствует – наоборот, брезгливо отвернутся: «Нет уж, твои и только твои проблемы!» Всё это отчего-то наполняло осознанием силы. Почему-то поняла, что могу – перенести, вытащить. И самое главное – могу не чувствовать себя несчастной.

Однажды прочла отличную статью о трёх путях матерей особенных детей. Первый – погрузиться в пожизненную депрессию. Второй – начать самоотверженно развивать этого ребёнка, доказывая всему миру: он такой же, как и все остальные, не хуже. А третий путь – просто быть счастливой. И я выбрала именно его. Осознала, обдумала, выдохнула и приняла решение: любить своего младшего сына.

Чувств к нему у меня тогда не было. Были ужас, горе, ощущение потери. Но зато в ответ на решение – не стать несчастной и любить своё дитя – ко мне пришли и чувства. Сначала проклюнулись, как маленькие зелёные ростки. Вытягивались, крепли, набирали силу. А потом расцвели.

Не стану рассказывать здесь о подробностях жизни с ребёнком с синдромом Дауна, моя книга не про него. Да и не вижу подобной необходимости – у каждого это своё, особенное: такое же особенное, как «солнечные» дети. Мы с его отцом делаем всё, чтобы он прожил свою жизнь – а никто не знает, сколько ему отпущено, – максимально расцвеченной, не серой, не унылой.

Рождение Платона на какой-то период исцелило наши отношения – у нас появилась общая цель. Сыну предстояло долгое лечение: требовались лекарства, длительная объёмная терапия, купирование сопутствующих основному диагнозу неврологических и соматических проблем. Много больниц и докторов, что поначалу нас сплотило.

Но потом всё равно стало ясно: те трещины, что зазмеились по фундаменту нашей семьи ещё до рождения младшего, никуда не делись – и залить, остановить их даже таким цементом нельзя. Некоторое время всё держалось на каком-то относительно стабильном и более или менее приемлемом уровне, но затем пошлó разваливаться дальше.

Володя чувствовал себя категорически не удовлетворённым жизнью. Ему надоела фотография; ремесло, приносившее и славу, и доход, перестало его радовать. Да и у меня в какой-то момент появилось отчётливое ощущение, что счастья в браке всё-таки нет. Долгие годы я прожила в иллюзии, что главное в моей жизни – семья. Но потом подошло к финальной точке, где всё обрубило.

К тому периоду я уже долго и много занималась беременными. Заработало сарафанное радио – учиться рожать ко мне приходили по рекомендации: знакомые подруг, подруги знакомых. Понимала, что уже очень много знаю про женское тело. Немало прочувствовала – прежде всего, конечно, на себе и во всех своих родах. Занимаясь с девочками индивидуально, придумала множество всяких примеров, опор и образов. И видела, что чаще всего (да почти всегда) мои рекомендации работают. Все, кого я учила, рожали легко. Ни одна потом не пришла и не сказала: знаешь, всё не так! Приходили и говорили: спасибо, все твои советы помогли.

Осознала, что хочу заниматься этим и дальше. А оттого, что возникла пустота в семье, образовалась энергия для внешнего мира. Ощутила, что её много и я хочу ею делиться. Спросила себя: от чего в данный момент испытываю самый большой кайф в жизни? И сама себе ответила: когда женщина, боящаяся родов, некоего демона (меня ждут ужасные роды, страшная пытка, преисподняя), рожает хорошо, и я радуюсь вместе с ней и за неё.

Поняла, что по степени радости, кайфа, удовлетворения сильнее этого нет ничего. И подумала: почему бы всё не углубить, не развить, не сделать серьёзнее? Вот тогда и возникло первое, пока робкое желание пойти учиться. Появились друзья-медики – в одной компании познакомилась с молодыми докторами. Поделилась с ними желанием получить образование, получила одобрение.

Поэтому моё обучение стало осознанным, взрослым – когда усваиваешь знания, чтобы потом использовать на практике. И каждая их частица не формальность, а важнейшие знания, которые потом приложишь к своему ремеслу.

Разумеется, приходилось непросто: дети-школьники, Платон, которого нужно было ежедневно возить на занятия в детский центр развития. К тому времени уже появилась, правда, няня, но с серьёзным (установленным Володей, чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась) ограничением по времени – три, максимум четыре часа в день. То есть в итоге я была полноценной домохозяйкой, которой выделялось лишь несколько часов для учёбы.

Наверное, отсюда у Володи и возникло ощущение, что я его оставила. Оттого, что до этого жила исключительно им и детьми и все мои интересы крутились вокруг семьи. А тут вдруг у жены появляется такая горячая «любовь на стороне»!

Сейчас уже, конечно, осознаю̀ природу подобного раздражения, основанного на примитивном и древнем как мир убеждении некоторых представителей сильного пола: мужчина занимается своей профессией, своим делом, а женщина должна заниматься только семьёй и домом. И любой шаг вправо-влево квалифицируется как побег со всеми вытекающими… А тогда я не понимала причин ревности и озлобленности мужа.

Теперь, когда Володя публично декларирует на первый взгляд кардинально противоположные воззрения, постоянно рассуждая в многочисленных интервью о «равносущностных» (придуманный лично им термин) отношениях, вспоминаю, как он всё время попрекал меня моей учёбой. Что бросила семью, хотя никого я, конечно, не бросала. И по-прежнему, возвращаясь домой, делала всё, что нужно.

Мы ещё жили вместе, но внутренне стали расходиться, окончательно отстраняясь друг от друга. Тем более что претензии насчёт моей учёбы и выбранного занятия со временем не утихали, приобретая всё более ожесточённый характер.

Однажды Володя, развивая тему моего «предательства» в том смысле, что его со мной больше ничего не держит, заодно обмолвился, что я исполнила мечту своей юности и стала медиком (я действительно собиралась в мединститут ещё после десятого). И что он тоже хочет осуществить юношескую мечту и всё-таки вернуться в актёрскую профессию, оставив фотографию – чего, в общем-то, успешно в итоге и добился.

Вряд ли нужно рассказывать здесь об актёрской карьере Владимира Мишукова: медиа полны подробностей стремительного взлёта на вершину популярности одного из признанных секс-символов российского кинематографа. А сопутствующее изменение его образа жизни – съёмки, кинофестивали, длительные отъезды – отдалили нас друг от друга совсем. Профессионально фотографировать Володя перестал. И постепенно каждый из нас погрузился в свою жизнь, в свои интересы.

К твёрдому пониманию, что надо разойтись, мы пришли ещё за три года до того, как наконец-то сделали это. Конечно, держали обстоятельства, держали дети: «У нас же особенный ребёнок!» Держали и меня, и его. Казалось, мы не можем развестись, как же так: много лет рядом, у нас дети, столько всего общего за плечами. Но постепенно жить вместе стало совсем плохо, а потом и невыносимо. Дом из семейного, тёплого и уютного очага превратился в место, куда не хочется возвращаться. Там перестало быть хорошо. Вообще.

Сейчас всё, что мы делаем сообща – максимально стараемся, чтобы наши дети жили хорошо, учились и развивались, обеспечиваем Платона всем необходимым, в том числе нянями и преподавателями. В качестве ответа на стандартный вопрос, как восприняли развод дети, приведу характерную деталь: старший сын и дочери уговаривали нас сделать это – до такой наглядно-невозможной степени из наших отношений ушло тепло.

Полагаю, что наш развод стал необходимым и правильным ещё и потому, что после него Володя действительно вырос как профессионал, и сейчас – бесспорная звезда если и не первой, то весьма близкой к тому величины. Да и я, освободившись от постоянного прессинга, могла больше не оглядываться на его мнение о моём выборе, не ощущать давления и осуждения – и состоялась в своей работе.

Наверное, наше главное совместное дело – родить детей и сделать это в любви – мы выполнили. За что и осталось Володю поблагодарить. Сказать спасибо своему второму мужу за то, что он помог мне реализоваться как маме. Из чего наверняка выросла и моя профессия: в этом браке я научилась любить детей и научилась их рожать.

А насчёт остального рассудит жизнь.

Глава 55

Про эстрогены и религию

Пара на приёме – красивые… Чистые, будто отмытые дождём, практически иконописные лица. Нежная кожа, длинные ресницы. Она с толстой пшеничной косой, у него кудрявая бородка. Ей двадцать два, ему двадцать восемь. И такие они тихие. Словно подсвеченные изнутри.

У девушки с внешностью юной Моники Беллуччи удивляет несовременное имя – Евфросиния. Но удивляет ненадолго:

– Я студентка Свято-Даниловского богословского университета.

– Я преподаватель Свято-Даниловского богословского университета.

У обоих родители священнослужители. У её мамы девять детей. Обвенчались (то, что девственниками, даже уточнять ни к чему) и провели вместе всего одну ночь… Потом Великий пост, интим как плотское наслаждение исключается, потом узнали о беременности. Дальше тоже нельзя. Почему? Не обсуждается. Беременной пристало думать только о высоком!

Глядя на них, таких непорочных, почти святых, я, невольно пробежав мысленно свою жизнь, вдруг ощутила себя великой грешницей! Спасало одно – давнее обучение в библейской школе и знание Библии. Понимала, о чём они говорят и что имеют в виду.

Анамнез: молодая, совершенно здоровая женщина, один-единственный сексуальный контакт, абсолютно нормальное развитие беременности и прекрасная наследственность. Евфросиния (конечно же, в честь святой) упомянула, что мама ей говорила: «Главное в родах – искренне, с верой в сердце сказать “Господи помилуй”, и всё будет хорошо».

Факт: женщины, имеющие опыт транса (медитации, молитвы, даже курения марихуаны), практику погружения в иное состояние сознания, как правило, быстро улавливают и родовой транс, свободно ныряя в гормональный поток глубинных, древних структур мозга. И я полагала, что Евфросиния, проведя всю жизнь в микромире церкви, легко и естественно примет мамину модель («Господи помилуй! Пусть всё будет хорошо!»), точно так же улетев в идеальные роды: все составляющие налицо.

Но не рожает девочка ни в сорок, ни в сорок одну, ни в сорок две недели. Ждём, держим руку на пульсе, мониторим.

В сорок две недели и три дня начинаются схватки. Я на родах в другом роддоме. Домой к Евфросинии едет заменная акушерка (очень опытная, по стажу раза в два круче меня). Смотрит состояние шейки, степень раскрытия и каким-то слишком ласковым голосом сообщает мне:

– Не волнуйся, ты успеешь!

Недоумеваю – о чём это она?! У Евфросинии схватки уже каждые пять минут, а я ещё даже не закончила другие роды…

Акушерка уходит, дав указание: будет совсем невмоготу – в роддом. Им и правда вскоре стало невмоготу, собрались и поехали. Я к тому времени, не спав уже не помню сколько, тоже подтянулась.

Доктор проверяет раскрытие: «Надень перчатку, оцени сама». После шестого подряд часа схваток шейка матки на ощупь – туго завязанный узел! Готовая к родам шейка свободно пропускает два пальца, ну или один уж как минимум. А тут и зубочистки не вставить… И ещё нужно упомянуть один весьма принципиальный, я бы даже сказала, определяющий момент: шейка готовится эстрогенами, гормонами женской сексуальности.

Ободряем девочку (про себя грустя):

– Нормально! Наберись сил, нам ещё долго.

Потянулись изнурительные часы схваток…

И вот после суток (!) шейка пропускает два пальца. То есть в состоянии, с которого роды обычно только начинаются… Все жутко вымотаны. И Евфросиния (великая терпеливица, ни одной жалобы), и муж, искренне и с любовью помогающий, и я – уже буквально падающая с ног после вторых родов подряд. Но мы только в самом начале! Доктор говорит:

– На вас на всех лица нет, нужно обезболиться и поспать!

И ни у кого нет возражений. Три бледных, обессиленных, ужасно уставших человека.

Евфросиния после анестезии мгновенно засыпает, муж на кресле-мешке – тоже, меня доктор отправляет в свой кабинет на кушетку с напутствием «часа четыре твои», а сама обещает периодически заходить и следить за ситуацией. Сон. Недлинный, но хоть что-то!

Отходит эпидуральная анестезия, открывается второе дыхание. Ещё десять часов рожаем, действующие лица – герои, и это чистая правда. Никто не ноет, палата наполнена молитвами и надеждой.

И вот оно, полное раскрытие, наконец-то… Только потужиться – и родить! Но нет, не опускается ребёнок в костный таз – уже слишком большой и очень плотные кости черепа из-за срока, превышающего норму. Несколько часов потуг, ещё одно обезболивание, чтобы дифференцировать слабость родовой деятельности и клинически узкий таз. И всё. Операционная.

Ребёнок прекрасный, недолго лежит на груди мамы, потом её зашивают, а мы перемещаемся в родовую палату, где новорождённая лежит уже на груди отца. Так называемое мягкое кесарево, когда соблюдаются все возможные составляющие естественных родов.

Он спрашивает:

– Почему? Что она делала не так? Что я сделал не так? За что?

Не знаю ответа. Говорю честно, так, как вижу сама:

– Иногда нечто в нашей жизни происходит не за что-то, а для чего-то. Для изменений, для откровений, для умения принимать.

Он, кажется, меня понимает…

Потом обсуждаем с доктором. Сходимся на том, что мы молодцы, выжали из сложившейся ситуации максимум. Довели девочку до полного раскрытия без всякой лишней химии: значит, её организм, её мозг, как бы записал программу родов. И вторые, несмотря на рубец, она родит, скорее всего, легко и быстро.

Мы ободряли друг друга тем, что выдержали этот непростой марафон с отличными, с учётом всех условий, результатами: здоровый ребёнок, только появившийся из немного другого отверстия, плюс женщина, прожившая роды со всеми их гормональными составляющими. Разошлись с ощущением – сделали всё, что могли.

Через месяц в роддом поступила жалоба: «Меня жестоко обманули! Мучили двое суток, прежде чем сделать кесарево! Никогда не порекомендую этого доктора и эту акушерку, никому! Мама говорила, что нужно просто молиться. Обманули, не сказав заранее, что у меня узкий таз. Роды – это ужасно!»

Володя тогда, помнится, прокомментировал: «Какой печальный приговор выносит религия сексу – решительное нет…»

Искренне надеюсь, что сейчас у Евфросинии прибавилось как минимум трое детей. И родились они легко.

А вспоминать её буду как юную и прекрасную Монику Беллуччи.

Глава 56

Бракованная лампа Аладдина и первые успехи незадачливого медика

Несмотря на то что акушерки «Мира Естественного Акушерства» приняли меня холодно, я всё равно ими восхищалась. Искренне считала всех крутыми профессионалами и каждой говорила хорошее, не обращая внимания на их отношение к себе – да, чисто по-человечески обидно и неприятно, но я никогда не смешивала это с рабочими моментами.

Курсы подготовки к родам в МЕА были обязательной программой, включённой в гораздо более обширные общие курсы. Из-за огромного количества тем занятий и групп тоже набиралось очень много – ежедневные утренняя и вечерняя, а порой из-за перегруза к ним добавлялась и дневная, то есть в день могло образоваться три группы, каждая по три часа. Каждая акушерка вела несколько групп. Стала вести и я, и мной начали интересоваться в смысле сопровождения родов.

На первом же самостоятельно проведённом приёме приключилась очередная трагикомическая история.

Я же так хотела стать доктором, носить белый халат и помогать людям! Ещё со школьных времён мечтая поступить в медицинский… И вот мне выдают ключ от кабинета. Мне! Ключ! От кабинета, где я – я, а не кто-нибудь другой – проведу самый настоящий приём! Мечты сбываются!

Получая ключ, представляла: вот сейчас войду в кабинет на первом этаже старинного здания в Денежном переулке (МЕА в те времена целиком занимал классический особняк в самом центре Москвы), сяду за стол, дождусь стука в дверь и скажу: «Заходите! Здравствуйте, слушаю вас».

Всё это наполняло искренним детским восторгом, ощущением, что играю во всамделишного врача – но теперь уже серьёзно, по-настоящему. Открыв солидным, увесистым ключом массивную дверь, вошла в кабинет и торжественно облачилась в белый халат, оставшийся ещё с колледжа. Села, чинно сложила ладони, а внутри всё ликует: я – медик!

Приходит пара, оказавшаяся дальними знакомыми моих приятелей – через какие-то десятые руки узнали, что я теперь акушерка «в законе», и записались ко мне. Расспрашиваю их, собираю анамнез, говорим о предыдущих родах и какими они представляют будущие. В общем, сижу и делаю всяческие правильные вещи. В том числе постоянно смотрю на них, в упор не замечая, что в течение всего приёма продолжительностью больше часа в кабинете горит синяя бактерицидная лампа. Которую мне и в голову не пришло выключить – да что там, я на фоне своей щенячьей эйфории вряд ли вообще её заметила.

По завершении приёма поехала домой и легла спать. А посреди ночи проснулась от жуткой рези в глазах, будто в них насыпали толчёного стекла. Пытаясь промывать холодной водой, смотрела в зеркало и понимала, что себя не вижу – только расплывчатые контуры, смутные очертания, какие-то цветные пятна. Не вижу своего лица, глаз, откуда непрерывным потоком льются жгучие слёзы, причиняя невыносимую боль.

Страшно было невероятно, как никогда в жизни. В тот момент осознала, что такое потеря зрения и трагедию людей, проходящих через нечто подобное. Никаких логических связей с тем, что сидела под лампой, я провести не могла. Стала звонить в скорую и рыдать в трубку: «Кажется, я слепну!»

Перенаправили на глазную скорую – оказывается, есть и такая. И когда начала описывать профильным специалистам свои симптомы, на том конце трубки первым делом спросили: «А нет ли у вас ожога роговицы от бактерицидной лампы?» Вот тут до меня наконец дошло, что я, впав в некоторую экзальтацию и оттого будучи не вполне сконцентрированной, даже не посмотрела на оборудование помещения медицинского назначения. Хотя любой медик, входя в пустой кабинет, должен обратить внимание, работает ли кварц.

Дальше в таком же полуслепом состоянии ездила в Институт Гельмгольца, где мне назначали лечение. Несколько дней я прожила почти без зрения. Глаза очень болели, и только какие-то капли приносили облегчение, немного улучшая ситуацию. В придачу страшно волновалась за свою беременную – она ведь точно так же просидела всё это время под лампой! И от моего приёма у неё останется осадок, что после него такая фигня приключилась, и я в этом виновата… Но всё обошлось: оба сидели к лампе спиной, которая как раз между них на меня и светила, а вредит только прямое воздействие ультрафиолетового излучения на глаза.

В МЕА своего рода знаковым считался порог в виде пяти контрактов за месяц: если рожаешь столько, выходишь на новый уровень, в том числе и по зарплате. Пять контрактов у меня сложилось на третий месяц работы, и меньше уже никогда не бывало. Так что я быстро «пошла в рост».

На что некоторые акушерки довольно ревниво реагировали, порой пытаясь с той или иной степенью прозрачности (а то и прямым текстом) намекнуть, что я, мол, зелёная ещё. Но я этого не стеснялась. Спокойно звонила более опытным коллегам, когда не знала, что делать в родах, и честно говорила: «Помогите, давайте разберём». Всегда без каких-либо душевных терзаний и попыток что-то кому-то доказать держала дистанцию: да, я начинающая, да, я ученица и готова слушать и слушаться. Честно – не знаю, почему звучала нота соперничества. У них тоже всегда заключалось немало договоров на сопровождение, я никого не обделяла, клиентов не перетягивала, более того – в отличие от коллег охотно делилась, отдавая свои контракты.

Но это так, мелкие штрихи к общему портрету. В главном – как считала всех профессионалами, хорошими акушерками, особенно в то время, так и считаю. Думаю, что все выполняли тогда прекрасную работу, являясь своего рода декабристами родильного дела. И в переходный период от полностью домашних родов как протеста против системы к цивилизованному взаимодействию в виде проекта «Домашние роды в роддоме» полагаю их лучшими, кто на тот момент был к этому способен.

Я гордилась тем, что работаю в «Мире Естественного Акушерства». Очень радовалась своей работе, заменяла коллег на всех занятиях, когда меня просили помочь. Иногда, читая в день по три лекции, говорила по девять-десять часов подряд и потом, приходя домой, еле ворочала языком.

Роды стали для меня настоящей отдушиной, помогли выбраться из душевного кризиса. Но и чуть не погубили: я с головой ушла в работу, вкалывала как безумная, по несколько суток не спала и почти не ела. Вместо этого пахала, пахала и пахала.

Услышала однажды от роддомовской акушерки: «Как же я всё это ненавижу…» Чуть оправившись от потрясения – ведь все, кого я знала в индивидуальном акушерстве, шли в профессию по любви, – попыталась выяснить, как же так, но объяснений услышала немного:

– Работа в системе не оставляет места человеческому – день за днём одно и то же. Рано или поздно тупеешь, выдыхаешься, перестаёшь кого-то любить, если не сказать наоборот. Гораздо честнее уйти в приёмное и писать там бумажки.

Только мне не верилось. Как можно не хотеть принимать роды? Искренне считала и продолжаю считать свою профессию одной из лучших на свете. Но потом поняла кое-что ещё – хотя непосредственно в официальном родовспоможении не работала ни дня, будучи в попутной лодочке проекта «Домашние роды в роддоме».

Когда начинала, хотелось принять много-много родов. Разных – простых и сложных, длинных и стремительных, хотелось черпать опыт не чайной ложкой, а столовой, а ещё лучше – половником, нагоняя и компенсируя то время, что сидела дома и растила детей.

И мироздание откликнулось: не только я хотела вести беременных, но и беременные захотели рожать со мной – к счастью, это оказалось взаимным. Работа повалила. Я ездила с одних родов на другие, порой не высыпаясь неделями. Трудилась во всех роддомах, где только имелась возможность. Это были несколько лет массированного набора опыта и проживания всяких разных ситуаций. Когда не знала, что делать, – звонила более опытным коллегам, советовалась и пахала дальше.

И вот однажды (как теперь понимаю, очень даже закономерно) сложился какой-то совершенно безумный октябрь. Несколько сентябрьских родов задержались, а несколько ноябрьских, наоборот, поспешили раньше. При этом все октябрьские родили в положенные сроки. В итоге приняла двадцать пять родов за тридцать дней.

Спала ли я в тот месяц? Не помню. Провела на родах буквально всё своё время за исключением каких-то чисто физиологических моментов – что в один прекрасный день (вернее ночь) кончилось гипертоническим кризом. Но остаться дома, как я тогда думала, возможности не было: ради меня и конкретного доктора девочка с рубцом на матке специально приехала из Астрахани и месяц снимала квартиру в Москве, чтобы попытаться родить самой.

Когда она вступила в роды, я не спала уже не знаю сколько. Но меня подняло и погнало чувство ответственности, ведь я не могла ей сказать: «Знаешь, что-то я не выспалась, давай без меня». Казалось несоизмеримым. И я из последних сил оторвала себя от кровати, куда всего полчаса назад рухнула после нескольких суток без сна, и на последнем (из)дыхании поехала к ней.

Накрыло прямо в роддоме – стало без дураков, по-настоящему плохо.

Когда оклемалась, получила строжайший выговор от нашей няни. Она на чём свет стоит ругалась, что я себя не жалею, а я всё пыталась объяснить про девочку с рубцом. Услышав в ответ:

– Ну вот представь, что ты скончалась на её родах. И что, она на могилку твою ходить будет? Вспоминать тебя? Говорить – моя акушерка умерла ради меня? Или, может, о детях твоих станет заботиться?

Меня это, конечно, здорово отрезвило. Увы, синдром брошенного ребёнка наложил на меня странный отпечаток. Будучи никогда никому не нужной, я всегда остро, даже патологически ощущала: если я кому-то необходима (действительно или только на словах, не всегда способна понять разницу), то готова отдать себя всю, без остатка.

Моё безоглядное служение человечеству в течение того безумного месяца обернулось тем, что называют выгоранием. Устала не только физически. Почувствовала на своей шкуре, как могут раздражать все беременные на лекциях, приёмах, в роддомах. С ужасом представляла, что опять позвонят ночью. Не хотелось отвечать ни на один вопрос на тему родов. Даже на улице, если попадался на глаза беременный живот, хотелось отвести взгляд.

Не раз спрашивала себя: что происходит, почему? Разлюбила это? Изменилась? Но ответ всё время звучал одинаково:

– А вот безо всяких объяснений, просто не хочу, и всё! И даже отвечать на вопрос «почему?» тоже не хочу. Внутри меня – пусто.

Уехала за город, раздав все роды коллегам. Две недели совсем не работала и ещё в течение двух месяцев – очень редко. Но всё равно долго не решалась выключить на ночь телефон. В первый же вечер моего «отпуска», конечно, позвонила рожающая. И я буквально заставляла язык и губы складывать такие простые, но почти невозможные в ту пору для меня слова: «Звони замене, я не в Москве, не могу приехать».

Наверное, с точки зрения обычного, нормального человека всё это выглядит болезненно. Как-то один прекрасный гомеопат сказал мне: «Все призванные служить – люди травмы». Но тот октябрь меня серьёзно напугал, я поняла: нужно выстраивать барьеры, фильтры.

Есть у меня такая проблема – не чувствовать границ своего ресурса. Подруга говорила, что люди, как правило, живут примерно так: остаётся заряд батареи процентов десять – и человек понимает, что всё, мало, он скоро истощится до нуля, и потому вовремя останавливается. А у меня сигнальная лампа загорается только когда тело уже кричит: «SOS, ты скоро умрёшь!» – и отключает все функции, кроме жизненно необходимых. И тогда мой организм мне сказал: «Всё, ты на краю пропасти. Случится ещё одна перегрузка, без разницы ради кого – ты не выживешь». Пришлось научиться себя беречь.

Но в период начала работы я хапала всё, до чего могла дотянуться, как полностью неудовлетворённый кадавр из «Понедельник начинается в субботу» Стругацких. Только не из жадности, а из чистого любопытства и восторга: я нужна людям, я им нравлюсь, я им помогаю. Подавляющее большинство родов, которые я принимала, получались хорошими.

К концу моей работы в МЕА подвели статистику: у меня оказался самый низкий процент кесаревых сечений, применений эпидуральной анестезии и прочих вмешательств. И вовсе не потому, что я какая-то воинственная фурия в полном боевом облачении, которая, зловеще помахивая секирой, говорит доктору: «Кесарево?! Да ни за что!» или женщине: «Никогда не позволю тебе сделать эпидуральную!» Я всего лишь искренне старалась так всё расставить по своим местам в голове у беременной, чтобы ей самой этого не хотелось.

Так что в «Мире Естественного Акушерства» я из стажёра стремительно выросла в полноценного работника. И очень благодарна руководителю центра, которая всегда меня поддерживала и делала только хорошее. От неё я никогда не ощущала ни ревности, ни зависти, она всегда меня ценила и ни в чём не притесняла.

Некоторые акушерки предъявляли ей претензии, когда просили повышения выплат за роды и получали отказы. Я же ничего никогда не просила. Она сама постоянно шла мне навстречу, всё время говорила о некоторой моей уникальности, умении заводить аудиторию и искренне любить то, о чём рассказываю.

В том числе благодаря ей я поняла, что лекции в частности и обучение умению рожать вообще – отдельный вид моего акушерского творчества. Потому что овладение искусством родов гораздо важнее физиологической стороны процесса, в котором всё равно работает тело. И в идеале оно сработает и без акушерки, и вообще без кого-либо. Для того, чтобы родить ребёнка (именно родить, как положено природой), женщине никто не нужен, она делает это сама. Правильно научившись, можно родить и в тамбуре электрички – если понять, что делать с тем, что в родах считается болью. На этом я всегда стояла и стою: самое важное в родах – подготовка к ним.

Если женщина не могла попасть на лекции, я занималась с ней индивидуально. И бесконечно готовила на часовых приёмах, чтобы хоть что-то успеть рассказать о самом главном. Мои приёмные дни, приходившиеся на понедельник и пятницу, всегда оказывались полностью забитыми, я еле успевала перекусить – а всё остальное время говорила, говорила и говорила.

И через некоторое время вошла в число ведущих сотрудников «Мира Естественного Акушерства», наряду с некоторыми наиболее опытными коллегами получив категорию акушерки-наставника.

Глава 57

Про клоунов и невыносимую лёгкость родов

Когда я увидела её в первый раз, единственной необычной чертой показалась странная, какая-то немолодёжная причёска. Будто совсем уже взрослая женщина пышно взбила шевелюру, уложила волосок к волоску и обильно залила лаком – смотрелось не совсем естественно. Во всём остальном девушка выглядела очень хорошенькой: сияющие глаза (возможно, чересчур ярко накрашенные), прекрасная улыбка, аккуратный носик, светлая и милая.

О своём курсе я тогда даже не задумывалась, только начинала активно работать и вела общие занятия в «Мире Естественного Акушерства».

Так что поначалу я её и не запомнила: обычная девушка, только с немного странной причёской. А вот когда выяснилось, что она собирается рожать именно со мной, и дошло до сбора анамнеза, тут-то я и обалдела. И дальше только и делала, что беспрерывно удивлялась, изо всех сил стараясь не подавать виду, насколько ошеломляет меня её история.

Первым делом Полина сообщила:

– Имейте в виду, я совершенно лысая.

Выходит, странность причёски объяснялась тем, что на голове у неё парик – наверное, не вполне качественный, раз производил такое впечатление.

– Совсем лысая, ни единого волоска. Ресницы наклеены, брови нарисованы. Мне исполнилось двадцать три года, училась в театральном институте. Очень нервничала во время сессии, не досыпала, почти не ела. Казалось невероятно важным сыграть какие-то студенческие этюды, отрывки, спектакли – настолько, что всё прочее осталось где-то на периферии жизни. А основное, главное происходит здесь и сейчас: все эти пьесы, бесконечные репетиции…

Как знакомо! После учёбы в ГИТИСе отлично понимала молодых женщин, которые долго старались поступить в театральный и наконец прорвались, а дальше живут в постоянном опасении – если что-то пойдёт не так, то отчислят. И всё это действительно сопровождается непрерывным нервным напряжением.

Встав однажды утром с кровати, Полина увидела, что все волосы, росшие на её теле, остались на постельном белье. Все до единого – одномоментно произошла тотальная алопеция, то есть абсолютно полное выпадение волос. Какой-то необычайно мощный гормональный сбой, обширный стресс, который из глубин мозга добрался до эпидермиса и целиком сбросил с него волосяной покров. А Полина стояла и смотрела на то, что лежало на кровати… Страшно такое представить.

Потянулись годы лечения. Борьба с подобного рода заболеваниями всегда сопровождается усиленной гормональной терапией. Не знаю нюансов лечения тотальной алопеции, но помню рассказ Полины.

Ей назначали разные гормоны. Меняли, убирали, добавляли, пробовали во всяких вариантах и сочетаниях. Но ничего не получалось – ни одного признака, даже намёка на то, что волосы снова начнут расти. А жизнь Полины превратилась в форменный кошмар, потому что любое гормональное лечение переносится крайне тяжело.

Она месяцами не спала, потом сильно поправлялась. Потом её била дрожь, потом бешено прыгало сердце. Она существовала то в сильнейшей тревоге, то в беспрерывной повышенной потливости. Всё время переживала дико некомфортные состояния, но волосы никак не возвращались.

И после четырёх лет такой агрессивной терапии Полина устала.

Сказала мне: «Однажды поняла: когда не лечусь и не употребляю никаких лекарств – да, пусть лысая, но хотя бы нормально воспринимаю мир. Могу радоваться, спать, нормально есть, дышать, заниматься спортом. А если лечусь, пытаясь вытащить волосы обратно – вот тут жизнь в обычном, нормальном значении этого слова заканчивается».

С трудом представляю, как молодая женщина переживала подобные глубоко негативные события. У каждого есть в жизни своя «чашка боли». Чашка Полины вышла вот такой.

В один прекрасный день наступил момент перелома, когда она решилась больше не лечиться, а искать в жизни другие смыслы – и нашла их. Они с подругой, тоже актрисой, открыли собственное дело: примерили на себя амплуа клоунов и сами, без чьей-либо помощи, придумали и запустили шоу для детей.

Лысой женщине работать клоуном прекрасно: парик, грим, никому и в голову не придёт оценивать, какая ты в реальности. Всё получилось настолько живым, задорным и так здорово пошлó, что они стали пользоваться нешуточной популярностью. Шоу поставили действительно талантливо, девушки были нарасхват, и Полина наконец обрела новый смысл жизни.

Но чашку осушили не до конца: неожиданно заболела подруга, и рак сожрал её меньше чем за год. Полина снова осталась в пустоте, снова провалилась в глубочайшую яму. И ещё раз выбралась из неё, опять решила стать счастливой – несмотря ни на что. Каждый день она надевает парик, приклеивает ресницы, рисует брови и живёт!

Её бьющая через край позитивная энергия, радостное выражение лица, сияющие глаза не оставляли никакого сомнения, что Полина действительно живёт полноценно, на всю катушку. Неудивительно, что она со всеми своими особенностями встретила мужчину – в отличие от многих красивых и здоровых, которые почему-то никого не могут себе найти. Познакомившись с ним, я увидела, что он воспринимает и любит Полину такой, какая она есть, – и в этом нет ни капли снисхождения или жалости.

Беременность Полины стала новым витком хождения по мукам (то есть докторам) и выслушивания всяческих страшилок про здоровье: серьёзно искажённый предыдущим лечением гормональный фон во многом, разумеется, не соответствовал норме. Врачи говорили, что при таких особенностях выносить ребёнка скорее всего не судьба. Предрекали и пороки развития плода, и принципиальную невозможность нормального течения беременности, и много чего ещё.

Так что вместо наслаждения жизнью и самым здоровым процессом в ней Полине пришлось всю беременность бороться с ужасами медицины, которая её предостерегала и запугивала. Но в отличие от большинства обычных беременных рождение ребёнка имело для девушки совсем другую ценность: доказать миру свою нужность, осмысленность. Свою, в конце концов, нормальность.

Когда Полина пришла ко мне, да ещё с намерением родить естественно, я стала звонить по роддомам, где тогда работали с МЕА, и лично предлагать её докторам на контракт. Вникнув в ситуацию, все как один отвечали: «О нет, такую не возьму, да и тебе не советую!» В то время контракты заключались через страховую компанию, которая отвечала за возможные родовые и послеродовые осложнения, и потому брали на индивидуальное сопровождение только условно здоровых женщин без чего-либо явно криминального в анамнезе. Куда Полина со своими диагнозами, как понимаете, не вписывалась в принципе. Максимум, что сумели – заключить договор без конкретного доктора, то есть на дежурную бригаду.

Перед родами ей вдогонку заявили в женской консультации: возможно, оттого, что она гормонально вся такая неправильная, схватки даже и не начнутся – а если вдруг это всё-таки произойдёт, то нормальных родов, скорее всего, не случится и придётся делать операцию. В общем, успокоили, поддержали и подбодрили – в строгом соответствии с акушерскими учебниками. У нас ведь не только суд самый гуманный в мире, но и медицина!

И вот мы встречаемся с Полиной на родах – без парика, без ресниц, без бровей, такой как есть.

Каждая схватка была для неё истинным праздником и сопровождалась настоящей радостью. На лице читалось торжество. Ни страданий, ни жалости к себе, ни малейшего ощущения, что происходит нечто ужасное. После каждой схватки она будто поднимала знамя над очередным завоёванным рубежом!

Энергия её родов виделась абсолютно другой, кардинально отличной от стандартных, где женщина страдает и жалеет себя, несчастную. Полина радовалась самому факту, что роды просто наступили и идут, что есть схватки, на которые ей практически не давали шансов. Наполнялась потрясающим светом одержанной победы.

И её роды шли не то что легко и красиво – возникало ощущение, что это вообще не роды! Казалось, будто только что завоевавший золотую медаль спортсмен, от которого никто не ждал успеха, летящим шагом завершает почётный круг, а переполненные трибуны аплодируют его триумфу. Она чувствовала себя победителем. А я смотрела на ликующую роженицу и думала: ну как же так?

У неё точно такие же схватки, как у всех остальных. В её организме происходит всё то же самое. Почему в палате не ощущается атмосферы боли и страданий? Уж не говоря о впечатлении пыточной, как иногда случалось в родильных боксах до эпохи эпидуральной анестезии, где женщины истошно орали и ломали кровати.

Тут же идёт аналогичный процесс – при этом сияющее лицо, блестящие глаза, явно наслаждающийся происходящим муж в торжественно-радостном настроении. Их общая победа! Полина родила – даже не родила, а легко, без напряжения выдохнула – хорошенькую, здоровенькую, волосатенькую девочку.

Это случилось в период моих активных наблюдений и размышлений на тему, у кого и почему складываются лёгкие роды.

В родовом процессе мало объективности. Это прежде всего восприятие, то, что ты имеешь к тому моменту в своей голове.

Наверное, можно сравнить вот с чем. Живёт человек – достойно, сыто и расслабленно – в какой-нибудь, предположим, Испании, на берегу ласкового моря под неизменно ясным небом. И приехал он, предположим, в серый лондонский смог, под серый лондонский дождь, в серую лондонскую сырость. Что скажет человек из солнечной Испании? «Фу, как здесь мрачно и серо… Я в депрессии!»

А вот другой человек, который отбывал заключение на Колыме по какой-нибудь политической статье, или терпел пятидесятиградусную стужу в Норильске, или строил Беломорканал, и всех его близких репрессировали как членов семьи врага народа. И вдруг он оказался в том же сером Лондоне: вечные плюс пятнадцать, моросящий дождик, туман. Красные телефонные будки, двухэтажные автобусы, уровень жизни, права человека. Чем покажется ему Лондон? Наверное, раем. Лучшим местом на земле!

Не собираюсь утверждать, что для того, чтобы хорошо родить, обязательно нужно пройти через испытания. Я хочу сказать: если женщина через них проходит, меняется прежде всего её отношение к родам.

Боль, патология, медицина, ужас и страдание не там, где рождается новый человек. Всё это там, где болезни, травмы, несчастные случаи, аварии и катастрофы. Где бьют и насилуют, стреляют и калечат.

В чём же разность восприятия? В уме.

Лёгкие роды создаются именно там.

Глава 58

Конференции Мишеля Одена

Первый раз я прочла Мишеля Одена (а именно «Кесарево сечение: безопасный выход или угроза будущему?»), уже имея четверых детей.

И испытала абсолютный шок. До этого я находилась в полной уверенности: всё, что сама прочувствовала в родах, что нашла и практиковала как взаимодействие со своим телом – более того, не только своим, но и с телами других женщин, – можно испытать и узнать только на себе, интуитивно, опытным путём! Но оказалось, что всё описано в книге. Причём мужчиной. Причём уже давно.

Ощущение чуда – я познаю это своим женским телом, а мужчина, наблюдая, доходит умом – меня поразило. Впрочем, удивляет до сих пор. Наверное, это можно сравнить с тем, как молодая женщина подробно описала бы реакции тела старика в процессе осуществления его половой функции… Полагаю, нужно необычайно много с этим работать, чтобы передать достоверно, со знанием дела. То, как пожилой мужчина пишет, что проживает женщина, самка в процессе родов, оказалось завораживающим и удивительным. Поэтому, конечно, поехать на конференцию и посмотреть на живого, настоящего Одена вблизи, пообщаться с ним представлялось мне чем-то невероятным, каким-то счастьем.

Первые две конференции, которые я посетила, проводились в Лондоне. Само собой, увидеть Англию и её столицу тоже было очень интересно.

Конференции тогда устраивались в основном для индивидуальных акушерок и доул – доктора ездили очень редко, в основном капитально вовлечённые и заинтересованные. Поездку организовала семейная пара, Вероника и Илья Назаровы – эксклюзивные переводчики и издатели Одена в России.

Когда я увидела Мишеля, наглядно ощутила уникальную черту всех великих людей: прежде всего не в уровне достижений, а в человеческом плане. Оден здоровался и говорил с каждым владеющим английским (даже совсем немного, вроде меня), смотрел и общался так, будто на этой конференции ждал именно тебя, будто ты его самая главная радость.

Мне, выросшей без отца, такое внимание и включение были вдвойне приятны. Когда тебе смотрят в глаза, слушают твой невнятный английский лепет (или терпеливо дожидаются перевода) и реагируют так, словно то, что ты сейчас говоришь, самое важное… Так же меня очаровала и верная спутница и помощница Мишеля – Лилиана Ламмерс. Наверное, в интернете много чего можно найти про этих замечательных людей, я же расскажу свои впечатления.

Лилиана, если не ошибаюсь, была роженицей у Одена, когда он ещё широко практиковал в качестве акушера-гинеколога. Муж, семья, четверо детей. А после развода, когда Ламмерс целиком посвятила себя родам других женщин, стала доулой, то есть помощницей в родах, не акушеркой. Вообще доулы не имеют права принимать роды и в принципе производить какие-либо физические манипуляции. Но думаю, что Лилиана явно принимала домашние, и не раз: она признанный авторитет всех мировых сообществ доул, а такого без большого опыта реальных родов с полным включением не достичь.

Сначала Ламмерс выступала в качестве идейной единомышленницы Одена, а потом они стали уже настоящей парой. Каковой с учётом возраста скорее всего и останутся – на момент написания этих строк Мишелю исполнилось девяносто, Лилиане под восемьдесят.

Форма существующей между ними любви полностью завораживает.

Когда мне довелось с ними познакомиться, я находилась уже на грани развода – к чему некоторые коллеги-акушерки относились неодобрительно. Особенно верующие, для которых семья – нечто принципиально нерушимое вне зависимости от обстоятельств. Моё намерение развестись сопровождалось стандартными наставлениями типа «Не надо, не вздумай, кому ты будешь нужна с четырьмя детьми, семья святое, перемелется – мука будет» и т. п.

А при взгляде на Мишеля с Лилианой я понимала: формы любви в нашей жизни могут быть самыми разными, и это не только верный брак до конца своих дней. Между ними ощущалась нежная энергия и невидимый, но постоянный и очень тесный контакт. Они так дополняли друг друга, когда говорили! Если Оден произносил: «А сейчас я даю слово Лилиане», в этих простых словах чувствовалась любовь. Но, конечно, заочно передать такое невозможно, надо видеть самому.

Их творческий тандем на конференциях заключается в том, что Мишель в основном излагает теорию, а Лилиана – конкретные истории родов.

Оден сказал тогда, что все приезжающие к нему акушерки и доулы, как правило, спрашивают, что им нужно делать для женщины. Ответ всегда один: задавайте правильные вопросы! Не нужно спрашивать, что делать, если мы и так знаем – тело в природных родах делает всё само. Думайте, как защитить.

В тот период бóльшая часть акушерской естественной тусовки действительно занималась обороной женщины. Медицина в общем и врачи в частности вмешивались в роды и пытались активно в них участвовать, поэтому приходилось выступать защитником. Впрочем, пишу и думаю: а что с тех пор изменилось? И понимаю – глобально в общем-то ничего… Только вышеупомянутая бóльшая часть стала меньшей и, чтобы сохранить расположение докторов, всё чаще идёт на компромисс.

Помню, из одного роддома, где держать оборону требовалось особенно плотно, после родов постоянно выходила с ощущением фанерной спины: будто я выступала в роли довольно хлипкого щита между доктором и женщиной.

И Оден как раз говорил, что самое важное – защитить роды. Развивал свои теории: как сегодня нужно начинать беречь окситоциновую систему человека, как мы можем убить окситоциновый геном, как человечество веками практиковало насильственное изъятие младенца от матери в первые же минуты жизни – чтобы потом у него ожесточилось сердце и он был способен убивать и стать винтиком системы. Потому что при правильном проживании первых часов родов человек пропитывается окситоцином и вырастает контактным, добрым, эмпатичным. У него уже ни физически, ни психически не получится стать жестоким, сама природа не позволит. А такие люди системе не нужны.

Впрочем, не собираюсь пересказывать идеи Одена, их можно найти в его книгах. Здесь речь только о моих впечатлениях.

Все конференции, на которых я побывала, шли три дня – примерно по семь часов разговоров с перерывами. Вначале теоретическая часть, а во второй Лилиана делилась всякими историями. В присутствии этой женщины в воздухе буквально разливались умиротворение, гармония и покой – в радиусе двухсот метров как минимум!

Одна сильно верующая подруга рассказывала: поехала к какому-то старцу с кучей вопросов в голове – просветлиться, получить наставления и ответы, обрести с помощью святого человека покой. Пока ждала его в комнате, битком набитой такими же страждущими паломниками, всё переживала: вдруг забудет что-то спросить, не упустить бы чего! А когда старец вошёл, от одного его присутствия все вопросы тут же отпали, все ответы мигом нашлись внутри.

Полагаю, этому можно дать практически научное объяснение. Мы обладаем зеркальными нейронами, мы считываем энергию, которая и представляется нам состоянием ответа, удовлетворённости, успокоенности.

Наверное, по схожему принципу и от меня передаётся искренняя уверенность, что происходящее в родах – не боль и не страдание. Моё присутствие как будто само по себе положительно воздействует на женщин, которые хотят рожать именно со мной.

От Мишеля и Лилианы исходило какое-то гармоничное свечение, в котором становилось всё понятно про рождение человека. Когда Оден рассказывал, думалось: да какие тут вообще могут возникать вопросы! Неужели медицинскому миру действительно нужно так активно вмешиваться в роды, зачем? Всё же настолько просто и ясно…

Мне, конечно, и без Одена давно уже виделось, что в родах всё на самом деле элементарно, но у них с Лилианой это получалось особенно здорово.

Все мои ожидания оправдались.

Глава 59

Про живых и мёртвых

На второй для меня конференции Мишеля Одена было ещё интереснее.

С момента предыдущей прошло всего полгода, и собрать спустя такой короткий промежуток времени большую команду единомышленников не удалось – нас оказалось всего одиннадцать. Ради такого количества участников не имело смысла снимать большой зал (как правило, конференции проходили в храмах, за счёт чего создавалась особенная атмосфера), что обернулось неожиданным подарком: мы целых три дня общались с гением мирового акушерства у него дома.

Мишель с Лилианой живут в лондонском районе Хайгейт, в довольно непритязательной квартирке на первом этаже классического двухэтажного особнячка в виде коттеджа на четыре владельца. Всё очень скромно, естественно, с европейским вкусом, в британском духе. Никакой пошлой роскоши: просто полки, книги, обычный письменный стол, маленькая кухня. По площади – как пара совмещённых хрущёвок с более высокими потолками и нормальными окнами. Вокруг дома из красного английского кирпича разбит крошечный стильный садик. Впечатление, что в такой обстановке можно без стеснения говорить и спрашивать вообще обо всём.

На всех конференциях Одена, куда не нужно добираться самолётом, рядом с ним находится Лилиана Ламмерс, гуру доул всего мира. Её рассказы о родах – какой-то отдельный вид искусства. Как она слышит женщину, как наблюдает и чувствует тонкие моменты, умеет «подсоединиться» к рожающей будто хвостом аватара – не передать словами!

Про свои сопровождения родов Лилиана рассказывает очень медленно, с учётом необходимого для переводчика времени. Но даже без этого её описания всегда поразительно спокойные, размеренные, с полуулыбкой. При том что родина Ламмерс – Аргентина! И таящийся в ней огонь жгучего латиноамериканского темперамента выдаётся малыми порциями.

После предыдущей конференции, на которой многие увидели и услышали Лилиану впервые, мы особенно радовались, что получим возможность целых три дня забрасывать её вопросами и впитывать потрясающий опыт. Но, ко всеобщему удивлению, Ламмерс отсутствовала в течение всего второго дня. Мишель общался с нами один и ничего не пояснил, хотя мы аккуратно поинтересовались причиной её отсутствия. Даже немного забеспокоились: когда-то Лилиане сделали операцию на сердце, после чего она и не летает, перемещаясь по Европе только туда, куда можно добраться поездом (поэтому Россию Оден посетил без Ламмерс).

В третий, завершающий день конференции, когда она вновь заняла своё место рядом с доктором, посыпались вопросы: всё хорошо? ничего не случилось?

Совсем уже немолодая, но удивительно красивая Лилиана (на мой взгляд – идеальное олицетворение акушерки как сочетания мудрости, всепоглощающего буддийского спокойствия, доброты и неподвластной времени женской сексапильности), как обычно невозмутимая и доброжелательная, согласилась удовлетворить наше любопытство. И вот какую историю мы услышали…

Несколько лет назад она сопровождала роды пары, ребёнку которых задолго до появления на свет поставили диагноз синдрома замедленного развития плода третьей степени. Причинами его могут выступать самые разные факторы – от довольно безобидных, вроде чрезмерной юности матери, до самых тяжёлых форм различных иных синдромов. К сожалению, согласно печальной статистике перевес в пользу последних: более семидесяти процентов детей с подобным диагнозом рождаются с серьёзными нарушениями. Если, конечно, родители не примут решения – не давать жизнь ребёнку, заведомо обречённому на мучения…

Но эта пара ни секунды не задумывалась. То ли их глубокая вера, то ли убеждения, то ли просто любовь – впрочем, неважно, по какой причине они отказались лишить жизни своего ребёнка ещё до появления на свет. И согласились принять его любым. Лишь бы жил.

Помимо этого, они пожелали родить его дома.

На первый взгляд странно. Вроде бы в такой ситуации логично и уместно максимальное участие медицины, и рожать заведомо сложного ребёнка в домашних условиях… У нас бы сказали: «Да вы совсем, что ли?!» Но это Европа, с её безусловным уважением к праву личности на любое решение относительно собственных жизни и здоровья. Все обо всём предупреждены, бумаги подписаны, все взрослые, сами отвечают за свои поступки.

Дальше рассказ Лилианы:

– Роды начались в сорок две недели. Я приехала и увидела, что женщина чувствует себя очень хорошо. Она слышит своё тело, гармонично звучит, её дыхание и звуки похожи на дыхание и звуки в сексе – в них есть сила и жизнь…

(Тут нужно заметить, что Лилиана часто говорит именно о «слышании» родов, и я по мере накопления собственного опыта стала особенно понимать её в этой формулировке.)

– Но в какой-то момент звучание изменилось. Нет, не прибавило громкости, женщина не жаловалась. Но словно погасла изнутри. Звуки стали «ранеными», будто скулит подстреленное животное…

Лилиана предложила немедленно ехать в больницу. Роженица неожиданно легко согласилась – Лилиана вполне допускала сопротивление или отказ, но их не последовало.

Врачам оставалось только констатировать интранатальную гибель плода. Мать-природа милосердно (наверное) приняла бремя выбора и решения на себя. После рождения обнаружились такие физиологические нарушения и пороки развития, которые в любом случае не позволили бы этому ребёнку жить.

В тихом зелёном пригороде Лондона есть необычное кладбище – просто лес. Вы не найдёте там ни крестов, ни надгробий, ни памятников, как, собственно, и примет самого кладбища. Захоронения разрешены исключительно при условии отсутствия любых подобных признаков. Их можно отметить посаженным деревом, или большим камнем, или ещё чем-то подобным, но исключительно природным, естественным. Родные опознаю̀т места упокоения близких по ведомым только им специальным знакам или отметинам, непонятным другим людям.

Лилиана общается с родителями и каждый год, в тот самый день рождения и смерти, ездит с ними в затерянный в тихом пригороде Лондона лес. Вспомнить, принять и поблагодарить.

Её рассказ поразил нас. Представилась российская действительность – когда женщина, допустим, находится в опасной с точки зрения родов ситуации, и об этом знают в больнице. И вот к ним привозят роженицу с уже погибшим внутриутробно ребёнком!

Любая отечественная акушерка отправилась бы в тюрьму, её с позором и вечным волчьим билетом изгнали бы из профессии. Все бы об этом знали и не приняли бы её ни в один роддом. Подобные случаи для наших акушерок – когда они доставляют в медучреждение женщину, с которой что-то пошло не так, – оборачиваются крайне печально. На акушерку вешают всех собак, на неё валятся все камни, шишки, тапки, тухлые яйца и проклятия с анафемой.

А в Лондоне всё по-человечески. Все знают Лилиану Ламмерс и то, что она профессионал. И в любом госпитале понимают: если нечто подобное случилось, значит так сложились обстоятельства, более того – всех предупреждали о возможных последствиях. И никто ни на кого не катит бочку, никого не тащат в суд.

И вообще, отношение к индивидуальному акушерству в Европе совсем другое. Может быть, конечно, они его заслужили.

Другая система, уровень доверия и уважения людей друг к другу, другой уровень ответственности.

Глава 60

Конференции Мишеля Одена (окончание)

На первой же для меня конференции (а всего я побывала на четырёх, двух лондонских и двух амстердамских) начала расспрашивать, что Оден с Ламмерс думают про подготовку к родам. Я подразумевала: всё, о чём вы пишете, до женщины необходимо донести, ведь социум транслирует ей ровно противоположное, максимум давая какие-то приблизительные или искажённые сведения о естественных родах.

Ответ меня огорчил: как можно учить рожать? разве мы учим рожать, например, козу? женщину нужно всего лишь оставить наедине с собой – в ванной или отдельной комнате, то есть дать ей внесоциальное пространство, одиночество. А рядом может находиться только акушерка – как невидимая поддержка, образ матери, чтобы, если нужно, прийти на помощь.

Подумала тогда: чувствую – что-то не так, не соглашаюсь. Вроде верю Мишелю, верю Лилиане, вижу, какие они очаровательные и замечательные. Но что-то внутри не принимает их позицию.

Настоящий, правильный ответ получила на одной из следующих конференций. Когда опять завела разговор о подготовке, Оден посмеялся и сказал:

– Да, вы правы, нынешний мир стремительно меняется. Раньше можно было оставить женщину одну, и всё случалось само, потому что других вариантов не имелось. Потому что она не особо что-то понимала про анестезию и прочую «помощь» в родах, да и всё это где-то далеко, сложно и не очень доступно. У неё не оставалось иного выхода, кроме как рожать наедине с самой собой. А сейчас роженица, оказавшись в одиночестве, берёт телефон – интернет, информация, чаты, соцсети. И по-прежнему грузит неокортекс, которому в родах надо как раз отключаться! Пытаясь, например, найти сведения, как нужно дышать…

О священный Грааль тайного акушерского искусства в представлении ищущих спасения от «мук» родов, философский камень и золотой ключик: расскажите, как дышать! Любимый конёк обучающих, которые уверяют, что научат дышать – на схватку в частности и в родах вообще, – чем якобы и обеспечен успех всего мероприятия… Оден всегда подшучивал над этим. А Ламмерс рассказывала о своих визитах с роженицами в один лондонский госпиталь, где штатная акушерка сразу начинала говорить женщине: «Дышим, дышим, дышим!» Лилиана пугалась и спрашивала – вы думаете, до этого, находясь дома, мы не дышали?

Тоже никогда не могла понять, зачем и как учить женщину дыханию. Вот о чём я в родах никогда не думала, ни в первых особенно, ни во всех остальных. Не приходило в голову, как же всё-таки дышать или спросить кого-то, кто бы рассказал, научил, наконец, работать лёгкими. Глубоко загадочная вещь! Всегда задаю встречный вопрос на просьбы открыть мистическую тайну секретного дыхания в родах: а как вы дышите в сексе? применяете какие-то специальные методики? считаете вдохи, стараетесь соответствовать некоей схеме, особенно во время оргазма?

На конференциях Одена я везде находила совпадения. Радовало, что всё ранее освоенное мной на практике теперь получает теоретическое подтверждение. Но наиболее интересным оказалось узнавать в госпиталях Лондона и Амстердама и у самого Мишеля какие-то чисто акушерские, специализированные вещи: про безводный период, про различные тактики ведения родов в сложных ситуациях и т. д.

Радует, что Оден открыл – ну или описал – универсальные законы родов. Хотелось бы сказать «вечные», но кто знает, как изменятся мир и человек, поэтому пусть как минимум ещё на десятилетия.

Он выстроил простую шкалу ценностей: лучше естественных родов ничего нет, это максимальный ресурс для нового человека – получить правильный старт в начале жизни, наибольший набор возможностей на входе в неё.

Иногда роды допустимо немного подкорректировать путём незначительного механического вмешательства – например, амниотомии. Если уж и использовать синтетический окситоцин, то строго по показаниям, в малых дозах, краткосрочно и исключительно во втором периоде родов, после проживания ребёнком схваток. Оден вообще отводит синтетическому окситоцину только два места в родах: финал потужного периода при слабости родовой деятельности и остановка гипотонического послеродового кровотечения.

Порожав (обязательно!) и увидев, что роды не идут, не могут состояться нижним путём, надо уходить на операцию. В редких случаях операция должна производиться в плановом порядке – и только ради спасения.

А худшее, что можно сделать, – рожать полностью медикаментозным образом (индуцированные роды, обезболивание, созданные искусственным образом схватки): здесь мы никогда не знаем, что получим на выходе, какой кусок возможного здоровья, как физического, так и психического, отнимем у маленького человека.

В связи с вышеописанным кесарево сечение – без каких-либо жизненных показаний, просто оттого, что рожать не хочется, потому что долго и «больно», – которым так давно и серьёзно увлечён весь мир, старательно истребляющий окситоциновый геном человечества, сегодня выступает в роли красной тряпки в любом обсуждении. Мир не желает слушать Мишеля Одена, повторяя извечную схему с гонениями пророков: когда наконец услышите, будет уже поздно.

Говорят, один афонский старец на вопрос, правда ли, что мир закончится, когда на Афон придёт женщина, ответил: «Нет. Мир закончится, когда люди сведут свою жизнь к тому, чтобы всё стало быстрым и простым».

Глава 61

Демоны

Возможно, аналогия покажется слишком жёсткой, тем не менее считаю, что страх родов у значительной части женщин вполне сравним со страхом смерти. Сравнение такое: если ты беременна, то рано или поздно это закончится – от родов никуда не деться, не спастись. То есть примерно так же, как все мы понимаем: когда-нибудь нас обязательно не станет. И никаких способов избежать родов, равно как и ухода в мир иной, не существует.

В то время, когда я рожала своих первых детей, такой «лёгкий» нынче выход из ситуации, как кесарево сечение, случался довольно редко. Оно представлялось серьёзной операцией, с большой вероятностью ставящей крест на возможности будущего материнства или как минимум на дальнейших естественных родах (впрочем, и сейчас ничего не изменилось, только это почти перестали осознавать, прельстившись широко разрекламированными успехами в «оптимизации» внутриполостного вмешательства). Кесарево не делалось так просто и быстро, как сегодня, и потому в надвигающихся родах действительно ощущалась определённая неотвратимость.

Они маячили впереди, как некая яма, в которую ты обязательно должна провалиться: ни объехать, ни перепрыгнуть. И практически никакой информации, кроме «роды – это ад!». И до конца ничего не поймёшь, пока не побываешь там сама. Перед нерожавшей простиралось огромное поле неизвестности с отчётливым налётом ожидаемого негатива.

Но тогда, даже если и мучились, всё равно в основном рожали природно. Даже если боялись и много часов подряд изо всех сил зачем-то сопротивлялись непобедимой энергии родов. Всё равно рано или поздно наступал тот самый момент: «Я сдаюсь, потому что ничего не могу поделать» (потом медицина предоставит женщине возможность не дойти до точки капитуляции перед необходимостью родить самой, «спасёт» её, но этим лишь заведёт на территорию новых проблем – зачастую гораздо более серьёзных).

Когда-то мой личный демон боязни родов бесславно сгинул. Потом сгинул у моей сестры, затем у девочек, которых я учила. Нынешнее поколение другое, оно уже надеется на кесарево сечение и эпидуральную анестезию. Но думающие, рассуждающие понимают: не всё так гладко, как хотелось бы. Многие чувствуют, что это неестественно, неприродно.

Зачастую получается: простые, натуральные роды – то, от чего женщина должна быть спасена. Демон мимикрировал, обрёл новое лицо и искусно маскируется. А ещё – как ни жаль, всячески поддерживается социумом.

Религиозным: намертво застрявшим в мозгах библейским обещанием родовых мучений в качестве расплаты за грехопадение.

Псевдосторическим: «В старину женщины вообще в родах умирали!» – причём представляется, что умирали именно в самом процессе, от невыносимой боли. В действительности же – от последующей «родильной горячки», то есть сепсиса, заражения, а также от кровотечений, которые ещё не умели останавливать. И только в редких, исключительных случаях – когда совсем не могли разродиться, то есть в несовместимых с жизнью в условиях тогдашнего уровня врачевания ситуациях.

Врачебным: пришедшая в роды «спасительная» медицина всячески поддерживает и пропагандирует страхи женщин. «Роды – процесс высоких рисков! Он труден и опасен. Это очень больно, но мы вам поможем. Вы должны находиться под постоянным наблюдением. Ни в коем случае не рожайте дома – как можно быстрее обращайтесь в медучреждение!»

Гендерным: современные мужчины панически боятся родов и стараются скорее спихнуть женщину медикам. Будто роды – тяжёлая болезнь, а не результат любви, в которой они принимали самое непосредственное участие. Но нет: дружба дружбой (то есть секс и оргазмы) вместе, а тапочки (роды) – врозь.

Всё это закручивается в какую-то неотвратимую, ужасающую своей инфернальностью воронку. И если мы возьмём сегодняшнюю молодую, неглупую, понимающую женщину, которая всё-таки осознаёт, что лучше рожать природно, естественно, что это крайне важно и полезно и для неё, и особенно для ребёнка, перед ней всё равно маячит та самая яма. В которую она должна как-то не провалиться. Как-то «проскочить» роды.

Даже когда женщины осознанно к ним готовятся – ходят на курсы, ищут контрактных докторов и т. д., – я обязательно спрашиваю на занятиях: «Есть ли у вас такие мысли: да, я подготовлюсь, найду специальных людей, разберусь, как всё сделать с минимальными потерями, и постараюсь проскочить мимо? Как мы стараемся поскорее проскочить, например, удаление зуба или операцию? Не кроется ли в вашем сознании мысль: роды – это тяжело, трудно, скорее всего, очень больно, и ради каких-то довольно абстрактных идей нужно продраться через них, пройти, как по канату над пропастью, и не рухнуть?»

Даже внимательно слушающие, понимающие девочки нет-нет да и спросят: «А как быть, если со мной всё-таки случится что-то такое, с чем я не смогу справиться?» Повторюсь – я сейчас про осознанных! Даже не хочу обсуждать мнения и мысли тех женщин, которые просто говорят: «Зачем мучиться, если есть кесарево, есть обезболивание?» Я о тех, кто думает. И всё равно эта тема их не отпускает.

Полагала, что все, кто занимается индивидуальным акушерством, пришли в него как я – от восторга, что демона на самом деле не существует, и желания поделиться своим знанием. Была уверена: все, кто принимает домашние роды, преподаёт на курсах, идёт с женщиной в роддом, все доулы, акушерки и прочие – имеют такую же мотивацию, как у меня. Думала, что они вдохновлены и исполнены желанием делиться своими знаниями. Но на практике увидела, что многие из них, увы, тоже поддерживают этого демона – кто-то напрямую, в лоб, другие несколько более тонко, завуалированно.

Услышала от ведущих курсы подготовки: «Эту невероятную боль необходимо вытерпеть ради малыша!»; «Да, схватка длится вроде бы всего минуту. Но нужно представить, что в течение этой минуты придётся удерживать огромную, неподъёмную глыбу льда, сжигающего кожу, режущего руки до крови и костей и обволакивающего тело мертвящим холодом – но ты точно знаешь, что через минуту сможешь её отпустить». Как предлагают в родах зачем-то выращивать внутри себя розу, представлять, что шейка матки раскрывается как бутон – то есть спрятать ощущения, замаскировать, забрызгать, словно дезодорантом в туалете. Как учат воспринимать схватку будто некоего дракона, пышущего на тебя огненной струёй, а ты отважно кричишь, показывая ему – то есть своим родам – уходи, я не боюсь!

Спросила как-то у коллеги:

– Неужели ты не хочешь быстрых и лёгких родов для каждой женщины?

– Нет.

– Как так? А ради чего мы тогда работаем?

– Сколько нагрешила, так и рожает!

Из чего я, про себя хихикнув, сделала вывод, что являюсь безгрешным ангелом.

Видела, как наученные, вдохновлённые такими преподавателями идут на роды, как на проект: мы умные, сильные, современные! Мы продвигаем ещё один успешный стартап, требующий всех ресурсов и преодоления. И мы должны завершить его – родить ребёнка. Ради этого собираем волю в кулак, обретаем внутри стальной стержень и как-то преодолеваем страдание и боль…

Одна акушерка строго предупредила ребят, которые потом пришли ко мне:

– Знаете что? Вижу, вы не очень-то и готовы к родам. Не понимаете, что вам придётся пережить самую сильную боль в своей жизни!

Проверила себя: будь я обычной, ничего не знающей о родах молодой женщиной, захотела бы рожать после таких слов? Конечно, нет! Хочу проскочить, сделать так, чтобы в моей жизни каким-то образом просто появился ребёнок, но без родов. Никаких и никогда!

Для сравнения – сейчас, будучи многодетной мамой, я могу смело сказать: «Рожать? Да пожалуйста!» Это я способна делать часто, без страданий и напряжения. Если бы ещё потом детей забирали куда-нибудь – ради бога, хоть полк нарожаю. Прожив несколько раз опыт родов, так и не поняла, чего же там все боятся. Потому что в какой-то момент осознала самое главное: что такое схватка и как с ней взаимодействовать.

Женщины ведут себя в родах неправильно, так как изначально относятся к ним как к чему-то ужасному. И это формирует в их головах, в их бессознательном, категорическую программу «с тобой происходит что-то плохое». Причём вроде как ради хорошего – для того, чтобы у тебя появился ребёнок, с тобой случается нечто жуткое, ты должна терпеть, собрать волю в кулак и желательно призвать на помощь медицину.

И зачастую помогающие в родах – медики, акушерки, доулы и т. д. – по умолчанию считают так же. То есть предполагают, что женщина проходит испытание. И даже если с той или иной степенью допуска признаю̀т, что откровенной патологией беременность и роды не являются, всё равно так или иначе подразумевают: тут надо собраться, проявить героизм, совершить подвиг.

Я наблюдала много и хорошо, и плохо рожающих. Думала: почему одна просто закрывает глаза, проживая схватку, а другую всю корёжит, словно по ней действительно проехал трактор, – чем они отличаются? В итоге поняла: в их головах изначально заложены разные программы, всё дело в восприятии. Женщина, которая не воспринимает роды как страдание, их и не получает. Потому что в человеческом теле если не всё, то многое – особенно в процессах, которые не касаются болезней, – определяется мозгом. Как сказано: «Каждому будет дано по вере его».

Один из моих любимых примеров на курсах Родить Легко: представьте, как женщина ощущает проникновение в сексе, когда сама этого страстно желает, когда она раскрыта, наполнена гормонами, увлажнена и готова к физической близости. И как ощущает его, если боится и не хочет, если внутри всё сухо, сжато и закрыто, если ей неприятен партнёр, если её насилуют. Ровно так же, как в последнем случае, большинство женщин воспринимают роды – как изнасилование телом самого себя.

Однажды я вдруг почувствовала, что именно в этом – в главной идее, в основном направлении – готовлю к родам по-другому. Ощутила, что отличаюсь от многих ведущих курсы: они пришли помогать страдающим, а я – научить получать удовольствие, усилить наслаждение и суметь им воспользоваться. Это сквозит от большинства подготовленных мной женщин, наполняет родовую палату.

И когда мне говорили, что одно моё присутствие уже как-то облегчает процесс, я долгое время искренне не понимала почему. Конечно, слышать такое приятно, думала: наверное, оттого, что я хорошая акушерка. А потом увидела, что хороших акушерок много. Если говорить о чистом профессионализме, умении распознавать, что происходит в родах, что идёт правильно, а что не очень, быть доброй, внимательной – это всё замечательно, но вовсе не уникально.

Я глубоко убеждена, что в родах нет мучений. Что все родовые ощущения абсолютно выносимы и выживаемы – если ты поняла, что в твоей голове должно образоваться большое внутреннее «да!».

Такое же, что говоришь любимому мужчине, когда готова ему отдаться. Точно так же нужно полюбить и свои роды. Не ребёнка, который появится в результате, его мы обязательно полюбим, а сам процесс, как мы любим секс с желанным партнёром и наслаждаемся им.

Большое внутреннее «да!» разрушает демона – не побеждает, потому что нельзя победить несуществующее, а развеивает, как мираж. Лучше всех ароматных масел, которыми рекомендуют занюхивать схватки. Лучше всех представлений о цветочках и прочих кружевах. Лучше всех массажей крестца, которым зачем-то пытаются научить мужей и прочих сопровождающих. Лучше всех техник расслабления и дыхания. Лучше всех методов самогипноза.

Мозг человека устроен таким образом: всё, что он подумал (то есть всё, что происходит в психических процессах), потом напрямую отражается на его организме. Кто-то точно подметил: каждая клетка нашего тела слышит каждую мысль, промелькнувшую в нашей голове.

Если в голове сидит огромная, долгими годами, всей жизнью, всем окружением сформированная, взращённая и любовно вскормленная доминанта «Роды – мучение», следовательно (как я сама давно поняла и практикую), все силы в обучении нужно бросать на то, чтобы ломать это глубинное ощущение: информацией, примерами, какими-то очень земными, конкретными рекомендациями – вплоть до чисто арифметических вычислений.

Мне странно слышать: «Хотим пойти на курсы, чтобы воодушевиться!» Что такое воодушевлённая женщина в родах? Помню одну такую. На приёме поинтересовалась у неё:

– А что ты станешь делать с болью?

Она распахнула на меня большие лучистые глаза – ну просто «Весна» Боттичелли – и нежным голоском удивлённо протянула:

– Какой болью? Мне сказали, что боли не будет, что нужно просто расслабиться и подышать.

Опять представила: вот я всю жизнь существую в предощущении родов как апокалипсиса, а мне скажут – да просто расслабься и подыши! Это примирит меня с силой схватки? Потому что я знаю, схватка – это мощнейшая энергия. И если бы мне велели в ответ на эту энергию расслабиться и подышать, думаю, в родах я увидела бы того самого демона, неумело, хоть и старательно прикрытого розовыми рюшами.

Но как только в тело входит настоящая энергия, все кисейные сантименты отваливаются, и перед женщиной появляется демон – потому что именно так воспринимают вулканическую мощь родового процесса, смешивая в дьявольский, категорически неразделимый для роженицы коктейль представление силы и представление боли.

Меня всегда удивляют рекомендации расслабиться на схватку. Вы способны «просто расслабиться и подышать» на вершине судорог сильнейшего оргазма? Можете представить, что спортсмен, на пике мощи и физической формы рвущийся к финишной ленте, на последних метрах победной дистанции вдруг решит «расслабиться и просто подышать»?

Важная вещь, которой я уделяю повышенное внимание на курсах: необходимо развести по углам два совершенно разных понятия – силы и боли. Пытающаяся убежать от демона боли в родах меняет его на другого, не менее страшного. Если женщина боится родов, не готовится к ним, старается от них спастись, перед ней в полной красе предстаёт другой демон – вся медицина, которая в родовспоможении так же, как и в любом предмете, касающемся различных патологий, по привычке исповедует столь же непоколебимый принцип: «Мы должны спасти женщину от родов!»

Один всем известный академик говорит буквально следующее: «Двадцать первый век на дворе! Разве мы удаляем зубы без анестезии? Или вырезаем аппендикс без наркоза? Это же нормально и правильно – всё обезболить, и сделать то же самое в родах». А я всё думаю – да как же так? Ведь в учебнике под редакцией того самого академика абсолютно неоспоримо указано, что рождение человека сопровождается массированным выделением гормонов радости и наслаждения… При этом для уважаемого академика оно проходит по разряду удаления зуба или отростка слепой кишки, где ни о каких гормонах и речи нет! Потому как это не что иное, как патология, с которой (и, между прочим, исключительно с ней) и призвана бороться медицина – в родовспоможении взявшая на себя столько лишнего, что хоть плачь.

В любом учебнике по акушерству мы прочтём: когда женский организм готовится к родам, в нём синтезируется повышенное количество серотонина, дофамина, эндорфинов и опиатов. Всё это открыто, изучено и описано давным-давно, но так и остаётся бессмысленными буквами на страницах научных изданий. Текстом, который вообще не связан с реальностью и никем всерьёз не воспринимается – как «Моральный кодекс строителя коммунизма», не к ночи будь помянут.

В итоге мы оказываемся в какой-то шизофренической ситуации. С одной стороны, читаем учебник: роды являются гормональной симфонией, большинство составляющих которой – гормоны кайфа, радости, удовольствия. А с другой – находимся под постоянным давлением информационной среды, назойливо зудящей из каждого утюга: роды – филиал ада на земле.

Мы изучаем бесконечные сайты, чаты, форумы, паблики, где безудержным, неостановимым потоком плачутся на то, как состоялись их роды – даже при участии медицины, которая якобы призвана их спасти и к которой они все так дружно стремятся. Не понимая, что борьба с ужасающим их демоном ведётся не тем путём и не теми средствами – вместо одного демона призывают другого.

Как можно любить роды, когда весь мир кричит, что в них больно и ужасно? Мы призываем на помощь анестезию, делаем кесарево сечение, лечим роды, как аппендицит. Только вот, пытаясь убежать от боли, натыкаемся на серьёзное искажение природных процессов. Даже с медициной не у всех всё проходит гладко, не говоря уже об отдалённых последствиях, которые практически гарантированно наступают после любых изначально здоровых родов, подвергнутых ненужному врачебному вмешательству. А у многих – увы, очень и очень многих – проходит совсем не гладко.

Мы оказались в пугающем положении: сегодня думающая, осознанная женщина вынуждена искать место, где ей дадут нормально родить. Получается, как в фантастической притче-предостережении Роберта Шекли «Страж-птица»: сначала человечество – в благих, как обычно, целях – изобретает демона, а потом, ужаснувшись, начинает бороться с ним с помощью другого, ещё более чудовищного. Но это тупик: рано или поздно в логике развития подобной цепочки событий будет создан демон, которого уже не победить.

Однажды я поняла: мой собственный, принципиально иной путь – всего лишь избавить от страха боли в родах, что на самом деле элементарно. Как сказал один прослушавший курсы Родить Легко будущий папа, это не ядерная физика, не нанотехнологии, не высшая математика – а примитивная арифметика для первого класса. И я с ним полностью согласна.

Мне кажется, что я учу самым простым, обычным вещам, которые тем не менее почему-то мало кому приходят в голову. Хотя это же так легко – понять, что патологии в родах нет, потому что взяться ей в самом здоровом процессе в жизни женщины неоткуда. После усвоения правильного изначального посыла на этот остов нанизывается вся пирамидка. Дальнейшее сразу становится прозрачным и понятным.

Потому что даже в медицинских учебниках чёрным по белому написано: источник большинства патологий в родах – страх самой женщины. Следовательно, избавляя от него, мы делаем роды здоровее. По определению не могут стать хорошими роды, в которых женщина боится – химия тела не позволит, гормоны страха убивают окситоцин. Потому-то у тех, кто не боится родов, всё и происходит совершенно по-другому.

Разумеется, к вышеописанным выводам я пришла далеко не сразу. Сначала думала, что враг родов – страх боли. Потом грешила на медицину. Но оказалось, что врагов у родов немало и все они исходят из постулата: рожать – это мучение.

Вот мнение профессора кафедры акушерства, который учит студентов, ординаторов, молодых докторов и повышает квалификацию находящихся на практике: «Боль в родах амбивалентна одновременному перелому двадцати костей». Комментарии, пожалуй, излишни. С таким вот «научным» представлением о происходящем в родах будут расти, жить и работать новые акушеры-гинекологи. О каком естестве, о чём вообще природном и натуральном может идти речь?

Высказывание ещё одного профессора акушера-гинеколога, обучающего начинающих докторов в одном нестоличном роддоме (там, на периферии, всё немного по-другому): «Что огорчает, не могут акушеры оставить женщину в покое и просто наблюдать, следить потихоньку, как идёт не зависящий от них процесс. Вцепляются в роженицу, как крокодилы: если уже схватили, не отпустят. Их научили – вы ведёте роды! – вот они и ведут. И если для чего-то есть в роддоме синтетический окситоцин, значит нужно им пользоваться. А гормональная система устроена так: получил организм синтетический гормон, сразу звоночек в мозг – гормоны в наличии, своих не вырабатывать! И задняя доля гипофиза прикрыла выработку. А доктор взял вожжи в руки, ему спокойно, всё под контролем. Акушеры же очень беспокоятся, на них ответственность за две жизни, одна из которых совсем хрупкая…»

Или читаю блог одного анестезиолога, где он удручающе неграмотно, но весьма красочно, а главное – с непререкаемой убеждённостью в собственной правоте повествует о прелестях эпидуральной анестезии. Причём доктор полагает её категорически обязательной к применению во всех без исключения (!) родах. И всё это пестрит сотнями восторженных комментариев, в которых тонут редкие здравые высказывания.

Спрос на обезболивание в частности и «спасительную» медицину в родах вообще тысячекратно превышает количество запросов на естественное, натуральное рождение.

И с каждым годом женщин, желающих родить ребёнка природным образом и понимающих, что это ему даёт, всё меньше.

Глава 62

Про модельную внешность и поверженное эго

На первой лекции, когда все знакомятся, очень красивая девушка с почти незаметным ещё животиком сказала:

– Я Виктория, Вика. Меня к вам прислала психотерапевт. Говорит, что во мне совсем мало женского, природного. И нужно попробовать найти это в себе у вас на курсах.

Вся аудитория – остальные десятка полтора беременных с партнёрами – явно старались скрыть удивление: женщина была невероятно прекрасна. Замечательная фигура, роскошные чёрные волосы, блестящим потоком падающие на хрупкие плечи, кукольное личико с огромными глазами и голливудской улыбкой. Каждый квадратный сантиметр её молодого, звенящего здоровьем и сексапильностью тела ухожен, отполирован и абсолютно идеален. Эту девушку можно тут же, без подготовки и наведения лоска, снимать для рекламных плакатов любой тематики.

Мало женского? Я со своим акушерским взглядом, пожалуй, придралась бы только к некоторому состоянию натянутой струны, но остальное – решительно великолепно.

Безупречная красавица Вика продолжила:

– Неловко признаваться, но совсем не могу думать о ребёнке. Самым важным сейчас мне кажется – не превратиться в жирную свинью. Вообще ничего не позволяю себе после шести вечера, ем безо всяких скидок на беременность, как обычно, то есть очень мало. Я модель и боюсь потерять работу.

Далее девушка озвучила самые обычные для любой женщины опасения: страх боли, порваться в родах, сделать в них что-то не то и тому подобное.

Курс она слушала крайне внимательно. Было видно, что вся информация ей очень нужна и важна. Хотя до родов оставалось ещё как до луны (шла всего лишь двадцатая неделя), поэтому речь о сопровождении не заходила.

Прошло ещё несколько потоков. Через три месяца поражаюсь: в новой группе снова вижу Вику! Такая же тонкая и прекрасная, только животик заметно подрос. Опять оплатила курс и собирается слушать заново.

– Зачем? Неужели не будет скучно одно и то же по второму кругу?

– Инна, я поняла: внутренней женственности, о которой вы говорите и которая так нужна в родах, во мне вообще нет. Хочу этим от вас пропитаться, наполниться. В первый раз успела только умом осознать, а теперь хочу, чтобы всё в меня проросло.

Конечно, такие слова очень тронули. Был и ещё один, весьма деликатный момент: Вика рассказала мне, что рожает от женатого мужчины, который из семьи уходить не собирается, но любовницу с ребёнком обещает всячески поддерживать. Всё женское во мне, разумеется, дрогнуло и немедля прониклось особенным желанием поучаствовать и помочь.

Вика прослушала курс ещё раз и хотела рожать исключительно со мной. «Мир Естественного Акушерства» находился в ту пору в самом расцвете – море контрактов, все акушерки постоянно загружены. Нужно было выбирать основную, к ней заменную, а на случай, если и та и другая окажутся на родах, ещё и третью – резервную.

Когда Вику при заключении договора на сопровождение попросили назвать фамилии выбранных акушерок, прозвучал насмешивший всех менеджеров отдела ответ: «Мишукова, Мишукова и Мишукова!» Я, понимая её привязанность и фанатичную нацеленность рожать только со мной, тоже, конечно, хотела попасть на её роды, а не оказаться случайно заменной у какой-нибудь другой девочки.

И всё у нас получилось – однажды ночью я услышала в трубке беспокойный голос Вики: «Началось!» – с грустью отметив её встревоженность. Всегда хочется успокоить и расслабить женщину настолько, чтобы она вплыла в свои роды как из сна, словно в его продолжение. Чтобы трансовое состояние плавно перешло в роды.

Договорились, что я приеду к ней и мы постараемся максимально побыть дома, благо роддом в десяти минутах.

Как выглядит акушерка, сорвавшаяся на роды ночью или ранним утром? Ну умылась, если повезёт – душ, в лучшем случае – быстрый макияж. Одежда, которая не мнётся, когда сбросишь её в шкафчик раздевалки роддома: обычно некогда ни складывать, ни развешивать. Хорошо, если успеешь помыть и высушить волосы, но чаще нет. Я успела.

А дверь мне открыла ослепительная восточная красавица из гарема блистательного шаха в ожидании своего господина, обещавшего ей визит. Высокая причёска в виде кружевной башни с накладными волосами (поняла уже в родах, долго гладя её поясницу и разглядывая затылок с прядками), возможно, сделанная накануне для какого-нибудь светского раута. Праздничный макияж: блестящие голубые тени, накладные ресницы, яркие губы.

Впрочем, Вика и так всегда выглядела безупречно, но сейчас впечатлила ещё и сногсшибательным костюмом: комплект из бирюзового бархатного топика с игривыми рюшами и такими же микрошортами, плотно облегавшими идеальную ореховую попу, от которой струились длинные, идеально стройные ноги.

С идеальной осанкой держась за дверь, прекрасная дева трагически прошептала:

– Боли нереальные…

«Это провал», – подумал Штирлиц.

Но делать нечего – разделась, миновали коридор. Вика сказала, что в соседней комнате её родители, которые очень волнуются. Ведём себя тихо.

Комната Вики поразила: все стены были заклеены большими рекламными портретами – модельные проекты, бельё, одежда, техника. С каждой фотографии смотрела красавица-хозяйка, в точности как героиня Ирины Салтыковой в культовом «Брате‑2».

Окинув меня критическим взором, Вика заявила, что так не пойдёт (видимо, я не соответствовала её представлениям о прекрасном) и выдала мне эротично короткий шёлковый халатик с кружевами. Я полюбовалась на себя в зеркало: взъерошенная, без макияжа, зато в каком прикиде! И ножки ничего: с Викиными, конечно, не сравнить, но в целом очень даже.

Налюбовавшись на акушерку в непривычно соблазнительном образе, я приступила к своим непосредственным обязанностям. Схватки раз в пять минут, шейка пока пропускает только два пальца, роженица между схватками жалуется и ноет:

– Нет, я, конечно, понимала, что будет больно, но не так же!

В перерывах не отдыхает, а продолжает страдать и хныкать. Что ж, идём проверенным путём: клизма, ванна.

Первая явно доставила ей чисто эстетические страдания. В ванне же, где Вика грелась часа два, вроде что-то начало понемногу раскрываться – правда, роженица периодически отвлекалась, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Потом в ванной стало совсем душно, Вика вылезла из воды и сразу же принялась втискиваться обратно в тугой лифчик, оказавшийся под топиком.

– Не надо ничего надевать, просто завернись в полотенце.

– Нет, девять месяцев его не снимала, даже спала в нём! Я должна сохранить грудь, это мой рабочий инструмент.

И прямо на влажное тело, в идущих схватках, натянула на себя всю амуницию – и лифчик, и топик, и шортики. Посмотрелась в зеркало, поправила причёску, проверила осанку.

Снова переместились в её чудо-комнату. А дальше всё как обычно (роды, как правило, дело довольно нудное, далеко не такое экстремальное, как многим кажется со стороны): схватки и перерывы, перерывы и схватки…

Вика по-прежнему схватку не принимала, а терпела, в перерыве же страдала и жаловалась. Я гладила её восхитительную спину, массировала крестец, уговаривала отдаться потоку родовой энергии и расслабиться. Но шейка так и оставалась плотной, раскрытие не продвигалось дальше четырёх сантиметров.

А ещё я Вику осуждала, хотя и немного стыдно в этом признаваться. Будто я расколола большой красивый орех, оказавшийся пустым. Надо же, думала я, столько слушала про истинную женственность, головой всё вроде осознаёт, такая офигенно красивая, а так ничего и не поняла про рождение человека… Комната просто наполнена любовью к себе. И фото, и наряды, и макияж, а главное, проживание схватки – всё про себя!

И вот глажу я, вся такая умная, профессиональная и по-шекспировски разочарованная, узкую нежную спину и вдруг вспоминаю, как на обучающих лекциях один классный остеопат говорил:

– Уберите себя, когда прислушиваетесь к пациенту. Если вы ровны и спокойны, как зеркальная гладь тихого горного озера, то любой брошенный в вас маленький камушек вызовет круги, по которым сразу начнёте что-то понимать. А если вы сами – бушующее море, то какой булыжник туда ни швыряй, ничего не заметите.

Стала пробовать «убрать себя», а мне это легче даётся через ум. Начала размышлять: что же именно я осуждаю? А если бы такой красивой выросла моя дочь, я бы относилась к ней так? А если бы такой красивой была я сама? Не носилась ли бы с собственным видом, не лепила бы свои портреты на любую попавшуюся под руку поверхность?

Просто думала об этом, гладя шёлковую кожу. Исчезала, растворялась, сливалась с происходящим, перестав надеяться, что способна помочь.

И что-то произошло.

Вика внезапно как-то по-новому вздохнула: низко, будто из живота. Вынула из причёски хитрую невидимую заколку, и тёмные волосы невероятно красиво рассыпались по спине. С раздражением стянула тесное бельё. Выскользнула из моих рук, изогнулась как кошка. Перестала говорить между схватками и задышала, словно в постели с мужчиной…

Посмотрела внутри – семь сантиметров и тонкая шейка!

Собирались как могли быстро. Мама суетилась:

– Что дать из одежды, в чём поедешь? Какой свитерок?

– Ничего, – почти рычала Вика, – всё равно! Какие-нибудь штаны, любую куртку!

Примчались в роддом с полным открытием и через час родили. Доктор потом сказала мне:

– Знаешь, я была уверена, что эта девочка приедет в самом начале, а сантиметрах на трёх попросит эпидуральную анестезию. Удивили…

Эти роды стали победой. Прежде всего моей – над собственным эго.

Глава 63

Война гормонов

Чем отличается тридцать первое декабря от других дней в году? Ничем. Чем отличается любой памятный день, который мы придумали и решили отмечать: день рождения, день влюблённых, день сантехника, защиты полярных тюленей или государственного флага? Ничем. Это условности, о которых мы договариваемся и которые соблюдаем.

Как мы ощущали Новый год в детстве, пока не выросли и не превратились в уставших, чем-то разочарованных и подавленных взрослых? С самого утра нас охватывало праздничное настроение, день казался каким-то особенным, необычным. Нас радовало ожидание чего-то сказочного. И когда стрелки часов близились к полуночи, градус радости зашкаливал, потому что весь день мы прожили в предвкушении: впереди праздник, скоро случится чудо!

И мы его получаем – бьют куранты, мы отмечаем ещё одну веху на пути к чему-то хорошему, светлому, чокаемся бокалами с пенящимся шампанским, целуемся, обнимаемся, говорим друг другу или просто думаем: «Ура! Какое счастье, что мы вместе, как нам хорошо!» Мы по-настоящему радуемся в такие праздничные моменты.

Если подумать – как эта радость образуется, за счёт чего-то внешнего? Да, безусловно, но в целом это вторично. В первую очередь – из нашей умственной установки, внутреннего ощущения. И как только она рождается внутри нас, просыпаются гормоны. Что такое радость? Это дофамин, серотонин, прочие составляющие катехоламиновой группы. И конечно, прежде всего окситоцин – мы же хотим встречать Новый год не одни, а с кем-то. Чтобы рядом находились родные, близкие, любимые и желанные люди.

Если рассматривать человеческую психику с точки зрения химии тела, мы увидим, что изначальная умственная установка провоцирует создание гормональных волн, которые, подкреплённые внешними обстоятельствами, и создают в итоге то самое ощущение праздника, счастья.

За последние несколько десятков лет социум трансформировался таким образом, что в голове приближающейся к родам женщины соседствуют две противоположные установки. С одной стороны, она радостно (в норме) ожидает рождения ребёнка, предвкушает встречу с новой жизнью и ещё с одной частью себя. С другой стороны, тёмное, глубинное, (бес)сознательное убеждение, что роды – очень трудно и больно.

Уверена, что подавляющее большинство сложностей в родах и после них вызвано именно этим противоестественным дуализмом. Мир и общество загнали женщину в странный тупик, нелепую болезненную развилку: я жду ребёнка и радуюсь этому, но ради него должна пройти через боль и страдание, которые вызывают отторжение, – я этого боюсь и не хочу.

Естественно, установка на боль провоцирует выработку соответствующих гормонов, синтезируемых в родовом процессе. В итоге в теле и разуме женщины образуются два противоположных, разнонаправленных потока – что называется, кто победит. Либо мне хорошо, оттого что я жду ребёнка, либо мне страшно и плохо, оттого что роды – это больно. Какая из установок перевесит, станет сильнее и гормонально перебьёт другую?

Если рассуждать, почему у одной получилось хорошо родить, а у другой нет, убеждена – корень проблемы именно здесь.

Когда-то я отчётливо поняла: необязательно постоянно накручивать беременную на тему «тебя ждёт радость, впереди ребёнок!», она и так присутствует в ней по умолчанию. Но зачастую на подготовительных курсах настраивают в первую очередь на то, что после (!) родов будет радостно и хорошо. В самих же родах нужно как-то извернуться, как-то их обойти, ухитриться проскочить. Женщину готовят, стараясь раздуть в ней позитивную часть и подкинуть несколько рецептов ослабления демонической, негативной стороны процесса, связанной с болью.

Я же стала копать дальше, прежде всего изучив и детально проанализировав свои собственные роды – все методы проходила на себе, а потом уже обучала других. И поняла, что не способы спасения нужно подкидывать. Нужно работать с установкой, что роды – это больно и страшно, чтобы сама мысль о них изменила вектор на противоположный. Эту глубоко укоренённую установку нужно разбивать не утешительными мантрами «будет больно и плохо, но ты сильная, ты выдержишь ради ребёнка и счастья встречи с ним». Нужно досконально разбирать роды, чтобы представляющийся сложным и страшным процесс разложить на базовые составляющие, разбить на ряд последовательных элементарных шагов.

Делала это сначала интуитивно – на каждой лекции о схватках и боли старалась рассказать девочкам, как бы помогла себе сама. Потому что лично меня никогда, ни в одной жизненной ситуации не утешают красивые, но общие рассуждения. Мне всегда нужно увидеть конкретную мысль, чёткое руководство к действию. Даже в многолетней работе с психотерапевтом по поводу детских травм мне нужно не просто слышать какие-то добрые слова, а прежде всего уловить мысль. Я хватаюсь за неё и вижу, как она меня вытаскивает.

Сегодня к идее естественного рождения чаще всего приходят интеллектуальные, ищущие и сознательные, понимающие, зачем им самим, а самое главное – ребёнку, такие роды. И я увидела, что нужно успокаивать их умы не путём общих утешений и вдохновляющих аффирмаций, а на уровне уроков наглядной анатомии. Чтобы стало понятно: что такое шейка матки, где она находится и что с ней происходит в родах, что препятствует раскрытию, как ощущается схватка, когда приходят потуги. Чтобы прояснились все эти термины и определения, которые обычно звучат пугающей и запутывающей женщину абракадаброй.

И тогда общая размытая картина приобретёт детальную резкость и станет понятной и простой. И женщина дотошно разберёт и усвоит каждое явление в родах: например, что такое схватка. Не разряд тока высокого напряжения, не удар электрошокером, не судорога, с которыми её сравнивают, представляя роды как включение рубильника страдания – будто на сутки втыкают в розетку, и ты всё это время корчишься в эпилептическом припадке.

И вот на общих курсах в «Мире Естественного Акушерства» я начала нащупывать свою личную тропинку в море противоречивой информации. Подбирать правильные слова, подыскивать наглядные образы, чётко, последовательно рассказывать: как чувствуется схватка, где она ощущается, на что она похожа, чем это можно представить. Старалась говорить о неизвестном и пугающем так, чтобы всё – от и до – стало понятно.

В итоге ощутила себя в рамках лекций МЕА как-то скованно, неуютно. Увидела, что общий курс, состоящий из большого количества занятий, куда входит много всего, минимум в половине своего содержания вызывает у меня вопрос: а зачем в принципе нужно говорить об этом сейчас, на данном этапе?

Нет, не потому, что не нужно говорить вообще. А потому что всякое дополнительное знание – что делать с новорождённым, как наладить сон в первый год, как оставаться здоровой, как предотвратить варикоз, как лечить геморрой, как кормить грудью, как избавиться от трещин на соскáх и так далее – усваивается женщиной в обычном, нормальном состоянии (ну разве что немного искажённом послеродовыми гормонами). Изучать, читать в интернете, позвать кого-то на помощь – всё это осуществляется в более или менее стандартном состоянии психики и физиологии.

Роды же происходят в гормонально изменённом состоянии, где за женщину никто ничего не сделает – ни врач, ни акушерка, ни доула. И потому тема родов является главной, а все остальные прилагаются к ней. Конечно, некоторые вещи не повредит знать заранее, но многое можно узнать и потом. На мой взгляд, бессмысленно и даже вредно перегружать и без того переполненную голову.

А вот узнать уже непосредственно в родах, что такое рожать и как проживать схватку, – нереально. Поэтому однажды я поставила фильтр: рожать только с теми, кто понимает, что к родам необходимо готовиться.

Как-то на пятнадцатиминутный приём пришла девушка, которую я позвала на курсы:

– А вы что, прямо в родах не можете говорить, что делать?

Я ответила, что хорошо рожающая женщина попросту не способна в этот момент воспринимать какую-либо логическую, требующую осмысления информацию, и спросила её:

– Ну вот, например, с какого момента вы сочтёте себя рожающей?

– Ладно, объясните сейчас.

– Предвестники – как минимум часовая лекция.

– Хорошо, тогда расскажите про излитие вод.

– Тоже не меньше получаса.

– Тогда про схватки! Что там делать?

– Не менее двух часов.

И девушка ушла раздражённой и обиженной, накатав впоследствии отзыв на тему «Мишукова впаривает курсы». Но меня это ни капли не задело. И звала я её не к себе лично, а на курсы в МЕА. Впаривала и продолжаю впаривать: «К родам нужно готовиться!»

А потом, когда я уже создала свой собственный курс Родить Легко, образовался ещё один фильтр. Поняла, что особенно приятно рожать с прошедшими это обучение девочками – потому что вижу результат. Мы понимаем друг друга с полуслова, и я наблюдаю, как легко раскрывается тело при успокоенном уме.

Это моё творчество – научить рожать. Вернее, так: открыть данное природой, но отнятое беспокойным человеческим неокортексом… На сегодня это мой главный интерес в профессии. Чтобы не уставать и не выгорать. Чтобы любить.

Потому что в родах без любви делать нечего. Ни роженице, ни акушерке, ни доктору. Никому.

Глава 64

Про отцовский золотой час

Они встретились, когда обоим перевалило за сорок. Для обоих брак стал вторым, у обоих – уже взрослые дети. Про его точный возраст не знаю, с ней – глубоко беременной – я познакомилась в её сорок три.

Она – очень известный психолог. Лекции, семинары, книги, всероссийская популярность. Он – крупный федеральный чиновник уровня замминистра. Охрана, автомобиль с мигалкой, подтянутый помощник с портфелем.

Их любовь стала тихим и сильным чувством двух взрослых, поживших, много чего повидавших и испытавших людей. Когда можно долго и с удовольствием молчать или подхватывать на лету слова любимого человека. Когда не растворяются без остатка друг в друге, как гормонально переполненная молодёжь, а находят глубину океана, которая важнее высоты волны…

Неловко признаваться, но ко мне эта приятная во всех отношениях пара прониклась чувствами, сравнимыми с поклонением кумиру. Они почти молились на меня и мои лекции, впитывая каждое слово. Было понятно, что всю силу, всю осознанную глубину своей взаимности они планируют вложить в естественное, правильное появление на свет неожиданного подарка судьбы, каким стал их будущий ребёнок – плод зрелой и такой трогательной любви.

Я, разумеется, загорелась тоже. Осознанные люди – счастье акушерки! Очень хотелось, чтобы все мои идеи о правильных родах получили зримое воплощение.

Стремительно летели оставшиеся до родов дни. Стремительно рос и набирал вес ребёнок в животе высокой, крупной, фигуристой мамы…

Когда на тридцать восьмой неделе УЗИ показало вес плода 4500, мы все, в том числе ведущий беременность доктор (уровень медцентра, естественно, самый высокий), немного обалдели. Но бодрости духа не утратили – роды вторые, все горят энтузиазмом, всё знают и понимают. Не страшно!

Сороковая неделя. 5100. Никаких признаков близких родов.

Сорок первая. 5500. Тишина и спокойствие. Твердим, как мантру: «УЗИ дело такое, приблизительное. Бывает, и на полкило мимо!» Про себя добавляя: хоть бы и у нас так, желательно в минус…

Начало сорок второй недели. 5700. Полный штиль, рожать никто и не думает.

Сорок одна неделя и четыре дня. Сидим с утра в медцентре, дёргаемся – запускать роды искусственно? Или ждём? Делаем УЗИ. Результат впечатляет – 5900. Ждём ещё два часа. После очередного исследования диагност говорит:

– Вижу отчётливое изменение прямой кишки ребёнка, она явно спáла.

Опорожнение кишечника – значит, гипоксия… Приходим к решению делать амниотомию, дальше ждать опасно. Если ребёнок освободил кишечник, возможен дистресс, воды скорее всего уже сильно зелёные. Собираемся в палату. Женщина, бережно поддерживаемая мужем, встаёт и вдруг охает: «Потекло!» Отошли воды. Кристально, кстати, прозрачные. Рожаем!

Хорошие, сильные схватки. Почти полное открытие. Всё вроде нормально, но… В какой-то момент все как один, не сговариваясь – роженица, муж, доктор и я, – чувствуем: «Стоп!» Дальше нельзя, страшно, степень риска превышает все мыслимые пределы.

Идём на операцию. Вынимают ну очень большого парня… О «мягком» кесареве речи нет – не практикуется подобное в том пафосном заведении! Принимаю ребёнка, кладу на столик с обогревом и подсветкой.

Вокруг в нетерпении и полной боевой готовности целый отряд белых халатов: такой аномально крупный новорождённый априори обязан быть нездоровым. Его нужно сразу же, с первой минуты жизни, всячески обследовать: как можно быстрее тащить на УЗИ всех органов и ежечасно проверять сахар (что, кстати, в итоге с блеском и проделали, при выписке общий счёт за анализы составил шестьдесят четыре тысячи).

Но толпу врачей блокирует широкая спина.

Большой мужчина склоняется над ребёнком, полностью закрывая натренированным телом своего новорождённого сына. От всех – от системы, протоколов, суеты и страхов. От мира, который подозревает серьёзное отклонение от нормы и жаждет немедленно его исследовать. Что-то долго и нежно шепчет маленькому человеку, затихшему в тепле и запахе своего, родного, любящего. Принимающего.

Рисунок Прасковьи Мишуковой, старшей дочери Инны Мишуковой

Он застыл, накрыв собой ребёнка, так, что никто и не дёрнулся его отодвинуть, потребовать уйти. Без слов было ясно, что не получится. Что это скала, монумент.

Сколько времени они провели вдвоём в их маленьком мире, я даже не поняла. Да и неважно. Это выглядело каким-то бесконечным моментом вечного диалога. Мне, немало прожившей в библейской идеологии, так и лезли в голову образы Отца, Сына… Ну и Духа, разумеется.

Когда ребёнка положили на весы, они показали невероятные три нуля после шестёрки. Рост – шестьдесят. Окружность головы – сорок. Шансов на естественное рождение – ноль.

Но его отец сделал почти невозможное. Подарив своему маленькому большому сыну главное.

«Я закрою тебя от мира. Закрою собой. Пока ты маленький…»

Глава 65

Об изнанке материнства

Входившую в общий курс «Мира Естественного Акушерства» лекцию «Роды глазами ребёнка» старались избегать все практикующие акушерки, попросту не зная, что там говорить.

Потому что рожающая, а тем более делающая это хорошо и природно, не успевает подумать о ребёнке, как ни странно это звучит. Она наедине со своей природой, лицом к лицу с каждой схваткой – с тем самым ощущением силы, энергии внутри. И в этот момент нагрузить её мыслью «думай о ребёнке!» – значит снова заставлять задействовать совершенно лишний в родах неокортекс. В родах не надо ни о чём думать! В них надо рожать – гармонично и сильно. И всё.

Опять же, если брать в качестве идеального примера роды млекопитающих – сложно представить, что кошка будет в родах думать о котятах. Конечно, какой-нибудь перинатальный психолог сразу возразит: человек не животное, у него есть разум, душа, чувства – и прочее в русле сомнительного в данном случае антропоцентризма. Женщина в правильных родах – зверь, самка, животное, и это нормально! Здесь нет ничего ни постыдного, ни оскорбительного. И думать ей ни о чём не надо. Надо хорошо рожать, чуя гормональные потоки, ловить верную гормональную волну, а не мысли про «долгожданного малыша».

Возможно, сторонникам посыла «думайте в родах о ребёночке, говорите с ним, зовите его, радуйтесь скорой встрече!» захочется подискутировать. Но я давно поняла: это всё лишнее, мешающее, бесполезное.

Осознала и испытала на себе – если родить хорошо, природно, со взрывом гормонов в финале, потом всё будет гарантированно легче: и недосыпать, и кормить, и проживать на первый взгляд монотонные, однообразные дни материнства. В котором наряду со всеми его прелестями и радостями присутствует и весьма неприглядная изнанка. Что тоже нужно знать, и готовиться к принятию.

Быт (о который разбиваются не только любовные лодки) способен безжалостно сожрать тебя со всеми восторгами и окситоцином! Ежедневное, многомесячное, без каких-либо пауз и выходных повторение одних и тех же действий может превратить в замученную тётку, полностью забившую на себя. Растворившуюся в ребёнке целиком, без остатка. Только потому, что ты его любишь.

Из таких вот любящих, но утомлённых тёток и состоит легендарная социальная общность Яжемать. Так легко, так просто взять и устать, потеряв радость каждого дня. Так манит желание примитивно заедать уныние вкусненьким. Так сложно сохранять горящие на партнёра глаза, когда гормонально ты – самка, на уровне каждой невыспавшейся клеточки транслирующая программу «выкормить детёныша». А вовсе не «налетайте, самцы, я в соку и готова!».

Меня, слава богу, сия чаша миновала. Быт с его прогестероном и пролактином не смог украсть краски и сделать мою жизнь – единственную и неповторимую – унылой и бесцветной. Просто увидела, как же это некрасиво. Неизящно. Неэротично. И захотелось внести в свою реальность ноту искусства. Жить так, чтобы в ней нашлось место и красоте, и образам, и катарсису, и откровениям.

Помните книжки-раскраски из детства? Чёрно-белые рисунки, одни контуры. Открываешь, берёшь фломастеры или карандаши, раскрашиваешь в какие пожелаешь цвета. И создаёшь тот мир, который хочешь. Свой.

Я подписана на некоторых мам-блогеров, порой очень откровенно, ярко, зачастую с большим юмором (иногда чёрным) высказывающихся о #щастьематеринства. Про запредельную усталость, про то, как сложно приводить себя в порядок после родов, про то, что никто не предупреждал, какой же это на самом деле невероятный п…ц.

«Про первый год материнства вообще не спрашивайте, я его не помню, меня там не было».

«Несколько месяцев после родов я не могла складывать слова в предложения».

«Не верьте тем, кто говорит, что иметь детей – счастье! В реале полный трэш».

«Материнство – это затянутый на шее ремень. И с каждым годом он затягивается ещё на одну дырочку».

«Расправь складки на пузе и сделай вид, что счастлива».

«В первые полгода ты можешь только пережёвывать пищу, справлять нужду и соблюдать какую-никакую гигиену – но даже это не точно».

В подобного рода высказываниях немало самоиронии и горькой истины. Такая вот правда жизни, не приукрашенная назойливо присущими теме детей и материнства розовыми рюшками и кисейными кружевами.

Когда-то едва вышедшая из декрета знаменитая телеведущая откровенничала в ток-шоу имени себя:

– Как хорошо, что я родила в Америке. Там, в отличие от ханжеской России, можно спокойно признаться своему терапевту или семье, что когда ребёнку три-четыре месяца, тебе периодически хочется ударить его головой об косяк!

Это реальная цитата, без шуток. И я не осуждаю, а сочувствую, потому что сама, когда все мои дети были ещё маленькими, долгие годы оставалась предельно невыспавшейся и чудовищно вымотанной.

Летом 2010-го под Москвой и в нескольких соседних областях горели торфяники. Я жила на арендованной даче с четырьмя детьми. Одна, всё делала сама. Невероятная для средней полосы жара (почти два месяца ни капли дождя и тридцать пять – тридцать семь по Цельсию), в воздухе удушливый смог, на улицу не выйти. Дети всё время в доме. Помимо бесконечной бытовой рутины, я каждые три часа прополаскивала простыни, которыми завешивала окна: мокрая ткань задерживала дым. А окон восемь.

Мне никто не помогал, муж в командировке. И вдруг – задержка… Неужели беременность? Господи, как же я устала! Помню, вышла на улицу, легла в траву и смотрела сквозь дым в тяжёлое низкое небо, искренне думая: может, упадёт с него что-нибудь и прибьёт меня… Нет ведь больше сил – никаких.

Находилась ли я тогда в депрессии? Нет.

Периодически натыкаюсь в тех же «мамских» блогах на посты о послеродовой депрессии. Душераздирающие повествования про опустившиеся руки, отсутствие смысла жить дальше, нежелание заботиться о ребёнке, о себе и прочие ужасы. А до кучи – отсутствие молока, трескающиеся соскѝ, жуткий недосып и тягостное недоумение: «Какого (далее нецензурно) он кричит? Чего ему опять надо?»

Полагаю, надо в первую очередь задуматься о причинах. У вас послеродовая депрессия? Первым делом хочется спросить: а как вы родили своего ребёнка? Возможно, после ответа многое сразу встанет на свои места. Большей частью это последствия «кривых» родов.

Ответьте честно сами себе: когда вы любите кого-то, вы можете находиться в депрессии? Да это на химическом уровне попросту невозможно. Любовь – это гормоны. Гормоны любви. И депрессии там физически неоткуда взяться, она как раз от отсутствия гормонов. Вывод: вы не «включились» в рождённого вами ребёнка на гормональном уровне.

Почему?

Чтобы любить его на гормональном уровне, нужен природный окситоцин, которым в составе сложнейших гормональных коктейлей мать и ребёнок обмениваются во время естественных (подчёркиваю) родов, слаженно разыгрывая гормональную симфонию появления на свет новой жизни – в любви и приятии.

Если ребёнка извлекли из матери вообще до наступления какой-либо родовой деятельности, откуда там взяться эндогенному окситоцину? Если родовую деятельность вызвали – или задавили, дежурно сочтя слабой, – синтетическим окситоцином (напомню, что введение любых искусственных гормонов блокирует выработку естественных), откуда взяться природному?

И доводы насчёт того, что любовь матери к своему ребёнку не может основываться на гормонах, а зиждется на общечеловеческом, на разуме, на душе, на долге и прочем, в целом, конечно, верны. Но это только часть картины.

Не путайте любовь к ребёнку с долгом. Мы не любим тех, с кем только из чувства долга, чудес не бывает. Любовь к ребёнку – не социальное явление. Любовь к родине, к работе, к природе – да. Любовь к ребёнку – нет, она начинается с гормонов. Конечно, если их не возникло, любая нормальная мать рано или поздно возместит это за счёт разума, «добьёт» общечеловеческим, но ей будет стократ труднее. Что мы, собственно, и наблюдаем.

Не собираюсь утверждать, что все рождённые без природного окситоцина дети лишены материнской любви. Просто она другая. Социальная. Разумная. Духовная. И хорошо, когда есть такая.

Природно, естественно рождённый ребёнок – ветка, растущая из дерева. Это продолжение матери, связанное с ней на гормональном уровне. И тут не нужно усилий для понимания: почему он кричит, чего хочет? Так же, как мы ощущаем, что наш собственный желудок пуст, палец болит или спине некомфортно – мать чувствует своего ребёнка. Как продолжение себя. И депрессии там места нет и быть не может. Усталость, рутина, тоска по утерянной социальной активности – да. Но не депрессия.

У меня не было депрессии после рождения детей, всех четверых. Не сомневайтесь: когда их столько, причин для безумной усталости и поводов чувствовать себя выжатой до нуля на порядок больше. Да и от своих девочек, с которыми мы естественно и хорошо рожали, я не слышала о подобных проблемах.

Рожайте своих детей правильно. И любите их. Безо всяких дополнительных усилий. Не потому, что так надо. А потому, что иначе попросту невозможно. И такой же невозможной станет послеродовая депрессия.

Поверьте – я как никто понимаю все тяготы и сложности материнства. Знаю, что такое усталость. Помню, что такое спать, сидя с ребёнком на руках, потому что только в такой позе безостановочно орущее существо наконец затихает. Но почему-то в моей картине мира всё это имеет другие краски, другие интонации.

В первую беременность я услышала два напутствия: свекровь сказала, что «роды – это ад», а мой отец, что первый год «нужно как-то продержаться». А во мне всё почему-то возмутилось. Не хочу так! Сначала в ад, а потом целый год как-то держаться.

Мне стало жалко себя, своего тела, неповторимых дней своей жизни. И тогда я взяла и решила, что краски будут другими. Не хочу мучиться в родах, страдать, выкармливая ребёнка. Не хочу перестать радоваться жизни от недосыпа (что оказалось самым сложным). Не хочу превратиться после родов в запущенную, бесформенную, унылую тётку. Не хочу.

А всё остальное как-то подтянулось вслед за этим моим решением.

По сути это обычное желание любить собственную жизнь. А в ней – и роды как таковые, и всё с ними связанное, и материнство, и ребёнка, который потом станет тебе другом (если его любить, конечно). И роды помогли именно тем, что выброс гормонов влюбил меня в материнство, в своих детей.

А когда любишь, всё становится лёгким. Ну или как минимум гораздо легче. Мы сами можем раскрасить нашу жизнь – и многое в ней происходящее – теми красками, которыми захотим.

Наверное, многие видели потрясающие фотографии одного известного российского журналиста, который пронзительно красиво снимал свою страдавшую раком жену. До прозрачности исхудавшую, лишившуюся всех волос, невероятно прекрасную женщину: он так её видел. Почему? Ведь мог бы расписать про #щастьеонкологии или что-нибудь в том же духе. И это тоже было бы правдой.

Но без любви. Которая меняет всё.

Глава 66

Опасливый доктор и сказочный курс для зомби

Если начинались чьи-то роды, я передавала ведение лекции любой свободной акушерке МЕА. Но если в моём расписании стояла лекция о родах и возникала альтернатива – либо брать контракт, либо читать лекцию, очень переживала, когда не могла её провести.

И хотя за трёхчасовую лекцию мы получали всего две с половиной тысячи, а за роды в несколько раз больше, я чувствовала, что лекция о родах для меня гораздо важнее. Решила для себя: наверное, лучше и правильнее, если я проведу для пары-тройки десятков беременных занятие, как правильно рожать, чем поеду на одни роды. Тем более если рожающая проходила курсы со мной и потенциально вполне способна была нормально родить и без моего личного присутствия.

Меня это дёргало, я постоянно прикидывала, что бы такое придумать. К тому времени уже поняла, что готовлю к родам иначе, чем другие. Помогло и вдохновило мнение приятеля-медика, у жены которого я приняла роды.

Мы познакомились на психологическом тренинге. Нашли немало точек пересечения, стали общаться. И когда у них наступила беременность, они попросили помочь им подготовиться. Классическое медицинское образование не помешало кардиологу понять, что лучшее решение – постараться как можно дольше не попадать в объятия системы, методы работы которой он знал как никто. Но, насмотревшись на творящиеся в роддомах ужасы, присутствовать на родах боялся.

– Как так, ты же доктор, чего ты вообще можешь бояться?

– Страшно. Однажды на практике в родзале в обморок упал…

– Что, в морге на вскрытии не падал, а тут упал? Неужели роды страшнее трупов?

– Чего мёртвых-то бояться, лежат себе тихо-спокойно, никого не трогают. А тут из живого человека такое лезет!

В его представлении роды выглядели долгим и громким мучением, что после студенческой практики в обычных роддомах в целом неудивительно.

Когда у его жены начались схватки, я приехала к ним домой и застала интересную картину: высокая, стройная, длинноногая, абсолютно голая женщина грациозно ползает на четвереньках по ковру в гостиной, подметая его длинными распущенными волосами и издавая вполне эротичные стоны. А огромный, выше двух метров мужчина, который вряд ли затруднился бы сразиться со средних размеров медведем, опасливо наблюдает такое прекрасное зрелище круглыми глазами:

– Инна, это что – роды?!

– Да, она рожает, это родовые схватки. Ей не больно, неужели ты не знаешь, какие звуки издаёт твоя жена, когда ей хорошо?

– Ну да…

– Посмотри, как красиво!

И доктор, никогда не видевший природно, красиво рожающую женщину – практика в роддоме по системе ОМС, как понимаете, не в счёт, – успокоился. А когда раскрытие стало уже довольно большим, и по-хорошему пора бы собираться в роддом, спросил:

– И что дальше? Она же будто не здесь. Как же мы её в роддом повезём?

Решила немного сгустить краски:

– Ну как? Сейчас мы ей скажем: всё, хватит стонать и ползать, давай одеваться. Потом доведём до холодной машины, будем тащиться по пробкам в роддом, потом оформляться, заполнять всякие анкеты, в баночку пописаем, кровь сдадим, сделаем УЗИ-КТГ, потом в палату. А там, может быть, всё и продолжится. Наверное!

– Мы же её собьём, получается!

– Собьём, конечно. А как иначе?

И доктор сломался – мы никуда не поехали. Всё шло отлично, и рожать дома с дипломированным медиком под рукой не страшно.

И он, сначала воспринимавший процесс как врач, а в итоге увидевший, как совершенно и красиво прошли их роды – совсем иначе, чем наблюдал в больницах, стал твердить: «Ты делаешь другое, не так, как все, твой метод уникален. Тебе надо развиваться, создавать что-то своё!»

Навсегда останусь благодарна ему за то, что он меня подтолкнул. Мне, увы, не очень свойственно безоговорочно верить в себя, думать, что везде прорвусь, прошибу все стены. Мне нужна поддержка, нужны люди, которые напоминают о моей ценности, полезности для других.

И вот, наслушавшись доктора, я стала думать: действительно, а если сделать курс только про роды? Потому что только это мне интересно, только это я считаю действительно важным в подготовке. Рассказывать, как проживать родовую схватку, что такое родовая «боль» – исключительно об этом.

Ещё видела, что ко мне приходят люди с других курсов – только на одну лекцию о схватках. Получается, работало какое-то сарафанное радио, типа «учите что угодно и где угодно, но на схватки сходите к Инне». А когда в небольшую аудиторию однажды набилось больше тридцати человек, подумала: раз тема настолько интересна, почему бы не сделать её главной?

И ещё, признаюсь, прикинула: если бы каждый из этих тридцати человек заплатил по пятьсот рублей, то у меня получилось бы аж пятнадцать тысяч вместо двух с половиной! И можно не ехать на контракт, и тогда я легко отдавала бы роды в случае лекции.

Тогда и возникла идея «компенсировать» ситуацию. Обозначить такую стоимость своего курса, чтобы не брать роды, а проводить занятие, понимая, что это более или менее равноценные в финансовом плане вещи. Конечно, всё равно терзали сомнения – нужно ли это кому-то, не нужно, не слишком ли дорого, не переоцениваю ли себя. Стала думать, что вложить в лекции, отбирать темы.

Очень задели как-то слова одной девушки, которая пришла ко мне на приём. На вопрос, будет ли она заниматься, она сказала, что её подруга ходила на курсы, а после родов заявила, что ни одна рекомендация не пригодилась. У меня кровь ударила в лицо и волосы на затылке встали дыбом. С ужасом уточнила: после моих курсов? Получив ответ – нет, не ваши, другие, – немного выдохнула. Но формулировка «ничего не помогло» показалась просто кошмарной. Человек идёт, готовится, долго слушает каких-то тётенек, которые вроде как говорят правильные вещи. А потом вдруг оказывается, что всё услышанное – лишнее!

Подумала тогда: хочу, чтобы всё, что я рассказываю, до единого слова было применимо в родах, чтобы всё пригодилось, чтобы ни одного лишнего описания, слова, ни одного ненужного факта или совета. И заодно решила принципиально не включать в свой курс никаких «воодушевляющих» моментов. Столько естественных индивидуальных акушерок пытаются вдохновить женщину – кто на скорую встречу с малышом, кто ещё на что, – а я не буду.

Подчеркну, что сравниваю себя не с системой, которая в сущности просто лечит роды, а с тем самым лучшим, что есть в разумном акушерстве и делается с желанием помочь, – по гамбургскому счёту. Мне хочется, чтобы мои курсы по-настоящему помогали. И даже когда случаются не совсем естественные роды, а то и совсем неестественные – чтобы женщина оставалась в покое, осознавала, что это не обман, что так сложилось, потому что природа не позволила, а не потому, что её в них загнали.

Поняла, что современным девочкам необходимо давать отдельное занятие о медицинских вмешательствах, тоже считаю его очень важным. Что как-то послужило причиной досадной накладки, когда я вела на общем курсе МЕА лекцию «Роды глазами ребёнка», где требовалось три часа подряд рассказывать, что в них чувствует рождающийся человек. То есть о том, чего никто не знает и не узнает никогда: с таким же успехом можно описывать, что чувствуют гипотетические обитатели спутника Юпитера Ио во время извержения тамошних вулканов.

Полагая, что эта тема не так важна, я заменяла её на действительно нужную (на мой, конечно, взгляд) «Медицину в родах» – где она и впрямь необходима, где просто неуместна, а где и откровенно преступна. Но однажды произошёл конфуз – посреди лекции меня прервала поднявшаяся девушка: «Вы, конечно, простите, но я оплатила как раз эту, одну-единственную лекцию, чтобы услышать о родах глазами ребёнка, именно на неё и пришла, а вы тут какую-то ерунду несёте!»

Увидела тогда, что все эти хитрости в попытках обойти обязательную программу никому, и в первую очередь мне, не нужны. Я сама должна составить курс так, как считаю правильным – чему посвятила немало времени, подчищая и правя. И потом ещё корректировала по ходу занятий, когда на практике начала понимать: какая информация нужна больше, какая меньше, что будет засорять женщине голову, а что освобождать. Возникло желание создать такой курс, после которого беременная с изначальным сумбуром в голове распределит всю информацию чётко по полочкам. Словно в красивом аккуратном шкафчике, в каждом ящичке которого лежат свои, нужные и важные знания.

Когда я уже читала собственные лекции, стала получать обратную связь. Одна слушательница сказала: «Я прочла много книг и ходила на всякие курсы. Но после всей изученной информации в голове образовался полный сумбур, а в душе оставался страх. А теперь, когда закончила слушать ваши лекции, мне всё стало понятно и совсем не страшно!»

Её слова показались мне суперпохвалой. Именно этого я и хотела! Чтобы женщине перед родами было не страшно и всё понятно. Потому что, когда страха нет, её гормональная система будет работать по позитивной программе. Тогда и в родах не случится ничего для неё неожиданного, про что она раньше могла сказать: «Ой, что это?!» и испугаться так, что гормональная система опять скатится в негативный сценарий.

И не менее лестное замечание услышала от одного будущего папы: «Почему это не преподают в школах?»

Очень радует, что мужчины на моих лекциях никогда не скучают. Не раз слышала: «Пошёл только ради жены, думал, буду с ней сидеть в бабьем царстве, внимая сладким песням о прекрасных родах. Но, начав слушать, уже не смог оторваться – включился и стал всё понимать».

Так я воспитываю на курсах из ничего сначала не понимающего, наполненного страхом мужчины хорошего партнёра – и себе на роды, и для женщины. Разумного, спокойного, который не станет гнать адреналиновую волну, бояться, суетиться, требовать быстрей ехать в роддом и разводить прочую панику на ровном месте. Эта задача оказалась выполнима сама собой, по ходу дела. Но поскольку в нынешнее время мужчины всё чаще участвуют в родах, я понимала, что мне самой будет гораздо легче, если муж действует правильно. И ведёт себя адекватно, прежде всего не выступая в роли сострадателя-жалельщика, поддерживающего «бедную несчастную роженицу».

Мои курсы стали постепенно раскручиваться. Да и цена, как оказалось, никого особо не пугала.

И тут же я столкнулась с критикой со стороны коллег. Когда назвала курсы Родить Легко, некоторые сочли это многообещающей, но пустой зазывалкой. Не раз слышала, что рисую для женщин волшебную сказочку, которая может и не состояться, мол, зомбирую беременных, внушая им напрасные надежды.

При этом никто из коллег мои курсы никогда не посещал (прямо как в советское время: «Я сам Пастернака не читал, но осуждаю»). Хотя всегда их звала – хоть на одну лекцию, хоть на все, – и в ответ на любую критику спрашивала: «А ты сама слушала что-нибудь из того, что я говорю на занятиях?» Сразу замолкали.

Невольно вспоминается анекдот:

– Паваротти мне совсем не понравился: картавит, в ноты не попадает!

– Ты был на концерте Паваротти?

– Нет, Рабинович по телефону напел.

Для меня курсы Родить Легко – как будто мой пятый ребёнок. То, что надеюсь оставить после себя. Уж чему я в этой жизни научилась хорошо, так это рожать детей.

Женщины часто пишут мне потом, и через несколько лет, слова благодарности, поздравляя с днём рождения (или моим, или своего ребёнка): «Инна, ты научила меня быть женщиной!» Красивая, такая вроде простая, а на самом деле сложная, многослойная фраза. Как я могу научить женщину быть женщиной? Только потому, что считаю – женщине нужно уметь рожать детей. Это наше, женское дело.

Когда придумывала название для своих курсов, перебирала несколько вариантов: «Родоведение», «Навык Рожать», «Учусь Родам». Прислушивалась к звучанию, к считываемым смыслам. Потом пришло Родить Легко. Сомневалась, конечно. И от коллег слышала комментарии типа «Не все же легко рожают! Зачем обещать?», и сама понимала, что порой случаются невероятно трудные роды.

Вся в сомнениях поехала в Лондон, на конференцию Одена. Первый день, первая лекция. Среди прочего Мишель говорит:

– Природа дала женщине всё, чтобы родить легко…

Эврика! Всё встало на свои места, пазл сложился, сомнения отпали. Поняла, что могу именно обещать. Природа – дала. А наше дело (и моя персональная задача) – открыть этот источник. Раскопать под слоями интеллекта, домыслов, страхов, контроля, воспитания ту самую природу.

Как-то пришёл в голову такой пример. Если девушка, у которой ещё не было интимной близости, спросит подругу, счастливую и влюблённую: «Что хорошего в сексе?» – та наверняка ответит: «Это такой восторг, такой космос, необыкновенно здорово!»

А у неё потом всё возьмёт, да и случится по-другому. Может быть, без любви, с нечутким партнёром. Или даже без её согласия. Сможет ли она, опираясь на свой грустный опыт, сказать: «Секс – такой ужас! И не рассказывайте мне про космос, не врите»? Конечно. Будет ли это объективной правдой – для всех?

Чтобы роды – особенно первые – состоялись как прекрасный первый опыт любви, нужно и условия создать, и людей правильных подобрать, и мне, как преподавателю, найти дорожку к желанию. Чтобы вместо страха и контроля образовалось: «Хочу вас, роды!»

И они ответят любовью и космосом.

Глава 67

Про сомнительную религию и ещё более сомнительную крутизну

Ходила ко мне на занятия очень милая, понимающая, абсолютно идейная пара – Галя и Гена. И он, и она из семей, в которых активно практиковались домашние роды. Мама Гены рожала и его, и его сестру дома, а сестра потом так же, в домашних условиях, вообще пятерых родила. И Галю мама рожала дома.

То есть все вышли из домашних родов и иных вариантов рождения детей себе попросту не представляли. Готовились сделать это у себя в квартире и подыскивали только акушерку – ни о каком медучреждении и тем более докторах речи не шло. Я тогда ещё занималась домашними родами и согласилась их взять, понимая, что как минимум с идеологической составляющей мероприятия никаких проблем с обеих сторон не возникнет.

Вот только с большим сомнением смотрела на телосложение беременной – невысокой, коренастой и широкоскулой. В принципе у такого типа женщин может быть хорошая разница между талией и бёдрами, хотя гораздо чаще талия отсутствует – этакое «брёвнышко». Маленькие кисти, маленький размер ноги, но запястья и щиколотки объёмные: как говорится, кость широкая. И получается, что бёдра снаружи тоже вроде бы широкие, при этом за счёт толщины костей вход в таз узкий.

Поэтому у таких совсем не стройных девочек зачастую предполагают высокую вероятность возникновения в родах ситуации клинически узкого таза. Галина же фигура однозначно вызывала сомнение, стоит ли в данном случае вообще пробовать идти в домашние роды. Но даже заикнуться ребятам о роддоме представлялось категорически невозможным.

Всё их мировоззрение сформировалось иначе. И их родители, и они сами, и всё окружение считали, что роддом – это жестокая система. Оттуда нужно убегать и рожать только дома, спасая себя и своих детей от формализма, холода и равнодушия, которые там царили и до сих пор встречаются – но тогда особенно.

Мы договорились о родах, я, как и всегда в то время, планировала вести их с коллегой Диной. Мы с ней были крепко сработанной парой, да и сейчас остаёмся абсолютными единомышленниками. Мы очень разные, поэтому в родах гармонично дополняли друг друга. Зачастую женщине требовалась сначала я, а потом вдруг Дина с её прямотой и непробиваемой уверенностью. А иногда наоборот. В родах, как и везде, нужны то мягкость и деликатность, а то напористость и твёрдость.

Когда у Гали начались роды, то позвонили мне: они почему-то воспринимали Дину как мою помощницу. Я была для них в приоритете, но сразу предупредила, что одна на родах присутствовать не стану.

Всё шло медленно и туго, раскрывалось еле-еле, а потом даже как будто совсем замерло. Ничего похожего на лёгкие, красивые домашние роды не было и в помине, Галя переносила их с трудом. Но, как человек, настроенный на подвиг, не жаловалась. Хотя явно устала, и атмосфера постепенно становилась всё более напряжённой.

Дину я пока не звала – договорились, что она подъедет к полному открытию. Вот только у нас никак не получалось до него добраться, роды шли уже практически сутки. Я начала склоняться в сторону роддома и позвонила одному хорошему доктору-единомышленнику, с которой мы дружили и рожали. Оценив ситуацию в моём изложении, она сказала: «Раз всё идёт ни шатко ни валко, лучше бы дальше в роддоме».

Набрала Дине:

– По-моему, у нас всё плохо. Думаю, в такой ситуации продолжать дома не стóит.

– Погоди, сейчас приеду, а там посмотрим, что как.

Следует отметить, что Дина работала в домашних родах намного больше меня – лет эдак на двадцать. Я-то пришла в акушерство уже взрослым человеком, с четырьмя детьми. А для Дины всё началось ещё с первых родов, когда естественники ездили рожать на Чёрное море прямо в воду и жили с новорождёнными в палатках на берегу.

То совсем раннее, бескомпромиссное домашнее акушерство она прошла в полном объёме и потому закалилась на сложных ситуациях. Так что религию домашних рожеников в виде незыблемой установки, что рожать во что бы то ни стало нужно именно дома (да, это испытание, но других вариантов нет), знала и понимала – пусть и не разделяя мнение насчёт принципиального отсутствия иного выхода.

Я же пришла в практику существенно позже, когда роддома превратились в несколько более человечные заведения. Уже можно найти нормальные условия, адекватных докторов, поэтому я в этом вопросе гораздо более компромиссна. Зачем, когда не складывается, мучиться и рисковать, если в роддоме есть цивилизованные и подходящие для ведения сложных родов условия?

Дина, уверенно заявив – не волнуйся, сейчас приеду и разберёмся, – явилась бодрой, полной сил и быстро взяла дело в свои руки, став волей ослабевшей женщины, которая к тому времени окончательно сдалась. Галя совсем устала, да и у меня упал боевой дух.

А Дина принесла второе дыхание, новые силы. Стала говорить Гале, что делать: трудись, ходи, ищи положение, дыши. Буквально вела её за руку по каждой схватке. И на Динином ресурсе, на её силе духа, энергии мы, спотыкаясь и падая, всё-таки дотащились до конца, еле-еле вытужив ребёнка. К моменту рождения которого всё выглядело совсем не так, как представляется в изначально светлой и позитивной идее домашних родов.

Мне всегда казалось, что они должны быть счастьем и красотой. А эти стали такими вымученными, что в финале вместо радости и праздника сквозило только облегчение – наконец-то страдание закончилось!

В который раз повторюсь: домашние роды не должны быть подвигом, они должны быть счастьем. Если же роды сложные и даются как героическое свершение, убеждена, что в них обязана присутствовать медицина. Роды Гали стали именно таким натужным преодолением, трудной (и на мой взгляд лишней) борьбой. Но тогда я восприняла их как очередной опыт.

К счастью, помогла Дина, вытянув почти безнадёжную ситуацию, и я ею абсолютно восхищалась. Про себя думая: эх, сдулась, сил не хватило, а вот Дина молодец – примчалась, всех мобилизовала, поверила в успех, немного надавила на девочку, и всё получилось! Лишний раз отметив, какую, видимо, важную роль играют стаж и опыт.

А через полтора года Дина сообщила, что Галя опять беременна и снова собирается рожать дома. В этот раз она обратилась к Дине напрямую, очевидно больше рассчитывая именно на неё. Полагаю, в первых родах я Галю полностью разочаровала – говорила, что надо в роддом, что ничего не получается, а тут приехала волшебница Дина и вытащила всё на себе.

Я напомнила ей, как нелегко Галя рожала в первый раз. Но акушерки знают, что обычно вторые роды проходят легче и быстрее. В первых мозг только выстраивает нейронные связи, тело только учится рожать. А вторые идут по уже знакомой дорожке, мозг действует по сформированному ранее алгоритму. И таз, пропустивший первого ребёнка, следующих детей, как правило, пропускает легче.

Так что уверенность Дины в том, что вторые роды Гали пройдут намного проще, в принципе выглядела логичной. Но я в этом сильно сомневалась, подумав: наверное, Дина позвала меня, потому что целиком забрать следующие роды себе сочла некорректным, отдав своего рода дань вежливости.

Так что, когда началось, Галя позвонила Дине, а та мне. Я предполагала, что на этот раз всё пройдёт хорошо и они справятся сами, но через некоторое время Дина попросила меня приехать.

Прибыв на место, я увидела, что всё опять идёт нелегко. Галя снова не раскрывалась, схватки шли непродуктивные. И вновь всё выглядело трудно и мучительно. Ни красоты, ни лёгкости, ни прочего, что ждут от домашних родов: теплоты, уюта и спокойствия. Роженица плохо себя чувствовала. А Гена не мог помочь, потому что занимался совсем маленькой дочкой, которой не исполнилось и двух лет.

Несмотря на вторые роды, всё тянулось настолько медленно, что мы с Диной успели даже сходить в магазин купить перекусить. И долго сидели на кухне, пока Галя лежала в ванне. Но и ванна не помогала, раскрытие шло еле-еле.

Я усомнилась: ну не идёт же, вот зачем мы опять ввязались, не стоило снова пытаться рожать дома! На что Дина невозмутимо ответила: ничего, прорвёмся, всё будет хорошо.

А потом возникла ещё одна крайне неприятная акушерская ситуация – прищемилась верхняя губа шейки матки. Головка ребёнка прижимает губу шейки к лобковой кости, и та начинает отекать. Такое нередко случается в родах, но обычно быстро выправляется: как правило, за несколько схваток проблемный участок удаётся заправить. Но сейчас губа никак не заправлялась, все ткани выглядели уже очень отёчными, а скоро прямо на глазах стали совсем рыхлыми, будто неживыми.

Дина всерьёз опасалась некроза тканей шейки. А ребёнок, который при почти полном открытии опустился совсем низко, никак не мог преодолеть отёчную губу, сдавливая её всё сильнее. Мы нервничали, понимая, что начинает пахнуть жареным, и процесс идёт уже не просто плохо, а откровенно опасно. Но какими-то запредельными общими усилиями преодолели и этот этап. Шейка заправилась, головка полностью опустилась и наконец родилась.

А всё остальное застряло. Дистоция… Акушерская ситуация, при которой голова уже вышла, но плечи слишком крупные, и одно из них зацепилось за лобковую кость. Страшный сон акушеров!

Дистоцию очень боятся. При дистоции в роддоме бегут за помощью, за вторым доктором, за второй акушеркой. Женщиной начинают громко, твёрдо управлять, отдавая чёткие команды: нужно как можно быстрее спасать ребёнка, потому что после рождения головы есть только пять минут (никак не больше), в течение которых его необходимо вытащить – потому что пуповина может быть пережата, лишая плод дыхания. Двое держат ноги роженицы, задирая почти до ушей. Второй доктор сильно надавливает над лобком, пытаясь протолкнуть плечо. А перед тем, кто извлекает плод, стоит важная задача: развернуть плечи и вытащить, не сломав при этом шею. И действовать всем нужно очень профессионально и скоординированно.

И вот мы с Диной, грубо говоря, выковыривали из роженицы эти огромные плечи… Не справившись за пять минут. Когда вынули ребёнка, он смотрелся безжизненным. Начали реанимацию, делали массаж сердца, искусственное дыхание мешком Амбу. Понимали, что сейчас на нас вся ответственность за жизнь, которая может закончиться не начавшись.

Невозможно объяснить, что чувствуешь, когда пытаешься реанимировать ребёнка, который выглядит неживым.

Судорожно пытаешься вспомнить правила реанимации: в отличие от больничного персонала, у нас нет наработанного навыка. По-хорошему, его надо всё время поддерживать на тренажёре, прямо вот каждый день ходить и откачивать куклу. Если реанимационные мероприятия в роддоме – ситуация нередкая, то в домашнем акушерстве по понятным причинам совсем наоборот. И поэтому набить руку на реанимации не дышащего младенца, у которого в придачу ещё и не бьётся сердце, очень сложно.

Судорожно вспоминаешь, как делал это на манекенах. Стараешься воспроизвести. А внутри зловещими красными всполохами несётся лихорадочный подсчёт крошечных капель оставшегося времени. Сколько уже без сердца, сколько не дышит? Уровень адреналина в такие моменты предельный.

И вот наконец выдыхаешь вслед за первым вдохом новорождённого. Слышно сердце. Появляется мышечный тонус. Всё, живой. Дышит.

Мы оживили этого ребёнка, сделали всё правильно и хорошо. То есть сработали профессионально, как положено, на уровне. Расслабляется железная пружина, сжимавшая внутренности в эти бесконечные мгновения. От усталости и стресса обмякаешь, как мешок.

Но обмякнуть и свалиться не удалось, потому что у Гали началось гипотоническое кровотечение. Ещё один ночной кошмар акушеров, когда женщина принимается выплёскивать из себя кровь с такой скоростью и в таких количествах, что кажется, сейчас потеряет всю её вообще – выход большой, не из сосуда кровит. Даже если повреждена одна вена, кровь льется очень ярко и быстро, а тут целая матка: сплошная раневая поверхность размером с голову.

Требовалось – опять же очень быстро – что-то делать, и мы с некоторым уже фатализмом принялись реанимировать теперь ещё и маму. Капельница, катетеры, лекарства, на глазах исчезающие вены, стремительно белеющая родильница, очередные полчаса безумного адреналина.

Остановив кровотечение, мы в который раз выдохнули, не очень веря, что всё действительно закончилось, и тщетно пытаясь сообразить: какая ещё засада может ожидать нас в этих родах, которые как будто кто-то сглазил?

Когда все оклемались и более или менее пришли в себя, мы всё равно не могли вот так взять и уехать. Обычно после домашних родов акушерки откланиваются часа через два-три, но в сложившейся ситуации мы предпочли остаться подольше.

У меня была назначена встреча в кафе в соседнем доме: договаривалась, думая, что к тому времени уже точно родим и я освобожусь. И всё-таки на неё пошла – познакомиться с парой будущих рожеников, – оставив Галю с напарницей.

Шла по улице и чувствовала, что ноги дрожат и практически не слушаются – благо идти было совсем недалеко. Пообщалась с парой, записала анамнез, договорилась о родах и вернулась собирать родильные сумки.

Наконец выходим из подъезда. Лето, солнце. Вдруг вижу, что мои голые руки – надела майку с короткими рукавами – испачканы кровью и перемазаны меконием (первородный кал, состоящий из внутриутробно переваренных клеток эпителия, волос, слизи, околоплодной жидкости, желчи и воды). Не заметив, не смыла, и в таком непрезентабельном виде, оказывается, сидела на встрече.

Полностью выжатые, измочаленные невероятным по длительности и накалу стрессом, полумёртвые от усталости, еле перебираем ногами. Сил разговаривать и обсуждать нет никаких.

Кое-как выдавливаю:

– Дина… Какого хрена мы в это ввязались?

На что та, подумав и облизнув пересохшие губы, хрипло, но гордо изрекла:

– А разве не чувствуешь, какие мы крутые?

Проверила про себя: как бы да, смотри-ка, а ведь действительно крутые! Достали застрявший плод. Откачали совершенно «нулёвого» ребёнка, который мог так и не выйти из состояния клинической смерти. Остановили кровотечение. И уехали, оставив всех участников сложных родов в здоровом и безопасном состоянии.

Мы это выдержали. Выполнили запрос людей, которые ни за что не поехали бы рожать в больницу, даже понимая возможные последствия. Но хотела бы я ещё раз пройти такой путь, ощутив в конце – да, я крута? Нет!

Я ходила в домашние роды не за адреналином. Давно поняла, что жизнь настолько переполнена реальными сложностями, что добровольно множить их – губительно для собственной психики. Я хочу делать всё, чтобы роды стали счастьем, а не спасать кого-то в тяжёлой ситуации.

Если так сложится – да, брошусь вытаскивать. Но зачем сознательно нарываться на испытания, зная наверняка, что без них не обойдётся?

Конечно, эти роды не стали моими последними домашними. Но ещё одним шагом на пути разочарования в них – безусловно.

Глава 68

Ученье – тьма, или Попытка к бегству

Участвовать в рождении человека. Принимать его буквально руками. Прикасаться к мощной энергии начинающейся жизни. Находиться в эпицентре потрясающего по силе и красоте события.

Я люблю свою работу и искренне ею наслаждаюсь!

Но не меньше, чем сопровождение родов, меня вдохновляет обучение им. Считаю, что именно преподавание искусства рожать – не побоюсь пафосных и, возможно, самонадеянных определений – моё место в жизни, моё истинное предназначение.

Именно с этой целью я создавала курсы Родить Легко – сначала очные, а потом, через несколько лет активного преподавания, добавив к ним онлайн-формат. И давно не беру роды с теми, кто не прошёл очную подготовку. Мне интересно и важно сначала научить: я не могу сама хорошо родить за девочку, не умеющую и боящуюся рожать. А онлайн-версия возникла ввиду огромной востребованности информации в регионах и за рубежом среди тех, кто рожает не со мной, но разумно полагает подготовку к родам крайне важной, более того – необходимой.

Преобладает мнение, что естественные роды – процесс стихийный, от женщины практически не зависит и происходит по принципу «как пойдёт».

Нынешняя беременная сталкивается с какой-то рандомной статистикой. Только у нескольких из сотни сложится легко – они от природы обладают естественным «рожальным» ресурсом и на уровне интуиции буквально чуют, как и что нужно делать.

У остальных не так много шансов вытянуть счастливый билет. Они останутся наедине со страхами, которыми заполнено окружающее информационное пространство, и так или иначе придут к медицине. Пусть даже на уровне разума понимая, что их состояние – не патология, но тем не менее как будто желая лечения. Добровольно позволят разрушить тончайший, идеально сбалансированный, отшлифованный миллионами лет эволюции высших млекопитающих процесс естественных родов.

И по опыту своих родов, и из своей акушерской практики я вижу другой путь: осознанная, качественная подготовка к родам.

На «мамских» форумах нередко мелькают возмущённые претензии к занятиям по подготовке к родам. Мол, на самом деле всё прошло ужасно и совсем не так, как обещали. И в схватках оказалось страшно больно, и между, и роды тяжёлые, и вообще – ужас-ужас… А сулили-то вместо боли космос! И кайф невероятный! И лёгкость необычайную!

Если предположить, что подобное пишут разумные, адекватные женщины, за этим я вижу лишь одно: сомнительный уровень подготовки. Уверена, что за время обучения беременная обязана усвоить один абсолютно принципиальный момент: её индивидуальные физиологические возможности могут не позволить родить легко, роды могут не сложиться «волшебно». Но информация о том, что зависит от неё самой, а что нет, должна озвучиваться на любых курсах.

Необходимо освещать и ещё один важный момент. Можно пройти самые крутые курсы, послушать лично Мишеля Одена, забронировать комфортную палату в самом дорогом роддоме, пригласить известного доктора и самую опытную акушерку. И всё равно плохо родить!

Потому что рожают не курсы, не доктор, не акушерка и даже не ваши деньги – рожаете вы, вы и только вы. Ваш мозг делает большую работу, и очень многие процессы в теле зависят от состояния ваших ума и психики.

Вы можете оплатить зачисление в самый крутой экономический вуз, спать на занятиях или вообще не ходить на них, покупать все зачёты и экзамены и за огромную взятку получить диплом – ни Адамом Смитом, ни Джоном Кейнсом, ни Егором Гайдаром или Григорием Явлинским вы не станете.

Вы можете пойти в самый крутой фитнес-зал, нанять самого крутого тренера и не похудеть ни на грамм, если продолжите питаться в Макдоналдсе.

Пока будете думать, что роды – это страшно, вам будет страшно. Пока будете думать, что роды – это больно, вам будет больно. Пока будете бояться плохо родить – вы так и будете рожать плохо.

В родах вы сами создаёте свою реальность. Пока не обнулитесь, отбросив все штампы, – не сдвинетесь с места. Пока вы верите, что есть секретная методика, чудо-таблетка или суперкурсы, с которыми всё получится без малейших усилий, – ну, дальше вы знаете.

«Конечно, Инна, мы всё понимаем: вы можете находиться на других родах, или вести лекцию, или заболеть… Но и вы поймите! Мы выбрали именно вас, оплатили контракт, и мы хотим гарантий. Чтобы, несмотря ни на что, на наших родах присутствовали именно вы!»

«Нет-нет, курсы мне не нужны, зачем? Только вы как акушерка, причём тут курсы? Что значит – без подготовки не берёте на роды? Я рожать с вами хочу, а не учиться!»

«Инна, если вы не приедете, я не справлюсь. Без вас мои роды пропадут!»

Снова и снова о таком элементарном, но почему-то неочевидном для многих. Успех любого процесса без подготовки – случайность. Да, вероятность, что всё пройдёт легко и хорошо, есть, но небольшая.

Для чего вам тренер на соревнованиях, если вы к ним не готовились? Поверьте, он не поможет ровным счётом ничем. Даже самый результативный и высокооплачиваемый. Без обретённых вами навыков ему попросту не с чем будет работать. Более того, если вы хорошо подготовлены, то сможете справиться с задачей в присутствии любого другого тренера, и даже вовсе без него.

Страхом женщины перед родами пользуются и медики, и волшебники-естественники.

«Тридцать девять недель, а врач говорит, что шейка не готова? Не переживайте, у меня для вас отличный рецепт! Каждый вечер выпиваете стакан отвара ромашки, и через семь дней гарантирую полностью готовую шейку!» И то, что готовится она не секретными травами, а гормонами и к сороковой неделе скорее всего и без всякой ромашки будет готова – неважно.

«Стартует марафон по подготовке шейки! Скачиваем по ссылке картинку шейки, каждый вечер смотрим на неё и создаём мыслеобраз! Представляем себе короткую, рыхлую шейку, и визуализация обязательно сработает! Дополнительно можно скачать специальную медитативную музыку для усиления эффекта!» Без комментариев…

На дворе третье десятилетие двадцать первого века. Но многие до сих пор верят в чудеса. И пытаются убежать от «ужасов» родов, приглашая на них шамана с бубном.

Роды – физиологический и, что очень важно понимать, здоровый процесс. То есть не имеющий к боли в её привычном понимании как патологии никакого отношения. И к прочим ужасам тоже. В основном и целом – к радости. Поверьте, проходила это четыре раза.

К родам нужно готовиться и готовить. И для меня самый большой профессиональный кайф – не лично принять хорошие роды, а услышать:

– Инна, спасибо за курсы, мы так здорово родили без вас!

Глава 69

Про тех, кому не повезло

Совсем невесёлая, во многом трагическая глава моей в целом (надеюсь) оптимистичной и жизнеутверждающей книги.

Беременность и роды, к величайшему сожалению, не всегда бывают радостными и счастливыми. Случаются и грустные моменты. Хорошо, что редко – что, впрочем, вряд ли утешит тех, с кем произошло нечто подобное.

Но, думаю, стоит рассказывать и об этом. Потому что это реальная, непридуманная, без прикрас и розовых финтифлюшек жизнь – во всех её проявлениях, пусть порой и горьких.

* * *

Она казалась печальной и подавленной, что для беременных совсем нехарактерно: ко мне по большей части приходят с горящими глазами, воодушевлённые и ожидающие. А эта женщина выглядела очень грустной.

Беременность вторая. Беседуем о предыдущей. Сначала выясняется, что у неё рубец на матке. Потом – что кесарево сечение сделали на сроке всего тридцать недель по причине диагностированных страданий плода: внутриутробные пороки развития, прогрессирующая водянка мозга. После чего ещё незрелого, неготового к самостоятельной жизни ребёнка сразу прооперировали, пытаясь как-то помочь в ситуации с отёком. Но ничего не получилось.

И сейчас, в его два года, мальчик-гидроцефал с огромной головой оставался на уровне развития шести-семимесячного младенца: его требовалось переворачивать и кормить, интеллектуально он почти не развивался. На руках у замотанной, смертельно уставшей и несчастной Софьи находился тяжёлый ребёнок-инвалид.

Для классической медицины такая беременная – не просто со сложным анамнезом, а сложным вдвойне. Кесарево сечение, рубец на матке, рождённый в результате инвалид. Любой государственный роддом в системе ОМС предложил бы ей повторное кесарево, чтобы гарантированно сберечь следующего ребёнка.

Но женщина думала по-другому – состояние здоровья сына связалось в её понимании с кесаревым сечением. Она рассуждала так: а вдруг, если бы не кесарево на столь раннем сроке, он развивался бы лучше? Всё переплелось и спуталось, превратившись в одну большую травму, в огромный ком несчастья и боли. Поэтому второго ребёнка Софья очень хотела родить естественно, даже с рубцом на матке.

Такие роды нужно вести крайне бережно и внимательно, находиться всё время начеку и постоянно следить за происходящим. Главное – ничего не упустить! Роды с рубцом подобного не прощают.

Конечно, мне было очень жаль Софью. Очень хотелось, чтобы у неё родился нормальный здоровый ребёнок, чтобы её лицо стало чуть счастливее. Договорились, что для пущей безопасности будем рожать с главврачом.

И вот собираюсь как-то отчаливать из роддома. Пять утра, роды закончены, перевела женщину с ребёнком в послеродовое отделение, направляюсь к выходу – домой, спать. Вдруг понимаю, что навстречу по коридору идёт не кто-нибудь, а Софья, причём периодически сгибаясь чуть ли не пополам, явно в сильных схватках.

Сказать, что поразилась, – значит ничего не сказать. Встречаю свою беременную в роддоме однозначно рожающей. Но её акушерка – я! Как ни крути, а роженица должна сообщить, что начались схватки и она едет в роддом. И это единственный способ взаимодействия: ни как-то телепатически догадаться о начале родов, ни круглосуточно караулить каждого клиента у подъезда ни одна акушерка не в состоянии…

А уж тем более рубец на матке – ситуация, требующая особого, пристального внимания! Мы же, получается, случайно сталкиваемся в коридоре роддома. С изумлением спрашиваю:

– Что происходит? Ты же рожаешь, почему не позвонила?

Она явно смущена:

– Знаешь… Прости, всё-таки решила поменять тебя на другую акушерку. Как-никак у неё шестнадцать лет стажа в роддоме, опыта явно больше. Подумала, что при моей сложной ситуации… В общем, пусть лучше она будет. Извини.

Конечно, неприятно удивилась тому, что мне не сообщили обо всём заранее, я же держала её в своих планах. Но, с другой стороны, испытала некоторое облегчение: сразу после бессонной ночи подхватить следующие роды, да ещё такие ответственные, с рубцом, очень сложно, прежде всего чисто физически. Поэтому выдохнула, пожелала Софье всего хорошего и зашла в кабинет главврача, которая и должна была вести эти роды. Узнав, что меня заменили на более опытную, та с сожалением сказала: «Ой, так жалко, что не с тобой!»

Вернувшись домой, сразу легла спать. Часа через полтора-два будит звонок главврача, в трубке дрожащий голос:

– Инна, ты даже не представляешь, что случилось, мы вынули абсолютный труп! Рубец не выдержал…

Как выяснилось, опытная акушерка всё-таки упустила ситуацию, прозевав разрыв рубца. Пока добежали до операционной, пока подготовили, пока открыли живот – он уже заполнился кровью. Ребёнка вынули в состоянии клинической смерти. Как-то откачали, как-то реанимировали, как-то оживили. Но всё снова закончилось тяжёлой инвалидностью. Снаряд дважды упал в одну воронку.

Могла ли я оказаться на месте заменившей меня акушерки? Изменилось бы что-то, если бы роды вела я – менее опытная, а потому более внимательная и аккуратная? Но на эти вопросы не найти ответа.

Признаюсь, как бы кощунственно это ни прозвучало: для всех стало облегчением спустя некоторое время узнать, что ребёнок прожил всего год.

Как сейчас живёт Софья, я не знаю.

* * *

У этой девушки во вторую беременность развился гестационный инсулинозависимый диабет (возникающее в период беременности ухудшение способности клеток организма к усвоению глюкозы; в описываемой стадии, в отличие от корректируемых диетой состояний, требует инсулиновой терапии).

Что такое диабет вообще? Повышенный уровень сахара в крови. Он выбрасывается как реакция на стресс – организму нужна энергия: бежать, драться, совершать активные действия для спасения. Диабет – болезнь, зачастую начинающаяся после стресса, шока, острого психологического дискомфорта.

На приёме Елизавета рассказала: вскоре после того, как они узнали, что снова станут родителями, у мужа обнаружили рак. Ему предстояло долгое и очень тяжёлое лечение, и все силы и ресурсы их семьи планировалось сконцентрировать именно на этом. Но тут возникла беременность… Вот только ребёнок не выбирает, когда ему появиться на свет.

Ведущий контракт доктор сообщила, что не будет ждать естественного начала родов: «диабетические» дети, как правило, крупные, рыхлые, вялые, и риски после сорока недель возрастают в геометрической прогрессии. Поэтому в ночь перед ПДР Елизавете, уже несколько дней находившейся в отделении патологии, дали мифепристон (препарат, содержащий антагонисты сохраняющего беременность прогестерона; когда он уходит, организм получает сигнал, что пора рожать).

Эти роды стали моими последними и с использованием мифепристона, и с этим доктором.

На рассвете начались схватки. Я приехала к открытию всего три сантиметра, и мы собирались в ванну: роженица не очень хорошо переносила пусть и стартовые, но не естественные и не своевременные схватки.

Только она сняла халатик, как лопнул пузырь и отошли светлые, хорошие воды. Схватки сразу резко усилились. КТГ показывала, что сердце падает до 70-ти, а то и 60-ти (при норме 110–140), причём регулярно: линия выглядела удручающе зубчатой. От идеи полежать в тёплой воде пришлось отказаться – при подобных показателях сердечной деятельности ребёнка это категорически исключено, необходимо всё время писать КТГ. Вот что значит принудительный, при помощи синтетических гормонов, запуск родов в неготовом к ним организме…

Доктор же, несмотря на моё явное беспокойство, ничего криминального в развитии событий не видела:

– Ну да, падает, но так ведь восстанавливается же! Да и воды не зелёные, всё нормально. Типичная для инсулинозависимого ситуация. Главное – не вздумайте её тужить! Такого ребёнка надо выдыхать.

Но сердце на раскрытии три сантиметра падать не должно! Это допустимо только в потужном периоде, когда ребёнок вот-вот родится. Если же оно падает в самом начале – значит что-то идёт не так, значит плод не переносит схваток. Да, воды светлые, да, он не опорожнил кишечник, да, он дышит, но ему всё равно нехорошо (вероятнее всего, дело в мифепристоне, в индуцированных родах, к которым ребёнок не готов). Значит, его нужно как можно быстрее вывести из родового стресса – для чего и существует кесарево сечение! К тому же чем ребёнок при гестационном диабете вдруг стал отличаться от обычного?

Но доктор продолжала ждать неизвестно чего, время от времени заглядывая в родильный бокс с напоминанием о недопустимости тужить роженицу. Раскрытие шло весьма активно, схватки выглядели эффективными, а роды в целом довольно быстрыми – что для вторых, впрочем, неудивительно. Сердце же всё падало.

Я продолжала дёргать доктора: «Сердце падает, нужно что-то делать!» Но каждый раз получала один и тот же ответ: «Извините, вы много родов с гестационным инсулинозависимым диабетом вели? А вот наш роддом на них специализируется! Просто надо часто писать КТГ. И не тужьтесь!»

Лирическое отступление. Когда я проходила стажировку после обучения в акушерском колледже, доктор только закончила медицинский. На протяжении нескольких лет мы работали в одних и тех же роддомах. Когда 22-й роддом, где я очень активно трудилась, стал известен по всей России и даже за её пределами – там капитально развили и продвинули сложное направление родов с рубцом после кесарева, – доктор по пятам ходила за главврачом, перенимая уникальный опыт. У нас с этим доктором случился длительный период успешной совместной работы. Так совпало, что за небольшой промежуток мы с ней приняли несколько родов с дистоцией, когда крупный ребёнок застревает на выходе. И невольно набили руку эффективно справляться с ситуацией: не задиранием ног и выдавливанием, как предписывает протокол в обычных роддомах, а гораздо более щадящим образом. Поэтому не могу сказать, что на фоне доктора я смотрелась какой-то зелёной – пусть это и была моя первая роженица с гестационным инсулинозависимым диабетом: общие законы родов одинаковы вне зависимости от каких-либо особенностей по здоровью.

Просмотрев очередную распечатку КТГ, доктор наконец обратила внимание на давно очевидное:

– Да, сердце, конечно, так себе. Эти роды нужно обезболить!

Мои глаза невольно округлились:

– Зачем?! С раскрытием же всё в порядке, а при падающем сердце необходимо как можно быстрее рожать!

– Вы не понимаете специфику родов с инсулинозависимым диабетом, так надо.

Уловив мою озабоченность, Лиза встревоженно спросила:

– Сердце падает? Что-то не так?

Демонстрируя нарочитое спокойствие на общем неспокойном фоне, доктор медово-елейным голосом ответила:

– Ну да, милая, сердечко у ребёночка падает. Значит, ребёночку больно.

– Но почему, доктор?

– Как вам объяснить… Шейка матки пока ещё не раскрыта. И ребёночек бьётся в неё, как об асфальт головой. Вот обезболим вас – и ребёночку тоже станет хорошо, спокойно!

Регулярно цитируя на курсах поистине зубодробительное высказывание про ребёнка, бьющегося головой в не уступающую твёрдостью дорожному покрытию шейку матки, всячески стараюсь сдержаться. Лишь риторически вопрошаю слушателей: «Выходит, мы все при рождении ударяемся головой об асфальт?» – демонстрируя полнейшую абсурдность подобной трактовки. Но если откровенно, тогда смахивало на то, что головой об асфальт ударилась сама доктор, причём сильно. Много слышала от врачей чепухи, но асфальт в шейке – однозначно в топе хит-парада.

Вслед за тем доктор доверительно поведала, что помимо эпидуральной анестезии планирует использовать ещё и гинипрал (снижает тонус и сократительную активность миометрия, то есть нейтрализует схватки). Мои глаза из круглых стали квадратными. Вызвать схватки, чтобы потом их убирать – при том, что рожать с учётом падающего сердца надо как можно быстрее? Решительно выше моего понимания… Но сложные роды – а в данном случае дело обстояло именно так – ведёт доктор, а не акушерка.

И даже на таком дьявольском коктейле из эпидуральной анестезии и гормонов диаметрально противоположного действия мы всё равно каким-то немыслимым чудом дотянули до полного открытия. После чего сердце ребёнка, падавшее уже до 50-ти, а то и 40-ка, пропало совсем.

Поначалу доктор ещё пыталась сохранять хорошую мину при плохой игре – судорожно переставляя датчик сердцебиения, нервно комментировала: «Да вот же оно! А, нет, это матери…» Но довольно быстро, несмотря на объективные сложности прослушивания при опускании ребёнка в таз, когда уже мешают лобковые кости роженицы, стало понятно: сердца или вообще больше нет, или оно уже такое слабое, что не поймать. И доктор запаниковала.

Сначала отменилось указание не тужиться. Потом прибежал второй доктор. Потом главврач. Когда ребёнка наконец вынули, мы не слышали сердца уже двадцать минут. Реанимация на месте, затем смахивающий на реквизит для фантастических фильмов кувез – всё, увезли…

Не находившая себе места доктор ткнула в запись КТГ, которую мусолила в дрожащих руках:

– Да… Думаю, вот здесь всё и началось, когда я чай пить уходила. Инна, почему меня не позвали?

Я едва не онемела:

– Как не позвала… Я же вам столько раз говорила – с сердцем плохо!

– Нет, началось именно здесь. В ваши обязанности входило в том числе и немедленно позвать доктора. Пропустили, получается!

Но главврач моментально – и весьма резко – пресекла попытку свалить всё на меня:

– Акушерка тут ни при чём! Сложные роды вели вы. Должны были постоянно присутствовать и вмешаться гораздо раньше, не дожидаясь случившегося в итоге!

Потом утиравшая слёзы доктор извинилась передо мной, сославшись на нервное перенапряжение и шок. Но я уже отчётливо понимала, что работать с ней больше не буду: в естественных родах необходимо полное доверие, а откуда оно после такого?

Через несколько месяцев по рекомендации Лизы ко мне на курсы пришла её подруга. От неё я узнала, что у ребёнка тяжёлая форма ДЦП и отставание в развитии.

Вместо преждевременных и быстрых – пусть и не самых лёгких – родов и возможности скорее сосредоточиться на лечении мужа Елизавета в придачу получила ещё и ребёнка-инвалида.

* * *

Чудесная пара на курсах. Сразу видно: понимают, слушают, хотят. Наглядно окситоциновые, умные, чуткие. Она – мечта акушерки: высокая, красивая, женственная, фигура-гитара. Одним словом, рожальная.

Жду прекрасных родов. Они – уверены, готовы, горят. Очень любят друг друга. Он, если бы мог, – родил за неё!..

Роды начинаются в первый день ковид-карантина…

Излитие вод. Через несколько часов – вялые схватки. Тянутся, никак не перерастая в сильные. По приезде в роддом шок: мужа туда не пускают! Длинные часы в родовом боксе с такими же схватками… Раскрытия нет, роды не идут.

Он мечется вокруг роддома, бомбя звонками и сообщениями меня, доктора и всех, кого удаётся достать: «Пустите! Я помогу ей, я её чувствую! Знаю – буду рядом и пойдут сильные схватки!» Требует вмешательства главврача, имея на то право по законам мирного времени.

Но во всех медучреждениях введено практически военное положение. В роддом никого, кроме персонала и рожениц, не пускают. И это правильно. Точка. Не обсуждается.

Я разрываюсь! Между ним, правым с точки зрения жизни и любви, и ей, которой светит кесарево (плод 4600 + дородовое излитие вод + слабая родовая деятельность в течение суток) и нуждающейся в поддержке. И доктором на контракте, уставшей от полнейшей невозможности объяснить мужу, что вопрос его присутствия в роддоме никак не в её компетенции.

В отчаянии решаюсь на заведомо безнадёжную просьбу к главврачу – в качестве исключения допустить мужа, клянущегося, что как только он окажется вместе с женой, всё изменится. Главврач, сутки не спавшая, как не спят генералы на полях жарких сражений, отрезает: «Ещё одно слово про “пустить мужа”, и я тебя выгоню из роддома!»

Второй день карантина. Больница в ожидании «итальянского сценария».

Слепящий свет операционной. Наполненные болью, тоской, усталостью и разочарованием глаза моей девочки. Тихо повторяю: ты сделала всё, что могла. Понимаю, что это слабое утешение. Хочется плакать вместе с ней, но не имею на это никакого права. Она ждёт анестезии в холодной операционной – голая, со схватками…

Вдруг весь персонал срывается в соседнюю операционную: ЧП! Остановка сердца? Массивная кровопотеря? Пытаюсь узнать – бесполезно. Возвращаюсь к девочке. Лежит в одиночестве. Абсолютно голая. На холодном столе в пустой операционной. Ждём ещё целый час. Медсестра, она и я.

Грустно, обидно, жалко? Всё не то. Нет слов, чтобы выразить. Но случается и такое маловероятное совпадение обстоятельств. Когда родить самой не дано природой, любимого нет рядом из-за карантина, а в соседней операционной спасают чью-то жизнь.

Но это не помогает успокоиться и понять: что ещё я могла сделать, чтобы сильная, умная женщина не осталась с ощущением, что её жестоко обманули? Что роды – это нелегко, системе наплевать на неё и вместо самого чудесного события в жизни – только боль, холод и равнодушие.

* * *

Очень красивая, пухлогубая и большеглазая девушка со специфически большим животом на первых же минутах приёма предупредила:

– Вы не волнуйтесь, но ситуация у меня особенная. Как сами, наверное, видите: двойня. Только один на середине беременности, в двадцать две недели, замер. И мы решили оставить его там… Потому что он не стал разлагаться, а кальцинировался.

Попыталась внутренне собраться, чтобы найти силы для сопереживания. Уловив, видимо, эманацию сочувствия, девушка продолжила:

– Пожалуйста, ничего не говорите. Я уже всё приняла. Мы с мужем давно простились с этим ребёнком и думаем только о том, который будет здесь, с нами, живым. И, надеемся, здоровым.

В ней чувствовалась огромная сила – уже прожитого и с достоинством принятого события. Девушка пришла ко мне на сроке тридцать шесть недель, получалось, что больше трёх месяцев она существовала с осознанием и физическим ощущением, что в ней один живой и развивающийся ребёнок и другой – в мыслях уже похороненный. Конечно, никакие мои слова и чувства здесь ни к чему.

Она выглядела абсолютно просветлённой. Так же и рожала: как дышала, легко, спокойно, с улыбкой. Ни капли страдания. Впрочем, говорила тысячу раз и повторю ещё: страдания в родах нет. И те, кто это понял, достигают в них истинной нирваны.

Именно в тот период жизни я в качестве центрального персонажа участвовала в съёмках фильма «Переходный возраст»: талантливый молодой режиссёр Елена Кондратьева в течение полугода практически круглосуточно бродила за мной по пятам с камерой наперевес. Получив согласие от прекрасной роженицы, она, хвала всем богам, сняла и те невероятно красивые роды, навеки запечатлев её неземное лицо с тихой улыбкой мадонны.

Женщины, проживающие в беременности либо до неё серьёзные потери, гораздо больше ценят то, чем они обладают. И это меняет отношение к процессу.

Роды – это живое, это квинтэссенция жизни! И конечно, рожала она как богиня. Всё время улыбаясь, с наслаждением внимая торжествующей мелодии жизни внутри себя. Что больше всего удивляет в таких ситуациях – у всех рожающих одни и те же схватки, один и тот же процесс раскрытия шейки. Но у одной лицо искажено мучительной гримасой, а у другой – божественное, светящееся.

Она встречала свою живую девочку! Мы родили её в ванне, прямо в воду. А когда завершился долгий, удивительно тёплый и счастливый золотой час, перебрались на кровать, и там уже вышел двадцатидвухнедельный кальцинированный плод. Ничего, кстати, такого – увесистая, покрытая полусантиметровым слоем коричневого мела кукла во всех анатомических подроб ностях.

Спросила её:

– Хочешь посмотреть, проститься?

Ответила:

– Нет, смотреть не буду. Проститься? Мы давно это сделали.

…Когда я уже наговаривала книгу, позвонила пухлогубая мадонна – снова беременна, скоро роды! Звала на домашние, но я, хоть и с понятным сожалением, вынуждена была отказать: такие запросы уже давным-давно не по адресу.

И она всё так же роскошно родила замечательного ребёнка с моей несгибаемой коллегой и подругой Диной.

* * *

Навсегда врезалась в память девушка, у которой на тридцать шестой неделе беременности обнаружили рак щитовидной железы. Причём в одной из самых его быстротечных форм, когда счёт идёт не на месяцы и даже не недели, а дни – настолько стремительно происходит распространение поражённых клеток. В таких случаях врачи говорят, что медлить смерти подобно, и здесь это было отнюдь не метафорой.

Девушке обрисовали ситуацию: требуется срочное плановое кесарево, потому что агрессивная противораковая терапия убьёт ребёнка. И незамедлительное начало тяжёлого лечения со всеми его «прелестями» – операция, облучение, химия. А та подумала… и отказалась.

Не знаю, что она ответила врачам. Мне сказала, что хочет, чтобы её ребёнок пришёл в этот мир так, как положено природой, и она ничего для этого не пожалеет: ни здоровья, ни самой жизни.

С единственным (!) доктором, согласившимся вести её контракт в сторону естественного родоразрешения, в ожидании родов мы готовились ко всему. А девушка ждала в смирении и спокойствии, пока роды начнутся сами – ещё несколько долгих, возможно, убивавших её недель.

И родила в срок. Как небожительница. Без каких-либо сложностей, быстро и запредельно красиво. Слушая каждую схватку как свидетельство жизни. Принимая роды полностью, со всеми сильными и неудобными ощущениями, – в отличие от подавляющего большинства женщин, для которых всё это «скорее бы кончилось!». В сущности, смакуя их, как музыку здоровья, которая звучала внутри, – особенно по контрасту со страшным диагнозом.

После тех родов мне даже не странно, а невыносимо стыдно порой слышать: «Рожать самой? Ну на фиг, пойду на кесарево, делов-то», «Немедленно сделайте анестезию, очень больно!», «Когда же уже это кончится, сил нет терпеть!», «Какая разница, как рожать, главное – поменьше мучиться…»

Вспомните эту девушку, если будете жалеть себя в родах. Или планировать кесарево сечение без показаний. Или требовать эпидуральную.

Воспринимая роды как боль, патологию или неудобство для себя любимой.

Глава 70

Про двух матерей одного ребёнка и скверное актёрство

Каких только сопровождающих в родах я ни видела! Партнёры самых разнообразных гендеров, родственники, духовные матери, колдуньи, знахари, новые мужья (притом, что беременность от предыдущего) и прочее в том же духе.

Но одно сопровождение запомнилось особенно.

На кровати подвывала в схватках роженица. А в кресле, где обычно располагаются мужчины, переживала вместе с ней приятная дама… тоже с огромным животом. Её даже облачили в зелёную хирургическую форму, которую обычно выдавали папам.

Наверное, сестра, подумала я. Или подруга. А может, её индивидуальная акушерка или доула, которая тоже вот-вот родит… Но реальность оказалась куда затейливее.

Как выяснилось, дама в кресле много лет оставалась бесплодной. Не смирилась и прошла все круги мучений в стараниях забеременеть самой. Но ни одна из множественных попыток ЭКО не сработала. Совершенно отчаявшись, они с мужем решились на суррогатное материнство. Их оплодотворённую яйцеклетку подсадили крепкой женщине из ближайшего западного зарубежья, уже имевшей своих четверых и опыт рождения ребёнка для другой семьи.

Всё прошло успешно, яйцеклетка прижилась и начала развиваться. Выдохнули, перекрестились, а через три недели забеременели сами – двойней! Как говорится, не было ни гроша…

Вот и ждала дама в зелёной хирургической форме, туго обтягивавшей её огромный живот, трёх детей одновременно – двух в себе, а ещё одного в крепкой гражданке соседней страны. И сейчас присутствовала на родах первого из них.

Рожающая, честно говоря, выглядела малопривлекательно, если не сказать отталкивающе. Гипертрофированно простая – такая, знаете, баба в самом неприятном смысле слова, в варианте бабищи. С явной и чересчур большой прибавкой в весе, тотально неухоженным телом, грязными пятками в глубоких трещинах и лицом хтонической сельской продавщицы. Особенно это бросалось в глаза на контрасте с обликом биологической мамы – тонкой, интеллигентной, холёной и явно небедной женщины.

Может, я и не заметила бы всех этих подробностей, если бы не резануло показавшееся неискренним поведение роженицы во время схватки.

Не раз видела женщин в четвёртых-пятых-шестых родах. Поверьте, очень редко они страдают, гримасничают и просят о помощи. В таких родах чаще всего просто прикрывают глаза на схватку, затихая. А в перерыве обсуждают с мужем: что ему купить по дороге домой, как детей из сада забрать да картошки на ужин начистить.

Вспоминается одна роженица. Приехала в роддом по ОМС – тихая, спокойная, без малейших признаков какой-либо паники. Молча подписала все бумаги, протянула руку для установки катетера, вышла в коридор, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и замерла на целый час.

Обычный, неконтрактный роддом с его суетой, ярким светом, постоянной беготнёй, руганью и криками спасите-помогите. А она – вся в себе. Изменила положение, на этот раз прислонившись к стене плечом, и простояла так ещё час. Потом негромко сказала: «Девочки, примите, пожалуйста, роды». Легла на кровать и через пять минут родила.

Поразилась тогда – кто она? Может быть, тоже акушерка? Заглянула в карту: понятно, шестые роды.

Вот как оно обычно бывает. А тут – нет. Отдельный бокс, все условия, внимание, поддержка, а женщина как-то ненатурально мучается. В глазах покой, а на лице гримаса страдания. И звуки завывающие, тоже будто нарочные. Как будто я наблюдала немолодую, скверно играющую актрису на сцене какого-то захудалого театра.

Родила неубедительная мученица довольно быстро. А вот дальше началось доселе невиданное для меня действо.

Я-то, естественно, ожидала, что новорождённого положат на грудь родильнице и дадут отпульсировать пуповине. Но ребёнка мгновенно отсекли, тут же водрузили на огромный, беременный двойней живот дамы в зелёном и принялись бурно её поздравлять. Та плакала от счастья и звонила мужу: «Милый, любимый, у нас мальчик!» Слёзы были абсолютно настоящими… А на родившую моментально перестали обращать внимание – словно и нет её.

Палата будто состояла из двух миров. В одном царила нормальная, живая, эмоциональная атмосфера праздника рождения, а в другом… Не могу подобрать верного определения – какая-то прозаическая, рабочая. Еле слышно шуршала акушерка, занимаясь рождением плаценты, сменой пелёнок и прочей бытовухой.

У суррогатной матери на лице вообще отсутствовали какие-либо эмоции. Ни радости, что родила, ни разочарования, что ребёнок не с ней. Наверное, очень прицельно работают в таких ситуациях психологи, искусно готовя всех к происходящему, чтобы ни у кого не вызвать лишних эмоций и привязанностей. Видимо, это единственно верное решение в подобных случаях. Но мне, привыкшей к обстановке обычного здорового рождения, всё это казалось в диковинку.

В качестве волонтёра вызвалась провести с женщиной послеродовой период. Пару часов присматривала, хорошо ли сокращается матка, нет ли слишком сильной кровопотери. Суррогатная мать периодически начинала стонать, театрально завывая. Спросила её:

– Что случилось, что с вами?

Посмотрела на меня c некоторой досадой:

– Матка сокращается…

– Но почему так стонете? Вы же уже родили.

– Нерожавшим не понять! – ответила она, оглядев меня словно какую-то неблагополучную старшеклассницу.

Пожалуй, да – меня, с таким-то телосложением, да ещё в маске, когда видны только глаза, довольно сложно представить в роли многодетной матери. Тем не менее я отлично знаю ощущения послеродового сокращения матки – совсем не такие, чтобы стонать в голос.

А особенно странными в сочетании с этими звуками выглядели её равнодушные глаза. Она периодически посматривала в сторону своей заказчицы, и, как только пересекалась с ней взглядом, тут же принималась усиленно стонать. Возможно, размер вознаграждения был как-то связан с количеством пережитых «страданий»? Любопытная, наверное, тарифная сетка…

Эта история никак не отражает моего отношения к суррогатному материнству как таковому. Всего лишь частный взгляд на конкретную ситуацию.

Особенно – на актёрскую игру в родах, которую я так не люблю.

Глава 71

Что такое родить легко и с чем это едят

Если собрать в кучу всё, что я когда-либо слышала в ответ на тезис «родить легко», засунуть в какую-нибудь центрифугу и хорошенько покрутить для вычленения сути, на выходе получится приблизительно такое:

– А что вы имеете в виду, когда говорите «родить легко»? Мы же знаем, что весь мир живёт в понимании: роды – это тяжело, сложно. К ним нужно готовиться морально и физически, в них должны помогать врачи и сопровождающие. И вдруг вы озвучиваете парадоксальную вещь! На самом деле, женщинам иногда, случайно даётся такая лёгкость. Бывает, конечно, что они рассказывают о лёгких родах, но чаще не о первых, а повторных. Про первые же все в основном говорят: это трудно и больно. И не может быть не больно!

Так что же такое – родить легко?

Сразу оговорюсь: речь идёт приблизительно о семидесяти процентах от общего числа рожениц. Примерно столько во всех центрах естественного акушерства рожают сами, без каких-либо медицинских вмешательств – выходя из родов полностью здоровыми и с такими же здоровыми детьми. В этих организациях, которые занимаются и подготовкой к родам, и собственно естественными родами в проекте «Домашние роды в роддоме», всегда (в отличие от государственной медицины) велась и ведётся честная статистика – без приписок и преувеличений. Именно эту долю и беру как базу.

Кривая же официальная отчётность, с хрустом втиснутая в прокрустово ложе державного двоемыслия, всегда тем или иным образом подогнана: под протоколы, под призывы департамента здравоохранения типа «Снижаем число кесаревых сечений», под страх докторов что-то пропустить, как прикрытие лени, некомпетентности, халатности. Согласно ей в государственных роддомах по системе ОМС порядка двадцати (да, всего лишь двадцати!) процентов родов проходят физиологично, без осложнений.

И ладно бы двадцать, но и здесь (какая неожиданность!) не учитывается так называемая профилактика – обязательная послеродовая инъекция синтетического окситоцина в целях предотвращения кровотечений. Получается, и эта, якобы пятая от общей массы часть как бы полностью физиологичных родов – неправда. Знакомый врач в личной беседе говорил, что по его наблюдениям от силы пять из ста рожают без вмешательств любого толка. Система…

Но даже если условно принять на веру эти двадцать процентов на фоне семидесяти в принципе потенциально способных родить хорошо, то куда деваются возможные здоровые, натуральные роды оставшихся пятидесяти? То есть половины всех рожениц вообще!

Безусловно, нельзя не признать логичное увеличение количества родов, подлежащих лечению: и мы больше не желаем становиться жертвами естественного отбора, и медицина не стоит на месте. Женщины, не имевшие шансов на выживание двести, сто и даже пятьдесят лет назад, выживают (да и сами, вполне возможно, появились на свет благодаря лекарствам или операции). Детям, которые раньше родились бы инвалидами или не родились вообще, сегодня проложена дорога к полноценной жизни.

Мы не знаем, какую наследственность имеет пришедшая к нам беременная. Практически нет больше «рожальных» семей. Ожидающая ребёнка зачастую сама одна у своих родителей. И если мама родила её в двадцать – двадцать пять, то она рожает первого (а, скорее всего, и единственного) в тридцать пять – сорок. Ещё какие-то десять-пятнадцать лет назад акушерки задавали казавшийся важным вопрос: «А как рожала мама?» – сегодня же это почти не имеет значения. Тем не менее семьдесят процентов женщин могут родить природно и здорово!

Хорошие лёгкие роды зиждутся на трёх китах.

И как раз первый – дарованное природой, генетически обусловленное репродуктивное здоровье. Плюс конкретная акушерская ситуация: сопутствующие заболевания, образ жизни, питание, размеры ребёнка, параметры таза, срок беременности к началу родов, расположение плода и т. д. Всё это формирует определённую данность, на которую чаще всего невозможно воздействовать.

А вот на два других мы очень даже можем повлиять.

Следующая составляющая – то, что делают в родах врачи. Когда Мишель Оден создавал свои классические труды, враг казался очевидным: без нужды влезающая в роды медицина. Оден говорил – защитите роды! И женщины стали брать в роды защитников: индивидуальных акушерок, доул, мужей и т. д.

Массовая медицина лишила роды интимности и приватности, уложила рожениц на спину, заполучила в своё распоряжение разнообразную фармацевтику и принялась самозабвенно рулить процессом. «Вы не должны позволить родам управлять вами!» – так учили и продолжают учить докторов. Но подчинение природного действа какому-либо внешнему управлению лишает его жизни, естественности и здоровья. Многие, очень многие родили бы прекрасно, если бы их всего лишь оставили в покое в соответствии с тем самым знаменитым принципом трёх Т: в темноте, тишине и тепле.

Так и начинали работать все альтернативные родильные центры в Москве и других городах. Находили докторов, которые поддерживали идею естественных родов, – или искренне, по убеждениям, или по причине неплохих заработков на индивидуальных контрактах. Создавали в роддомовских палатах подобие домашней обстановки: устанавливали ночники вместо слепящего больничного освещения, монтировали большие ванны и размещали нормальные человеческие кровати вместо издевательских конструкций Рахманова.

А вот с докторами возникали вполне понятные проблемы – хотя, к счастью, до сих пор есть те, кто помнит и понимает законы физиологии, в конце концов элементарно соглашаясь с учебниками! Где давно всё написано: например, что готовящееся к родам тело синтезирует уникальный коктейль сложных гормонов, и природные процессы лучше не трогать.

Но есть и те, кто считает всё это блажью и прихотью странных женщин, позволяющих себе чего-то там хотеть и не соглашаться с доктором. Который, откровенно наплевав на все учебники, заявляет – индуцированные роды точно такие же, и в них нет ничего страшного. Уж не говоря о ситуациях, когда доктор подстраивает роды под собственное расписание!

Поэтому одна из слагаемых успеха родов – найти истинного, подлинного, честного профессионала. Как показала практика, чаще всего они работают отнюдь не в самых крутых роддомах и специализированных институтах, где родами точно так же управляют (но гораздо изящнее – вежливо и с улыбками, так что никто и не заметит подвоха!).

Третья же и важнейшая составляющая хороших лёгких родов – то, что делает в них сама женщина. Как она открывается, как чувствует своё тело, как воспринимает схватку, всё, что происходит в её уме и психике.

Увы, итог всех прочитанных книг и учебников, всех профессиональных и жизненных наблюдений приводит меня к новому выводу: главным врагом хороших родов, как бы грустно это ни звучало, стала сама женщина.

Что несёт в свои роды – в голове, в психике – нынешняя беременная? Она подобно сказочному персонажу стоит на распутье с соответствующим камнем-указателем, размышляя над тремя вариантами дальнейшего развития событий.

Первый, самый простой (на её, конечно, взгляд) путь под названием «не мучиться» – кесарево сечение. Другой – для тех, кто боится операций и догадывается, что ребёнку правильнее появиться природным образом, – выбрать роды, ошибочно именуемые естественными (на самом деле всего лишь нижним путём). Но, поскольку они для неё априори ужас и мучение, женщина хочет убрать оттуда боль, простодушно полагая, что будет всё то же самое, только лишённое «страданий» – и тут щедро предлагает свои услуги медицина.

Третий путь – для осознанных, разумных, которые думают, ищут, читают, начиная понимать и разбираться. В итоге приходят к тому, что, вообще-то, несмотря на весь предполагаемый в родах дискомфорт, полностью естественный способ появления на свет – лучшее, что природа дала человеку. Потому что натуральные роды являются неповторимой гормональной симфонией, слаженным дуэтом разделяющегося надвое единого организма. Потому что поступающие через пуповину гормоны, производимые гипофизом рожающей, выступают первым и самым важным, основополагающим этапом формирования гормональной системы и будущей психики ребёнка. Именно здесь – и нигде больше, потому что это ничем не заменить и не синтезировать, – ребёнок обретает способность испытывать радость, восторг, любовь, приязнь, получать кайф от жизни, то есть максимально проживать её с точки зрения гормонального наполнения.

Имея многолетний опыт работы с психотерапевтом, я знаю, о чём говорю. Вот не заложили в меня родители, фактически бросившие свою дочь, подспудного, ни от чего не зависящего, базового понимания, что я кому-то нужна в этом мире. И потом, когда ты вырастаешь и сталкиваешься с любовью – друзей, мужчин, детей, учеников, – всё это так и остаётся исключительно внешним, умственным, без прочной основы, не переходит в глубокое внутреннее ощущение. Потому что отсутствуют необходимые для этого гормоны. Потому что нейронные связи не были изначально выстроены, и никакой психотерапевт, никакие тренинги уже не помогут их сформировать: остаётся только принять и примириться.

И вот, даже если мы имеем думающую, осознанную беременную, уверенную, что самые лучшие роды – на сто процентов натуральные, она в стремлении как-то настроиться на них погружается в интернет. Что же выносит оттуда женщина, которая не вникает в истинную суть или вникает лишь поверхностно, какие знания получает?

Она усваивает, что в родах должен присутствовать естественный окситоцин, который называют гормоном любви. Вот только в её голове не складывается гармоничной картины: все слышали, что окситоцин – гормон любви, но все знают, что он же создаёт схватки, от которых почему-то мучительно больно. И никто в этом не разбирается, не даёт чётких, ясных, недвусмысленных ответов. И женщина так и остаётся с винегретом в мозгах, с некими расплывчатыми рекомендациями, что лучше, конечно, в родах как-то «правильно дышать».

В итоге в сознании настроившейся на естественные роды образуется стандартный набор затёртых штампов: окситоцин – гормон любви, но от него мучительно больно; чтобы избежать боли, необходимо как-то необыкновенно дышать, украшать происходящее аромамаслами и облегчать гипнотическими мантрами с аффирмациями. Но страх и нежелание проживать роды остаются, потому что невозможно с «широко закрытыми глазами» спастись от того, от чего на самом деле спасаться не надо.

Когда половина (если не три четверти, а то и почти все) отзывов о родах нижним путём – рассказы о чём-то страшном и невыносимо трудном, подобные жалкие рекомендации очень быстро разбиваются о реальность. Непонятно, кто говорит правду, а кто преувеличивает. И женщина даже с самыми лучшими намерениями идёт в роды со страхом. Даже если осознаёт, что нужно рожать естественно.

В придачу медийное пространство заполнено отрицанием важности и необходимости натуральных родов.

Одна блогерша-миллионница на весь инстаграм делится намерениями планово прокесариться: «Девочки, не хочу мучить ни себя, ни ребёнка, подвергая его опасности родового шока и гипоксии!» Молодая, здоровая, популярная… Зомбирующая подобными «размышлениями» десятки тысяч поклонниц, стремящихся во всём подражать своему далеко не самому выдающемуся в интеллектуальном плане кумиру. Которые, забеременев, тоже скажут – а зачем рожать самой, это же опасно!

Можете представить себе здорового, нормального, в трезвом уме человека, который просто так, без малейших на то показаний, требует химиотерапию? Ни одно кесарево не проходит бесследно ни для матери, ни для ребёнка.

Многие прошедшие через него штампуют гневные комментарии к постам в моём блоге: «Вы ненавидите кесарево сечение и нас!», «Вы отправляете наших детей на свалку, ставите на них крест!», «Главное – здоровье!», «Наши дети такие же, ничуть не хуже рождённых из другого отверстия!»

Конечно, не хуже. Да, такие же. Только получившие на старте – самом первом, самом важном, во многом определяющем дальнейшую жизнь – не полный набор, не сто процентов возможностей.

Безусловно, неизвестно, как и чем оборачиваются эти возможности у рождённых естественным образом детей – увы, так же далеко не всегда здоровых, гармоничных и благополучных. Но мы точно знаем, что они у них были. И могли быть реализованы, имелся такой потенциал. А когда их нет, и реализовывать нечего.

В который раз повторюсь про гормональную симфонию родов, про запуск всех процессов адаптации и развития, про ювелирно сбалансированную систему появления на свет нового человека, про возникающую в естественных родах между матерью и ребёнком химию.

Неужели кто-то всерьёз думает, что это сложнейшее, тончайше отрегулированное, восхитительно совершенное действо – тупик эволюции, нелепая ошибка природы, которое можно просто отбросить в сторону? Искренне верит, что можно без какого-либо вреда для пассажира авиалайнера сбить заходящий на посадочную полосу самолёт?

Наверное, я обращаюсь к тем, кто сомневается, кто размышляет: как будет жить тот, кого они произведут на свет. Потому что только сначала это несмышлёный маленький ребёнок. Пройдёт время – и родители увидят, что рядом с ними человек с определённым набором качеств, психическими реакциями и моделями поведения, способами взаимодействия с окружающим миром и адаптации под него.

Более или менее осознающая это женщина думает: да, наверное, лучше родить нижним путём (подразумевая естественные роды), но всё-таки избежать страданий путём обезболивания. Конечно, и медицина, и практически все помогающие в родах охотно идут навстречу – по моим наблюдениям, большинство работающих в акушерстве точно так же считают роды крайне сложным, мучительным процессом, желая спасти женщину от боли. Казалось, всё бы ничего: эпидуральная анестезия не наркотик, она не попадает напрямую в кровь ребёнка. Но увы – в подавляющем большинстве случаев её применение серьёзно, а то и кардинально искажает естественный ход родового процесса.

Почему же система горой стоит за эпидуральную, стремясь применить во всех родах, в том числе ничего такого не требующих? Предложение анестезии сегодня введено в протокол, то есть в обязательном порядке озвучивается даже тем, кто обезболивания не просит!

Слышала мнение весьма известного доктора акушера-гинеколога, считающего, что акушерки естественного направления воюют против эпидуральной анестезии лишь потому, что сами не в состоянии её предложить – у них для этого нет ни финансовых, ни медицинских возможностей. И чтобы перетащить женщин на свою сторону, то есть туда, где роды не обезболивают, они и утверждают, что эпидуральная – плохо.

А знакомый анестезиолог высказался так:

– Врачи, как я заметил, побаиваются неуправляемой природы. Рожающая непонятна, спонтанна, в ней работают мощные базовые рефлексы, она по большому счёту зверь, самка. От этого доктор ощущает всех, в том числе и себя, в зоне риска. А как только женщину обезболили – то есть сделали бесчувственной, – превратили её в стандартизированную, предсказуемую, удобную для медперсонала. Она спокойно лежит на кровати, можно всё время записывать КТГ, предполагать скорость раскрытия и управлять ею с помощью искусственного окситоцина, беспрепятственно проводить влагалищные исследования – таким образом доктор полностью берёт всё в свои руки. Ну и в конце концов просто тишина: никто не орёт, не стонет, не мешает. «Комфортные роды»…

На дне открытых дверей одного крутого акушерско-гинекологического царства-государства (которое естественные акушерки между собой называют Царством Кесаревых Сечений) крутят высокохудожественный мультик про трёхглавого дракона – то бишь «жуткую и страшную» родовую боль, – огнедышащие головы которого доблестно отсекает блистающим мечом богиня Анестезия. А начинается презентация с подробнейшего расписывания прелестей Гемабанка и навязчивой рекламы предоставляемой им «услуги» (для понимания – одним махом лишающей новорождённого до трети (!) полагающегося ему объёма крови). И всё это сомнительное, если не сказать хуже, представление разыгрывается в медучреждении высочайшего, казалось бы, уровня… Но нет, только казалось.

Личные комментарии докторов насчёт эпидуральной анестезии в разных родовых ситуациях тоже серьёзно разнятся. Поскольку я училась и пришла в профессию уже взрослым человеком, то хотела удовлетворить своё любопытство – постоянно приставала к анестезиологам и акушерам-гинекологам в поисках ответа.

В одной ситуации доктор яростно шептала мне: «Здесь нужно обезболить, голова сразу провалится, и родим!» Отошедшие вскоре после начала схваток воды выглядели тёмно-зелёными, почти бурыми. При всём при том роды шли прекрасно – хорошие схватки, нормальная динамика сердца ребёнка. Но доктор твердила как заведённая: «Нам нужно быстрее родить, у нас же зелёные воды, если сделаем сейчас эпидуральную, женщина быстро раскроется!» Слышала такое не раз. Действительно – считается, если женщина в родах вся зажата, сопротивляется из-за того, что не может переносить боль, её нужно обезболить, и тогда, расслабившись, она быстро раскроется.

То есть, эпидуральная ускоряет роды?

Но в другом случае, когда третьи роды – что в общем-то неудивительно – пронеслись за полтора часа, доктор остался крайне недоволен и раздражённо выговаривал мне: «Рожать так быстро неправильно! Эти роды требовалось обезболить, чтобы затормозить». Ввиду неспособности хоть как-то логически увязать в голове услышанное уточнила: «Подождите, так эпидуральная анестезия тормозит роды?» Доктор: «Да, если роды идут очень быстро, их нужно тормозить эпидуральной!»

То есть, эпидуральная замедляет роды?

С пристрастием пытая вышеупомянутого знакомого анестезиолога на эту тему, получила парадоксальный и огорчительный ответ: «А мы никогда точно не знаем степени произведённого эффекта». И тут мы вплотную подходим к одному из наиболее «засекреченных» моментов в официальном родовспоможении: хоть сколь-нибудь внятно предсказать действие эпидуральной анестезии на течение родов медицина элементарно не в состоянии! Для относительной (но не более того) уверенности необходимы индивидуальный подход, предварительные исследования реакции конкретного организма, тестовые дозы, тщательно выверенная концентрация раствора анестетика и точнейшее, до микрона, попадание иглы катетера в правильное место.

Можете представить всё это в родах, особенно в системе ОМС? Вот и я тоже. В реальности приходит сонный анестезиолог, вяло уточняет, есть ли аллергия на препараты, и, в зависимости от определённых на глазок габаритов пациента, вкатывает либо половину пузырька, либо целый. Как ни стараюсь, не могу вспомнить, чтобы в моей практике доктор хоть раз обсуждал с анестезиологом концентрацию раствора! Обычно выглядит так: доктор отдаёт распоряжение «Такой-то бокс – обезболить», и всё. Говоря совсем простым языком, никто не парится насчёт размера дозы. Делают всем одинаково, без какого-либо учёта веса, телосложения, индивидуальной реакции.

Да, женщина может неожиданно быстро раскрыться, а может раскрываться намного медленнее (либо в принципе перестать это делать). И второе гораздо вероятнее, потому что первый и наиболее частый побочный эффект эпидуральной анестезии (в восьмидесяти процентах случаев её применения) – ослабление родовой деятельности, иногда вплоть до полного прекращения. Конечно же, у медицины наготове рецепт, как исправить ситуацию: синтетический окситоцин, которым и ускоряют роды обратно. Соответственно, если четыре пятых всех родов, идущих под эпидуральной анестезией, замедляются, значит в них гарантированно присутствует и синтетический окситоцин.

Последствия же его применения – ещё одна тёмная лошадка. Их, несмотря на долгие годы исследований, до конца никто не знает. Я много раз вступала в конфликты с докторами, так как искренне убеждена: делая инъекции синтетического окситоцина в первом периоде родов, мы серьёзно рискуем. А врачи отвечали: это же испытанный и одобренный препарат, он нигде не запрещён, более того – рекомендован к применению!

Акушер-гинеколог после родов под синтетическим окситоцином видит вроде бы нормального ребёнка – если, конечно, обошлось без острой гипоксии с последующим спуртом в операционную: некоторые дети сразу «роняют» сердце в ответ на синтетический окситоцин. Но даже если такой ситуации не случилось и роды вроде бы прошли нормально, мы всё равно никогда не увидим отдалённых последствий – как синтетический окситоцин подействовал на мозг ребёнка. О них гораздо лучше знают педагоги, тьюторы, логопеды, дефектологи, сообщества родителей детей-аутистов и многочисленные центры по работе с ними. Изучая вопрос, поражаешься, насколько чаще сегодня встречаются синдромы гиперактивности, сниженного внимания, так называемого полевого поведения и прочие отклонения, когда дети не могут учиться. И вроде нет никаких внешних причин, ребёнок объективно здоров, но имеются существенные сложности развития.

Предварительный итог: кесарево сечение, если оно сделано – и это крайне существенное уточнение – не по жизненным показаниям (когда на кону жизнь и здоровье), обделяет ребёнка гормонально: он не получает необходимой, запрограммированной природой, изначально положенной ему степени гормональной наполненности.

Если мы говорим о родах нижним путём, в которых применено обезболивание, – это существенно увеличивает вероятность последующих целиком медикаментозных родов, значительно увеличивает риски слабости родовой деятельности и гипоксии плода, того, что женщина не будет чувствовать себя правильно во втором периоде родов.

Когда она полностью ощущает своё тело в родах, идущих без вмешательств, то интуитивно занимает удобное ей положение, находит правильное дыхание, правильно себя ведёт. А роженица под эпидуральной анестезией по большому счёту выступает в качестве бесчувственной трубы сложной неоптимальной формы. Что в натуральных родах с полным набором ощущений компенсируется активной «подстройкой» друг под друга обоих участников процесса, здесь же – нет. И вот через эту трубу – и чаще всего с помощью нерегулируемых по силе схваток под искусственным окситоцином – фактически насильственно проталкивается плод. При этом лишённый «утешающих» в родовом стрессе материнских эндорфинов и прочих гормонов.

Неудивительно, что нередко всё заканчивается вышеупомянутым исходом, то есть кесаревым сечением.

Глава 72

Про идеальные планы

– Вы не представляете, как я расстроена! Так готовилась к естественным родам, так мечтала… Хорошо понимаю, зачем они нужны ребёнку. С самого начала беременности находились в уверенности, что буду рожать только так. Я молода и совершенно здорова, и мужа хоть в космонавты, и по гинекологии всё чисто. И в беременность все анализы идеальны! Как же могло получиться, что и порожать даже нельзя, только плановая операция…

Так горевала моя девочка, которой без вариантов назначили законное плановое кесарево. И с доктором не поспорить!

Краевое прикрепление плаценты – высокие риски. Первые же схватки могут привести к её отслойке и острой гипоксии плода. А если на дорогах глухие пробки, и быстро добраться до роддома нереально? И даже если лечь туда заранее, но и тут может случиться так, что будет глубокая ночь, доктор по контракту спит дома, а операционная не накрыта… Поэтому решение о дородовой госпитализации и плановом кесаревом сечении в ПДР абсолютно логично.

Пытаюсь найти слова поддержки. Предлагаю немного пострадать по утраченной идее насчёт всего естественного, поплакать и отпустить. Причём с наглядным осмыслением: ещё какие-нибудь сто лет назад вместо естественных родов случился бы естественный отбор!

С доктора взяли обещание сделать мягкое кесарево. Муж собирался держать ребёнка на своей груди, пока не зашьют маму. От моего сопровождения отказались – роддом адекватный, и местные акушерки вполне справятся.

Через несколько дней получаю сообщение:

«Инна, случилось чудо! Родила сама, без единого вмешательства! Вчера поздно вечером бродила по коридорам патологии, и вдруг из меня потекло – воды. Не знала, стоит ли кого-то беспокоить по этому поводу. Пока думала, начались схватки. Сообщила акушеркам. Быстро собраться не получалось, схватки останавливали, мешали. Спустили в родблок, поставили КТГ. Сердце хорошее, кровяных выделений нет. Позвонили доктору – когда он приехал, раскрылась уже на семь сантиметров! Доктор очень волновался и всё следил, нет ли крови. Но её так и не было, а сердечко настолько трогательно стучало… Не понимаю, почему женщины жалуются, что датчики долго не снимали. Наоборот, чувствовала себя так спокойно от этого равномерного постукивания – тук-тук, тук-тук… Представляла, как мой маленький мальчик скачет ко мне на деревянной лошадке. И почти не заметила, как родила! Беспокоилась, что в родах забуду всё пройденное на курсах и начну паниковать. Но стук детского сердца привёл меня в какое-то медитативное состояние. Я так счастлива, просто подарок судьбы!»

Так порой бывает при краевом предлежании плаценты – изливаются воды, и голова ребёнка прижимает её край, не давая произойти отслойке. План доктора не состоялся!

А вот план другой девушки на свои роды раскинулся на четырёх листах А4 мелким почерком: и «пробуждение на рассвете с радостью от первых лёгких схваток», и «я внутри – распускающийся цветок», и «мысленно передаю силы малышке и разговариваю с ней», и «муж нежно обнимает меня за плечи на потужном периоде», и «наполняюсь восторгом от того, что новая жизнь проходит сквозь меня», и «малышка час лежит на моём животе и сама пробует ползти к груди», и много чего ещё. Помимо этого – спортсменка, оптимистка, образец здоровья, осознанности и позитива!

В тридцать восемь недель на УЗИ подтверждается тазовое предлежание, а заодно и маловодие с ИАЖ 5 (индекс амниотической жидкости, заполняющей плодный пузырь), то есть на нижнем допустимом пределе. Доктор даёт день-другой, чтобы побыть дома, в надежде, что вóды хоть чуть-чуть прибудут. Но через два дня на УЗИ – ИАЖ 4.

Госпитализация. На следующий день индекс вод уже 2, и становится совсем тревожно. Заходит речь об операции, но решают ночью не дёргаться, только как можно чаще делать КТГ. А утром звонит врач:

– Через час ждём в операционной! Индекс ноль…

Ноль! Никогда такого не видела. И доктор со всем своим богатым опытом не смог припомнить подобного при целом, невскрывшемся пузыре.

Живот спортивной, тонкой, практически без жировой прослойки девочки выглядит необычно: матка плотно, как вакуумная упаковка облепила ребёнка. Открывают – оттуда ни капли, хотя обычно выливается довольно объёмный поток. Достают новорождённую. Здоровенькая, бодрая, но изрядно помятая: тесновато в матке без водички-то. И этот план не задался…

Очень удивлюсь, если какая-нибудь женщина скажет: «Как я в родах запланировала – пункт раз, пункт два, пункт три – так всё и выполнила!»

Но почему-то о планах на роды много говорят и охотно рассуждают. В среде естественного акушерства – чаще про то, что план нужен и полезен. В среде классической медицины – предлагают, например, составить план на кесарево. Или такой короткий, обтекаемый, ни о чём: «Всё будет хорошо, и благополучно родите!» (Между строк: не мешайте доктору управлять процессом.)

Я, конечно, в этом вопросе невозможная зануда. С одной стороны, говорю, что к родам нужно готовиться, с другой – всё наоборот. Полагаю, золотая середина вот где.

Пример: готовимся к походу в горы. Что нужно знать? Маршрут, как не свалиться с тропы, где опасные места, что взять с собой и т. п. Инструктор, который поведёт вас в горы со словами «Главное – настройтесь, что всё пройдёт хорошо», вряд ли вызовет особое доверие. Нужны детали, подробности, в некоторых моментах – максимально чёткие, до мелочей. Возвращаясь к родам – логичные простые вещи, анатомия и физиология, организация процесса и прочее.

Но! При всём при том роды – территория бессознательного, рефлекторного, гормонального. Как, пардон за набившее оскомину сравнение, в сексе. Каким образом к нему готовиться, какие планы строить?

Вы можете составить, а главное выполнить план на секс? Подробно, во всех деталях: с чего начать, что делать, все позы, перечень телодвижений, количество и качество пиков удовольствия и точно, до секунды рассчитанный финал! Периодически отвлекаясь, чтобы свериться со списком и не дай бог ничего не пропустить…

Не знаю, как у вас, а у меня точно не получится. Как, впрочем, и в родах.

Поэтому давайте оставим составление планов небесам, мирозданию и прочим высшим инстанциям.

Глава 73

Что такое родить легко и с чем это едят (окончание)

Как-то я придумала для своих курсов не самый, наверное, эстетически симпатичный пример, как можно испортить природный рефлекс. Пожалуй, приведу его и здесь – впечатлительным просьба не читать следующую пару абзацев.

Предположим, кому-то категорически не нравится процесс отторжения рвотных масс. Не поспоришь – тошнить и вправду неприятно. С точки же зрения работы тканей рвота очень похожа на действия рожающей матки: тело что-то из себя исторгает. Представим, что человек, которому предстоит стошнить впервые в жизни, наслушался об этом всяческих ужасов и просит, чтобы мы лишили чувствительности все отвечающие за это органы – пищевод, гортань, ротовую полость, язык и мышцы челюсти. После чего – по аналогии с маткой – «рабочим» останется только желудок, в полном одиночестве старающийся выбросить рвотные массы наружу. Что, возможно, и сделает, если станет очень хорошо, мощно их выталкивать, и сила извержения окажется достаточной для успешного осуществления процесса.

Но какие опасности грозят при этом? Что будет, если желудок не протолкнёт отторгаемое по пищеводу из-за недостатка сил? Что случится, если он протолкнёт его только до ротовой полости, которая из-за обезболивания не почувствует, когда и как открыться? Получаем риски застревания рвотных масс на полдороге или попадания таковых в дыхательные пути, потому что их не перекроет лишённый чувствительности надгортанник. И как бы мы ни требовали от человека просто открывать рот, он может недостаточно для такого действия ощущать свои мышцы.

Возможно, сравнение не самое приятное, тем не менее наглядно отражает ситуацию лишённого чувствительности организма рожающей, когда плод гонится одной маткой, а женщина никак не помогает своему телу в происходящем.

«Безобидность» эпидуральной анестезии, пафосно декларируемая на каждом дне открытых дверей любого занимающегося родами учреждения, звучит как лозунг: «Мы избавили женщин от родовых мук!» Этим гордятся, сравнивая родовые ощущения с аппендицитом или переломами. Предполагая, что роды – такая же патология, как больные зубы и прочее.

Но всё это – кардинальное искажение истины, противоречащее изначально гуманистическому предназначению учреждений, в стенах которых оно звучит. Лучшее, что можно желать новому человеку, – родиться естественно, нижним путём и без медицинских вмешательств: только это предполагает стопроцентный изначальный ресурс его физического и психического здоровья.

Вот здесь-то и предстаёт перед нами демон «родовой боли». И вся моя работа, обучение, практика – не акушерская, а именно преподавательская – направлены на то, чтобы развенчать демона в голове беременной. Чтобы ей стало настолько не страшно, настолько захотелось прожить роды во всей их мощи и красоте, чтобы её тело сработало именно так, как задумано природой – не доставляя мучений ни женщине, ни ребёнку.

Кропотливо, раз за разом разбираю: что же болит в родах? Когда мы вплотную подходим к происходящему в теле роженицы, к реальным изменениям, то видим: да, возникает открытие тканей, но на весьма скромной площади, на очень небольшом участке! По сути, меняется только шейка матки в первом периоде родов. Для справки: во второй половине беременности все болевые рецепторы в тканях матки постепенно замирают, к началу родов отключаясь вообще.

Так почему женщины рассказывают, что их словно переехал трактор, что они испытывали какие-то невероятные страдания, что у них болело всё тело? Каким образом события в столь незначительной части женского организма, как нижний сегмент матки и её шейка (на период родов предусмотрительно лишённые мудрой природой какой-либо болевой иннервации), способны генерировать подобные ощущения? Ответ на поверхности: не умеющая, не желающая и боящаяся рожать женщина сама, собственным мозгом организует себе адские родовые муки.

Вспомните хрестоматийный пример наглядного действия гипноза, когда гипнотизёр внушает испытуемому, что приложенный к его руке карандаш – зажжённая сигарета. И уверовавший в это мозг реагирует должным образом – на коже появляются ожоги и язвы. Аналогичный механизм задействуется и в подавляющем большинстве родов: женщина искренне верит, что оказалась в аду, испытывая подобающие ситуации страдания. И привычным манером, как и при любых болевых ощущениях, вызванных какой-либо патологией, зажимается: стискивает челюсти, скрипит зубами, напрягает руки, ноги, брюшные, спинные и тазовые мышцы – то есть всеми силами задействует не участвующую в процессе родов мускулатуру, подвластную осознанному управлению.

Однажды я поняла: чтобы демон родовой боли исчез, нужно делать очень простые вещи. Говорить об элементарной анатомии. Реалистично, точно описывать родовые ощущения – не демонизируя их садистскими аналогиями про ледяную глыбу, сжигание заживо, одновременный перелом двадцати костей или атаку огнедышащего дракона. Раскладывать роды по полочкам: что происходит, когда происходит, сколько длится то или иное ощущение и чем оно является в реальности, если убрать из него тревогу и напряжение.

Страх, вытесняемый знанием, постепенно уходит. И когда женщина избавляется от доведённой до библейски-мистического проклятия боязни родов, когда их структура разбирается вплоть до мелких и совсем не страшных составляющих, оказывается, что бояться-то и нечего. И тогда женщина успокаивается, возникает понимание: роды – не её усилия и героизм. И никакой не подвиг!

Всегда привожу в пример роды братьев наших меньших – почему они легко, беспроблемно рожают? Да потому, что в них нет страха. Не рассказывает одно животное другому перед родами, что впереди ждут трэш и ужас. Самка зверя не боится и потому отлично рожает. На этом примере можно абсолютно точно понять: главный враг родов – наша собственная голова и содержащиеся в ней сведения. Причём не о реальном процессе, а нахватанные из окружающей информационной среды страшилки.

Единственное, чем я вдохновляю женщин, так это тем, что человек, которого они правильно, хорошо родят, станет их близким. Тем самым, с которым можно дружить, вместе смеяться, плакать, переживать, радоваться жизни и которого, конечно, они будут любить. И можно своим телом и разумом нарожать себе друзей, которые будут ближе и теплее, чем все остальные на свете.

Ещё один пример – пусть неоднозначный, тем не менее, как правило, производящий успокаивающее действие.

Роды буквально, анатомически происходят в том самом месте, где до этого произошло приведшее к ним зачатие. Больно ли женщине впускать в себя насилующего её мужчину? Больно, очень больно. Она всегда будет чувствовать себя униженной, раздавленной и вспоминать изнасилование как самый жуткий кошмар своей жизни. Больно ли женщине, которая очень хочет мужчину, в которого влюблена? Те же самые органы, которыми она потом рожает, страстно жаждут его проникновения: влажные, нежные, мягкие, готовые принять.

Стараюсь, чтобы на моих курсах женщина захотела своих родов, как хотят любимого мужчину. Чтобы они её не изнасиловали. Чтобы время родов пролетело, как летит время самых счастливых событий нашей жизни: быстро, взахлёб.

Ведь ощущение времени – штука крайне субъективная. Всем нам знакомы тоскливые периоды ожидания, томительные часы и тягучие минуты. Но также прекрасно знаем, как на одном дыхании пролетает месяц или даже год – если они наполнены событиями и впечатлениями. Есть внешнее и внутреннее время, и зависит оно от состояния ума и проживаемых эмоций. Время родов течёт по тем же самым законам.

В моей практике встретилась женщина, которая считала себя рожающей шесть (!) дней. В действительности же шли лёгкие предвестники, с которыми она и спала, и ела, и вообще жила вполне нормально. Но пребывала в постоянном тревожном прислушивании к каждому движению внутри себя, с лица не сходило слегка страдающее выражение. «Третий день идут мои роды!» – писала она мне и доктору. Который в результате, устав переживать за неё на расстоянии, велел приехать и «рожать» дальше уже в роддоме.

Приехала, оформилась. Всё проверили, объективно – не рожает. И ещё целых три дня она создавала атмосферу родов в палате: ставила медитативную музыку, нюхала ароматические масла и прочее подобное. Всё это время я сновала, как челнок, в том же роддоме, активно рожая других своих девочек, и порой заглядывала к ней в палату. Лицо – сама печаль: «Я рожаю…»

К реальному началу родов она была уже очень уставшей, прежде всего эмоционально. А правильно родить в измотанном и накрученном состоянии невозможно. И когда пошли настоящие родовые схватки, сил у неё (как, впрочем, и у доктора с акушеркой) уже ни на что не оставалось.

Итог – кесарево сечение. Объективных, физиологических причин для которого не было! Его сама себе устроила сверхистеричная и гипертревожная роженица.

А вот другая история на ту же тему. Звонит муж моей девочки:

– Не знаем, пора нам ехать или рано ещё? Я её развлекаю между схватками, анекдоты рассказываю – смеётся. Значит, не рожает, наверное? Но на схватку рычит почему-то…

Предлагаю посчитать их количество в течение ближайших шестидесяти минут – не длительность, а в штуках. Набирает через час:

– Двадцать семь.

Хватаюсь за голову: схватки раз в две минуты! Тут уже давно не важна продолжительность… Судорожно натягивая джинсы, говорю ему: жену в охапку и пулей в роддом!

Встречаемся там на полном открытии. Родили через полтора часа. После обсуждаем, она счастлива:

– Ну надо же! Всего полтора часа рожала…

– Думаешь, всего полтора? А до этого что было?

– А до этого мы просто всё время смеялись!

Глава 74

Как я уронила ребёнка

Система в целом воспринимала меня – пришедшую в акушерство зрелым, давно сформировавшимся человеком, к тому же с явно нестандартным для этой сферы бэкграундом – ровно так же, как отдельные её представители, то есть с недоумением, непониманием и подозрением. Что «артистке» делать в роддоме? Какая-то не наша. Раздражает.

«Мир Естественного Акушерства» планировал начать сотрудничество с 47-м роддомом. И так получилось, что ещё до заключения официального договора у меня как раз образовалась одна беременная, которой этот роддом был показан по медицинским аспектам. Мы с девочкой и её мужем, никого там не зная, поехали выбирать доктора. И, просто сидя в коридоре, увидели одно довольно приятное лицо.

Спрашиваю ребят: как вам? Отвечают: да, давайте попробуем. Подхожу к доктору: так и так, я из «Мира Естественного Акушерства», через некоторое время начинаем сотрудничество, насколько вы готовы работать в проекте естественных родов? Доктор: да, пожалуйста, я готова, всё понимаю. И моя пара заключает с ней контракт.

Через несколько дней они снова туда приехали, чтобы сделать КТГ. Но ребёнок, видимо, спал, и запись получилась не идеальной. Доктор тут же заявила: «Сердцебиение мне не нравится! Нужно незамедлительно вскрыть пузырь и рожать».

Ребята звонят мне. Поскольку всё вменяемое естественное акушерство понимает, что на основании однократного мониторинга никто таких глобальных, мягко говоря, рекомендаций давать не имеет права, то надо всего лишь попробовать его переделать – что я и посоветовала.

После того как они погуляли, перекусили и заново записали КТГ, результат вышел вполне симпатичным, и доктор их отпустила. Но через неделю опять принялась настаивать на амниотомии: вот же, некоторое время назад зафиксирован плохой эпизод по сердцебиению!

Это выглядело уже каким-то бессмысленным медицинским насилием. Моя пара не понимала, зачем на них давят, желая вызвать роды безо всяких на то уважительных причин. Я присутствовала при разговоре и защищала их позицию. И тут доктор говорит им:

– Пожалуйста, выйдите на пару минут.

Когда пара вышла, доктор закрыла дверь, села прямо передо мной, уткнула локти в стол и исподлобья вперилась недобрыми глазами:

– Я вас сейчас в порошок сотру вместе с вашим центром! Раз уж пришли, сидите и рот не открывайте, когда не просят!

Это прозвучало настолько неожиданно и грубо, настолько походило на какой-то наезд гопников в тёмной подворотне, что я в буквальном смысле на некоторое время утратила дар речи. Вот уж никак не ожидала, что интеллигентный московский доктор способен разговаривать подобным образом. Начала что-то робко лепетать о программе естественных родов, что мы не вскрываем пузыри просто так и прочее, но шансов на диалог не было. Доктор оборвала меня, вторично, ещё более жёстко указав моё место, на чём и расстались.

А ещё через пару дней, когда ребята снова приехали на какое-то очередное обследование уже без меня, надавила на них и всё-таки убедила – если, конечно, можно так назвать откровенный прессинг – вскрыть пузырь. Акушерку просто поставили перед фактом.

Ехала в роддом, разговаривая по дороге с расстроенной девочкой, которая очень переживала, думая, что теперь в её родах всё пойдёт не так. И в качестве спасения от неприятных мыслей предложила ей сделать мысленное упражнение – как будто вырезать случайный кадр из жизни, когда ей вскрывают пузырь, и заменить его другой картинкой: будто она просто шла по коридору и пузырь прорвался сам. Будто природа сама решила начать её роды с излития вод. Судя по результатам, помогло.

Когда я приехала в 47-й, ещё не работавший с проектом «Домашние роды в роддоме», картина наблюдалась прискорбно классическая: в родовом боксе горел яркий свет. Рожающая как могла жалась от него в узкую полоску тени около кровати, а голову прятала под кровать…

Доктор строго сказала мне, что раскрытие всего пять сантиметров, она идёт спать и часа четыре просит её не беспокоить – что вполне логично для обычных первых родов с их довольно скромной, как правило, в подобных условиях динамикой. Когда она удалилась, я наконец-то выключила свет и набрала ванну. Роды шли очень хорошо, девочка им прекрасно отдавалась, находясь в таком состоянии, что с ней практически невозможно было разговаривать. Впрочем, этого и не требовалось: роженица лежала в ванне в глубокой медитации.

Именно она подарила потом для моих курсов пример правильного ощущения в родах, когда сказала: «Помнила только одно – матка есть, а меня нет!» И рожала при этом великолепно: когда темно, спокойно и никто не мешает матке работать как положено. Так что через полтора часа после ухода доктора я увидела в промежности показывающуюся макушку, то есть головка уже была готова родиться.

Конечно, если бы мы рожали дома, ребёнок идеально выплыл бы в воду. Но тогда в роддомах и речи об этом не шло: нужно срочно вытаскивать роженицу из ванны, накрывать всё для родов, мыть руки, раскладывать инструменты, надевать стерильное – халат, шапочку, маску – и ещё звонить доктору! И это в ситуации, когда девочка уже практически рожает у тебя на глазах…

Самым разумным виделось всего лишь подставить руки и принять ребёнка. Но, так как мы находились в роддоме, со страху пришлось немножко посуетиться. Набрала доктору: мы рожаем, идите быстрее! Стремительно выдернув девочку из ванны, водрузила её на кровать и кое-как успела одеться в стерильное.

Дальнейшее выглядело весьма живописно.

Роженица на четвереньках стоит на кровати. Мне в ладони медленно выплывает головка. Параллельно в дверях возникают настоящие всадники апокалипсиса: четыре разъярённые тётки, испепеляющие меня убийственными взглядами – доктор, две дежурные акушерки и неонатолог. Все злобно глазеют, как мне в руки рождается ребёнок:

– Зачем вы её тужили на пяти сантиметрах!? Кто вам позволил заставлять женщину так делать?

Для понимания: заставить вытужить ребёнка при пяти сантиметрах раскрытия физически невозможно. Хоть обкричись «тужься, тужься!», толку не будет, ребёнок способен выйти из женщины только после полного раскрытия.

Меня же заподозрили именно в том, что я заставляла девочку тужиться и только поэтому мы так быстро родили. Утверждали, что теперь наверняка всё внутри порвано. Устроили какой-то нервный, лихорадочный осмотр родовых путей. И всячески создавали ощущение, что мы сделали что-то плохое – хотя на груди совершенно целой, без единого разрыва родильницы мирно лежал совершенно здоровый маленький человек.

В общем, как ни старались найти за мной какие-то косяки, так ничего и не обнаружили, оставшись в недоумении и раздражении, – словно я сотворила что-то противозаконное, не оставив улик и тем самым избежав сурового наказания.

Через два дня состоялось общее собрание докторов 47-го роддома с участием руководителей «Мира Естественного Акушерства», на котором главврач торжественно объявила старт совместной работы. И, интригующе улыбаясь, добавила: «У нас уже прошли одни такие чудесные роды, в которых даже наш доктор не сумела разобраться!» – таким образом выставив её перед всем коллективом не в самом лучшем свете. Думаю, с того момента уязвлённый доктор взяла решительный курс на то, чтобы меня в их роддоме не было – что, надо сказать, у неё получилось.

Мои замечательные первые в 47-м роды стали визитной карточкой МЕА, но у многих явно осталось подозрение – неужели действительно можно так легко и быстро рожать?

Забавный эпизод: рожала с другим доктором, наслышанной, что со мной женщины как-то легко и быстро рожают – хотя к тому моменту прошло всего двое родов, как по заказу оказавшихся действительно лёгкими и быстрыми (при том что я отнюдь не волшебница и не все со мной так рожают). Тем не менее я уже обрела некоторую известность.

И вот новый доктор, впервые рожающая со мной, неожиданно эдак заговорщически шепчет:

– Инна, ведь если что-то пойдёт не так, вы же достанете что-то там ваше?

Ничего не понимая, переспрашиваю:

– Извините, что вы имеете в виду?

– Ну что у вас там, травы или что-то ещё?

Всё ещё торможу:

– Наверное, речь о гомеопатии?

– Ну не знаю, что вы там с собой носите…

Очень испугалась тогда – подумала, что все акушерки МЕА что-то такое при себе имеют чудодейственное, что у них есть какие-то секретные приёмчики! И только я одна, как полный лох, просто готовлю женщин к родам… В которых ничего не нужно что-то куда-то ни подсыпать, ни подливать!

Так называемые акушерские изюминки в виде ароматических масел, каких-то специальных массажей, электрических банок, шарфов ребозо и прочего по идее направлены на то же самое: создание покоя. Но я убеждена, что настоящий покой создаётся изнутри, а не извне. Вижу всё это чистой эстетикой, украшательством родов. Ведь даже самая нежная шёлковая простыня в лучшем номере шикарного отеля на берегу тёплого океана не добавит ни капли любовных переживаний, если не испытывать к партнёру истинной страсти. Когда роды не сопровождаются правильным настроем и пониманием роженицы, если она зажимается, терпит схватку как что-то насильственное, негативное, не пуская в тело энергию – какими аромамаслами ни заливай, ничего не продвинется.

Но понимаю, что у многих до сих пор остаётся представление о какой-то мистической составляющей акушерской помощи: повитуха извлечёт некие магические штучки – и роды чудесным образом из трудных превратятся в лёгкие! Как ни жаль некоторым слышать – увы, это всё сказки. Моё же персональное волшебство заключается только в том, как женщина подготовлена и как воспринимает схватку.

Тем не менее в 47-м ко мне сложилось странное отношение с примесью недоверия и подозрения. Наверное, считали не совсем нормальной. С одной стороны – видели, как зачастую легко и хорошо рожают мои девочки; с другой – не могли поверить, что это не достигается какими-либо сторонними воздействиями, химическими или даже натуральными, но всё-таки внешними.

Видимо, копилось ещё и раздражение моей манерой поведения. Само собой, статус любой акушерки по умолчанию ниже статуса любого доктора. А я, безусловно соблюдая положенную субординацию, тем не менее чувствовала и вела себя независимо, на равных, в психологической модели «взрослый – взрослый». В роддомовских же реалиях – как и в каждой военизированной структуре с её жёсткой иерархией и культом чинопочитания по принципу «ты начальник, я дурак» – это вызывает вполне объяснимое недовольство.

И вот однажды произошла такая ситуация: рожала гибкая, как тростинка, йогиня, предыдущие роды которой закончились кесаревым. И когда начало подтуживать, встала чуть ли не в берёзку, когда ноги практически закинуты за голову – так ей было удобно, такую позу выбрало её эластичное в каждой связке, тренированное тело. Шепча еле слышно: «Инна, я чувствую, как он движется внутри меня! И ощущаю его каждой клеткой…» Очень тонкий, потрясающий момент в смысле осознания женщиной прохождения жизни через себя. Всё пространство вокруг казалось каким-то нежным, акварельным.

Вдруг резко открывается дверь, входит та самая заимевшая на меня зуб (или целый бивень) доктор: «Вы что тут, рубец тужите? Совсем охренели?! Щас ваш рубец хрясь – и полетит к чертям!» Положила девочку в классическую позу, и наши роды из акварельных мигом стали жёстко управляемыми. Ушла нежность, ушла красота, остался грубый командный голос доктора. И она не преминула обо всём доложить главврачу, которая вызвала потом меня с вопросом: почему я позволяю себе тужить рубцы? Хотя ничего такого, разумеется, не происходило, но с явно необъективной, пристрастной точки зрения доктора, видимо, выглядело именно так – плюс один камень в корзину моих прегрешений.

Ещё история: другой доктор не разрешала моей роженице занять в потужном периоде положение, которое той хотелось. Она просилась на четвереньки, так ей ощущалось легче, удобнее, а доктор жёстко требовала сесть в позу кучера на родильное кресло. Женщина садилась и плакала: «Я вас прошу, я вас очень прошу, мне так неудобно!» Но доктор сурово отвечала: «Я лучше знаю, как надо!»

В итоге благодаря такому потужному периоду ребёнок застрял – дистоция… А доктор никак не могла его вынуть! Позвала второго доктора, случились суета, паника и реанимация. Когда ребёнка наконец достали, он выглядел практически мёртвым: еле откачали. Стали разбирать – доктор всё свалила на меня. А я не знала правил игры: что валить на акушерку – нормально, потому как в суд ходить не ей, а облечённому согласно должности полной ответственностью доктору. Которому удобно и выгодно, когда запахло жареным, сказать, что во всём виновата акушерка – потому что с неё нет спроса.

Но я стояла за правду. Когда нас вызвали к главврачу, честно ответила, что не вела потужной период – спросите у женщины, она подтвердит. И главврач перекинула свой гнев на доктора, которая после разбора в сердцах бросила: «Мишукова меня подставила! Вот же сучка…»

Через некоторое время главврач опять меня вызвала и строго вопросила: «Это вы уронили ребёнка?»

Я онемела. Никогда в жизни никого не роняла! И если бы такое случилось, вряд ли забыла бы. Предложила проверить мои контракты – можно всем позвонить и уточнить, где, когда и какого именно ребёнка я уронила.

Главврач глянула внимательно: «А, не вы… Ну ладно. Но сказали на вас».

Глава 75

Про секретные роды и лишних зрителей

Когда-то в самом начале работы я расспрашивала одну быстро и легко впервые родившую (роды она пролетела буквально на крыльях, менее чем за пять часов):

– Что больше всего из моих занятий тебе помогло? Какой-то образ, совет?

– Честно говоря, помнила только одно – как ты сказала: «Представь, что есть только матка. А тебя самой – нет. Нигде. Совсем». Вот так и чувствовала, что меня – нет.

Если бы можно было провести такой эксперимент, я попробовала бы дать контрольной группе вступивших в роды задание: никто из окружающих не должен догадаться, что вы рожаете! Например, представить себя героиней Эмили Блант из неожиданно нашумевшего «Тихого места», вынужденной рожать без единого звука – чтобы не засекли незрячие монстры с гиперчувствительным слухом.

Казалось бы, все мы знаем, что роженице нужны поддержка, сопровождение, сочувствующие рядом, забота и тепло близкого человека. Но вот три истории из практики.

В первом случае дело происходило давным-давно, когда с проектом «Домашние роды в роддоме» работали очень немногие врачи и совсем немногие роддома – выбирать особо не из чего.

У трепетной юной Марты, похожей на шекспировскую Джульетту, была копна золотистых вьющихся волос и суровая, давно и очень немолодая доктор по контракту Агриппина Карловна. С короткой стрижкой, прокуренным голосом и по-большевистски прямой и строгой натурой – не поспоришь! Однажды на мой вопрос, стоит ли надевать пессарий (силиконовое кольцо, во избежание выкидыша или патологически ранних родов устанавливаемое на шейку матки при её преждевременном укорочении), ответила, мрачно глянув исподлобья: «Чаще всего пессарии им на голову надо…» Но её акушерское мировоззрение по меркам той поры виделось вполне натуральным, да и с медицинскими вмешательствами наблюдалась немного иная по сравнению с нынешней ситуация.

Проверив в сорок недель состояние шейки, Агриппина Карловна определила девочку в отделение патологии:

– Пусть лежит, мне так спокойнее – шейка не совсем зрелая. Через сутки посмотрю, и будем готовить к родовозбуждению.

По тону было понятно – возражения не принимаются. Спорить могла сама беременная, но, зная нежный, одуванчиковый характер Марты, я видела, что уговаривать девочку бодаться с Агриппиной Карловной бесполезно, ну не боец она. Ввиду чего и взгрустнула, мысленно простившись с потенциально хорошими родами.

Ясно без дополнительных объяснений: вызывая родовую деятельность в неготовом пока к ней организме, мы серьёзно увеличиваем риски последующих вмешательств. Да и отделение патологии в роддоме – не самое спокойное и подходящее место для хорошего начала. Свить, что называется, гнездо там гораздо труднее, чем дома, среди знакомой обстановки, родных запахов, уютных подушек и пледов.

Но вечером того же дня Марта позвонила:

– По-моему, схватки. Пока редкие и несильные.

Я представила, что сейчас начнётся. Осмотр, запись КТГ (в коридоре при ярком свете), «идите туда, идите сюда, собирайте вещи, это берите, это не берите, нельзя», клизма в холодном проходном помещении, грохочущий тяжёлыми створками лифт с этажа на этаж… И завянет мой одуванчик под леденящим дыханием системы.

Обсудили частоту и длительность схваток:

– Давай-ка никому пока не говори там в патологии, что с тобой происходит. Сейчас ты в самом начале. По возможности устрой себе берлогу на кровати, найди какие-то удобные положения, спокойно прислушивайся, что делается внутри. Впереди ещё долгая дорога, тратить силы не стоит – ни эмоциональные, ни тем более физические. И слушай, как ребёнок шевелится. Периодически звони мне, будем на связи.

Через некоторое время Марта сообщила, что ей хочется ходить, но совсем не хочется на яркий свет. Я предложила проверить – оказалось, в коридоре отделения патологии горит лишь настольная лампа на посту дежурной акушерки, дремавшей рядом на кушетке. И девочка стала бродить по длинному коридору, на схватку останавливаясь и придерживаясь за стену или стол.

– Что бродишь? – спросонок спросила её дежурная.

– Не спится. Дочка активничает, прилечь не даёт.

Мы говорили ещё пару раз, обсуждая динамику схваток. А следующий звонок выглядел уже так:

– Инна… Засекаю… Но, пока набираю, уже не помню, что засекла…

Вот ответ на вечный вопрос «как отключить голову в родах»! Я стала быстро собираться. Уже на подъезде к роддому звонит Агриппина Карловна:

– Ты где там? Бегом! Застукали твою красавицу в патологии, ходит как мышь, а внутри уже восемь сантиметров!

Пулей влетаю в родовую. Мою руки, ни халат, ни шапочку надеть не успеваю, только стерильные перчатки. Протягиваю руки и принимаю ребёнка.

Думала тогда – как здорово и неожиданно всё сложилось, как повезло девочке! Но потом состоялись ещё одни роды с похожим сюжетом, и я призадумалась.

Второй случай сопровождала интересная с точки зрения рациона беременных ситуация.

Как уже неоднократно упоминала, мне везёт на красивых рожениц. Сначала думала, что это моё привычное материнское восприятие – любить ребёнка любым и считать его прекрасным во всех отношениях. Но как-то один доктор противоположного пола – сам очень привлекательный – заметил:

– Да откуда ты таких интересных набираешь?

Даша была абсолютной красавицей с чистой и нежной, как у ребёнка, кожей. Когда я узнала, что она строгий веган, да к тому же сыроед, картинка сложилась. Расспросила, какие белки ест в беременность:

– Не потянуло на непривычные продукты?

– Тянет, но не буду, не хочу привыкать. Все показатели в норме, ребёнок набирает хорошо, гранаты и гранатовый сок поддерживают гемоглобин.

Как-то утром на тридцать восьмой неделе Даша увидела своё отражение в зеркале ванной и чуть не упала в обморок: оттуда глазками-щёлочками смотрело на неё невероятно опухшее существо! Отекло всё – руки, ноги, шея и даже спина: «Показалось, что меня как жабу надули изнутри, вставив трубочку».

Девочка в ужасе кинулась в роддом. Уже в патологии, после анализов, выяснилось: плазма крови настолько истощила запасы альбумина (то есть белка), что стала слишком жидкой и выпотела в ткани – так отекали голодающие Поволжья или африканские дети в страдающих от избыточной рождаемости и недостатка продовольствия племенах.

Начали лечить, ставить восполняющие белок капельницы. Через несколько дней отёки сошли, Даша собиралась ещё недели на полторы-две вернуться домой и ждать родов. Конечно, во время этих треволнений мы находились на связи.

Утром планируемого дня выписки, приходившегося на воскресенье, звонит:

– Даже не знаю, стоит ли выписываться… Что-то похожее на схватки.

Объясняю ситуацию нашему доктору, спрашиваю, когда сможет приехать в роддом. Изначально бодрый, энергичный голос в трубке становится неожиданно вялым:

– Что-то совсем неважно себя чувствую… Пожалуй, передам контракт дежурному доктору.

Ну понятно, воскресенье! Врачи, конечно, тоже люди, тоже устают. Хотя, может, и правда нехорошо себя чувствовал.

Плохо было другое: доктор, которой нас передавали, меня активно не любила. Как-то случился у нас с ней конфликт, серьёзно дискутировали по родовой ситуации. Я, «размахивая шашкой», пыталась отбить свою девочку от ничем, на мой взгляд, не обусловленного вскрытия плодного пузыря. Дошли в разрешении спора до главврача, который меня поддержал, а доктору поставил на вид. Что, конечно, больно её уязвило, и дальше она, где могла, старалась всячески нагадить. Но мне-то ладно, а вот женщине в родах – недопустимо.

Описываю положение Даше – та, само собой, не хочет проживать роды с настроенным против акушерки доктором. Перебирая варианты развития событий, пока роды не вошли в полную силу и есть возможность думать и двигаться, решаем сменить роддом!

В те годы контракт заключался не с роддомом, а с единой страховой компанией, поэтому смена медучреждения осуществлялась безо всякой бумажной волокиты и длительных согласований. Оставалось уточнить всего два момента: готов ли кто-то из наших докторов взять контракт и есть ли свободная «домашняя» палата. Я организовала всё за пятнадцать минут.

Но Даше предстояла непростая задача – выписаться из роддома с уже идущими схватками. Значит: подойти к акушеркам, поговорить с ними, расписаться в многочисленных бумагах, собрать вещи и прочая мало уместная в родах активность.

Интервал между схватками на тот момент составлял пять минут. Помню, давала ей такие инструкции:

– Нужно распределяться по действиям на четыре минуты. Что-то сказала акушеркам, поставила пару подписей – на схватку уходи в палату. Собрала сумку – пережди схватку и иди. За четыре минуты пройдешь коридор до лифта и т. д.

Когда Даша вышла, я стояла у входа с распахнутой дверью машины. По пустым воскресным улицам уже через двадцать минут добрались до другого роддома. Быстро миновали приёмное, устроились в палате, набрали ванну. При осмотре доктор порадовал: «Девять сантиметров, почти полное открытие». Родили через час пятьдесят после приезда.

Снова тогда подумала – повезло-то как… Вроде столько суеты, нелепый переезд из роддома в роддом с единственной целью убежать от акушерской агрессии, а такие лёгкие роды!

В третьем случае – уже не помню, по какой причине, – моя девочка задолго до родов так же оказалась в отделении патологии.

У неё начинаются схватки, а я на других родах в другом роддоме. Судя по развитию событий, они закончатся не раньше, чем часа через два, и потом ещё пару часов послеродового периода необходимо провести с родильницей:

– Дорогая, я на других родах, нужно вызвать заменную акушерку.

– Нет, буду ждать, мне только с вами представляются мои идеальные роды! Я же понимаю, что первые роды идут часов пятнадцать, значит, если вы приедете через пять, подойду только к началу активной фазы. И всё самое сильное и главное проживу с вами.

Мысленно поставив себе пятёрку за подготовку (у вступающей в роды никакой паники, спокойный голос, помнит о периодах, понимает, что такое латентная фаза), заодно поругала за то, что снова не сумела донести: настрой на успех родов не должен упираться в личность конкретной акушерки. Ещё раз, уже немного настойчивее, предложила замену, но девочка заверила – если всё быстро разгуляется, она позвонит:

– А пока не стану никому говорить, что у меня схватки, спрячусь от этих чужих тёток.

И вот партизанила она так, партизанила, а когда я уже ехала к ней в роддом, мне позвонили и сказали: всё, родила. Первые роды за пять часов, плохо ли?

Конечно, здесь некорректно говорить о какой-то статистике, вышеописанное – исключительно мои частные наблюдения. И предположительный вывод: отсутствие зрителя, незапланированное одиночество и необходимость скрывать происходящее направляют женщину на верный путь, подсказывают ей более звериное поведение – а значит, и рожает она легче. Теории Мишеля Одена на практике!

Но и в родах, которые складываются в благоприятной атмосфере, женщину зачастую нужно лишить сочувствующего зрителя. В роли которого могут выступать и трепетный любящий муж, и мама, и сестра. И очень добрая доула или акушерка, создающая родовой «пятизвёздочный отель» свечами, ароматами и прочей мишурой, но с печатью активного сострадания на челе. И доктор со своим протокольным «обезболиваться планируете?».

Все они – поведением, выражениями лиц, интонациями – добавляют драматизма и красок в картину под названием «В муках будешь рожать детей своих».

Глава 76

Письма в редакцию

Я получаю очень много писем.

Задают десятки, сотни вопросов – от просьб быстренько, в двух словах, вне всяких курсов и лекций рассказать, как хорошо родить без боли и разрывов, до вдумчивых, обстоятельных рассуждений о целесообразности купания в море с гигиеническим тампоном.

Зачем-то шлют анализы, диагнозы и выписки из медицинских документов, которые не имеют ко мне ни малейшего отношения: я акушерка, а не врач. Пишут бывшие роженицы: рассказывают о принятых мною детях. Пишут прошедшие курсы Родить Легко: благодарят за хорошие роды. Пишут пережившие по вине медицины неудачные роды: изливают боль, обиду и гнев.

А ещё – хотя, конечно, и гораздо реже – высказываются мужчины. Что особенно приятно: в моей профессии обратная связь с представителями сильного пола поистине бесценна. Порой попадаются письма, пробирающие до глубины души. И необязательно сильными эмоциями: иногда трезвый взгляд со стороны не менее важен, чем традиционные для моей сферы милости и няшности.

Приведу пару таких писем.

Первому предшествовал ряд трагических событий в одном московском роддоме, которые в итоге привели к домашнему аресту главврача и расформированию личного состава медучреждения. Само собой, в медиапространстве вспыхнула бурная дискуссия на вечные отечественные темы «кто виноват и что делать». Бесчисленные статьи, заметки, посты, интервью, прямые эфиры…

И вот получаю отзыв о происходящем от мужа моей неоднократной роженицы. За довольно обширный период нашего общения он настолько проникся темой естественных родов в частности и акушерства вообще, что теперь время от времени высказывается – как правило, крайне жёстко и далеко не в русле мейнстрима – насчёт некоторых особенно заинтересовавших его моментов.

Ввиду стиля и посыла текста нигде его не публиковала: негативный окрас ощутимо зашкаливает. Автор явно придерживается чуть ли не евгенических взглядов, благо шансы на признание и поддержку подобных воззрений невелики. Но, как известно, любое мнение имеет право на существование. Будучи бесконечно далека от точки зрения автора, тем не менее уважаю искренность его не подлежащей сомнению включённости. И потому предоставляю слово здесь:

«Смотрю, ваше акушерское болото взволновано. Нет, не кипит, для этого оно слишком вязкое и инертное. Но пузыри булькают, жижа хлюпает, интенсивность миазмов на максимуме. Повод – ликвидация административной верхушки небезызвестного роддома.

Формальными основаниями, я так понимаю, послужило рождение нескольких безнадёжно больных детей после стандартной роддомовской схемы: эпидуральная анестезия + как следствие заглохшие схватки + как следствие окс + как следствие созданного таким образом тупика вакуум с выдавливанием = беда на выходе.

Знаешь, Инна, после опыта наших с Лесей троих родов (в очередной раз за всё спасибо, от толпы диких мелких привет) у меня невольно возникают вопросы к подавшим судебные иски матерям.

А вы, девушки, чего хотели-то? И “роды без боли” (потому что рожать ладно не умеете, так и не хотите), и 10/10 по Апгар (шкалой Апгар называется система быстрой и простой оценки состояния новорождённого с целью выявления необходимости реанимационных процедур, носящая имя разработавшего её американского врача-анестезиолога Вирджинии Апгар)?

Нет, милые, чудес не бывает. За всё приходится платить. С кем-то прокатывает, с вами не прокатило. Козлоногому нельзя продать один палец, он всегда забирает всё.

В то самое мгновение, как вы попросили эпидуральную анестезию, чтобы облегчить “невероятные мучения” в родах, вы подписали контракт с дьяволом. С непредсказуемыми, понятное дело, последствиями. Собственными руками разрушая идеально отработанный матерью-природой процесс ради избавления от мифических страданий, будьте готовы пожертвовать всем, а не только своими болевыми ощущениями.

Главврач тоже хороша, конечно. Насколько я уяснил из прочитанного, там любой ценой стремились добиться снижения числа кесаревых, калеча здоровье и жизни. Статистика ж! Регалии, финансирование, всё такое. Совок-с, многоуважаемые сэры. Ничего не изменилось. И не изменится никогда.

Ты, конечно, прости, но вот честно: мне никого не жалко. Каждый получает по заслугам и своим желаниям. Так должно было случиться, и так случилось. Так же, как с Чернобылем. И неизвестно ещё, что страшнее».

Однажды нашла своё старое фото, где до рождения дочери остаётся буквально минут двадцать-тридцать. Подтуживает меня уже, видать.

Подумала – ну такая я тут, симпатичная, не замученная. И вспомнился недавно полученный отзыв:

«Здравствуйте, Инна. Наверное, всё это было бы честнее и правильнее сказать на первой лекции, когда все знакомились и рассказывали о себе. Но, конечно, такое при всех не рассказывают. Не пугайтесь, пожалуйста, и дочитайте до конца.

Наверное, прозвучит так себе, но я никогда не хотел детей. На всех беременных смотрел с ужасом и отвращением, их выпирающие животы казались уродливыми. И для меня были похожи на какие-то опухоли, что-то болезненное, лишнее, как нарост. И такой же патологией виделось всё вплоть до самих родов, представлялось, что они калечат и портят прекрасное женское тело. Как будто стена между сексуальностью и деторождением в голове! Возможно, что-то из семьи, из детства.

А потом я встретил женщину, которую полюбил. Только очень боялся любых тем, связанных с детьми. Но позже отпустило. Осознал, что дети – это не какой-то отдельный момент, а естественная составляющая жизни с любимым человеком.

Правда, страх всё равно оставался: уже не детей, а процесса их появления на свет. Не мог спокойно представлять, как мою тонкую нежную жену станут травмировать все эти, как пишут, драконы-схватки.

А потом мы пошли на ваши курсы. Я только ради жены, в уверенности, что будет очень скучно. Ещё никогда не чувствовал себя таким идиотом, сидя среди кучи беременных. Думал, придёт сейчас тётя-лектор, и я совсем затоскую. А пришли вы, вот такая, как есть. Не тётя совсем. И я понял, что и вправду полный идиот.

Вы в два счёта растолковали мне, примитивному мужлану, всю красоту и естественность происходящего. Моя любовь к жене и рождение ребёнка слились воедино. Ждал как дурак очередного воскресенья! Интересно стало всё о родах.

И потом, когда увидел в них жену, не мог понять, что же в этом страшного или неприятного. Она оставалась спокойной, очень красивой, такой же, как и всегда, только лучше! Как вы говорили на курсах – космической.

А потом… Дочка на руках. Я плакал, да. Вам могу сказать, вы поймёте. Вы поменяли мой мир. Спасибо вам, Инна. Простите меня, женщины!»

Глава 77

Про женственность, чудо-шейку и героического инвалида

Есть такое понятие – женственность. Каждый вкладывает в это понятие что-то своё, представляет за этим определением набор неких внешних и внутренних качеств.

И я на курсах тоже много говорю на эту тему – что такое быть максимальной женщиной, потому что в родах проявлена та самая вечная женская часть, которой в современных девочках мало. Они активны, собраны, их растили в садиках и школах вместе с мальчиками, им рассказывали об одних и тех же общих, универсальных ценностях: нужно учиться, развивать интеллект, нужно найти себя и состояться, добиться успеха, выучить языки, много путешествовать, сделать карьеру и хорошо зарабатывать.

Оттого современная женщина действительно мыслит и живёт по мужским моделям. Женственность порой остаётся только снаружи: внешне красивая куколка-модель, а внутри – жёсткий руководитель.

Как сказала мне одна беременная: «Я запустила много успешных проектов и стартапов. А теперь мой следующий проект – хорошо родить ребёнка!» Звучало симпатично и вселяло надежды, но… Ожидания не оправдались, не сработало в прекрасном деловом уме женское начало.

Иногда сама беременность запускает определённые психические изменения. Женщина начинает прислушиваться к новой себе, находить неожиданные эмоции, внезапные желания. Раскрывает молчавшие или уснувшие под влиянием воспитания и социума порывы.

Бывают те, которым нужно объяснить, что и как должно происходить в организме в природной, изначальной задумке. Сначала они понимают это умом, а потом – именно через понимание – приходят в правильное природное состояние. Это можно и нужно достать из них на курсах, на занятиях. Для многих требуется всего лишь разобрать всё по полочкам и избавить от самого главного страха – ожидания невыносимой боли. В других, иногда очень идейных и натурально настроенных, необходимо поменять мышление и восприятие, чтобы беременная поняла: не своей силой воли и ума, не своим терпением, не своим напором она станет рожать, а той самой вечной внутренней женщиной.

Но попадаются в практике и девушки, из которых ничего доставать не нужно, потому что женственность бьёт из них настоящим фонтаном. Почему так сложилось, не угадать: то ли воспитание, то ли природная данность, то ли наследственность, то ли хорошо родившая её саму мама… Вот суждено некоторым быть женственными и роскошно рожать!

Габриэла оказалась именно из таких – чудесная порхающая девушка, у которой всё в жизни легко. Многие нюансы её поведения на схватках и между ними вошли в мои курсы в качестве примеров правильного и лёгкого восприятия – как пережить схватку и боль. Габриэла стала для меня подарком судьбы, потому что с неё можно писать учебник по лёгким родам. Это случилось в тот период моей работы, когда я, ещё не имея собственных курсов, просто наблюдала, какая же она – хорошо рожающая женщина.

Не помню ни знакомства, ни первой встречи. Возможно, они ходили на занятия в «Мир Естественного Акушерства», а потом я, скорее всего, рассказывала ей на часовом приёме, как проживать схватки. Помню только своё первое впечатление от этой пары: оба очень красивые.

Габриэла являла собой восхитительный образец молдавской девушки немного цыганского образца. Прекрасная тонкая фигура, ослепительная улыбка, шикарные тёмные волосы, огромные карие глазища. На лице всегда только одно выражение – сияющего счастья, как будто у неё каждый день Новый год или день рождения. Она жила – да, по-моему, и сейчас живёт – в перманентном восторге от жизни. Редкий дар!

А неожиданное осложнение предстоящих родов заключалось вот в чём: ребёнок не перевернулся вниз головой, так и оставшись сидеть на попе к выходу, да ещё и ножку одну вперёд просунул – так называемое смешанное ягодичное предлежание.

К тому времени во всей моей практике случились лишь одни-единственные роды в тазовом предлежании, и я хорошо знала теорию, но вот с практикой – увы. Это и так нечастая ситуация. Во-первых, немногие решаются пробовать рожать в тазовом, сразу идут на кесарево. Во-вторых, мало кто из докторов соглашается вести такие роды. В-третьих, решившиеся редко добираются до собственно родов, так как в основном уходят на операцию.

Теория такова: наиболее разумный подход к тазовым родам – или идеально, или никак, то есть сразу в операционную. Причём идеальными должны выглядеть и сам ход родов, и восприятие их самой женщиной: ни капли спазма, страха, зажима. Интуитивное, свободное проживание родов самкой, которая не спрашивает «что мне сейчас делать?» или «как мне дышать?», а сама всё чует, инстинктивно выбирая нужные позы и дыхание, подстраиваясь под происходящее в теле подобно текучей медузе.

Доктор, с которой планировалось рожать, пользовалась заслуженной репутацией одного из лучших врачей проекта «Домашние роды в роддоме» – чуткая, добрая, талантливая, нашего мировоззрения и настроя. Тем не менее, каким бы лояльным и натуральным доктор ни являлся, все знают: тазовые – роды высокого риска, в любой момент всё может исказиться и пойти не так. Всем нужно постоянно «стоять на стрёме». Но если роженица при этом окажется в атмосфере общего напряжения, то станет плохо рожать. Важная задача сопровождения таких родов – очень тонко, искусно сохраняя внешнюю теплоту и спокойствие, находиться всё время начеку и не пропустить осложнений.

Доктор была готова принимать роды Габриэлы по системе англичанки Мэри Кронк, а не по советскому ещё протоколу – по Цовьянову. И единственные принятые мной на тот момент тазовые – правда, повторные, зачастую идущие быстрее и легче, – состоялись именно так, когда «сидишь на руках», не лезешь и даёшь женщине полную свободу. А тут нас ждали именно что первые.

Случилась и ещё одна неприятность: роддом, в целом поддерживавший проект, где работала наш доктор, на две недели закрывался на мойку. Всех женщин, ПДР которых приходились на этот период, перевели в близлежащий – обычный, кондово-протокольный.

Доктор согласилась приехать и туда, но пришлый, сторонний медик не хозяин в чужом монастыре. И сказала мне, что придётся рожать традиционно, протокольно, по Цовьянову: то есть под контролем двух дежурных докторов и пары акушерок с арсеналом лекарств наизготовку, при ярком свете, на спине на кровати Рахманова. Никакого свободного поведения, никаких родов на четвереньках или в иных «непротокольных» позах. Поэтому я очень волновалась. Именно гиперконтроль вызывает осложнения в тазовых родах, но что уж тут поделать…

И вот вечерний звонок Габриэлы – похоже, началось! Договорились, что заеду к ним, проверю: если действительно роды, вместе двинемся в роддом.

А в тот период жизни на моих плечах лежало всё – и дети со всем возможным бытом, и продукты, потому что только я за рулём, и поездки на занятия с младшим, и работа, и доходы. Долгое время муж хорошо зарабатывал как фотограф, но потом ситуация изменилась, и основным кормильцем – вернее, кормилицей нашей семьи – пришлось стать мне. Но я, уже работая акушеркой и сутками пропадая на родах, по инерции продолжала считать себя полностью ответственной за хозяйство.

Знала (и боялась), что в любое время, когда я отсутствую, а дома чего-то нет, я могу прямо на родах услышать в трубке строгий вопрос: «А что, гречки (кофе, масла, чего угодно) нет?»

Поэтому перед тем, как ехать к Габриэле, решила закупить домой всё что возможно, дабы обезопасить себя от претензий. Отоварилась по полной программе: в каждой руке килограммов по десять.

Бегу к машине с тяжёлыми пакетами, и шнурок ботинка цепляется за крючок на другом. Со всем своим грузом падаю лицом вниз, плашмя, потому что сумки как бы вынесли меня вперёд из-за тяжести и инерции – то есть ноги остались на месте, а пакеты рванули туловище и приложили об асфальт.

На мгновение даже потеряла сознание, настолько сильным был удар. Не могла понять, что произошло. Шок, момент какого-то провала, искры из глаз. Лежишь и не понимаешь, чувствуешь ли что-то вообще, жива или нет, а перед глазами только собственные руки, всё ещё стискивающие тяжёлые пакеты. Ко мне подошли, стали поднимать – пальто в крови. Боли как таковой я не чувствовала из-за шока. Поняла только, что главное сейчас – добраться до дома.

Как-то доехала, выгрузила и дотащила тяжёлые сумки, ещё не осознавая, что произошло. Ощущала только, что болит всё тело, особенно рёбра и грудина. Скололись дальние зубы – уже в квартире выплюнула осколки. А залившая пальто кровь хлестала из разбитого подбородка: внутри раны виднелась удивившая меня своей ослепительной белизной кость. Кое-как с помощью перекиси водорода остановила кровь. Налила ванну, чтобы снять шок, грелась, приходила в себя. Разорванные на подбородке ткани туго стянула пластырем.

Собралась и поехала на роды в состоянии аффекта, не понимая, цела ли в принципе. Позже выяснилось, что сломала два ребра, заполучила трещину в грудине и раскрошила три зуба. Ну и подбородок – такое видно сразу. Мощно так шлёпнуло акушерку об асфальт… Тело ощущалось сплошным комом боли. Но меня ждала Габриэла! Не могла же я сказать ей: «Прости, запуталась в шнурках, упала и поэтому не приеду на твои роды».

Когда мы встретились, я, конечно, не стала говорить женщине в схватках, как мне больно и плохо. Понимала, что у нас тазовые роды, которые требуют особенного внимания и контроля. Но моё состояние невольно сослужило хорошую службу: не осталось никаких сил эмоционально дёргаться. Выживала как могла и как могла старалась выполнить свою работу. Смотреть за сердцебиением ребёнка, следить за ходом родов и раскрытием, не мешать излишним контролем… Оказалось, выполнение задачи «выжить любой ценой, не обращая ни на что внимания», порой полезно не только роженице, но и акушерке!

Да, тазовое, да ещё и смешанное предлежание, но ресурса на тревогу уже не оставалось. Я всего лишь пыталась максимально тихо и незаметно выполнить свои функции и смотреть за тем, чтобы всё шло хорошо.

Но Габриэла… Как она проживала схватку! Как она проживала перерывы! И доктор, и акушерка, прекрасно знавшие о рисках тазовых, и муж, которого тоже обо всём предупредили, – все мы волновались. И только Габриэла по своему чудесному обыкновению вся светилась. На схватку просто закрывала сияющие глаза, а когда открывала, то первым делом улыбалась мужу и ободряюще сжимала кулачок, как бы с интонацией «прорвёмся, всё хорошо».

Она успевала даже поддерживать переживающего за неё мужа в перерыве между схватками! Не себя бедную жалеть, а его успокаивать… Оставив тем самым значимый след в моей работе. Я поняла: если женщина наполнена настоящими чувствами к своему партнёру, это сильнее любых родовых ощущений.

При том что внешние условия в тех родах случились далеко не идеальными: чужой роддом, обязательное присутствие ещё одного доктора и второй акушерки, обязательная капельница с окситоцином на потужном периоде. Провели и протокольную эпизиотомию, для подстраховки надрезав промежность роженицы. Но если исключить все некрасивые и ненужные медицинские формальности, можно сказать, что роды сложились прекрасно. Все здоровы, ребёнок чудесный, ребята счастливы.

После того как зашили чуть подрезанную Габриэлу, я сказала: «Что ж, доктор, а теперь давайте зашивать мой подбородок!» И неожиданно для себя поняла, как безобразно обезболивают в наших роддомах. Порой возникали вопросы – почему, когда мы делали анестезию при зашиваниях в домашних родах (препаратом, которым обезболивают стоматологи), наши девочки могли щебетать, общаться с мужем, с ребёнком во время процесса. В роддоме же зашиваемые всегда вскрикивают, хнычут, шипят, морщатся. А доктора им: «Терпите, держитесь!» И всегда вроде как обезболенной родильнице всё-таки больно.

Однажды слышала от доктора такой комментарий: «Женщина, вы странная! Что визжите? Я и так колю самой тоненькой иголочкой, а через вас только что прошла огромная голова ребёнка!» То есть он не понимал, что проход головы – естественная вещь, а колоть даже самой тонкой иглой в половые губы – одно из самых нежных, чувствительных, снабжённых огромным количеством нервных окончаний мест женского тела – совершенно неестественно, и сердился…

Я же не понимала, глядя со стороны, почему женщинам так больно даже с анестезией. А вот когда мне стали зашивать подбородок, ощутила на себе. Оказалось, роддомовская анестезия настолько разбавлена физраствором, что почти не обезболивает. Она такая слабенькая, что доктор зашивал меня практически наживую.

Впрочем, я всё равно осталась невероятно довольна такими удачными родами. Уехала домой и легла спать в надежде, что всё, что болит, назавтра пройдёт. Но на следующий день тело почти обездвижилось. Все ушибленные мышцы сковало от сильного удара и болевого шока, я не могла ни вставать, ни садиться. Как-то существовать удавалось только в одном-единственном положении, найти которое было очень трудно. И потом ещё около месяца я приходила в себя. Задним числом, уже чувствуя себя очень плохо, никак не могла понять: каким же образом, получив такие травмы, я всё-таки поехала на роды и провела их на вполне достойном уровне.

Через пару лет вновь беременная Габриэла пригласила меня в гости – обсудить предстоящие роды.

В тот период я почти всегда была замотанной и уставшей: наступило время популярности и ежедневной, круглосуточной востребованности. Очень мало спала и очень много работала, а дополнительно вела большое количество лекций и приёмов в «Мире Естественного Акушерства». Поэтому приехала к Габриэле этаким замученным мужиком, вернувшимся с тяжёлого промысла. Тогда я ощущала себя рабочей лошадью, мощной, несгибаемой трудягой.

Габриэла встретила меня как обычно (сияющей и бодрой, несмотря на уже приличный животик и маленького сына, требовавшего неусыпного внимания, впрочем, как и все на свете двухлетние озорные мальчишки):

– Давай-ка накормлю, ты же с работы! – и стала готовить, порхая по кухне.

Это слово отлично подходит к её поведению – Габриэла очень похожа на бабочку: всегда весёлая, невесомая. При этом не какая-то там легкомысленная беззаботная простушка, а очень неглупая девушка с высшим юридическим образованием и большим количеством рекламных контрактов: её внешность позволяет неплохо зарабатывать на этом.

А я наслаждалась ощущением, что около меня кружит прекрасный легкокрылый мотылёк. Габриэла быстро – как и всё, что делала, будто не уставая, – нажарила отличной рыбы. Мне было вкусно и грустно: давно забыла себя в таком состоянии, с головой вляпавшись в амплуа вечно невыспавшегося труженика, служителя и бойца… Обсудили детали и договорились связаться ближе к делу.

Через некоторое время Габриэла позвонила:

– Инна, как думаешь, могу отпустить мужа на несколько дней в командировку, не рожу за это время?

Ответила, что заеду глянуть, в каком состоянии находится шейка.

По шейке матки можно сказать многое, прежде всего – скоро ли роды. Конечно, не день и не час, но хотя бы примерно определить, будет ли женщина ходить ещё неделю, или шейка совсем готова и всё произойдёт в ближайшее время, или же пока совсем закрыта и можно на пару недель расслабиться.

Приехав к всё так же порхающей Габриэле, первым делом спросила: есть ли какие-то предвестники, может быть, какие-то выделения. Она ответила, что ничего, всё тихо, никаких симптомов наступающих родов. Спокойно завела в неё пальцы для осмотра – и удивилась так, как не удивлялась, наверное, никогда…

По состоянию шейки можно было сказать, что она в родах! А Габриэла жила, порхала и решала домашние и прочие дела с раскрытием пять сантиметров. И никаких схваток, никакой родовой деятельности. Совсем тоненькая, сглаженная шейка позволяла даже слегка прощупать через пузырь головку ребёнка: такой она бывает после нескольких часов родов, в активной фазе.

Увидев, как я замерла, Габриэла спросила:

– Ну что, как там?

– Если сейчас сильно чихнёшь, мы родим!

Она испуганно округлила глаза:

– Как же быть? Муж уезжает, и отменить командировку невозможно…

Я сама не знала, что делать. И вправду боялась, что выйду за порог, а Габриэла чихнёт, и у неё прорвётся пузырь. А такая тонкая шейка раскрывается буквально за полчаса, и вторые роды ей скорее всего придётся принимать себе в руки! Попробовала сгладить ситуацию:

– Да, у нас есть шанс. Но при одном условии – если ты перестанешь носиться по дому, таскать на руках сына и вообще прекратишь делать какие-либо резкие движения.

Но особой надежды, что всё сложится так, как хотелось, не было. Несмотря на все наши меры предосторожности, в любой момент могут случиться стремительные роды. А я могу оказаться на другом конце города, на каких-нибудь длительных родах, на дорогах могут стоять мёртвые пробки, и к Габриэле мне никак не добраться. И даже принять у неё домашние роды всё равно могу не успеть.

Вспомнила всех знакомых медиков, живших по соседству: двух педиатров, давно уже не практикующую домашнюю акушерку, уролога. Собрала телефоны и велела, если что, звонить всем, кто мог быстро подскочить и помочь. Понимая – если девушка растеряется и вызовет скорую помощь, то нарвётся на жёсткое протокольное акушерство. Видела однажды, как принимает роды скорая – сурово до невозможности, очень жаль обрекать на такое мою нежную девочку. Но больше всего надеялась на высшие силы и просила вселенную, чтобы всё сложилось как-то само.

И всё сложилось! Настолько здорово, что лучше невозможно и представить.

Мы дождались мужа – он уехал и вернулся через четыре дня. В его отсутствие Габриэла вела тихий, бережный, растительный образ жизни, отправив сына к бабушке. Роды начались в одиннадцать вечера того дня, когда вернулся муж, и дороги были уже свободны. Габриэла позвонила мне буквально на второй схватке, а роддом находился где-то в получасе езды. Примчались туда и даже ещё часик порожали, а все роды уложились в полтора часа. На корточках родили чудесную девочку, и опять случился праздник.

Полагаю, что и «рожальность» Габриэлы, и такая вот супершейка, и лёгкие роды в непростой ситуации – всё связано именно с её всепоглощающей, какой-то абсолютной женственностью. Которая в своём истинном воплощении и должна проявляться таким вот лёгким рождением, складываясь в ту самую сказку.

Габриэла как раз из тех женщин, что раньше рожали в поле, а потом сразу шли работать. И неважно, что ты интеллигентная, состоятельная, эффектная девушка, ведущая светский образ жизни и делающая карьеру. Оказывается, одно другого совершенно не исключает.

И даже такую простую, казалось бы, штуку, как перерыв между схватками, можно проживать красиво!

Глава 78

Как меня с позором выставили из роддома

Последней каплей и началом конца работы в 47-м роддоме стала одна история. Однажды в семь утра позвонил муж моей девочки и сообщил, что у них схватки. Встала, начала собираться, но не прошло и получаса, как он перезвонил: кажется, в промежности висит какая-то плёнка.

Плодная оболочка… Значит, ребёнок совсем близко к выходу. Бросив недопитый кофе, прыгнула в машину и понеслась во весь опор. Но всё-таки оставались сомнения в правильности наблюдений: первые роды, думала, что точно смогу посидеть с ними дома и только после этого ехать в роддом. Когда же ворвалась в квартиру, оказалось, что девочка уже во втором периоде, её вовсю тужит и она вот-вот родит! Что, конечно, совсем неожиданно для первых родов: с первого звонка прошло не больше часа.

Правда, как выяснилось позже, была одна особенность в виде серьёзной психологической травмы роженицы – в юности её жестоко изнасиловали. Потом она рассказывала мне, что старалась забыть, скрыть от самой себя все ощущения – чтобы никто не трогал, не заходил пальцами внутрь. И прозевала собственные роды!

Я понимала, что с минуты на минуту родим. Позвонила доктору: что делать? Тот велел вызывать скорую. Муж – волевой, выдержанный полковник ФСБ – оставался невозмутимым. Положив руки на плечи молодой жены, повторял: «Не волнуйся, дорогая, всё будет хорошо».

Мы легко и красиво родили дома, не дождавшись скорой, которая приехала только через десять минут после появления на свет чудесного мальчишки. Фельдшер зафиксировал факт рождения и отказ ехать в роддом – в этом уже действительно не было никакого смысла: разрывов нет, все живы-здоровы и чувствуют себя прекрасно.

Если женщина родила, не доехав до роддома, сумма контракта подлежит возврату в полном объёме.

Очередная утренняя конференция в 47-м – отчёты, разбор сложных ситуаций и насущных вопросов. Точившая на меня зуб доктор с явным удовлетворением доложила:

– Особенно много проблем у нас с Мишуковой. Во-первых, она уронила ребёнка!..

Когда я открыла рот, чтобы в очередной раз опровергнуть этот бред, от меня досадливо отмахнулись:

– …Во-вторых, Мишукова тужит рубцы. В-третьих, Мишукова подставляет докторов. В-четвёртых, Мишукова увела из роддома девяносто тысяч рублей (стоимость контракта на тот момент).

Всё вкупе произвело убойный синергетический эффект, Мишукова мигом превратилась в козла отпущения. Главврач стала громко ругаться, а я начала оправдываться – вместо того, чтобы молчать в тряпочку: как мне потом рассказали, когда главврач гневается, нужно стоять, потупив глаза и закрыв рот.

Но тогда я думала, что необходимо говорить правду и воевать за неё. Спорила, что-то доказывала, демонстрировала список звонков – мужа, доктору, в скорую. Вот только никто не слушал…

И прямо на собрании меня с треском вышибли из 47-го как полностью никчёмную – и руководство МЕА при этом присутствовало, но никак не комментировало и не заступалось. Доктор по недотянувшему до роддома контракту, знавший всю подноготную (как минимум то, что мы действительно не могли доехать), тоже молчал, внимательно глядя в спину сидевшего перед ним коллеги. А главврач экзальтированно упрекала меня в распиле девяноста тысяч с мужем родившей дома девочки. Ну да, располовинила великие деньги с полковником ФСБ – причём его же собственные, ага! Хватит в Америку обоим сбежать и торговать там секретами родины и роддома.

Он в итоге оказался единственным, кто за меня вступился – узнав о случившемся, приехал к главврачу, пытавшейся его игнорировать: «У меня нет времени с вами разговаривать!» Но полковник сурово припечатал: «А у меня есть!» – и долго объяснял, как всё произошло в действительности. Судя по его рассказу – убедил, но главврач не стала менять своего решения: начальство не может ошибаться и включать заднюю. Да и раздражала я там всех, очевидно.

К счастью, 47-й роддом не был единственным, где я могла работать. Конечно, ситуация выглядела болезненной и очень обидной, а в придачу ещё и совпала с чередой личных жизненных сложностей – мы с Володей собирались разводиться, шли нескорые и неправедные суды по случившемуся со мной ДТП, у меня заподозрили онкологическое заболевание…

Я продолжала работать в других роддомах, а особенно много – в получившем новое руководство 22-м. Работала не за страх, а за совесть, вплоть до анемии и гипертонических кризов: горела профессией, жила ей. Становилась более или менее популярной, приобретала какой-то авторитет в акушерском сообществе.

Где-то через год на кофе-брейке очередной оденовской конференции в Амстердаме указавшая мне на дверь главврач 47-го как ни в чём не бывало поинтересовалась:

– А что это ты к нам рожать не приезжаешь?

Я, всё ещё неискушённая (и, как начинаю со временем подозревать, вообще в этом плане безнадёжная), сильно удивилась:

– Э-э… Так меня же вроде как выгнали.

– Приезжай, приезжай! – повторила она приветливо, и ситуация вроде как разрешилась.

Правда, я туда всё равно не ездила: имелось немало других мест, где меня встречали куда лучше. К тому же 47-й оставался откровенно жестковатым в отношении естественных родов и особенно индивидуальных акушерок.

Но однажды появилась девочка, которой было удобнее рожать именно там: роды повторные, а 47-й через дорогу. Первый визит после памятного собрания, первое появление после значительного перерыва – надо сказать, волновалась. Никуда не делись эмоциональная и физическая память места, травматично болезненное восприятие роддомовских стен, хоть и прошло уже больше полутора лет.

Поступаем в приёмное. А девочка уже в таком состоянии, что идти может еле-еле. Но я не способна одна толкать каталку, так что потихонечку ползли на второй этаж, останавливаясь на схватку. Когда дошли до родблока, роженицу начало клонить на пол – вставала на четвереньки и рычала, её уже тужило.

По строгим роддомовским правилам женщина в коридоре на четвереньках – категорически неправильно, её следует взгромоздить на каталку и везти в родблок. Но мужа с нами не случилось, я тащила её сумки, а звать подмогу не имелось ни малейшего желания: общение с роддомовским персоналом, который всё делает с видом величайшего одолжения (а тем более приходящим акушеркам), хотелось сократить до минимума.

Рычит, значит, моя девочка на полу больничного коридора, преступным образом нарушая санэпидрежим, и тут из-за угла выдвигается главврач… Ну всё, думаю, вот тебе и новый старт работы в 47-м, он же финиш! Как пить дать – опять выпрут.

Главврач, вгоняя меня в когнитивный диссонанс, расплывается в радушной улыбке:

– Ой, кто к нам приехал! Да с какой прелестью, радость-то какая! – помогая девочке подняться и добраться до палаты.

Но неожиданная приветливость закончилась на уровне главврача. Проект «Домашние роды в роддоме» в то время там ещё не особо процветал: какие-то отдельные контракты заключались, но довольно вяло и бессистемно. Сотрудники роддома в основном продолжали относиться к индивидуальным акушеркам с оскорбительным пренебрежением – особенно, конечно, местные акушерки, в стену откровенной недоброжелательности которых я привычно и воткнулась.

Оказавшись наконец в палате, сразу стали набирать ванну: девочке очень хотелось в воду, наступил самый активный период. Но наполненная всего на треть ванна дала течь – лилось непонятно откуда, вода медленно растекалась по всей палате.

На роды нам выдали семь обычных пелёнок и три стерильных, в упаковке. Мы с доктором сначала кидали простые, чтобы не поскользнуться на мокром полу. Когда закончились, перешли на стерильные. Потом пошли в ход впитывающие, которые принесла с собой роженица, но и их хватило ненадолго. Не разгибаясь, мы снова и снова вытирали пол.

Думала: как, интересно, называется эта профессия, кто я сейчас – уборщица-психолог-медик? И ещё успевала с девочкой о чём-то говорить… От женщины, которая скоро родит, лучше надолго не отходить. Роды не первые, в любой момент всё могло продвинуться неожиданно стремительно.

Доктор отправила меня к местным акушеркам. Прихожу:

– Девочки, пожалуйста, дайте нам ещё пелёнок. Мы вот-вот родим, ванна течёт, нужно быстро!

На меня устало перевели равнодушно-презрительный взгляд:

– Вам всё дали, куда дели? Мы не обязаны выдавать больше трёх…

Еле вырвала у них несколько пелёнок и попросила прислать санитарку – нам с доктором нужно роды принимать, а не подтирать полы!

Санитарка пришла с таким лицом, будто мы вломились рожать в её собственную квартиру, и демонстративно раздражённо вытирала пол, всем свои видом показывая, что воду мы налили специально. Обстановка царила карикатурная – роженица в полузабытьи шепчет: «Господи, девочка моя, как я счастлива!» – и плачет от радости, а вокруг бродит злобная тётка, с ненавистью во взгляде шаркая шваброй…

К счастью, родили мы замечательно. Собираясь уходить, опять столкнулась в коридоре с главврачом, весело спросившей:

– Мишукова, а что это ты так редко к нам приезжаешь?

Не смогла удержаться:

– Да знаете, как-то грубо общаются ваши акушерки и санитарки! – и в деталях изложила ситуацию.

Главврач, слушая меня, медленно закипала, а потом, раскрасневшись, взорвалась: «Всех сюда!» – в своём монаршем гневе смахивая на царицу, которая завтра помилует немногих чудом уцелевших бояр, сегодня же день массовой казни.

Все дежурившие в тот день акушерки и санитарки выстроились в коридоре, глядя испуганными глазами на главврача и страшными – на меня. Главврач впала в натуральное бешенство: «Почему не даёте пелёнок? Она привозит нам контракты!» А от получавших взбучку веяло в мою сторону такой физически ощутимой ненавистью, что стало отчётливо понятно – лучше мне сюда больше не приезжать, разорвут в каком-нибудь тёмном углу. И съедят.

На суровый, но вполне справедливый вопрос главврача «Почему у нас протекает ванна?!» одна акушерка робко ответила: «Так протекает, только если туда садиться! А когда там никого нет, она и не течёт». Выглядело бы забавным анекдотом, не будь такой отвратительной, такой нашей реальностью…

А ещё через четыре года, на очередной конференции Мишеля Одена, грозная властительница 47-го, вошедшего за это время в тройку лучших роддомов Москвы, предложила мне организовать в специально выделенном крыле «оденовские» палаты домашних родов с предложением в перспективе возглавить новое направление.

Но это уже совсем другая история.

Глава 79

Про интим между жизнью и смертью

Образ повитухи в славянской культуре издревле был безусловно почитаемым. Считавшегося божьим человека, который присутствовал при мистическом, сакральном событии, где-то на границе между жизнью и смертью, беспрекословно уважали. Баба-повитуха являлась абсолютно неприкасаемой, словно некая священная корова…

В начале профессиональной жизни я узнала об акушерском празднике, который называется «Бабьи каши». На него собираются акушерки и роженицы с детьми, все обмениваются воспоминаниями, благодарностями и теплом. Женщина всегда помнит свою акушерку. Зачастую после родов мы становимся как родственники.

Каких-либо деталей своих первых родов я почти не запомнила – влетела в роддом за десять минут до появления ребёнка. Кроме одного момента (с огромным теплом и благодарностью) – как на последних схватках, на том самом «огненном кольце», акушерка будто нарисовала ласковыми пальцами на моём животе невидимые цветочки, сказав очень спокойно, как о чём-то очевидном: «Сейчас родишь…»

Многое стёрлось из памяти. Но эта фраза и лёгкие руки на животе навсегда остались во мне точкой опоры и покоя.

Женщина, с которой рожаешь, открывается тебе – в прямом смысле – своим самым интимным. Про её нежное место ты знаешь всё, буквально как её мужчина (впрочем, нынче не всегда мужчина, скажем так: вторая половина пары). И родинки все изучишь, и, как в песне, всякие трещинки. И руки порой долго помнят линию спины, изгиб бёдер, ямочки на пояснице, особенно если несколько часов её гладишь или массируешь…

Тело женщины на время родов становится моим рабочим инструментом. Или нет, неправильное слово. Каким там рабочим! Понятно, что встречаемся потом как родные. Между нами – было. Была нежность, был интим. В родах, сложившихся волшебно, космически – ещё и гормональный взрыв. Его не забыть, но и не передать словами.

И даже если не сложилось так, как хотелось, и мы прошли через осознание «как здорово, что нас миновал естественный отбор», то всё равно пережили это вместе – преодолели испытания и потери надежд.

Возвращаясь к «Бабьим кашам»: в славянской культуре принятия родов многое вращается вокруг понятия повитухи, лично мне неблизкого. В самом слове ничего особенного нет, кроме не очень гармоничного звучания. Но к нему намертво приклеена ассоциация с бабкой! Хотя большинство моих коллег мало на них походят.

Да и пресловутые каши – очень жирные, калорийные. В первозданный рецепт входят и сливки, и сливочное масло (чуть ли не полпачки на кастрюльку), и сухофрукты, и орехи. Иначе говоря, ни разу не ЗОЖ.

Так что в привычных штампах «русских традиций» наряду с кокошником и балалайкой числится и чем-то смахивающая на Бабу-ягу бабка-повитуха. Хорошо не Бабариха!

Послушаем, что говорят в Лондоне – категорически немолодой, но как и прежде элегантный француз Мишель Оден, завораживающе женственная даже в свои без малого восемьдесят аргентинка Лилиана Ламмерс, вторая после Лилианы ведущая британская доула-англичанка:

– Чтобы акушерка, доула идеально слышала в родах женское тело, она сама должна иметь и сохранять как можно дольше женское начало, сексуальность и слышать собственное тело, как музыку. Вот тогда она будет идеальным помощником!

Как-то не вяжется с «бабкой»… То ли язык другой, то ли менталитет?

Вроде у всех на слуху, как дискомфортны в родах влагалищные осмотры – иногда бессистемные, а порой регламентированные по принципу «не чаще одного раза в четыре часа» (зависит от роддома).

Например, такая ситуация. Идут вполне плавные роды, девочка моя в ванне с открытием четыре сантиметра. Перебираемся на кровать записывать КТГ, и тут изливаются воды.

Стремительно, на глазах разгораются схватки (разрыв пузыря провоцирует родовую активность, потому и вскрывают их в роддомах направо-налево по поводу и без). Даже слишком стремительно. Минуту продолжается схватка, две перерыв, снова минуту схватка, две перерыв… Девочка не может и дух перевести, не успевает передохнуть.

Смотрю, что внутри, как реагирует шейка. От частоты схваток и недостаточного расслабления в перерыве девочка съёживается, пугается наступающей схватки, и шейка напрягается.

Шепчу нежно:

– Давай представим схватку как волну, которая скоро тебя поднимет. Можно ей довериться, отдаться… Вот она тебя поднимает, держит, скоро схлынет… Вот уже уходит, утекает, как вода в песок…

И шейка расслабляется прямо под пальцами! Вынимаю руку:

– Вот так и дальше. Поняла, как воспринимать схватку? Пробуй ощущать подобным образом и следующую!

– А можете не вынимать пальцы и продолжать говорить? Мне с вами намного легче…

Опять вхожу в неё:

– Следующая схватка станет сильным порывом ветра, который поднимет тебя сильно и бережно и опустит через некоторое время. Вот он. Ему можно довериться…

Потом придумала стаю птиц, которая прилетела и улетела. Открытое окно, куда ворвался морозный воздух. Тёплый летний дождь. Крылатые качели. Что-то ещё. Иссякнув, пошла по второму кругу.

– Только не убирайте руку и говорите, – просила она.

И так мы с ней очень быстро раскрылись. Боже, что пишу – мы раскрылись! Бабка? Хм… Пойду, пожалуй, надену юбку подлиннее. И платком повяжусь, от греха.

Акушерки – первые, кто встречает приход человека в этот мир. Такое событие всегда сопровождается особой энергией. В момент родов всегда есть ощущение иного воздуха, чего-то происходящего вне нас, помимо, как волшебство.

Вспоминается история от одной коллеги, домашней акушерки. Эффектно накрашенная, со специально к этому дню сделанными маникюром, педикюром и причёской она возвращалась с праздничной вечеринки в совсем нечастом для медика образе женщины «на выход» – туфли на высоком каблуке, элегантное платье. Едет домой из гостей в отличном настроении.

Звонит мужчина, ребёнка которого несколько лет назад принимала её напарница, – жена снова рожает. Пришлось изменить маршрут, развернуться и поехать туда.

Коллега знала, что их прошлые, первые роды, получились довольно трудными и небыстрыми. Вторые же, как это случается примерно в восьмидесяти процентах повторных родов, пошли по принципу штурмовых. Акушерки привычны к такому, но муж роженицы не понимал. Он помнил первые, в его представлении отложилось, что всё должно тянуться долгими часами и сопровождаться стрессом, мучениями и колоссальным терпением – сторонним вполне простительно не разбираться в профессиональных тонкостях.

А тут женщина родила очень быстро, как говорят, выплюнула. Коллега примчалась, вымыла руки, надела перчатки, и ещё через десять минут ребёнок на груди у мамы. А папа в шоке. Для него роды, прошедшие за полчаса, – какое-то чудо, которое сотворила незнакомая ему прекрасная волшебница!

Обычно роды начинаются ночью, акушерки чаще всего приезжают спросонок, не в самом парадном виде. Да и не то это место, куда есть смысл наряжаться, потому что сразу же переоденешься в медицинскую форму. А тут непоздним ещё вечером впорхнула ухоженная, нарядная женщина в праздничном макияже, благоухающая дорогим парфюмом, подставила руки и – опля: лежит на кровати красивая, счастливая, ни капельки не замученная жена и, улыбаясь, как мадонна, держит на руках новорождённого.

Так муж на радостях заплатил коллеге чуть ли не в два раза больше! А роды и в самом деле, как она рассказывала, не представляли никаких сложностей: женщина, как и многие повторки, легко, красиво родила без малейших разрывов и кровотечений идеально здорового ребёнка.

Коллега побыла у них ещё пару часов – убедиться, что всё благополучно. Возвращалась домой в том же шикарном наряде, с той же неразмазавшейся косметикой, практически ни секунды не потрудившись, да ещё и с приличной суммой существенно больше ожидавшейся. Ехала и думала: какой праздничный день, просто подарок, как всё легко и здорово, какая же у меня прекрасная работа.

Дальше прямая речь:

– Еду по Ленинградскому проспекту, и вдруг впереди, совсем близко, метрах в пятидесяти, сбивают человека. Поток тормозит, несколько машин останавливается, все, кто могут, бегут к пострадавшему. И я тоже несусь на своих каблуках, прихватив родовую сумку (в которой у домашней акушерки имеется практически полный реанимационный арсенал), понимая, что, скорее всего, окажусь здесь единственным медиком. Подбегаю, он лежит лицом вниз, подоспевшие мужчины его переворачивают. Смотрю в широко открытые, залитые кровью глаза, он делает прямо мне в лицо свой последний выдох и умирает у меня на руках. А я стою над ним, вся такая красивая, в длинном платье, в туфельках на шпильках, и плачу…

Коллега говорила, что тогда буквально, физически ощутила себя на стыке жизни и смерти. И в тот момент поняла – где мы, акушерки, находимся. На тончайшей, уникальной грани между миром, в котором человека не было, и вот он есть, и миром, в котором человек был – и всё, ушёл. В той загадочной, необъяснимой точке, которая навсегда останется тайной. И нахождение здесь, в этих координатах жизни, возлагает на тебя ни с чем не сравнимую ответственность.

Когда Мишеля Одена спрашивают, что должна делать идеальная помощница в родах, он отвечает: «Вы неправильно ставите вопрос! Не “что она делает”, а “кем является”».

Потому что ты на особом месте, где важны истинные мотивы, чистота и честность.

Думаю, что это чувство должно сохраняться всегда.

Глава 80

Немного гастрономии

Как-то общалась в Zoom с одним интересным дядькой из наших. Он давно перебрался в Чили, занимается организацией эмиграции, помощью в переезде и получении гражданства. А его жена оказалась моей коллегой – работает доулой и тоже ведёт что-то вроде курсов подготовки. Само собой, разговорились о родах.

Без особого удивления узнала, что чилийские женщины ровно так же перестали хотеть рожать: большинство уходят на кесарево сечение без каких-либо внятных показаний, эпидуральная анестезия – свет в окошке.

А в роддомах соседа по континенту, родине карнавала Бразилии, более восьмидесяти (!) процентов детей появляются на свет посредством кесарева сечения. И бурно цветёт медицинский туризм беременных (в странах проживания которых не делают эту операцию просто так, по желанию), приезжающих кесариться к набившим руку и карманы тамошним хирургам…

И мой собеседник выдал замечательную фразу: «Америка (в смысле США как символ западной культуры) принесла сюда кока-колу, автомобили и кесарево сечение».

В заметках в телефоне, куда я заношу кое-какие мысли, чтобы развить на досуге, давно болталась фраза «Медицинские роды как Макдоналдс». А интересный дядька из Южной Америки сформулировал практически то же самое! Пришлось извлекать из загашника, и вот какие аналогии пришли.

Если повар не умеет, не любит и не хочет готовить, ему гораздо проще разогреть уже готовый полуфабрикат – забирайте ваш заказ! Я сотни раз говорила и ещё тысячу раз скажу: «протокольному» доктору удобнее и выгоднее потратить час на кесарево, чем во много раз больше на сопровождение естественных родов; или индуцировать «несозревшие» роды и вкатить окситоцин в тех же целях.

Клиент не разбирается в высокой кухне и не хочет тратить «лишнее» время. Зачем выбирать изысканное блюдо в хорошем ресторане? Зачем ждать, пока искусный повар тщательно и с любовью его приготовит? К чему советы метрдотеля и сомелье? Быстрее! Заверните шаурму навынос! Сделайте кесарево, не хочу страдать долгие часы. Да и страшно: ну как подсунут какую-нибудь рыбу фугу?

Навязчивое информационное давление медицины, воспевающей избавление от «мучительной», «невыносимой» родовой боли – словно кричащие, натыканные на каждом углу рекламные щиты фастфудных тошниловок.

Эпидуральная анестезия, якобы делающая роды лёгкими и безболезненными, – как глутамат натрия, придающий неестественно гладкой и розовой «котлете» вроде яркий, но на самом деле фальшивый, химический вкус. А потом – ожирение, проблемы с желудком, плохая кожа…

Читала как-то про эксперимент одного американского журналиста, несколько месяцев питавшегося исключительно в Макдоналдсе: завтрак, обед, полдник и ужин. В итоге ему пришлось довольно серьёзно лечиться.

Попробуйте пожарить кусок свежего, отборного мяса. Если просто оставить его на сковородке, через полдня оно будет почти таким же вкусным, только остынет.

Попробуйте купить горячий, сочный, пышный, соблазнительно пахнущий гамбургер. И отложите куда-нибудь. Буквально через полчаса жевать его вы будете уже с трудом: что по вкусу, что по консистенции он станет похож на промасленную бумагу, в которую завёрнут. И это – его истинный вкус.

Как-то рожали второй раз с девочкой, у которой были большие проблемы с печенью. Первый ребёнок появился на свет быстро, легко и естественно вскоре после излития вод в тридцать шесть недель: её умный организм не стал ждать дольше. На тридцать пятой неделе следующей беременности показатели печени зашкалили в сотни раз, ждать дальше стало действительно опасно. После амниотомии (воды совсем зелёные) девочка полежала-полежала… Да и зарожала сама – в неполные тридцать шесть недель шейка оказалась практически готовой.

Хорошие схватки, ребёнок (как потом увидели, идеально сформировавшийся, чистенький, целенький и вообще на загляденье, только совсем небольшой, 2500) продвигается шустро, всё идёт на удивление здорово. Но протокол же… плюс роды «высокого риска». И доктор мягко, нежно так:

– Хотите, сделаем вам эпидуралочку?

Ответом стал лишь недоумённый взгляд прекрасно рожавшей девочки. Выбирайте натуральные продукты!

«Вот как тебя любить такую худую?» – как-то пошутила (а может, сказала всерьёз) одна моя коллега по поводу того, что в нашем возрасте трудно держать форму. Мол, толстеем не от котлет, а от лет.

Меня спрашивают об этом постоянно. И ещё – откуда столько энергии на всё…

Честное благородное слово, никогда не худела специально! Но всю жизнь, вот именно всю, буквально – и беременная, и кормящая, и многодетная, – делала и продолжаю делать утреннюю зарядку. Длинную, на час-полтора, не меньше. Дома «ходильный» тренажёр-эллипс, по возможности – фитнес-клуб. В отпуске утренние пробежки (потом, правда, стало сложно: асфальтированные дорожки форосского парка перестали нравиться моим коленям).

Плюс к этому я – фруктоголик. Фруктоман и фруктофил. Я фрукты знаю, я в них разбираюсь, я их чую. Процентов семьдесят моего рациона – они. Ну и салаты: чтобы целый тазик! И какой-нибудь белок вечером.

Само собой, качество фруктов для меня весьма существенно и даже принципиально: много лет подряд я – любимый и уважаемый (и, подозреваю, страшно выгодный) ВИП-клиент московских продовольственных рынков.

Как ни банально это звучит, но я всегда выбираю лучшее. Пусть дороже (порой в несколько раз), но максимально близкое к идеалам свежести, вкуса, спелости и так далее. Впрочем, даже такой подход является компромиссом. В Москве невозможно питаться по-настоящему хорошими фруктами. Мясом – да, любой другой бакалеей – да, а вот фруктами – увы. Причина проста: они здесь не растут. А любая логистика ведёт к досадным нюансам – либо снимают ещё незрелыми, чтобы дозревали в дороге, либо успевают испортиться.

Как говорит знакомый продавец с Бутырского рынка: «Вай, дорогая, не знаешь ты вкус настоящий узбекский дыня! То, что я продаю, – это не дыня, это щипухá. Настоящий дыня – когда правильный, с бахчи, только что из-под солнца берёшь и кушаешь…» И я с ним целиком согласна.

Поэтому, приезжая в Крым, так радуюсь настоящим, сорванным недавно с ветки персикам. А в конце сезона – продавцам, которые честно говорят:

– Эти не берите, они большие, ровные и красивые, но дозревали в ящике. Лучше вон те маленькие, кривоватые, только что с дерева, последние в этом году!

И вправду: большой, красивый, сочный персик хоть и сладок, но примитивен на вкус. А его невзрачный собрат – как хорошее вино, играет на языке всеми оттенками богатой палитры от лёгкой горчинки до розового лепестка.

И я, по своему занудному обыкновению, говорю сейчас, конечно, не о еде и не о прелестях крымского бархатного сезона.

Современное акушерство в подавляющем большинстве случаев активно впаривает под видом настоящего продукта что-то типа помидоров из недорогих супермаркетов, именуемых в народе пластмассовыми: твёрдые, неестественно блестящие, визуально безупречные, подозрительно ровного цвета, на кухне пригодные исключительно в виде декорации (что ни говорите, употреблять их в пищу, на мой взгляд, решительно невозможно).

Всячески пытается снять с материнского дерева незрелого, неготового к появлению на свет ребёнка путём стандартного, без каких-либо внятных показаний стимулирования родов в неготовом к ним организме.

Накачивает синтетической химией мифепристона, искусственного окситоцина и эпидуральной анестезии, обрывая живительные гормональные побеги-связи матери с плодом.

Совсем зелёным срезает его с материнской ветки острым секатором кесарева – если оно, разумеется, делается не по обоснованным, жизненно важным показаниям: тут уже на первом месте борьба с естественным отбором.

Ребёнок «дозреет», конечно. Но вот сформируются ли у него все положенные ему природой качества – во всей полноте, во всём разнообразии?

Хотя на вид может быть вполне.

В строгом соответствии с протоколом.

Глава 81

Чудеса в златоглавой

Когда в очередной московский роддом внедрялся проект естественных родов, любая инициатива обычно исходила снизу. К руководству приходили представители родильного центра, индивидуальные акушерки и предлагали: давайте попробуем работать по таким вот правилам – рожать как в родильных центрах Европы, создавая близкую к домашней атмосферу.

И руководство роддома в той или иной степени отвечало на запросы, разрешая (или не разрешая) сделать палату или две. Рекордное количество палат организовали в 9-м роддоме – целых три, в те годы такого больше не встречалось нигде. Как правило, под палату для «домашних родов» выделяли много места, чтобы установить ванну – разумеется, исключительно с санкции главврача. Ровно так же именно главврач, и никто иной, мог разрешить докторам ту или иную степень свободы, насколько допустимо отходить от жёстких протоколов.

Родильный центр собственными силами ремонтировал выделенную площадь. Иногда частично вкладывался роддом: когда больше, когда меньше. Ставили нормальную кровать вместо казённой роддомовской, вместительную ванну, какой-то торшер для приглушённого освещения, вешали плотные шторы для затемнения.

А потом находили среди местных докторов тех, кто готов сотрудничать с проектом. Некоторые, ознакомившись с его принципами, выражали желание работать на индивидуальных контрактах. Дальше шла своего рода притирка: кто-то сразу откликался, как когда-то откликнулась доктор Рубашкина, кто-то сначала вроде шёл навстречу, а потом упирался, с чем-то – или со всем вообще – не соглашаясь. И тогда происходила завуалированная, а то и не очень, борьба, иногда перераставшая в настоящую войну, как в истории с беременной двойней учительницей математики – если доктор изначально на словах декларировал приверженность принципам естественности в родах, но потом оказывалось, что только до поры до времени. А иногда доктора действовали просто по настроению: то врач добр и никуда не торопится, позволяя родам идти как идут, в другой раз наоборот – пытается всё ускорить или родить в какой-то определённый день, если ему так удобно.

И везде шла довольно тонкая игра: всем индивидуальным акушеркам роддом необходим в качестве медицинской подстраховки, но и докторам мы тоже нужны – потому что приносим контракты. При этом у всех имелось явное или затаённое недоверие: мы старались от докторов защищаться – влезут ведь, испортят же всё! – а те постоянно ожидали от нас чрезмерного пофигизма и чересчур далеко зашедшей натуральности.

Хотя в подавляющем большинстве случаев индивидуальные акушерки не творили ничего дикого или непрофессионального. Всё-таки далеко не дилетанты: работали на домашних родах, читали Одена и Лебойе, ездили на европейские конференции, впитывая опыт и принципы гуманного акушерства. Само понятие родильного центра по европейскому образцу представлялось именно тем, чего нам так отчаянно не хватает.

А воевали мы тогда по таким поводам, которые в Европе и не поняли бы: за степень длительности безводного периода, за возможность ждать сорок второй недели, за скорость раскрытия, против неоправданной родостимуляции и прочее в том же духе.

Никогда не забуду, как мою беременную вызвали к завотделением, куда пригласили главврача с ещё одним заведующим. И все они громко, грозно и не выбирая выражений рассказывали, что если она не согласится на родовозбуждение (тридцать девять лет, то есть «старородящая», маловодие с ИАЖ 5, плод 3900), то угробит ребёнка – так прямым текстом и говорили: «Вы его убиваете!» А под конец зашли с козырей:

– Вы себя в зеркале видели? Виски уже седые, у вас роды даже не начнутся. А всё туда же – «естественно рожать»!

Дальнейшим не перестану восхищаться. Женщина опустила глаза, оценивая сказанное, выдержала паузу. Потом величественно поднялась, оглядев присутствовавших как английская королева:

– Спасибо, я расторгаю контракт. До свидания.

Расторгла и со мной. И прекрасно родила: сама, через три дня, за шесть часов по ОМС в другом роддоме, приехав туда уже в потугах. Без единого вмешательства.

В общем, было всякое – и больше, увы, неприятного, чем наоборот. Но в 2014-м произошёл уникальный случай: инициатива домашнего акушерства, или, что почти то же самое, европейского родильного центра, вдруг пришла сверху, то есть от руководства роддома!

Случилось это в связи с тем, что замглавврача 9-го роддома, доктора Бранкович, назначили главврачом 22-го. В 9-м она тоже поддерживала проект, и надо отметить, что там было больше всего докторов, с которыми мы работали, – человек семь или даже восемь на фоне двух, максимум трёх в других роддомах. И доктор Бранкович увела с собой некоторых врачей-единомышленников в типовой 22-й роддом – протокольный, жестокий, формальный. Там трудилась моя подруга, с которой мы вместе учились в акушерском колледже, и от неё я знала некоторые подробности.

22-й работал жёстко, ни о каких естественных родах и речи не заходило. Называя вещи своими именами – функционировала абсолютно закрытая режимная организация, в которой женщинам не предоставляли ни малейших свобод. Существовала разнарядка: первые роды не дольше двенадцати часов, повторные не больше шести; к концу смены – по максимуму всех «разродить», дабы не нагружать следующую; «пузыри колем по расписанию» (характерное высказывание одного из тамошних специалистов в белых халатах). Никого ни о чём не спрашивали, не информировали и не предупреждали, никакие права беременных не уважались и не соблюдались, кесарево сечение делали по поводу и без. То есть классический постсоветский роддом-тюрьма.

Как-то я спросила ещё одну знакомую акушерку оттуда:

– Если вот совсем честно, сколько родов у вас проходит без синтетического окситоцина?

– Честно? Один процент. И то родить «без всего» удаётся только тем, кому просто не успели ничего сделать – если, например, приехали и разродились уже в приёмном.

А когда официально запретили выдавливание плода по методу Кристеллера, уточнила у неё же:

– И что теперь, неужели с того дня, как вышел приказ, вот так прямо взяли и перестали выдавливать?

– Конечно, нет, как давили, так и продолжают. Но теперь кто-то стоит на шухере.

Так что акушерская агрессия во всех её смыслах цвела в 22-м буйным цветом – бесконтрольно и неостановимо, ничего человеческого там не знали.

И вот в это царство жестокости и насилия приходит доктор Бранкович – человек разумный, категорически не садистски-врачебного толка, думающий и высокопрофессиональный. Она сама очень хорошо родила второго ребёнка – нарвавшись в первых родах на изрядную порцию совсем не требовавшейся медицины, в следующих прочувствовала на себе, что такое рожать правильно.

Так что проект наш всячески поддерживала, бывала и на конференциях Одена. На одной из них зашла речь о стандартном для роддомов большом количестве серьёзных послеродовых кровотечений. А доктор Бранкович рассказала о выявленном ею существенном снижении таковых после естественных родов без применения синтетического окситоцина. На пальцах растолковав лежащую на поверхности причину: так как организм при введении искусственного окситоцина блокирует выработку собственного, то и внушительной финальной порции, генерируемой гипофизом по завершении родов для быстрого сокращения матки, взяться неоткуда – и никакое увеличение дозы синтетического гормона не способно принципиально исправить ситуацию. Очередная простая истина, о которой почему-то никто не догадывается… Или не хочет.

Доктор Бранкович стала медленно, но верно оздоравливать атмосферу 22-го: смягчать общую политику, приглашать новых докторов, расставаться с не желавшей меняться старой гвардией – благодаря чему атмосфера роддома постепенно изменилась на диаметрально противоположную. Персонал очеловечился на всех уровнях, всё как будто задышало и развернулось.

Казалось, до всех вдруг дошло – быть мягкими, добрыми и чуткими намного легче, приятнее и продуктивнее, нежели служить тюремными надзирателями. Те, в кого система проросла намертво и безнадёжно, уходили, потому что не могли или не хотели так работать. В итоге сложилась невероятно благоприятная обстановка, где никто никого не боялся: в сложных ситуациях все открыто и без каких-либо опасений обращались к главврачу, понимая – всё будет разобрано и решено по справедливости, никого не станут поливать грязью, не спустят всех собак в поисках крайнего. И всё это – правильные идеи, разумность – поразительно непривычным в хмурых отечественных реалиях образом исходило сверху.

А индивидуальным акушеркам со своими подопечными больше не требовалось ловчить и приспосабливаться: ни скрывать протяжённость безводного периода, ни врать, сколько сидели дома и прочее. Все друг другу доверяли – доктора 22-го стали нашими настоящими союзниками и единомышленниками. Естественным образом в него потихоньку перекочевало практически всё московское индивидуальное акушерство, там могли рожать все профессиональные акушерские центры.

22-й роддом стал в принципе лучшим местом для родов в Москве, я приезжала туда как домой и никого не боялась. Не возникало привычного ощущения – войду и услышу чей-то окрик, жёсткое замечание: что я, мол, тем или иным образом не соответствую военизированной системе отечественного родовспоможения. Выветрился обычный тяжёлый дух режимного объекта с обвитыми колючей проволокой неприступными заборами, противотанковыми ежами, железобетонными шлагбаумами и КПП, где обязательно остановят и устроят допрос с пристрастием.

Дошло даже до того, что обычные, штатные акушерки 22-го тоже стали пробовать работать по-новому, давая роженицам возможность действительно свободного поведения – не формального, как во многих роддомах, где оно лишь обозначено для галочки, а самого настоящего. Женщинам разрешили ходить, занимать любое положение, рожать вертикально или в позе кошки, их перестали загонять на варварские кровати Рахманова. И бесследно сгинуло недоброе, напряжённое поле унижения, в том числе и потоковых, неконтрактных пациенток!

Все доктора, по инерции тащившие груз старого наследия, постепенно были уволены или, не в силах перестроиться в новых условиях, уволились сами. Угрюмый родильный каземат чудесным образом изменился, уже через год после прихода доктора Бранкович превратившись в настоящий оазис разумного и доброго акушерства. Практически полный состав врачей сотрудничал с проектом «Домашние роды в роддоме», и индивидуальные акушерки могли уже выбирать, с кем работать – этот способен и навредить, а вот с тем вперёд и с песней!

Потому что в 22-м роддоме, если врач вдруг сворачивал куда-то не туда, теперь стало можно сказать: «Доктор, остановитесь, мы же так не делаем!» И за этой фразой стояла целая идеология, целый комплекс определённых взглядов: мы так не делаем – значит, в естественном, разумном подходе подобное неприемлемо.

Появились замечательные контракты на дежурную бригаду, когда не выбираешь конкретного доктора, а просто приезжаешь когда нужно – в дежурной бригаде обязательно находился кто-то из работавших с нами. Потому что такими были почти все – за редкими исключениями, когда какие-то врачи не очень нравились самим индивидуальным акушеркам.

Доктор Бранкович создала отличный коллектив, оказавшись необычайно эффективным руководителем, подчинённые которого профессионально расцветали.

А помимо того, что туда пришли «наши» врачи из других роддомов, я порой наблюдала удивительную картину: когда протокольный, холодный и забитый руководством прежнего роддома доктор в 22-м расправлял крылья, проявляя и доброту, и интуицию, и врачебное искусство. Ненужные уходили, а нужные прибывали.

Глава 82

Про унитазы и структурированность

В своё время в «Мире Естественного Акушерства» имелась возможность заказать обучение родам на дом: приезжала акушерка и в комфортных для слушательницы условиях читала лекции. Понятно, что обходилась такая эксклюзивная услуга недёшево.

Одна пара приглашала меня целых три раза – женщина не хотела ездить в общественном транспорте и пересекаться на групповых занятиях с другими беременными. Илона, тридцать четыре года, вторая беременность, в первых родах – кесарево. Повторно хотела родить сама, и муж её всячески поддерживал.

Мы тогда начинали активно «рожать рубцы» с главврачом 22-го доктором Бранкович, копился объёмный позитивный опыт, роддом приобретал определённый первопроходческий авторитет. Скорее всего, Илона выбрала меня именно поэтому.

Точно не помню, но работала она то ли бухгалтером, то ли преподавателем в сфере финансов и экономики, что-то в этом роде. То есть серьёзная, умная дама с развитым «мужским» мышлением. Внимательно слушала, тщательно конспектировала, задавая множество уточняющих вопросов. И параллельно дико раздражалась поведением сына, постоянно носившегося по квартире, требовавшего совместных игр и отвлекавшего её от процесса. Парню пять лет, ни минуты не может усидеть на месте, живой и любопытный.

– Вадик, немедленно перестань, сколько можно! Успокойся, наконец, сложи руки и сиди тихо, дай мне хоть какой-то кусок покоя! (Я потом шутила со своими детьми: «дайте кусок покоя».) Видишь, тётя читает лекцию, мне нужно слушать! Хватит носиться, не ори! Не понимаю, почему он с утра до ночи бегает и вопит? По-человечески же объясняю и прошу! Что за бардак… Достал уже! Воспитываю-воспитываю, а всё без толку. Инна, я такой человек: во всём важны порядок и структура. Без чёткого плана не могу. Необходим конкретный распорядок дня, иначе никак. Всегда встаю в одно и то же время, в одно и то же время ложусь, всё остальное тоже по расписанию. А то чувствую себя как-то скверно, неправильно. Двадцать второй роддом? Нет, что ты. Там же один общий туалет на этаж! Не смогу сесть на унитаз, на который до меня кто-то садился! Я даже на общие лекции не стала ездить – кто-нибудь заразный обязательно рядом окажется. А что скажешь про двенадцатый? Там хорошие условия, отдельные палаты со своим санузлом, мне будет комфортно. Общий унитаз – это отвратительно! Не понимаю, почему до сих пор что-то подобное допускают!

В который раз пытаюсь донести до неё простую мысль. Да, личный комфорт и персональный унитаз – это очень важно и нужно, спору нет. Но когда речь заходит о действительно принципиальных моментах (особенно о естественных родах), о приходе человека в жизнь – какие унитазы? Всегда привожу пример: лучший секс случается не в шикарных отелях на шёлковых простынях, а когда происходит взрыв гормонов. К тому же ограничения удобства от силы на сутки, остаться жить в роддоме никто ведь не предлагает! Но, чувствую, не убеждаю…

Переношу «центр тяжести» на её мужа. Интеллигентный, вежливый, вовлечённый в мои лекции:

– Инна, мы целиком прониклись идеей родить естественно, вы наш родной человек! Прямо вот бог послал… Очень хочу, чтобы вы присутствовали на родах, верю, что у нас всё получится. И сделайте как-нибудь так, чтобы вы точно с нами родили, чтобы не уехали на чьи-то другие роды. Я вам сверху ещё доплачу! Как чаевые.

Что мне его чаевые в сравнении с рисками расхождения рубца? Прошу убедить жену временно обращать меньше внимания на бытовые условия.

В 12-м в ту пору на фоне 22-го всё в этом плане выглядело действительно неплохо, но с рубцами там никто плотно не работал – как, собственно, и везде. В контракте не отказывают: «Рубец? Конечно, приходите!» – а потом: «Ну, не получилось, что ж поделать, давайте на кесарево!» А успешно родить рубец – это и профессионализм, и опыт в разных сложных случаях.

На последнем занятии Илона с удовлетворением и некоторой даже гордостью сообщила, что удобство, комфорт, свой унитаз и завязанное на это душевное равновесие – для неё и её родов главное, без них она родить никак не сможет и потому заключила контракт в 12-м роддомe. Что ж… Человек всегда волен выбирать, подытоживаю с лёгкой грустью.

Прощаемся. В прихожую, тормозя свой стремительный полёт, выбегает Вадик. Уставившись на меня сияющими глазами и очаровательно-щербато улыбаясь во весь рот, звонко, торжественно декламирует:

– Пи…ц!

Немая сцена. У Илоны будто отваливается лицо. Продышавшись, приняв, так сказать, событие, сдавленно констатирует:

– Вадик! Ты всё испортил…

Шла к машине, не переставая хихикать – анекдотический финал!

Её роды так и не начались. Жёстко структурированный ум не разрешил матке сделать ни единой схватки, в шейке не наблюдалось ни малейшего признака зрелости и готовности к родам. Ровно в сорок две недели Илону планово прокесарили в 12-м роддоме, удобство и комфорт индивидуальных палат которого ей так и не пригодились.

Полагаю, то же самое произошло и в первый раз: неконтролируемый природный процесс естественных родов явно не соответствовал строгим стандартам хорошо организованной, раз и навсегда упорядоченной жизни этой правильной женщины.

Согласно условиям контракта МЕА, стоившего на тот момент пятьдесят тысяч, в случае планового кесарева тринадцать подлежали возврату.

После выхода из операционной муж Илоны зажал меня в углу и долго доказывал, что смехотворные два часа, потраченные акушеркой на кесарево сечение вместо полноценных родов (которые, по его мнению, могли длиться и трое суток), никак не соответствуют итоговой стоимости контракта, и им обязаны вернуть гораздо больше.

Глава 83

Лучший роддом

В поисках лучшего места для родов мы перебираем множество вариантов, но сводится всё к одному: к выбору роддома. Несмотря на то что роды – простое, в сущности, природное действо. Которое в идеале вообще должно происходить без вмешательства общества и медицины.

Заходим в интернет и читаем: в таком-то роддоме доктор сотворил такой-то ужас; в сяком-то режут всех без разбора; в эдаком вроде ничего, но с пугающей регулярностью появляются дети-инвалиды и т. д. и т. п.

Таким образом, женщина, волей-неволей сталкиваясь с информационным давлением социума, оказывается на распутье. По большому счёту не понимая, зачем в принципе что-то нужно выбирать, если её тело само способно родить ребёнка, она предпочитает главное – безопасность. А дальше ныряет в агрессивный океан медиа и видит, что безопасности-то и нет!

Возвращаясь к простой, природной сути родов: это то, что женщина может сделать только сама. К сожалению, в роды норовит вмешаться лишняя медицина. И превратить их в управляемый процесс, который из-за внешнего, навязанного воздействия как раз и приводит к искажению.

Женщина ищет лучший роддом, не понимая, что он в ней самой. Самое правильное место, где она может родить, – её внутренний космос. И если она поняла, что и как делать, – совсем неважно, что происходит снаружи.

Мы все переживали состояние, когда внешний мир становится лишь декорацией. Например, влюблённость: человек пронизан позитивными чувствами, внутри целое море счастья, что бы ни происходило вокруг – буря, кризис, война, эпидемия. И наоборот: когда случается горе, потеря, разочарование, то вокруг может быть сколь угодно спокойно, тепло и позитивно, но внутри – бесконечный мрак. Человек будто замыкается в коконе своей боли, не реагируя на окружающее.

Мы способны отгородиться от мира, создав свой внутренний. Закрыться, уйти в своё личное пространство, проживая там совершенно независимую, параллельную реальность. То же самое возможно и в родах. Именно это я называю «роддомом внутри».

Естественное акушерство, основанное на нормальном желании женщины родить природно, как и любые изначально здравые идеи, в реальности может обернуться – и, к сожалению, так часто и происходит – благими намерениями, ведущими по известному адресу.

Индивидуальные акушерки, доулы, монитрисы, персональные контракты, великое множество разнообразных вариантов подготовки, возможность присутствия партнёров и близких на родах – всё призвано помочь родить, оказать всестороннюю поддержку, создать поле любви и приятия. Дать понять женщине: её не бросят! А происходит порой так, что беременная, воспитанная курсами, обставленная со всех сторон помощниками и аксессуарами, ждёт, что роды пройдут хорошо именно по причине наличия этого антуража, и их качество будет обеспечено не ею самой, а свитой и внешними условиями.

Одни из наиболее нелепых родов, что мне довелось видеть, случились, когда женщина привела с собой в роддом шестерых (!) помощников. Очевидно, столь внушительная поддержка в виде доулы, подруги, мужа, психолога, остеопата и акушерки представлялась ей неким «женским кругом силы». И вся эта компания после долгих часов схваток (в безуспешных попытках сосредоточиться на главном) сопроводила вымотанную до предела роженицу в операционную…

Все надежды таких женщин на хорошие роды возлагаются на внешнее, на помощь. Муж будет любить, держать за руку, гладить, сочувствовать, делать массаж и так далее. Акушерка – рассказывать, как дышать и тужиться, какую позу принять и тому подобное. В наушниках или колонках – звучать мантры, медитативная музыка, аффирмации на роды и прочие чудодейственные шаманские заклинания. Специальные масла и свечи – генерировать «рожальные» ароматы и создавать атмосферу праздника. Ну и далее, в зависимости от кошелька и фантазии.

Женщина, полагающаяся на вышеописанное, вывернута вовне. Она не внутри себя, где только и могут происходить по-настоящему естественные роды. С помощью всей этой шелухи она пытается убежать и закрыться – спасаясь от себя самой и от родов. Не понимая, что от них нельзя спастись, нельзя убежать. Их можно (и нужно) принять, впустить в себя и прожить: каждую схватку, каждую потугу, каждую секунду этого прекрасного, мощного, фантастического по силе и ощущениям события в женской жизни.

Частая ситуация в родах – начинается схватка, и женщина трогательными глазами оленёнка Бэмби жалобно смотрит на мужа и на акушерку:

– Опять схватка… Такая сильная!

И любящий муж, который пришёл на роды изо всех сил помогать и поддерживать, сострадательно, чуть ли не со слезами:

– Держись ради нашего малыша, ты справишься, я люблю тебя, ты такая сильная, ты у меня молодец…

И всё это умилительно-нежное действо повторяется на каждую схватку. Но при всей внешней правильности, нужности и милоте происходящего внутри самой женщины, как правило, ничего не происходит, ничего не раскрывается.

Не раз просила таких помощников пойти погулять, подремать, выпить кофе и тому подобное – лишь бы «удалить с поля». К слову, тот же Мишель Оден считает, что место мужа в родах – на кухне, за просмотром футбольного матча. Порой категорически согласна!

Муж уходит, но теперь адресатом каждой схватки и всего с ней связанного становлюсь я:

– Инна, как мощно! Наверное, у меня уже нет никаких сил…

При этом неслабо так, порой до синяков, сжимая во время схватки мою руку. Сидя рядом на табуретке, молчу, опустив голову к коленям. Я не зритель. И не должна давать повода для игры в страдалицу.

Говорю как-то девочке, все роды не отрывающей глаз от пытающегося всячески «спасти» её мужа:

– Побудь одна минут пятнадцать-двадцать, мы с твоим чаю в буфете попьём.

Смотрит обиженно:

– А кто меня жалеть будет?!

Я «злая»:

– Всего лишь несколько схваток, ты сможешь. Останься наедине со своим телом.

Когда-то (я только начинала работать) свекровь сказала:

– Наверное, у тебя очень холодное сердце, раз ты способна находиться рядом с рожающей женщиной. Вот как представлю, что рядом со мной кто-то мучается, – сердце кровью обливается! Я бы такого не выдержала…

Но я точно знаю две вещи. Первая: роды не задуманы мучением. Разве могла природа в качестве стимула наградить нас невероятными страданиями в самом важном деле – размножении вида? Вторая: только поняв сама, внутри, что и как делать со схваткой, женщина найдёт свой собственный путь к лёгким родам. И ничьи со-страдания, пусть даже самые искренние, не заменят этого внутреннего, самого главного откровения.

Мне по-настоящему жаль девочек с действительными, реальными проблемами в родах, когда они идут трудно, нездорово, нефизиологично. А в хороших природных родах нужно найти ключик только к тому, как пережить схватку. На курсах учу теории внутреннего одиночества, а в родах приходит практика.

Порой отвечаю рожающей, когда она жалобно говорит: «Не могу больше!» – «Не моги!» Это и будет спасающим и самым нужным для выживания. Потому что ничего в общем-то «мочь» и не надо.

Роды – дело матки, а не женщины-героя, женщины-борца, женщины-воина. Не её рук, с неженской силой вцепляющихся в изголовье кровати или локоть акушерки. Не её сжатых челюстей и прочих частей тела, управляемых разумом, подвластных воле и бессмысленно расходующих силы.

Лучший роддом – не где-то снаружи, не в каких-то внешних факторах. Он внутри. И в определённом смысле необходимо оставить в нём рожающую одну, наедине с собой.

Да, может прозвучать на первый взгляд жёстко, даже жестоко. Но это фактически единственный способ высвободить внутренний ресурс роженицы, вернуть на путь природы и таким образом помочь осуществить её впечатляющий замысел – естественные, натуральные роды.

Глава 84

Про шамана и желчный пузырь

Звонок, в телефоне мужской голос: так и так, скоро рожать, жена зачем-то настаивает на консультации с акушеркой. Уточняю: роды первые? Говорю: консультация – это нормально и правильно, ваша жена большой молодец. Договариваемся встретиться на веранде кафе.

Подъезжаю. За столиком сидят трое. Маленькая, щупленькая, совсем молоденькая девчушка с огромным животом и глазами испуганной лани. Мужчина минимум на пятнадцать лет её старше, темноволосый и какой-то неуверенный. И благообразный, с водянисто-белёсыми глазами… так и хочется сказать – старец, хотя ему вряд ли больше шестидесяти. Абсолютно лысая голова повязана затейливого узора ленточкой, будто домотканая, чуть ли не холщовая рубаха с открытым воротом и такие же штаны.

Знакомимся. Муж робко молчащей девушки Машеньки почтительно представляет старца:

– Севастьян, потомственный шаман, мой наставник и духовный учитель.

Из дальнейшего контекста следует: с трудом выпрошенная у строгого мужа совсем юной, неопытной, дико паникующей перед скорыми родами Машенькой встреча с акушеркой – чистая блажь и баловство. Но из снисходительной милости к женской глупости и никчёмности – пускай ужо…

Выясняю общий смысл происходящего: мужчины намерены родить Машеньку дома, под чутким руководством Севастьяна – проводника астральных сил и защитника от недобрых духов. Он-де принял тысячи родов и является непревзойдённым специалистом, обладателем уникального опыта – и в тайге, и в тундре помогал роженицам, сейчас вот перебрался поближе к цивилизации. А Машенька боится (уже примерно понимаю почему) и наотрез отказывается рожать дома.

Ознакомившись с шаманским подходом к родам как к священнодействию, в которое никак нельзя вмешиваться, интересуюсь у борца с эзотерическим злом:

– А если понадобится небольшая коррекция? Например, пузырь окажется плоским и будет тормозить роды?

Снисходительно-терпеливый взгляд:

– Дорогуша! Никаких плоских пузырей не бывает. Я в таких случаях напрямую работаю с желчным пузырём, средоточием телесной благости и силы, и все проблемы родов как рукой снимает!

Спрашиваю без обиняков, в чём же тогда видится моя роль при наличии столь мудрого и искушённого в рожальных делах кормчего. Схема оказывается простой: так как на родах в любом случае должен присутствовать Севастьян, а дома упрямица рожать не хочет, значит нужен роддом, куда его пустят. А для этого необходим контракт с индивидуальной акушеркой.

Эпоха великой акушерской толерантности тогда переживала расцвет – в ряде открытых роддомов практически отсутствовали ограничения на количество и состав ассистентов в родах по контракту. Искренне сочувствуя Машеньке и желая помочь, звоню доктору Бранкович в 22-й. Объясняю ситуацию: жалко девочку, пустим шамана на роды? Главврач, похмыкав и похихикав, даёт добро.

Обмениваемся контактами, договариваемся в ближайшее время пересечься для заключения соответствующих контрактов. Но вся троица бесследно пропала, никто так и не перезвонил.

Никогда не дёргаю потенциальных клиентов, не вышедших после первой встречи на связь. Мало ли, всё бывает – или я не понравилась, или выбрали другую акушерку, или обстоятельства изменились. Зачем зря людей беспокоить? А тут почему-то решила нарушить принцип. И через некоторое время набрала Машеньке: узнать, благополучно ли состоялись роды.

После приветствия и вопроса, как всё прошло, секунд на тридцать повисла тишина. Затем из трубки полились сдавленные рыдания.

Машеньку всё-таки заставили рожать дома. То ли уговорами, то ли силой, уже не суть. Через несколько часов схваток, как я поняла – на потужном периоде, из девочки рекой хлынула кровь. Смутно помнит, как муж с Севастьяном бегали, кричали, куда-то её волокли. Очнулась уже в больнице, без живота и ребёнка: отслойка плаценты, повлёкшая интранатальную гибель плода.

Потом я ещё несколько раз замечала сверкающую лысую голову, перехваченную затейливой ленточкой, на групповых фотографиях одного из центров домашнего акушерства.

Глава 85

О моих походах в театр

Так получилось, что ко мне иногда приходят актрисы.

С радостью могу сказать: в подавляющем большинстве рожают прекрасно. Уверена, что это связано с изначальным уровнем окситоцина, влияющего на желание контактировать, отдавать себя эмоционально. Если же его в избытке, человек способен быть заразительным, что так ценят приёмные комиссии театральных вузов, – когда яркая, безудержная энергия мощным потоком фонтанирует вовне, выплёскиваясь на зрителя или слушателя.

Конечно, встречаются и исключения – но, как правило, относительно родов уже довольно возрастные: в молодости делали карьеру, попутно делая аборты, а годам к сорока решились рожать. Однажды попалась совсем нетипичная актриса, закрытая и холодная (она и роли чаще такие же играет), – там и роды не задались, ушли на операцию.

Но всё-таки у большинства актрис их женская и связанная с ней эмоциональная сущность изрядно способствуют хорошим родам. Одна молоденькая, двадцати двух лет, артистка детского театра так и вовсе взяла да родила мужу в руки прямо в машине по пути в роддом, через полтора часа с момента начала схваток – потрясающий для первых родов результат!

Конечно, почти все мои театральные девчонки или их мужья, часто занимающиеся тем же ремеслом, зовут потом на свои спектакли. И я, много лет не посещая театр, который когда-то стал мне совсем неприятен и неинтересен, в один прекрасный день подумала: наверное, после стольких лет отсутствия на этом поле смогу смотреть на сцену как самый обычный, простодушный и неискушённый зритель.

Шла на спектакль с предвкушением праздника. Несколько лет до этого не надевала ничего, кроме медицинской формы и самой простой повседневной одежды, а тут появился повод принарядиться. Началось представление (что-то типа мюзикла), на сцену выбежали весело поющие стройные девушки и подтянутые молодые мужчины. Я опять почувствовала знакомую энергию «хочу вам нравиться», «смотрите, какой я клёвый, как я здорово пою и замечательно пляшу», ощутила всю эту не существующую в реальности, напоказ изображаемую жизнь. И меня моментально отбросило лет на двадцать назад.

Вспомнила, как после окончания ГИТИСа, уже работая в театре, внутренне споткнулась от такой картины. Идёт репетиция. Ещё не «на ногах», а разбор текста: все сидят и бесконечно рассуждают – кто что имел в виду, произнося вот такую фразу, или что скрывается вот за этим образом, или как вот это можно переложить на современный язык и т. д. и т. п.

И вот после пяти часов подобных разговоров один актёр, могучий, в самом расцвете сил мужик лет тридцати пяти, двух метров ростом и ста двадцати килограммов весом – можно вместо тягловой лошади поле вспахать, – жалобным голосом обессиленно пролепетал:

– Устал… Сегодня ничего уже не смогу, только пивко и телик вечером.

Ни секунды не претендую на объективность своего мнения насчёт театра. Но поверить в целесообразность и нужность усердно создаваемой десятками, сотнями тысяч людей на планете несуществующей реальности я не способна. Полагаю долю чего-то действительно заслуживающего внимания настолько незначительной, что становится бесконечно жаль сил участвующих. Думаю, что их можно потратить на что-то гораздо более важное и полезное, нежели очередное проходное зрелище.

Конечно, я несколько раз попадала на спектакли, которые меня настолько впечатляли, что я, полностью поглощённая происходящим, помимо воли вживалась в действо. Но гораздо чаще случалось так: приходила с самыми приятными ожиданиями, а уже минут через десять-пятнадцать, с отчётливым ощущением, что не в силах дожидаться антракта, позорно сбегала, написав пригласившим меня: «Спасибо, всё чудесно, но пришлось уехать на роды». Ну вот никак не могу получать удовольствие от того, что столько людей зачем-то проживают придуманную жизнь в то время, когда их собственная могла бы проживаться на полную катушку.

Как-то раз старшая дочь в полном восторге вернулась со студенческого спектакля в ГИТИСе, который, по общему мнению, произвёл эффект бомбы. Его и педагог известный поставил, и исходник весьма любопытный – не пьеса, а прозаический шедевр Маркеса «Сто лет одиночества»:

– Мама, ты должна это увидеть!

И я загорелась, поверила. Что греха таить – хотелось коснуться стен, которых не видела много лет, вдохнуть особый театральный воздух. Да и интересно стало, как можно поставить подобный материал. Ещё со времён учебы помнила, какой пылающей энергией энтузиазма отличаются студенческие спектакли! Особенно на фоне уставших от жизни, профессионального алкоголизма и отсутствия достойного репертуара актёров в постановках многолетних, практически не обновляемых составов академических театров.

Предложила доктору Бранкович, с которой тогда особенно плотно работали и дружили, сходить на прогремевший спектакль, и она с радостью согласилась. Мы с ней почти круглосуточно жили делами роддома и беременных, и так хотелось – хоть на минуточку – переключиться… Опять же – шанс выгулять выходные наряды, бесполезно валяющиеся в шкафах.

Места на спектакль раздавались заранее, исключительно по своим. Попасть на него было очень сложно, да и зал в ГИТИСе совсем небольшой. А премьеру тогда действительно обсуждала вся театральная Москва. Но остались же у меня знакомые педагоги! Добыла две «проходки», причём на отличные места – боковые, но прямо перед сценой, в первом ряду. До актёров в некоторых мизансценах в буквальном смысле рукой подать.

Начинается спектакль. Всё очень красиво, стильно, звучат прекрасные тексты Маркеса. С полной отдачей и настоящим вдохновением играют молодые актёры – что называется, горят. Изображают кипящие страсти – любовь, тоску, горе, ненависть…

Мы с доктором изо всех сил пытались включиться в происходящее на сцене. Конечно, за неё поручиться не могу, но я действительно старалась.

Вот только реальность нас не отпускала. Лезла изо всех пор, назойливо стучалась в искренне желающие забыться и хоть как-то отвлечься мозги. На сцене что-то изображали, а перед глазами стояли живые, настоящие девчонки – с их всамделишными проблемами, непридуманными ситуациями, истинными бедами и радостями. Бранкович наклонилась ко мне:

– Как думаешь, госпитализировать рубец завтра? Что-то опасаюсь за неё, совсем же тонкий.

– Можно, конечно, но ведь настрой упадёт! Девочка так хотела вступить в роды из дома…

– Да, верно… Ладно, завтра решим. Кстати, сегодня из реанимации звонили. Помнишь того, тяжёлого, на прошлой неделе? Сняли с ИВЛ.

Шептались насколько могли тихо. Но к нам – позор-то какой! – подошёл не кто-нибудь, а сам режиссёр, попросив не мешать актёрам и зрителям. Мы испуганно замолчали.

Но прошло ещё полчаса, и из нас снова попёрло. Спрятались пониже, почти уткнувшись в колени, и продолжили самым деликатным, тишайшим шёпотом обсуждать рабочие вопросы – ей-богу, старались вести себя как мышки! Не помогло. Режиссёр опять подошёл и крайне вежливо – за что отдельное спасибо и ещё миллион запоздалых, через года, извинений – предположил:

– Может, не стóит через силу смотреть то, что неинтересно?

Причём без какого-либо осуждения или претензии, ни во взгляде, ни в интонации. Достойный, действительно умный и интеллигентный человек – явно в отличие от нас.

Мы с неподдельным облегчением выползли из зала и пошли в ресторан, где с удовольствием погрузились наконец в свои профессиональные разговоры. Вот и переключились…

Простите все, кто зовёт на свои спектакли! В девяти случаев из десяти я с них сбегаю. Поймите, пожалуйста, если можете. Я нахожусь в таком эпицентре настоящей, живой, невыдуманной жизни, что игры в неё трогают очень редко.

И мне даже почти не стыдно. Только если самую малость.

Глава 86

Чудеса в златоглавой (окончание)

Конечно, новый с точки зрения акушерства 22-й роддом быстро прославился. Там стали рожать известные персоны: всякие звёзды, актёры, режиссёры и прочие состоятельные клиенты, которые могли позволить себе гораздо бóльшую с точки зрения личного комфорта роскошь. Но роддом славился именно акушерским подходом.

И даже несмотря на то что в плане быта всё выглядело более чем скромно (в родильном блоке так вообще один туалет на этаж, всего с двумя кабинками), понимавших главное это нисколько не смущало. Потому что в 22-м появилось то самое, единственно правильное единение темноты-тепла-тишины и грамотной, уместной поддержки медицины – без агрессии и самовольства.

Конечно, ситуация, когда девица притащила с собой на роды аж шесть человек, – уже, наверное, перебор, но бесконечно добрая и интуитивно чувствующая разумные границы доктор Бранкович многое разрешала и доверяла. Впрочем, доверие виделось вполне оправданным – не было случаев, чтобы из-за отсутствия привычно жёсткого контроля, как в других роддомах, произошло какое-либо ЧП. Как и везде в акушерстве, порой появлялись на свет совсем слабые дети, бывали сложные и даже грустные моменты. Но не оттого, что ослаблен режим, а потому, что медицина – такая сфера, в которой действительно далеко не всё и не всегда протекает чинно и благополучно.

Я работала в 22-м с огромным удовольствием. Там состоялась наиболее значительная часть моей акушерской практики: целых четыре года, в течение которых набирался бесценный и по большей части позитивный опыт, прошли в благословенных, не побоюсь громких сентиментальных слов, стенах роддома под управлением доктора Бранкович.

Причём его становление удачно пришлось на то время, когда меня со скандалом выгнали из 47-го роддома – на новом месте я расслабилась, успокоилась и, полагаю, ощутимо выросла как профессионал. Мы близко сошлись с доктором Бранкович – хотя она, конечно, общалась и рожала со многими. Мы будто прочувствовали друг друга, поняли и очень друг другу доверяли.

В 22-м многое в родах мы могли делать и решать сами, как и работают акушерки в европейских родильных центрах: если всё протекает нормально и физиологично, участие доктора не требуется. Небольшие коррекции процесса выглядели примерно так: звонишь доктору, описываешь акушерскую ситуацию и сообщаешь, например, о необходимости убрать пузырь. И тот отвечает: «Хорошо, убирайте». Мы доверяли врачам, а они доверяли нам. Зачастую просто сообщали по факту: «Мы родили, приходите». Доктор говорил тёплые слова, поздравлял, и все радовались, когда роды прошли настолько здорово, что помощь медицины не понадобилась.

Широко улыбаясь, меня останавливает на улице незнакомая девушка:

– Инна, как я рада вас видеть! Помните меня? Рожали в двадцать втором три года назад.

Я, конечно, не помню. Моя память похожа на безнадёжно переполненный жёсткий диск, где осталось совсем немного места для новых впечатлений. Но на всякий случай – вдруг мозг ассоциативно что-то подкинет – спрашиваю:

– А кто у нас там доктором был, не напомните?

Девушка явно удивлена:

– Вы, кто же ещё. Мы все роды провели вдвоём…

Вот так можно было в 22-м рожать, буквально воплощая задумку проекта «Домашние роды в роддоме». То есть индивидуальных акушерок не держали за какой-то безумный люмпенский сброд, который нужно всё время проверять.

Работа шла на таком человеческом и профессиональном доверии, что тогда всем нам казалось: это начало какого-то абсолютно нового этапа, наконец-то официальная медицина поняла, как можно работать, и стало очевидным – необязательно превращать роддом в тюрьму, чтобы там хорошо рожали! А родильный центр – действительно почти как дом, куда женщина входит, никого не боясь и не чувствуя себя виноватой. Мы думали: раз такое пришло в один роддом, значит потом придёт и в другие, а дальше будет только распространяться и шириться – и возврата к прежним режимным объектам уже никогда не случится.

Но, как обычно, всё оказалось недолгой оттепелью. Наступали новые времена с новыми веяниями.

Многих популярность 22-го роддома стала раздражать, а кто-то откровенно завидовал. Доктор Бранкович превратилась в настоящую звезду, её приглашали на конференции, она постоянно делала доклады на медицинских симпозиумах. В 22-м активно развивалась практика родов с рубцами на матке (в том числе после двух и более кесаревых) и родов в тазовом предлежании по методу Мэри Кронк – с прекрасными результатами. И ощущалась поддержка всех служб – и анестезиологии, и патологии, и реанимации, – все работали сообща.

А вдохновляла и направляла процесс доктор Бранкович, приглашая в смежные подразделения талантливых докторов, желавших расти и профессионально развиваться. И ни неонатологи, ни реаниматологи не выглядели врагами, как это до сих пор происходит во многих местах. Ведь контракт с доктором заключается только на роды, а остальные службы всего лишь на суточном дежурстве. Их мировоззрение может выглядеть совершенно иначе, а денег им с того контракта перепадёт три копейки, если перепадёт вообще.

Поэтому во многих роддомах неонатолог во время золотого часа зачастую стоит с раздражённой физиономией, искренне не понимая – к чему эти нелепые развлечения? Вынуждающие его либо торчать битый час в палате в нарочито выжидательной позе, либо уходить к себе и возвращаться ещё раз, например, глубокой ночью, – вместо того, чтобы одним махом покончить с осмотром и спокойно удалиться. Или вызванная на всякий случай реанимация, увидев, что в её помощи нет никакой необходимости, может всё равно взять и прочистить ребёнку дыхательные пути («Ну раз уж пришли!»), отняв его от мамы и тем самым безнадёжно испортив идею золотого часа, не предусматривающую никаких пауз.

Всё это решительно и бесповоротно искоренили в 22-м, жившем и работавшем как большая дружная семья.

Я благодарна этому периоду жизни и за то, что доктор Бранкович в паре со мной пробовала брать самые сложные, любопытные случаи, давая мне бесценную возможность учиться. В 22-м прошло большинство моих самых интересных родов, и прежде всего потому, что можно было заниматься именно родами – не оглядываясь и не опасаясь, что крикнут, одёрнут. Наоборот, ощущалось, что в любой момент, если потребуется, придут на помощь.

К тому же – что для роддомов, да и больниц вообще, большая редкость – доктор Бранкович работала играющим тренером, находясь в активной практической деятельности акушера-гинеколога: принимала роды, оперировала, вела множество контрактов.

Знаю: есть главврачи (и немало), которые сознательно мало занимаются практикой. Цитирую одного такого: «Нельзя, находясь на высокой должности, много работать. Чем больше ты работаешь, тем больше вероятность допустить ошибку. И если ты, начальник, промахнулся, как потом сможешь ругать своего облажавшегося подчинённого? Тебе в любой момент скажут: а сам-то чего? И прощай авторитет!» То есть, предположим, самолично «организовав» в родах реанимационного ребёнка, главврач оказывается под ударом и как будто теряет священное право кричать и наказывать…

А вот Бранкович не из тех: она пахала по полной программе, порой по трое-четверо суток не появляясь дома. Как правило, косметолог и парикмахер приезжали прямо к ней в кабинет – времени на посещение салонов красоты просто не было. Все главврачи, которых мне довелось видеть, имели секретаря, через которого порой невозможно прорваться – хоть в лепёшку разбейся, доказывая, что вопрос важный и срочный. А у доктора Бранкович секретаря даже не предполагалось, любой мог постучаться и войти.

И ошибок она не боялась, хотя, как у всякого доктора, без них не обходилось. Я имею в виду не профессиональную халатность в чистом виде, а действительно сложные ситуации, которые при всём желании не способен миновать ни один практикующий медик.

В каждом, даже самом крутом или строгорежимном роддоме порой рождаются слабые или больные дети, везде бывают кровотечения, отслойки плаценты и преэклампсия. И случаи родов высокого риска, которых многие врачи хотят избежать, дабы не портить репутацию и получить благодарность «за красивый шов». А доктор Бранкович всё наиболее сложное брала на себя, в этом кардинально отличаясь от большинства главврачей.

Конечно, всё московское индивидуальное акушерство на неё просто молилось. К ней приводили сложных беременных, которых никто никуда не брал, – та же история с безволосой Полиной тому наглядный пример. К ней лично или в 22-й вообще начали «утекать» непростые случаи из именитых и дорогих медцентров: осознанные беременные стали понимать, что хорошо родить – это не бытовые условия, не обещания, что всё будет замечательно, а правильное мировоззрение. Как, например, роды с рубцом, которые требуют особого умения и опыта. И когда в роддоме при медцентре топового уровня говорили: «Мы берём рубцы», я всегда рекомендовала поинтересоваться, сколько именно там родили рубцов. Один наш отчёт на конференции сопровождался, помнится, недвусмысленными цифрами:

– За год взяли на роды столько-то женщин с рубцом на матке. Родили – столько-то, ушли на повторное кесарево – столько-то.

Всё конкретно, всё прозрачно. А весьма известный доктор в ответ на вопрос от беременной на той же конференции «сколько за год у вас родили с рубцом?» пустилась в пространные рассуждения: «В этом году больше, чем в прошлом, а статистика – сложная штука». Статистика – простая штука! Если, конечно, оставаться честными. В родах с рубцом нужен опыт, реальные навыки, многократно обкатанные на сложных случаях. А когда просто говорят «мы берём рубцы», это означает, что где-нибудь посередине родов, скорее всего, уйдут на операцию. Впрочем, ровно то же самое относится и к тазовым, и ко всем прочим сложным случаям.

Четыре года доктор Бранкович была абсолютным кумиром московского акушерства. Чем в один прекрасный момент, как водится в славной отчизне, встала высокому начальству костью поперёк горла.

И в 2018-м, как гром среди ясного неба, доктора Бранкович демонстративно уволили с должности главврача.

Мне довелось стать свидетелем этого печального происшествия. В тот день мы с ней только закончили роды и пили кофе в её кабинете. Вдруг позвонили «сверху» и сообщили, что она отстранена – без каких-либо обоснований и внятных причин. Абсолютно неожиданно и возмутительно.

Тут же поднялся невероятный шум. 22-й роддом в полном составе, от заведующих отделениями до последней санитарки, подписал требование о её немедленном восстановлении. Были готовы на что угодно: и забастовку объявить, и с пикетами выйти, и СМИ привлечь, и подключить рожавших с ней известных и влиятельных личностей. Через пару часов об этом увольнении знал не только 22-й, но и вся акушерская Москва. Всё акушерское сообщество готовилось защищать доктора Бранкович, воевать за неё с системой, отнимавшей у нас лучшее.

Для меня, непосредственно присутствовавшей на месте событий в самый их разгар, происходящее смахивало если не на 1937-й, то как минимум на какой-нибудь мутно-тоскливый год затхлой брежневской эпохи. Очередной звонок, в телефоне металлический голос:

– Если начнутся какие-то демонстрации или обращения в вашу защиту, вы больше не будете работать. Нигде и никогда, мы вам это гарантируем.

Я лично слышала эти слова. Доктор Бранкович положила трубку и тихо сказала:

– Ну вот и решилась моя судьба…

Так закончилась короткая яркая история 22-го, ничего подобного которому ни в Москве, ни в России не было и, боюсь, уже не будет.

Судя по направлению, в котором «развивается» нынче отечественное акушерство, есть грустное (и, к сожалению, более чем обоснованное) подозрение, что в скором времени окончательно и бесповоротно воцарится жёсткий, по сути мёртвый протокол. И в роддомах нашей суровой родины никогда не сложится та здоровая, тёплая, человечная атмосфера, наблюдавшаяся нами в европейских родильных центрах и на огорчительно малый период созданная доктором Бранкович в московском 22-м. Навсегда – как и многие другие явления нормальной жизни – оставшись лишь недостижимой мечтой.

И прекрасными воспоминаниями – о прекрасном роддоме и его прекрасном руководителе.

Глава 87

Про двух психологов

После истории русской красавицы Василисы с немецким мужем Вилли, который объятиями и ласками помог жене раскрыться в буксующих родах (об этом – в самой первой главе), я включила её в курсы как весьма показательную, наглядно демонстрирующую единую химию зачатия и родов.

И как-то поделилась на общем собрании в «Мире Естественного Акушерства» – как откровением, – что двенадцать часов схваток не раскрывают женщину, а сорок минут нежности любимого – быстро и эффективно. Коллеги с любопытством выслушали.

Спустя некоторое время в общем акушерском чате обсуждались одни текущие роды – буквально онлайн, в режиме реального времени. Обычное явление: акушерка пишет «Девочки, ситуация сложная, посоветуйте, что делать», а коллеги подсказывают, делятся рекомендациями. И вот появилось сообщение, что у роженицы как-то всё долго, тяжело и вообще не идёт.

В ответ посыпались комментарии: «Вспомни Инкину историю!», «Сейчас же вели им понежничать!», «Пусть он её обнимет», «Отправь их в постель, только не подсматривай!» В общем, вышутили как могли. Акушерка потом отчиталась: пробовала, мол, по методу Мишуковой – не сработало.

Я подумала тогда: у моих-то ребят всё вышло живым, естественным образом. Им никто не давал такого задания, они находились в своей правде, в настоящей, не режиссированной нежности. А тут, значит, акушерка поставила задачу любить, быть нежными… Но разве такое получается принудительно, по заказу?

Вскоре после этого приходит на ознакомительный приём пара:

– У нас ужасные неприятности. Украли папку со всеми документами – паспорта, права, на машину, ключи от дома… Мы в шоке, скоро рожать, как справиться с таким стрессом?

Обдумываю, отвечаю:

– Мы действительно каждый день существуем в ситуации, когда в любой момент всё может повернуться как угодно. В родах, по сути, то же самое – невозможно запастись гарантированными сценариями, предвидеть, как всё пойдёт, хорошо или не очень. Мы всегда балансируем на некоей грани. И случившееся должно научить вас приспособляемости. Нужно суметь выжить в этом, не потерять главного!

Долго и поэтично рассказываю, что роды – синоним непознанного, неизведанный путь с разными вариантами развития, который может закончиться как угодно. Говорю от души, искренне веря, что смогу достучаться до их встревоженных сердец. Пытаюсь донести, что необходимо рожать в состоянии «здесь и сейчас», нет никакой программы и схем. Мы не знаем, как родится ребёнок и как сложится его судьба. Мы можем только предполагать.

На мой взгляд, аналогия очевидна. Роды требуют всеприятия: может пойти так, а может эдак, и вообще неизвестно, как всё сложится.

И вот они слушают, кивают, вроде как соглашаются… А в конце задают вопрос:

– Но всё-таки, чем нашему будущему ребёнку помешала эта папка?..

И я вижу, что не в силах объяснить, если меня не готовы услышать. И слов не найти – хоть в лепёшку расшибись: встречаются люди, до которых не могу достучаться. И всегда жду тех, которые поймут: роды – это про жизнь.

Но в случае с такой интересной парой (оба практикующие психологи-психотерапевты) всё-таки надеялась на лучшее. На моих лекциях они и про Василису с Вилли услышали, и что окситоцин – гормон любви, и что чем больше выражает мужчина любви и нежности к женщине, тем лучше у неё всё идёт.

Ребята казались крайне разумными, включёнными и понимающими. Я ожидала, что вот уж они-то совершенно точно осознали, какими гормонами движутся роды. И только потом поняла, почему утрата папки с ключами и документами стала для них такой трагедией.

У девушки имелась гинекологическая особенность в виде опухоли яичника, то есть анамнез сложный. А доктор – та самая комиссарша в пыльном шлеме, когда-то на ровном месте уложившая трепетную златовласую Марту в отделение патологии для подготовки шейки.

Агриппина Карловна была суровой, как дым её папиросы, и прямой, как указанный во времена её молодости одним страстным любителем кукурузы путь в коммунизм. Поэтому при знакомстве с психологами без обиняков заявила, что с учётом опухоли яичника у них всего два варианта: или рожают полностью естественно, или, если роды не идут, – прямиком на кесарево.

Моя пара пребывала в полной убеждённости, что у них всё пройдёт натурально и прекрасно, и настраивалась исключительно на такой вариант. Импонировала их надежда на лучшее, мне всё нравилось, а особенно – уверенность в себе. И вообще, я психологов сильно уважаю: всегда кажется, что они знают и умеют что-то такое, чего не знаю и не умею сама. Например, всегда оставаться на позитиве, или самостоятельно выбираться из ямы отчаяния и неверия в собственные силы.

Когда начались схватки, я приехала к ним домой. Их жилище меня поразило: трёшка в добротном довоенном доме, с высокими потолками и советской мебелью – возможно, досталась от родителей, а то и бабушек с дедушками. В ней царила абсолютная, стерильная чистота. Каждый уголок выдраен до нестерпимого блеска, будто только что захлопнулась дверь за суперклинингом. Полочки для косметических средств в ванной комнате, цветочные горшки, шкафы, в строжайшем порядке уставленные книгами, – всё выглядело образцово-показательным. Казалось, что здесь не человеческое жильё, а музей.

Роды только начинались. Удивило поведение рожеников. Она на каждую схватку подвывала, как будто немного нарочно, – в общем, переносила немного напряжённо, но стоически-героически, без истерик. А как только схватка заканчивалась, муж говорил ей:

– Мы справимся.

– Мы справимся, – повторяла она.

– Всё будет хорошо, – добавлял он.

– Да, всё будет хорошо, – вторила она.

Он её гладил, обнимал, и она отдыхала.

Как только заканчивалась следующая схватка, он говорил:

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – отвечала она.

Потом всё заново, по той же схеме. И так схватка за схваткой, час за часом…

Он с небольшими вариациями постоянно выдавал один и тот же, словно заученный текст. А искренне делать что-то подобное долго очень сложно – постепенно стало сквозить откровенной формальностью, неправдоподобием. Я уже привыкла к ненатуральному фону, но чувствовала: между ними происходит какое-то совместное представление, странная игра, которую необходимо прекратить.

И, что самое грустное, она не раскрывалась. Если бы говорилось всё то же самое, но роды при этом шли хорошо, если бы диалоги сопровождались внутренними изменениями в её теле – да бог с ними, пусть вещают что угодно. Но она оставалась закрытой. Явный показатель: всё происходящее извне – не то!

Стала думать, куда бы уже убрать любящего мужа. Просто попросить его уйти, конечно, невозможно. Сложно сказать человеку, что он мешает. Тогда придумала поход в аптеку – приобрести что-то несущественное, после чего попросила зайти на рынок за фруктами, потому что сидела у них уже очень долго и проголодалась.

После ухода мужа попробовала оставить женщину одну – это часто помогает роженице услышать себя, понять в отсутствие зрителей своё тело.

Я пошла на кухню сделать чаю и поискать чего-нибудь съедобного, где увидела три поразившие меня полки – на каждой штук по двадцать-тридцать книг. Все на тему гастрономии, с разнообразными, какими-то чересчур замысловатыми названиями. Даже не думала, что существует столько тем для кулинарных трактатов! Кроме стандартных «Блюд из мяса», «Блюд из рыбы», «Блюд из овощей», «Сладких блюд» или каких-нибудь «Блюд на каждый день», попадались «Что приготовить, если неожиданно пришли гости», «Как удивить ужином мужа», «Еда для ленивых», «Десерты – путь к сердцу девушки» и много чего ещё… И стояли они явно не для антуража, а весьма активно использовались, все до одной пестрили аккуратными цветными закладками. Подумала: наверное, приготовление еды – семейное хобби.

Но пока женщина оставалась в ванной, а я бродила по квартире, увидела ещё и целый шкаф с изданиями, которые впечатлили не меньше: «Как правильно провести первый год совместной жизни», «Кризис третьего года отношений», «Семь лет вместе – как жить дальше». Море литературы по самым разнообразным направлениям психологии и психотерапии, рабочим и семейным взаимоотношениям, воспитанию детей – и тоже везде торчали закладки, всё это постоянно изучалось.

Загрустила. Подумалось – вот как надо правильно жить! Читать умные книги, осознанно и разумно выстраивать крепкие, надёжные отношения, а не нестись по бурному потоку жизни (как я её ощущаю), быть позитивным, собранным и управлять ситуацией.

И тут в полутёмной гостиной на мою бедную голову совершенно неожиданно свалился кошмарный монстр! При ближайшем рассмотрении оказавшийся неприятно морщинистым, напрочь лишённым малейших признаков волосяного покрова котом. Как впоследствии выяснилось, кто-то из психологов страдал аллергией на шерсть, и у них обитало это лысое гипоаллергенное чудище, бессистемно бродившее по комнатам. Когда я листала книги по психологии, оно молча, не оповестив новую посадочную площадку хоть каким-то сигнальным мяуканьем, начало бесшумный разбег по взлётной полосе начищенного до блеска паркета. А приземлилось прямо мне на плечи, для подстраховки вцепившись в них длиннющими острыми когтями. Страху натерпелась – не передать, такая зверюга на меня ещё никогда не прыгала.

А потом с бессмысленными лекарствами и гораздо более полезными фруктами вернулся муж, и они вновь завели свою заунывную псевдомотивирующую шарманку. Уже и не знала, как сказать: «Не говори ей – я тебя люблю!» Как-то странно – человек вроде от души признаётся в любви, а тут акушерка, которая призвана помогать, выдаёт: хватит, перестань уже твердить, что ты её любишь!

Я даже предложила роженице выпить, чтобы расслабиться. Вина в доме не нашлось, она пригубила чего-то крепкого. Но даже после этого всё равно беспрерывно находилась в каком-то осознанном рождении, слишком рассудочном понимании процесса появления ребёнка на свет.

Момент крайне тонкий. С одной стороны, осознанность беременных прекрасна, именно она ведёт к естественным родам. С другой – беспрерывный контроль над происходящим оказывается в итоге тем самым мешающим, постоянно работающим неокортексом, той самой стальной волей, которая и родовые пути превращает в такие же – негибкие, нечуткие, неподдающиеся энергии рождения.

Поэтому ничего у нас и не раскрывалось, роды не шли. Просидели мы дома невообразимо долго – часов, наверное, восемнадцать, – всё так же застряв на открытии в пару-тройку сантиметров. Женщина полностью вымоталась. Но слова любви всё повторялись и капали методично и жестоко, будто в китайской пытке водой на лоб.

Позвонила Агриппине Карловне:

– Девочка в схватках уже почти двадцать часов: активные, но ничего не меняется. Помня ваше предупреждение – или всё природно, или кесарево, – едем в роддом.

Сидеть дома в такой ситуации и дальше – уже совсем неправильно: ребёнку, неестественно долго находящемуся в родах, может стать хуже. А можно вообще завести роды в какие-либо осложнения. Поэтому изложила роженице прямым текстом: у нас ничего не получается, ты не открываешься, нужно ехать в роддом – что, учитывая предупреждение доктора «эти роды нельзя лечить», может закончиться операцией.

Она трагично повторяла: «Прости, прости меня, я не смогла родить тебе сына!» А он с той же степенью благородного трагизма возглашал, сжимая её в объятьях: «Прощаю тебя, любимая!»

Приехали в роддом, оформились, расположились в родовом боксе. Агриппина Карловна, оценив происходящее и проведя внутреннее обследование, невозмутимо констатировала:

– Хрен вам по роже, а не кесарево. Эпидуралка!

Обезболивание убрало все лишние ощущения, сняло напряжение и спазм – вот в таких случаях, когда необходимо полечить застрявшие роды, эпидуральная анестезия становится весьма уместной. Вследствие чего роженица довольно быстро раскрылась, и часа через три мы благополучно родили.

Явственно ощущалось как разочарование психологов своими родами, так и обида на сопровождение (забегая вперёд – следующие роды они доверили не мне, а другой акушерке). Им казалось, что я их обманула: рассказывала, будто нужно всего лишь любить друг друга, и всё получится. Что они честно, по их глубокому убеждению, и делали – любили. И усердно говорили об этом и друг другу, и окружающему миру практически сутки подряд. Но что-то не сработало, что-то пошло не так.

Думаю, они действительно любили – только это ничего не меняло и ничего не открывало внутри. Была ли истина в подобной нарочитой, напоказ любви? Не нам судить. Любовь – штука бесконечно разнообразная.

Но среди акушерок бытует такое мнение: рожать с психологами? Да ну его на фиг! Одни из самых сложных пациентов…

Глава 88

О тазовых родах

Роды в тазовом предлежании. Ситуация, когда ребёнок находится не вниз головой, как ему положено в здоровом, нормальном состоянии.

Если он располагается вниз ягодичками, с вытянутыми к голове ножками – это так называемое чистое ягодичное предлежание. Если будто сидит на коленях к выходу, иногда по-турецки, или на корточках, или вытянув одну ножку – смешанное. А если обеими ножками вперёд – соответственно ножное.

Во всём мире, если у женщины диагностировано тазовое предлежание, ей предлагают кесарево сечение. Акушерская наука помещает тазовые роды в раздел патологии и изучает их именно там, потому что тазовое предлежание – не физиологическое состояние. Такие случаи относятся к родам высокого риска.

В одном голландском госпитале нам объяснили: это единственное медучреждение в Нидерландах, которое их принимает. И при том что заведение далеко не простое, сугубо специализированное, количество кесаревых сечений – то есть несостоявшихся тазовых родов – у них порядка семидесяти процентов. И везде, в любой стране, если ребёнок находится не вниз головой, женщине законно и обоснованно скажут: высокий риск, мы предлагаем кесарево.

Тем не менее каждый медик знает – пока кесарево сечение не стало практически конвейерной, отработанной и безопасной операцией, многие тазовые роды всё-таки складывались. И в акушерских учебниках говорится, что роды в тазовом предлежании вполне могут пройти совершенно естественным – более того, даже идеальным – образом!

Заранее знать, как и что сложится в родах (любых, не только тазовых), невозможно. Нельзя узнать заранее, какие будут осложнения. Но постепенно определились ситуации, где тазовыми точно лучше не рисковать – то есть имеющиеся риски заведомо больше потенциальных плюсов естественных родов.

Во-первых, опытным путём выведено: оптимальные шансы на естественные роды именно при чистом ягодичном предлежании, то есть ни пяток, ни коленок на выходе образоваться не должно – в чистом виде попа, когда ребёнок поднял ножки к лицу. Потому что такое положение больше всего похоже на головное предлежание, когда округлая часть – пусть и не голова – давит на выход.

Во-вторых, таким же практическим образом определено следующее правило – роды в тазовом предлежании идут хорошо, когда происходят идеально с точки зрения течения самого процесса. То есть: начало в срок, некрупный ребёнок, гармоничное и координированное протекание, внятная наглядная динамика раскрытия, отсутствие раннего дородового излития вод и длинного безводного периода.

Резюме: в ситуации тазового предлежания шансы на нормальное, гармоничное рождение имеются только в том случае, если всё идёт как по маслу – легко и без каких-либо запинок.

Почти сто лет назад, в конце двадцатых годов прошлого века, отечественная акушерская наука дошла до той формы медицинской помощи в тазовых родах, которая описана во всех учебниках как пособие по Цовьянову: оно предполагает тотальный контроль за тем, как осуществляется выход. В момент рождения присутствуют два доктора, две акушерки, на всякий случай – реанимация, и все должны оставаться предельно сосредоточенными, постоянно удерживая ребёнка в фокусе самого пристального внимания. С момента врезывания ягодичек доктор обязан делать всё, чтобы не разогнулись ножки и шло динамичное продвижение.

Показаны эпизиотомия и введение расслабляющих препаратов: на первый взгляд, справедливо и обоснованно. В тазовых родах опасаются двух капитальных осложнений – запрокидывания ручек и задержки головы, когда выходят ягодички, потом всё тело, а голова остаётся внутри. В этот момент, если возникает какая-либо задержка и голова не может быстро родиться, ребёнок не имеет никакого дыхания, так как пуповина пережата костями таза и головой – и есть буквально считаные минуты, чтобы её извлечь.

И вот уже в конце двадцатого века российские акушерки, перенимая английский опыт, узнали о другом способе принятия тазовых родов – по методу акушерки Мэри Кронк. Он весьма прост: если женщина ведёт себя интуитивно, прислушивается к своему телу, занимает те позы, в которых ей удобно (а не лежит на кресле с задранными ногами при ярком свете под постоянным контролем), не выполняет команд и не слышит окриков, а проживает процесс как самка дикого зверя – потенциальные проблемы тазовых родов минимизируются. Всё становится более лёгким и природным. Когда женщина инстинктивна, осложнения в виде запрокидывания ручек и задержки головы удивительным образом исчезают.

Когда я ознакомилась с этим методом, он не показался мне ни авангардным, ни представляющим какое-то новое слово в акушерстве. Считаю, что женщина должна вести себя инстинктивно, интуитивно и природно в любых родах. И это лучшее (более того, на мой взгляд – единственно правильное) течение процесса, которое только может происходить. Если в женщине затихло социальное и проявилось естественное, всё и станет складываться оптимальным образом. Но, конечно, в тазовых родах это приобретает особое, принципиальное значение.

Английский метод прекрасен тем, что в хорошем смысле донельзя примитивен, являясь убедительным подтверждением того, как и должны в принципе идти роды, а тем более осложнённые. Чем неоднозначнее ситуация в родах, тем больше мы должны прислушиваться к природным движениям роженицы. И если они вдруг не идут, если угасают, рекомендация такова: раз уж не развивается натурально и гармонично, рисковать дальше не надо; нужно остановиться, признать – да, нижним путём не получается, и со спокойной душой отправляться на кесарево. Гениальная простота и ясность!

Готовя девочек к тазовым родам, постоянно повторяю: ты должна быть идеальной роженицей, чувствовать своё тело как кошка, как дикая самка – только тогда и может сложиться.

Когда в Москве стали пробовать метод тазовых родов по Мэри Кронк и нашлись роддома, осмелевшие до такой степени, чтобы отойти от классического советского пособия 1929 года издания, оказалось, что результаты действительно впечатляют. Если женщина чувствует себя, находится в единении со своим телом, то рожает в тазовом предлежании так же легко, как и в обычном, – более того, даже быстрее! Хорошие тазовые роды идут динамично и нигде не задерживаются. И одно время в российском – впрочем, насчёт всего российского не уверена, но в московском точно – акушерстве начали подобную практику внедрять.

В 22-м роддоме в силу его демократичности и открытости всему новому, прежде всего передовым европейским методам, это получалось особенно здорово. Когда я сама начала пробовать принимать тазовые роды, следовала принципам Мэри Кронк крайне тщательно и придирчиво: или идеально, или никак – то есть операция.

И постепенно у нас с доктором Бранкович образовался багаж принятых по английской системе тазовых родов, сложившихся настолько легко и красиво, что стало видно: только так и надо, только так и нужно к ним подходить – по принципу «руки прочь». Одна моя девочка с тазовым едва доехала до приёмного отделения, родив прямо там, на кушетке. Весь роддом сбежался смотреть на забавные стремительные роды в смешанном предлежании: первой вылезает даже не попа, а одна крошечная синюшная ножка, ну и вслед за ней уже всё остальное.

Когда беременная с тазовым находится в глубоком внутреннем покое и ничего не боится, когда в родах нет губительного для них адреналина, всё идёт так, будто роженица осуществляет обычный физиологический процесс вроде посещения туалета. Тазовые роды проходили у нас и на корточках, и на родильных стульчиках, и на четвереньках – мы никак не влияли на женщину, не управляли ею, только аккуратно слушали сердце плода. Мы не заставляли лечь в какую-то специальную позу, не собирали толпу непонятных людей, нависающих над рожающей и всем своим видом демонстрирующих – происходит нечто опасное. Поддерживали и берегли атмосферу уединения, не вмешиваясь, давая роженице слышать прежде всего саму себя, свои самые глубокие звериные желания.

Однажды вышло очень наглядно. Я предложила девочке встать на четвереньки, а та вдруг ответила каким-то потусторонним, глухим утробным голосом: «Нет, так не хочу… Хочу вот так!» – и сама выбрала позу. Я увидела, что сейчас ей не нужны ничьи советы: она глубоко погружена в своё тело – как человек, который вот-вот испытает оргазм, слышит только свою внутреннюю музыку и замкнут исключительно на себя.

Случились и роды, которые вообще никто и никогда не решился бы принимать нижним путём. Мы с доктором Бранкович согласились на них исключительно потому, что не первые, а четвёртые – тело уже рожавшее, умелое, женщина научилась слышать себя. Дополнительная сложность заключалась в том, что там было не только тазовое предлежание, а ещё и трёхкратное обвитие пуповины вокруг шеи: в любом роддоме её без вариантов направили бы на операцию. Но женщина умоляла нас попробовать, попросту не представляя кесарево как вариант рождения.

Все роды мы провели на низком старте – пытаясь оставаться спокойными, но ни секунды не выпуская происходящее из внимания. В туалет уходили по очереди. Дорожали до полного раскрытия, на котором всё неожиданно зависло. И мы с доктором сидели, поминутно спрашивая друг друга: «Ну что, пробуем рожать? Или на операцию?» – «Нет, рожаем!» – «Нет, всё-таки давайте в операционную…» – «Давайте ещё чуть-чуть подождём!» – «Всё, хорош, накрываем операционную».

Чувствовали себя как две туго натянутые, готовые вот-вот лопнуть струны. Наконец Бранкович решительно произнесла: «Ждём ещё час. Если ягодички не опустятся, уйдём на кесарево». Роженица посмотрела на нас: «Я не смогу ещё час в таком напряжении, давайте полчаса…» И как только она это сказала, прорвался пузырь: «Меня тужит!» – «Давай, тужься изо всех сил!» (при трёхкратном обвитии ребёнок не вынес бы долгого потужного периода).

И буквально за одну потугу родила: тазовое предлежание с тройным обвитием вокруг шеи – при этом идеальные роды без единого осложнения. Торжество, победа! Невероятно круто, на чудовищном пике эмоций, в постоянном колебании: шаг вправо или влево… Всё-таки вправо – и общий выдох и слёзы радости.

Одни принятые мной в 22-м роддоме тазовые роды зафиксированы на видео – прекрасные, гармоничные и совершенно несложные, в вертикальном положении: я заметила, что такая позиция зачастую наиболее удобна – женщина находится на корточках с ощущением, что сейчас просто сходит в туалет. И в том самом госпитале в Нидерландах мы показали их на большом экране. В беседе со мной главный врач этого серьёзного заведения выразил искреннее восхищение: «Мы так не умеем, хоть и глубоко специализируемся на теме тазовых родов. Настолько лёгкого рождения в тазовом предлежании здесь ещё не видели». Конечно, такой отзыв – моя маленькая профессиональная гордость!

Все практиковавшие в ту пору принятие тазовых родов по Мэри Кронк искренне считали, что к ним наконец подобран простой, как и всё гениальное, ключ: либо женщина чувствует и ведёт себя как самка, либо, если так не получается, идёт на операцию. И я тоже так считала и считаю – моя акушерская задача заключается в том, чтобы научить рожающую быть тем самым природным зверем.

В связи с этим запомнилась крайне осознанная пара, желавшая естественно родить в тазовом предлежании. На занятиях я в буквальном смысле зомбировала девочку: «Ты должна стать абсолютно идеальной роженицей. Выпускать из себя ребёнка как выдох, как огромную мягкую каплю – и нигде, ни на одну секунду, ни на один крошечный миг не зажаться!» Тогда мне казалось очень важным как будто загипнотизировать на некое образцовое поведение.

Роды начались с излития вод. Мы с доктором приуныли – уже не самый лучший ход событий: тазовые роды правильнее вести с целым пузырём, тогда шансы на естественные роды гораздо выше. Говорим: давайте в роддом, скорее всего, будем думать уже в направлении операционной. Приехав, ребята прямиком направились на УЗИ, вернувшись оттуда с заключением «Головное предлежание». Сначала, не поверив глазам, думали, что врач ошибся, на автомате указав головное вместо тазового. Но это оказалось правдой – воды излились как раз потому, что ребёнок совершил переворот на уже доношенном сроке. Облегчённо выдохнув, отпустили счастливую пару ожидать схваток дома, опасаться стало больше нечего.

Вот так потрясающе работалось в 22-м – сейчас в редком роддоме женщине с излитыми водами скажут: «Всё у вас хорошо, езжайте пока домой с богом». Ребята уехали, а через несколько часов, когда начались схватки, вернулись с раскрытием четыре сантиметра – роды переходили в активную фазу, схватки шпарили одна за другой. Девочка настолько пропиталась идеей впускания схватки, полного непротивления процессу и ненатужного выпускания ребёнка из себя, что уже через час сорок мы встретили новорождённого: одни из самых лёгких и гармоничных родов среди виденных мною.

Английская система принятия тазовых родов, изначально практиковавшаяся ещё в 9-м роддоме, затем плавно перетекла в 22-й и во все остальные роддома, куда переходили доктора 9-го. Но несмотря на то что началось именно там, после закрытия 22-го в других роддомах так ничего и не прижилось. Врачи всё равно боялись и стремились – для подстраховки и личного спокойствия – вести тазовые роды строго протокольно: когда в момент выхода ребёнка вокруг женщины толпа медиков, она лежит на спине, капается профилактический окситоцин и осуществляется тотальный контроль всего происходящего.

Уже довольно скоро после ликвидации 22-го метод Мэри Кронк сохранился лишь точечно, среди отдельных докторов, которые его помнили и берегли. Сейчас же, когда окончательно укрепился его величество протокол, думаю, что так ведут тазовые роды и вовсе считаные единицы. Точно, конечно, не скажу, да и никак не проверить, но из виденного за последние годы – очень и очень мало.

Конечно, безумно жаль очередное прекрасное начинание, которое постигла столь печальная участь.

Но в тазовых бывает и другая печаль.

Глава 89

Про личный груз

Самая грустная для меня глава этой книги.

То, в чём немыслимо сложно признаваться, о чём не то что не хочется – порой чисто физически не можешь рассказывать. О чём старается молчать каждый практикующий медик. К чему постоянно возвращаешься в горьких мыслях – или выпив больше бокала, или в моменты какой-то внутренней обнажённости, некоей молитвы, каждый раз вновь и вновь повторяя про себя: «Как же так? Почему? Можно ли было сделать иначе?»

Те самые ситуации, пройти мимо которых в медицине невозможно. Потери и всепоглощающее чувство вины, которые навсегда останутся с тобой. С которыми нужно смириться и как-то жить дальше. Иногда безутешно рыдая, пытаясь в негуманных дозах поглощать коньяк и каким-то образом выживать. Потому что так надо.

Именно с протокольными тазовыми родами связаны два случая, оставшиеся в моей профессиональной – да и не только, конечно, – жизни огромной, непреходящей болью.

Первые из них начались в срок и развивались гармонично: отличная динамика, ребёнок некрупный. Девочка, занимавшаяся на моих курсах, на схватку вела себя замечательно, быстро и хорошо раскрываясь. Но во втором периоде, когда ягодички уже должны опускаться, схватки затихли.

Напомню: тазовые роды – идеально или никак! Но доктор зачем-то пошла на компромисс (а я, чего никогда себе не прощу, повелась и не стала возражать): «Роды ослабли, давайте всё-таки попробуем окситоцин». Что по нашему с ней предыдущему опыту уже являлось вмешательством, признанием того, что тазовые роды не идут правильно. Согласно роддомовским протоколам, это стандартные действия: ослабла родовая деятельность – мы её стимулируем. Но с точки зрения метода Мэри Кронк, в принципе поддерживаемого доктором (почему я и взяла с ней те роды), – это даже не компромисс, а всё, финиш: примерно то же самое, что в разгар футбольного матча вдруг ни с того ни с сего начать играть руками.

Поставили капельницу, на фоне которой должно непрерывно мониториться сердце: роженицу пришлось уложить на кровать с КТГ. Довели ребёнка до выхода, родили тельце, но голова никак не выходила. Доктор крутила обмякшее тельце во всех направлениях, но так и не могла вынуть голову – минут, наверное, десять! В каждую из которых от тебя отваливается кусок жизни – в ясно осознаваемом и непереносимом ужасе, что прямо сейчас на твоих глазах наступает смерть. А по контрасту с проживанием того, что обычно происходит нечто противоположное, передать это состояние особенно сложно…

Наверное, только те медики, которые часто сталкиваются с уходом людей – кардиологи, онкологи, хирурги, – могут отнестись к такому проще, легче, что ли. А когда работаешь в сфере, где на твоих глазах постоянно происходит рождение жизни, проживать минуты, в которые наблюдаешь её уход, физически невыносимо.

Позвали других докторов, позвали главврача, бежавшую через два этажа. Когда наконец извлекли эту бедную головку, стало понятно: ребёнок в состоянии клинической смерти. Реанимация уже примчалась в бокс, минут за семь как-то завели сердце. И потом ещё долгое время остро стоял вопрос: выживет, не выживет?

Выжил. Знаю, что имеет серьёзные проблемы по здоровью и развитию. И я принимала участие в том, как – и каким – он появился на свет. Нет, не вела роды, ничего не решала (если бы имела такое право – решила бы иначе). Но находилась там. Хотя и не держала роды в руках: по протоколу тазовые принимает только доктор – как осложнённые, требующие высочайшей степени ответственности и высочайшего уровня профессионализма.

Когда работали в 22-м роддоме, тазовые тоже порой принимали акушерки. И всё, что требовалось от нас по методу Мэри Кронк, – только подставлять руки (или бежать в операционную). А по Цовьянову, по замшелым, безнадёжно отставшим и от современного акушерства в частности, и от жизни вообще правилам почти вековой давности, тазовые роды считаются настолько сложными, что принимать их имеют право исключительно доктора. Поэтому то, что всё находилось не в моих руках, хоть немного облегчает измотанную душу.

Когда ребёнка увезли в реанимацию, главврач страшно кричала на нас с доктором: «Доигрались человеческими жизнями?!» Я вышла в коридор и упала – гипертонический криз, пришлось откачивать ещё и меня. Главврач потом добавила, уже снисходительно: «Ну чего ты… Вот зачем такая худая? Жрать надо больше, бронёй обзаводиться! А с таким набором суповых костей нашей работы не вынести».

И через час, когда из реанимации сообщили, что сердце заработало вроде как стабильно и ребёнок дышит – пусть на ИВЛ, но подавая определённые надежды, все обсуждали случившееся уже с более или менее оптимистическим настроем. Для статистики роддома важно, чтобы у них никто не умирал: смерть ребёнка в родах – чудовищное ЧП. Даже если он остался тяжёлым – страдает ДЦП, находится в паллиативном состоянии, – для показателей всё равно лучше, чем констатация смерти.

А всего через полгода мы с тем же доктором ощутили на себе действие закона парных случаев.

Ходила на мои курсы симпатичная, осознанная, взрослая (тридцать девять лет), умная женщина. Приятная, одухотворённая, с прекрасным чутким мужем.

Их роды развивались весьма любопытно. Воскресенье, они на второй, самой важной лекции Родить Легко о схватках и боли. В перерыве подходят: «Инна, кажется, излились воды!» Посмотрела – да, действительно воды. Говорю: «Лекцию нужно обязательно дослушать! Как проживать схватки, как проживать родовые ощущения – самое главное. Тем более что их у тебя пока нет». Роженица, ответив: «Да, всё хорошо, я не волнуюсь», в мокрой юбке дослушала лекцию, к концу которой у неё начало потягивать внизу живота. Отлично – значит, роды запускаются. И, несмотря на дородовое излитие вод, всё потихоньку пошло как положено.

По завершении лекции разъехались по домам: они за собранными на роды сумками, я за формой и прочим необходимым. В шесть вечера, всего через пару часов, встретились в роддоме – схватки шли активно, открытие два пальца. А в половине десятого, то есть ещё через три с половиной часа, раскрытие стало уже полным, то есть роды развивались правильно, быстро и легко. Ребёнок небольшой, срок всего тридцать семь недель – идеально, тот самый гармоничный ход процесса.

Второй период протекал так: женщина сидела на родильном стульчике, я рядом с ней на табуретке. Она обвивала руками мою шею, практически лёжа у меня на плече – её уже активно тужило. Я ответно обнимала её, ощущая какие-то физиологические движения – словно держишь за плечи женщину, которая, уж простите, ходит в туалет по большому. Ей трудно, она держится за тебя, и всё идёт как надо – согласно природе и физиологии, женщина вот-вот родит, будто облегчится. Пальцами чувствую, что с каждой схваткой ребёнок всё ниже, ягодички практически выходят наружу. Думаю: если она и дальше останется в темноте, в ощущении чистой природы и физиологии, то скоро всё случится и, скорее всего, благополучно.

Но это был уже не 22-й роддом. И у нас с доктором уже имелся нелёгкий опыт печально завершившихся родов, после чего мы огребли по полной программе и даже больше – прежде всего за несоблюдение протокола, что инкриминировали нам в качестве первой и единственной причины неблагополучного финала.

Я отлично понимала, что не имею права оставаться с ней и с её родами наедине и дальше. Что должна, обязана досконально соблюсти протокол, позвав всех, кого положено. Набрала врачу: рожаем, приходите… С ощущением, что приглашаю множество совсем не нужных зрителей в тихий, спокойный полумрак, где страдающему запором человеку уже почти удалось облегчиться.

А дальше всё по протоколу. Пришёл наш доктор, потом ещё один. Затем две акушерки. Следом ещё – неонатолог и реаниматолог с бригадой. Включили свет, стали перемещать роженицу с родильного стульчика на кровать, высоко задирая ей ноги. И человека, который тихо сидел в темноте, совершая интимное физиологическое действие, внезапно выставили на яркий свет и обозрение множества чужих глаз, уставившихся ему в промежность. А ко всему в родильный бокс влетел ещё и запыхавшийся дежурный доктор: «У нас ЧП, привезли с отслойкой – там скорее всего труп!» Бедная роженица, как вспугнутый зверь, в ужасе распахнула глаза: «Что? Какой труп?» Но дежурный доктор уже убежал.

А на неё все начали кричать, указывая, что делать: «Дышите! Тужьтесь! Расслабьтесь!» Адский, безумный, невозможный хаос. Подготовили капельницу с окситоцином. И в тот момент, когда половина ребёнка уже снаружи, схватки прекратились. Совсем…

Представьте: лежит кошка в уютном, тёмном, тёплом логовище и спокойно себе рожает – как вдруг туда протискивается огромная злобная собака и начинает оглушительно лаять! Что будет с кошкой? Она испугается, сожмётся, вздыбится и перестанет рожать… Точно так же испугалась и съёжилась моя несчастная роженица.

Пуповина пережата, ребёнок не дышит. Половина торчит наружу, схваток нет, все на женщину кричат. Она пытается тужиться без схватки. Включают капельницу с окситоцином, сразу же начиная увеличивать дозировку. Но ничего не происходит… И снова отваливаются от меня куски жизни. Снова понимаю – наступает очередной апокалипсис, а я ничего не могу поделать!

Плод простоял на выходе минут пятнадцать. Второй доктор, стараясь подтолкнуть его с другой стороны, давила роженице на живот, то есть фактически на голову ребёнка: предлежание-то тазовое… Вынули на вид совсем неживого, стали откачивать.

Первичная реанимация – запустить сердце и обеспечить дыхание: два человека делают несколько нажатий на грудную клетку, потом вкачивают воздух в лёгкие мешком Амбу, потом опять несколько нажатий и вдох – и так две минуты. Потом пауза, тишина: все пытаются услышать, есть ли хоть один звук сердца. Нет. Следующие две минуты невероятно активных действий, крики «качаем, качаем, качаем!». И опять тишина в палате, тишина в сердце. Чувствуя, что вместе с ребёнком из меня тоже уходит жизнь, прирастаю к полу: отдала бы всё на свете и ещё столько же – только бы ничего этого не происходило!

Откачивать положено в течение двадцати минут, если за это время не запустили сердце – всё. Но на шестнадцатой минуте уловили несколько слабых сердечных тонов, быстро загрузили в мобильный кувез и увезли. А мне осталось только ободрять и успокаивать родильницу: «Он ещё может восстановиться, давай надеяться, что всё будет хорошо…»

Не знаю, как я это пережила. Не знаю, как переживает это взрослая, умная женщина, на руках которой – уже не первый год – ребёнок, в просторечии называемый овощем. Не знаю, как переживает это её прекрасный чуткий муж. Они думают, что мальчику повредили череп, когда выдавливали.

Главное, что не перестаёт терзать, вызывая порой тяжелейшие страдания, – неотвязные мысли: могла ли я взять на себя ответственность – на что в роддоме не имею никакого права – и никого не звать? Мы с ней сидели в темноте, она меня обнимала, и всё продвигалось… А вдруг, если бы я никого не позвала, мы бы так и родили – как сходили в туалет? Вдруг?..

И дальше мучительная развилка – ведь могло случиться и так, что я никого бы не позвала, но потом всё произошло так же сложно: тогда действительно осталась бы целиком и полностью виновата, нарушив все протоколы.

Этот груз со мной навсегда.

Глава 90

Про девочек-отличниц

Не раз приходилось сталкиваться со специфическим типом беременных – чаще всего умных и осознанных. Они отлично понимают, зачем нужны естественные роды, читают правильные книги и очень стараются. На приём приходят подготовленными, с детально прописанным планом на роды, перечнем дополнительных вопросов и аккуратной, листик к листику, папкой с анализами. Они открыты и готовы про всё рассказать. На первой же встрече видно, что они уже много чего знают про акушерство, весьма неплохо разбираются в родах и фактически ищут только того, кто будет в них с ними рядом.

Одна такая девочка с горящими глазами говорила мне: «Я волевая и сильная, я буду делать всё, что вы скажете!»

На первый взгляд подобные женщины очень симпатичны и, если можно так выразиться, благоприятны. Они приходят с решимостью, с энергией и желанием быть молодцом, умницей, героем. Кажется, что вот-вот, как только наступят роды, весь их героизм, воля и силы будут брошены куда нужно. В представлении большинства людей – и особенно женщин – в родах необходимо проявить то самое великое терпение, всю себя направить в ту самую правильную энергию, когда роженица думает не о себе, а о ребёнке. И она обязана стать бойцом!

Когда я начинала работать, представлялось, что именно таким и должен выглядеть настрой на роды. И вот почему: когда моё поколение убегало в домашние роды, мы тоже воевали. Мы действительно шли против системы, не хотели слушать женскую консультацию или сдаваться в роддом, работавший в жёсткой, подавляющей тюремной идеологии. Возникало какое-то подспудное ощущение противостояния, борьбы с рутиной, прессингом, равнодушием и жестокостью. И когда перед тобой люди в белых халатах, должен звучать только один ответ: нет!

Но когда в родах остаёшься наедине с собственным телом – тут ты уже совсем не боец. Здесь требуется другое. Нужно всему своему существу, всей своей натуре сказать: да!

Именно это я и прочувствовала на уровне интуиции, как другие – не знаю. Неоднократно слышала от коллег совсем другие точки зрения – что и к самим родам нужно приближаться с боевым духом, и проживать их так же. Возможно, отсюда и длинные трудные роды, проходящие в ненужной борьбе с ветряными мельницами.

Но сначала это виделось моим личным открытием, персональным рецептом, которого я не слышала от других. И сама верила: если и не всем, но многим, собираясь в роды, нужно готовиться к бою, аккумулировать для них всю энергию.

Теперь (и довольно давно) у меня кардинально иное мнение насчёт пресловутых силы и воли.

Пришла однажды беременная, проходившая подготовку у моих коллег, которых очень ценю и уважаю. Знаю, что они правильно готовят к родам. Акушерки того же мировоззрения, с теми же принципами и приоритетами. Почему девочка от них попала ко мне, уже не помню, но не суть.

Моментально сразила фантастически скомпонованной папкой, полной аккуратных файлов с анализами и исследованиями. Казалось, вся эта канцелярия приехала прямиком из магазина – всё идеально новое, все листы белоснежные, словно только что из типографии, даже почудилось, что ещё тёплые. И пользоваться невероятно удобно – в восторге листала историю беременности: как же круто, когда не нужно рыться в расползающихся бумажках!

Удивил и запредельный порядок в вещах, собранных для роддома, – сумки образцово-показательные, тщательно уложенные, всё удобно, понятно, подписано, рассортировано по отдельным пакетикам. Подумала – сфотографировать бы как идеальный образец родильных сумок!

А сама девочка выглядела очень терпеливой. Никаких жалоб, никакого нытья. Схватки переживала – так и просится это слово – мужественно, с героическим выражением лица.

Они с мужем заехали за мной по пути в роддом. По её активному дыханию и поведению я предположила раскрытие в пять-шесть сантиметров. Вот только на осмотре оказалось, что палец еле входит. А девочка сильно героически переносила самое начало родов и дышала так, будто уже скоро родит.

Но никто не унывал. Схватки шли сильные, частые, и я надеялась, что мы будем двигаться дальше. Стали заниматься обычными роддомовскими делами: набирать ванну, делать клизму, устраиваться и распределяться в пространстве палаты.

Сначала удивила, а потом и насторожила одна мелочь.

Для влагалищных осмотров в роддоме пользовались касторовым маслом – обычные коричневые, ещё советского образца пузырьки с завинчивающейся крышечкой. А под ней тугая пробка, которую очень сложно поддеть всегда коротко обрезанным у практикующих медиков ногтем. Обычно я, с трудом откупорив неудобную ёмкость, потом так и оставляла её открытой на столике.

То же самое сделала и сейчас. Но, отвлёкшись, спустя какое-то время увидела, что пузырёк снова с крышечкой, под которой обнаружилась ещё и тщательно, до упора втиснутая обратно пробка. С лёгкой досадой опять открыла, но потом снова нашла пузырёк закупоренным.

Стало любопытно. Специально открывала пузырёк, а потеряв из виду, находила завинченным и с пробкой. После третьего раза картина прояснилась.

Девочка стоически терпела схватки тринадцатый час подряд: не жалуясь, не хныкая, не ноя. А заодно с маниакальной настойчивостью патологического перфекциониста вновь и вновь задраивая несчастный пузырёк, явно не отвечавший её представлениям о допустимом уровне вселенской энтропии.

Время текло, но шейка оставалась закрытой – в точности как пузырёк с касторкой. Доктор сказала, что пора уже что-то делать: мы не можем полсуток находиться в таких активных схватках без какого-либо прогресса. Они и вправду шли очень мощно, будто женщина вот-вот родит. Выглядела роженица предельно измотанной, но никто не услышал от неё ни слова жалобы. Предложили обезболивание – отказалась. Действительно сильная, волевая и терпеливая.

Но всё-таки убедили её на эпидуральную анестезию, уже даже не в виде облегчения, а как терапию патологически застрявших родов. После чего – чудеса тут случаются редко – схватки вполне ожидаемо исчезли. Поставили окситоцин – у ребёнка упало сердце, пришлось бежать в операционную.

Кесарево сечение – неожиданное и какое-то совсем грустное… Муж потом говорил: «Инна, поймите, для неё это серьёзный удар – она всегда такая правильная, такая сильная, такая здоровая, такая отличница! Для неё станет большим разочарованием в себе, что не смогла родить сама…»

А я всё думала: научат ли её эти роды, что не надо быть сильной, волевой, героической? Не быть стойким солдатом? Наоборот – стать мягкой, текучей, плавной, нежной, может даже плакать порой? И в этом будет куда больше той, вечной женщины…

Однажды со мной рожала женщина-руководитель, женщина-начальник, женщина-повелитель. Уж не знаю, повелитель молний или чего ещё, но, когда договаривались о родах, в её голосе отчётливо звенел металл.

Когда мы уже находились в роддоме, они с мужем легли подремать – открытие сантиметра два-три, не больше. Он её обнимал, говорил что-то, шли схватки, и вдруг я услышала с кровати совсем не железное звучание! А лепет маленькой девочки, которую обидели в садике: несправедливо сделали замечание или игрушку в песочнице отобрали. Жалобный, плачущий, совсем не стальной, наоборот – очень детский, тонкий, беззащитный голос: «Я так больше не могу! Ну что же это такое! Когда всё наконец закончится?»

Подумала: ну вот, сейчас моя железная леди, не выдержав родов, попросит эпидуральную анестезию. Но нет, уже наступало полное открытие: момент, когда становятся пустыми и ненужными любые социальные роли.

В момент рождения человека женщина остаётся абсолютно открытой, уязвимой – конечно, если она хорошо, по-настоящему правильно рожает.

Всё хорошо открывается и рождается не у волевых и сильных, а у нащупавших эту мягкость, текучесть, даже бессилие. И смело, бесстрашно поддающихся им.

Полностью, без оглядки.

Глава 91

Как мужчина вытягивает или губит роды

До первой завершившейся рождением ребёнка беременности у меня не имелось никакого мнения о том, должен ли мужчина присутствовать на родах.

Я просто любила своего мужа. И мы жили вместе – во всём. Поэтому представлялось странным и нелепым вдруг взять и разлучиться перед рождением нашего зачатого в любви и полнейшем слиянии ребёнка. Для нас это было органично, безо всякой идеологии и прочих обоснований. Поэтому я думала: зачем мужчине удаляться от того, к чему он причастен самым непосредственным образом?

Потом уже донеслись иные мнения типа «не мужское это дело», «от такого можно потерять влечение» и прочий сексистский бред (ни разу не слышала от нормальных людей ничего подобного), а также страх женщин, не умеющих рожать и не понимающих сути родов, предстать перед мужчиной в неприглядном виде – с красным лицом и выпученными глазами.

Спорить или убеждать не собираюсь. У меня так и не появилось ни стройной теории, ни какого-либо научно обоснованного мнения насчёт присутствия мужчины на родах – только выводы из того, что видела на практике.

Лично я свои роды без мужа не мыслила. При этом когда-то слышала мнение Одена, что идеальное место мужчины в них – на кухне, где он смотрит футбол, пока женщина занимается женским делом. Пожалуй, такой взгляд в чём-то оправдан, наверное, Оден знает про это что-то своё. Хотя не стоит забывать, что в период написания этой книги Мишелю перевалило за девяносто, и очевидно, что большинство его наблюдений и выводов сделаны давным-давно, когда мир оставался ещё совсем другим.

Моё же видение вопроса – практическое. Преимущественно как опыт, большей частью как умозаключения на основе ситуаций, в которых мужчина, партнёр делал чудесные, замечательные вещи, обойтись без которых не представлялось возможным. А порой – когда он же всё по-настоящему портил. Иногда то, чем мешает мужчина на родах, выглядит очень тонким, неочевидным – поведение или какие-то нюансы его посылов, энергии. Так что просто опишу ситуации, где присутствие мужчины меня чем-то поразило или запомнилось.

Когда я начинала работать в проекте «Домашние роды в роддоме», большинство, конечно же, рожали парами, точно никак не меньше восьмидесяти процентов. И мужчины готовились к родам, искренне хотели участвовать – редко кого туда «тащили за уши».

Но готовили их тогда в том числе и к противостоянию системе, то есть преимущественно к роли бойца и защитника от «докторищ». А ещё, естественно, и к чисто бытовой помощи. Женщину нужно собрать, одеть, довезти, в роддоме раздеть, достать документы, сменную одежду и дальше уже располагаться в палате. В общем, технические моменты.

Набираясь опыта и впечатлений, стала замечать пары, где мужчина и женщина настолько соединены, слиты энергетически, тактильно, чувственно, что их роды походили на какой-то парный танец, а то и близость. Они обнимали друг друга, она могла повиснуть на нём на схватку, а он гладил ей спину, нежно целуя её плечи, руки… Самая настоящая прелюдия. Порой становилось неловко: зачем я здесь? Будто в чужой спальне. Хотелось не смотреть, незаметно выйти.

Одна девушка несколько часов не отпускала руки мужа, а в ту же секунду, как родила мальчика, страстно выдохнула: «Антон, я люблю тебя!..» Не понимала в тот момент, где я – в роддоме? Или случайно оказалась на пике их секса, каким-то образом переместившись в момент зачатия этого мальчишки?

Но чаще, конечно, мужчины присутствуют на родах всё-таки напряжёнными, испуганными, невольно играя роль сострадателя. На курсах всегда привожу многочисленные примеры того, как это неполезно – потому что зеркально провоцирует женщину страдать и считать себя несчастной.

Если мужчина идёт в роды с сочувственным выражением лица: охать, причитать, сопереживать, если он ведёт себя словно старушка, повторяющая «ой ты моя милая, бедная моя несчастная, как тебе нелегко приходится», если он смотрит на женщину глазами, полными жалости, – таким образом он провоцирует её на поведение страдалицы, подталкивает к тому, чтобы она всем своим видом показывала: «Вот как я мучаюсь, оцените!» – начиная играть в родовой процесс, как в детском саду играют в больницу.

Никогда не забуду мужчину, который явил собой полную противоположность большинству своих эмоциональных собратьев. Он – священник, она – матушка. Оба молодые. У неё первые роды, он только что получил приход.

Его поведение на родах выглядело очень сдержанным – вернее, как таковое фактически отсутствовало. Батюшка взял Библию, сел в уголок, опустил глаза в книгу и ни разу не поднял их в течение всех родов. Зачем, казалось бы, нужен в них вот такой, ничем не помогающий партнёр? Священник оставался глубоко погружённым в чтение или в молитву. Я не отрывала его и ни о чём не просила.

Но само его безмолвное присутствие действовало на женщину поистине волшебным образом. Всё время чувствовались циркулирующие между ними токи. Как будто бы одно то, что он здесь, рядом, не оставил её одну с происходящим в её теле – уже являлось для неё крайне важным и нужным. И то, что он присутствовал не формально, а подключённым к ней всем своим существом, ощущалось не менее явственно. В воздухе витали любовь и приятие.

Одна бывалая акушерка сказала мне как-то: «Порой мужья вытягивают роды!» Не очень тогда вникла, что это значит, потому что сама такого не проживала. В присутствии мужа мне виделось важным исключительно наличие рядом своего человека, своего мужчины. А что он мог сделать для энергии моих родов, чем способен помочь – вообразить я была не в состоянии. Да и никогда не чувствовала никакой в том необходимости, потому что отчётливо понимала: роды – даже не моя энергия, а каких-то небесных сфер, проходящих сквозь меня, а я лишь проводник.

Всегда думала, что мужчине нужно служить поддержкой женщине, не владеющей собой, когда в ней идут столь мощные процессы. Он всё-таки остаётся вовне, за пределами, и может очерчивать границы бурного потока.

В третьих родах, когда ребёнок находился уже на выходе, а я совсем не могла что-либо делать осознанно, акушерка попросила меня лечь в ванну на спину. Я этого делать не хотела, ощущала сильнейший дискомфорт, но ни сил, ни слов, чтобы это озвучить, не оставалось. А муж как-то меня почувствовал, сказав акушерке: «Дай ей сесть!» Я села на корточки и сразу родила. Обсуждая потом тот момент, удивлялись, как это он вдруг решил так жёстко почти приказать акушерке. Но вот что значит близкие люди – чуют друг друга без слов.

А слова «мужчина вытягивает роды» однажды пришлось вспомнить.

Женщина с рубцом на матке где-то посередине пути устала и вдруг резко, в один миг сдалась, почувствовав себя не готовой к естественному процессу. На фоне предыдущего опыта, не имевшего к естественным родам никакого отношения, она оказалась не готовой к столь ярким ощущениям – то кесарево вышло плановым, без схваток и вступления в роды.

Пока беременная с рубцом стоит «на берегу», то думает чисто теоретически: ну да, в этот раз хочу родить сама. Но потом, очутившись в бурном потоке настоящих родов – если не понимает, как проживать схватки, – сталкивается с реальностью: с истинной силой, с лавинообразной энергией происходящего. И порой случается так, что она говорит: «Ой-ой-ой! Нет! Больше не хочу! Давайте снова кесарево!»

Согласно протоколу роженице с рубцом не имеют права отказать в просьбе об операции, даже если рубец цел и роды идут без каких-либо осложнений. Подумала тогда: всё, наша попытка родить самим закончена, скоро соберёмся в операционную.

Но тут муж – настоящий полковник, только не как в известном шлягере, а всамделишный, с усами и замечательной военной выправкой, – строго, даже сурово воззрился на ослабевшую жену:

– Знаешь, что, дорогая? Мы с тобой на эти роды собирали сто сорок тысяч. (Сделать операцию женщине с рубцом могут и по ОМС, а вот рожать с ним в те годы разрешалось только по контракту, что вполне логично: к таким роженицам должен прикрепляться индивидуальный доктор.) И пришли сюда затем, чтобы ты родила, причём сама! А кесарево и бесплатно могли сделать. Так чего ради мы выложили такую кучу денег – чтобы ты вот так, на полдороге лапки кверху? Нет, девочка моя, нужно держаться, нужно быть бойцом. Ну-ка давай, родная, встаём, встаём… Встаём, говорю! Пойдём, моя милая, пойдём, моя хорошая, погуляем, проветримся.

Без какого-либо усилия поднял могучими ручищами свою хрупкую жену, приобнял за плечи, вывел из палаты. И долго (при этом ощутимо стараясь не сбиться на строевой шаг) бродил с ней по коридору, между схватками громовым шёпотом командуя: «Всё будет хорошо, птичка моя, мы с тобой справимся!» И раскрылись, и родили себе прекрасненько.

Когда у этой женщины не осталось никакой воли, её волей стал её мужчина. Он собрал её, очертил некие рамки. И она родила будто из чистого послушания, подчиняясь явно ведущему в их паре. Разумеется, мужчина с сильным характером существенно влияет на женщину. И там, где она даёт слабину, действительно способен взять на себя какую-то часть энергии.

Конечно, самая чудесная, самая замечательная помощь, которую может оказать мужчина в родах – напомнить роженице, что она прежде всего женщина, а не пациент. Происходит это по-разному, какого-либо чёткого рецепта – делай так или говори что-то конкретное – нет: всё это передается в словах, жестах, интонации. Если партнёр даёт понять, что он здесь не потому, что она тяжело больна и ей предстоит пережить суровое, мучительное испытание – а оттого, что любит её, и то, что сейчас происходит, есть прямое следствие и продолжение их любви, её вершина, самая важная и главная составляющая. Именно такая атмосфера помогает больше всего, что особенно ярко демонстрирует моя любимая история про Василису с Вилли.

Если бы я задалась целью сформулировать основной посыл для мужчины в родах, он выглядел бы примерно так: в них надо идти, только если по-настоящему хочется. Если нет (и это нормально), то нужно довести за руку женщину до роддома – просто в качестве «техподдержки». Но если действительно есть желание и хочется понять, чем мужчина может в родах помочь, то лучшее, что он может сделать для своей женщины, – не жалеть её. Не говорить: «Держись, ты справишься». А дать почувствовать, как он её любит, что она прекрасна и желанна.

Причём озвучивать совсем необязательно. Не всегда требуются слова. Это может витать в воздухе – как нежность, как любящий, восхищённый взгляд, как лёгшая в нужный момент на плечо рука. Потому что женщина рожает той же самой женщиной, которой и зачинала. Но только если она не боится родов, если сама обрела в них дзен.

А сколько раз я видела недоумение мужчин, представлявших себе роды как адреналин, стресс. И неожиданно оказывалось, что они другие – либо очень спокойные, тягучие, даже нудные, либо невероятно красивые, преображающие женщину, раскрывающие её природу.

Запомнилась пара рожеников, выглядевших как киноактёры или модели с рекламного плаката. Она – красавица, он – мужественный и очень привлекательный. И он не хотел идти на роды, потому что боялся увидеть свою восхитительную жену в каком-то болезненно-искажённом виде. Признался, что её красота – принципиально важная для него составляющая, самый настоящий фетиш. «И вот, – говорит мне, – если это разрушится, то вдруг изменится и моё отношение к ней?» По его мнению, роды не самый эстетически притягательный период, и он не хотел увидеть и запомнить свою прекрасную жену в неприглядном виде.

Привёз её в роддом очень близко к моменту рождения. В приёмном сказали, что ребёнок, вполне возможно, появится в течение ближайшего часа, и он сможет его увидеть. Мужчина остался ждать в холле, а через некоторое время туда ворвалась бригада скорой помощи с каталкой. Лежавшая на ней женщина (рожавшая явно не впервые) охнула, ахнула и родила как выдохнула – прямо у него на глазах.

– Ребёнок из неё просто вытек, – рассказывал он потом, – и всё выглядело таким красивым! Не нашёл в этом решительно ничего уродливого.

И очень жалел, что увидел рождение чужого ребёнка, а не своего.

В двух ситуациях категорически не брала бы мужчин на роды.

Первая ситуация как-то открылась мне с одной девушкой, сказавшей на приёме:

– У меня к вам отдельная просьба. Мужа я возьму с собой. А вы, пожалуйста, помогите наглядно и доходчиво показать ему, какой ценой женщине даются роды. Чтобы всю жизнь помнил и благодарил!

Представила себе целый спектакль страданий, в котором она станет нарочно, театрально преувеличивая, стонать и мучиться. А мне, значит, предлагается подыгрывать – кошмар! К счастью, на те роды я не попала, находилась на других. Подменившая меня коллега потом рассказывала, как старательно, но не то чтобы сильно талантливо роженица изображала невероятные страдания.

Вторая ситуация касается специфического типа мужчин, которых я никогда не хотела бы видеть на родах, – обесценивающих значимость родов и роль женщины в них, не придающих событию никакой ценности. В моей практике таких попалось несколько. Но этот оказался самым характерным.

Они представляли собой пару людей из богемы. Очень состоятельные, живущие в Доме на набережной, в квартире с выходом на крышу и невероятным видом на храм Христа Спасителя. Эффектные, ухоженные, стильные. Занимались на дому: полагали, что сидеть на общих лекциях в окружении плебса им согласно статусу не пристало.

Когда я приходила к ним в Дом на набережной, то видела самую обычную девочку: милую, умненькую, приятную. Говорила мне, что очень боится родов. А кто их, первых-то, не боится? Рассказывала о своих опасениях, о страхе боли и мучений. А он, порой заглядывая на кухню, где мы занимались, с пренебрежительным видом прислушивался, после чего отпускал презрительно-бодрые реплики:

– Да брось, ерунда! Все женщины рожают, и ты родишь, куда денешься? Вот моя мама, например, прекрасно рожала. Бывшая жена мне двух детей хорошо родила, сам видел. Полгода назад любовница – и тоже вполне себе норм. Ты-то чего боишься?

Отчётливо ощущалось, как сжимается девочка от его слов. Я пыталась разбавить токсичную атмосферу – говорила о правильных, хороших родах, о том, как переживать схватки, как не бояться. А он опять заходил и, немножко послушав, снова вмешивался:

– По-моему, вы чересчур усложняете! Развели какую-то бодягу, целую теорию вокруг ерунды выстроили. Всё очень просто, все женщины рожают!

И снова заводил пластинку про благополучно родивших маму, жену, любовницу и далее по списку.

Я жалела девочку. Даже несмотря на то, что видела: он её любит (в своём, конечно, весьма специфическом варианте) и старается именно подбодрить, как бы дико в итоге это ни выглядело…

Постоянные упоминания других женщин, их беременностей, родов и прочего в подобном контексте звучало так, будто всё, что с ней происходит, – какая-то фигня, мелочь, и что тут вообще обсуждать? Сильно резало слух. Я совсем не за то, чтобы драматизировать роды. Но обесценивать до такой степени, словно они ничего не стоят, – тут всё моё женское протестовало и возмущалось.

Несмотря на индивидуальную подготовку, итог вышел грустным.

ПДР приходилась на третье сентября. Я до конца августа со всем своим многочисленным семейством, как, впрочем, и всегда в это время, отдыхала в Крыму (что много лет подряд в обязательном порядке заранее доводилось до всех желающих заключить со мной контракт). Но девочка всячески демонстрировала отчётливое неудовольствие, ежедневно бомбардируя меня нервными сообщениями: вдруг начну рожать, а вас нет?

Я вернулась двадцать девятого августа – собрать и отправить детей в школу. Только ни в сорок, ни в сорок одну неделю тело девочки не проявило ни малейших признаков готовности к родам. Терпеливый доктор согласился ждать до сорок третьей, но я дожидаться не могла: двенадцатого сентября улетала в Лондон на также заранее запланированную десятидневную акушерскую конференцию. Вот уж никак не предполагала, что не успею с ней родить – кто же мог представить срок больше сорока двух недель у молодой девушки? Перед посадкой на самолёт услышала от доктора, что шейка матки будто узлом завязана и вообще никак не желает готовиться.

Я и в Лондоне постоянно оставалась на связи с девочкой, ошеломлённой и категорически разочарованной моей не укладывавшейся в её хорошенькой головке неготовностью отменить поездку (с далеко не дешёвыми билетами, оплаченными гостиницами и прочим), чтобы круглосуточно находиться рядом с ней – такой принцессой из Дома на набережной, с таким мужем! Доктор написал потом, что на сорок третьей неделе они предприняли неудачную попытку вызвать роды, после чего ушли на кесарево. Словно её взвинченная постоянным тыканьем в чужие удачные роды психика назло всем решила: все бабы рожают, а я вот не такая, я не как все. Я – не рожаю!

Может быть, ищу слишком тонкие закономерности, тем не менее порой и они имеют место.

Если мужчина считает, что женщина «как-нибудь справится», потому что «все как-нибудь справляются» и вообще всё это полная ерунда и бабские заморочки, – такого на роды лучше не брать.

Глава 92

О выборе доктора

Один из наиболее часто задаваемых мне вопросов: как выбрать врача на роды?

Главным в вопросе выбора считаю мировоззрение доктора. Но сначала одна история.

Когда ещё студенткой я ходила в роддом на практику, стала свидетелем печальной ситуации: у женщины внутриутробно погиб ребёнок. Приехала в роддом – сердце уже не прослушивалось. После родов она отказалась даже посмотреть на него, так ей посоветовали.

Положили в послеродовую палату одну – несмотря на государственный роддом в системе ОМС, где лежали по трое-четверо, – чтобы не видела счастливых кормящих мам. Состояние её можно представить только приблизительно…

Я пошла делать ей укол, и меня предупредили: быстро уколи и уходи, пока она не начала говорить с тобой и плакать – иначе не отпустит (что и вышло, так как у меня не получилось не слушать). Её избегали. Никто не хотел тратить свои душевные ресурсы и время на сострадание в ситуации, когда ничего сделать уже нельзя. Кроме одного доктора – которая не имела к этой женщине никакого отношения, даже формального.

Я сразу к ней прониклась и пошла в ординаторскую пообщаться. Расспрашивала, чем и как помогают женщинам при потерях, при реанимационных детках. Она очень откровенно и тепло со мной побеседовала – огромная редкость в те годы: обстановка в роддомах была намного жёстче, и редко кто шёл на открытые разговоры на трудные темы. А тут я увидела перед собой умного, доброго человека. Стала наблюдать за ней, увидела, что и профессионал она высокого уровня, в том числе и в очень сложных, нестандартных ситуациях.

Прошло несколько лет, я уже работала в проекте «Домашние роды в роддоме». С ним тогда сотрудничали единичные доктора. Многие воспринимали нас как «духовных» акушерок, от которых только и жди какой-нибудь нелепости типа «сахарок во влагалище, чтобы ребёночка на сладенькое выманить».

Встречаю этого доктора в коридоре. Ох, думаю, вот бы кого к нам: такой приятный, добрый, умный и профессиональный врач! Как бы убедить её, что проект «Домашние роды в роддоме» – вовсе не в шалаше у костра, а гениальные идеи Одена в действии?

И вот случай представился. Мы рожаем, а доктор наш заболел. Говорит: никак не в состоянии ехать, рожайте с дежурным. А дежурный доктор – та самая. И роды идут отлично. Так, что лечить ничего не надо. Доктор не вмешивается, заходит иногда тихо, поглядывает с некоторым опасением на мою девочку, потому что, по её словам, никогда не видела рожающих в ванне.

А когда дошли до полного открытия, случился очень классный финал – рефлекс изгнания плода: роды «по-звериному», когда плод как бы экстренно исторгается, причём только усилиями матки. И женщине не нужно тужиться, только ноги раздвинуть! Но и звучит она в проявлении такого рефлекса тоже по-звериному. Рычит, как в сильном оргазме, не слышит никаких команд, неуправляема извне. Ребёнок рождается здорово и быстро, как детёныш дикого зверя, которому надо «оперативно» родить и сразу бежать дальше.

Женщина рожает в воду. Даю ей в руки мальчишку: такой живой, активный, смотрит на нас ясными глазками (не успел сильно помяться за время выхода), сразу видно – огурчик! Родильница в эйфории – все гормоны человеческого счастья синтезирует мозг при естественных родах. Они с мужем смеются и плачут, целуются: «Боже! Где я была? Даже не поняла, как это он вышел!» У меня тоже ком в горле. Заражаешься эмоциями!

Доктор стоит молча, прикрыв рукой рот. «Потрясена!» – думаю. Конечно, такие красивые роды – природные, лёгкие, эмоциональные… Все здоровы и счастливы.

Прощаясь, спрашиваю:

– Будете с нами рожать?

Отвечает сурово и честно (за что ей огромное спасибо):

– Никогда в жизни! Вы не рожаете, вы играете в роды! Хаосом нужно управлять. А женщины и дети мрут веками от ваших «рефлексов»! И вообще, роды в женской жизни – процесс тяжёлый, опасный и трагичный. Роддом – место, где прежде всего боль и страдание. (Тогда ещё не наступило время эпидуральной анестезии «в промышленных масштабах», все кричали, как в пыточной.) А все эти ваши «плакать и смеяться» – это не роды. Это иллюзии!

Поэтому, выбирая доктора, обязательно поинтересуйтесь его мировоззрением – что он думает о родах? Доктор может выглядеть каким угодно добрым, хорошим, милым и приятным, но к его акушерскому мировоззрению это может не иметь ни малейшего отношения. А бывает и наоборот.

Итак: при первой встрече с доктором нужно помнить, что он может произвести на вас самое благоприятное впечатление умного, адекватного и доброжелательного человека. Но при этом искренне считать, что роды – это ад, от которого он призван и обязан вас спасти. Человеческие качества и акушерское мировоззрение – разные вещи! Порой кардинально.

По той же причине необходимо весьма критически относиться к «сарафанному радио». Можно услышать десятки положительных характеристик доктора от рожавших с ним, но это ничего не значит. Откуда знать, что в их понимании хорошо?

Помню восторженный отзыв о докторе от девушки, обратившейся по моей рекомендации в роддом, где я тогда работала, но от услуг индивидуальной акушерки отказавшейся: «Зачем? Мы с главврачом рожать будем. Ему-то виднее, что и как, он же доктор медицинских наук».

Встречаю её через месяц: «Инна, спасибо тебе огромное, врач супер, роды роскошные! Вот уж не думали, что настолько прекрасно всё пройдёт!» Расспрашиваю, что и как.

После нескольких плановых осмотров доктор с участливой улыбкой на добром лице Айболита говорит:

– Как думаете, роды же должны стать счастливым, ничем не омрачённым событием? Зачем вам переживать и дёргаться в ожидании, когда там что начнётся? А вдруг я не смогу, или вы в пробке застрянете, или муж будет занят по работе? Приезжайте в воскресенье, тихо-спокойно, без нервов всё устроим!

– Да, конечно, вы правы. Спасибо!

В воскресенье вскрывают пузырь. Доктор очень добрый:

– Вы же не хотите рожать долго и устать от этого?

– Да, разумеется. Конечно!

Инфузомат с окситоцином. Чтобы недолго. Доктор очень внимательный:

– Роды должны пройти в радости! А какая радость, если больно?

Делается эпидуральная анестезия. В радости? Ну да, ну да… Все роды – за пять часов, как здорово! Родители счастливы (быстро, безболезненно!). Доктору – огромный торт и шикарный букет. Всем подругам отрекомендован как душка. Написаны восторженные отзывы: «Как же мне повезло!», «Доктор – бог!»

Высший маскировочный пилотаж в умении испохабить роды… И такой «добрый» доктор, увы, не один. Однажды порекомендовали врача для совместной работы – «Присмотритесь!». Присмотрелась: на сайте роддома пятнадцать отзывов-благодарностей, из них тринадцать – за красивый шов или «спасибо, что вовремя спасли».

Следующий существенный момент: если планируете естественные роды, выбранный вами доктор должен работать в открытом роддоме – который проводит дни открытых дверей, без проблем и вопросов пускает на роды партнёров, индивидуальных акушерок, доул и публично озвучивает свою позицию за естественные роды.

Даже самый правильный доктор не может действовать вразрез с политикой роддома. Все без исключения врачи на словах за естественные роды, даже в самых закрытых и «неестественных» роддомах. Но словам нельзя верить, нужно проверять всю информацию и обещания, читать отзывы.

Первым делом спросите у доктора, что именно он считает естественными родами. Помните: естественные роды и роды нижним путём – разные вещи.

Обязательно уточните, считает ли доктор составляющими естественных родов: планирование даты родов и родовозбуждение; подготовку шейки матки (катетер Фолея, мифепристон); амниотомию; обезболивание; синтетический окситоцин. Да, всё это порой действительно необходимо – случаются роды, которые нужно лечить. Натуральными они уже, конечно, не будут.

Но тут мы вступаем на территорию нездоровья и борьбы с естественным отбором. Ничего страшного, а тем более вины роженицы, в этом нет. Страшно другое – когда нет причин для вмешательства в роды, а доктор считает нормальным и само собой разумеющимся.

Эту девушку, впечатлившуюся тогда «добрым» доктором и организованным им процессом родоразрешения, я встретила ещё раз, через год после её родов:

– Инна, я так измучилась… Ну не спит ребёнок, понимаешь, не спит! У всех дети как дети, а мой орёт круглые сутки, засыпает только после часа укачивания, и то не больше, чем на десять минут! И снова орёт… Я больше не могу. Вот почему так вышло?!

Важный момент: может ли доктор гарантировать, что все медицинские вмешательства (при необходимости таковых) будут подробно разъяснены и осуществлены только с согласия роженицы и при полном понимании происходящего – что именно делается и зачем? Конечно, это тоже не даёт абсолютной уверенности. Но теоретически позволяет хотя бы отсеять наиболее одиозных персонажей, с порога заявляющих что-то вроде: «Я здесь доктор, мне решать, и ничего объяснять не собираюсь – всё равно не поймёте, да и зачем вам? Просто доверяйте!»

Приезд в роддом – когда доктор рекомендует это сделать? Если он объяснит, что такое родовая деятельность, когда и при каких внятных признаках начинаются роды и в какой момент нужно ехать в роддом, – да. Если доктор неконкретен и говорит что-то вроде «приезжайте в любое время» – нет. Просто так держать вас в роддоме неопределённо долго никто не собирается. Приедете не в родах – рискуете довольно быстро нарваться на медицинские вмешательства в целях родовозбуждения или жёсткий прессинг при отказе от таковых.

Будет ли телефонная связь с доктором доступна без каких-либо ограничений? Если он предпочитает спать по ночам, отдыхать в выходные, не даёт свой персональный номер, рекомендуя по любым вопросам звонить в приёмную, «а они сообщат мне» – это не ваш доктор.

Перенашивание – какой срок доктор будет считать таковым? По протоколам срок, на котором предлагают родовозбуждение, – сорок одна неделя и три дня. Но если доктор внимательно читал учебники, он должен помнить, что нормальная беременность длится до сорока двух недель включительно (!). Готов ждать при необходимости? Да. Если слышите что-то типа «Больше сорока недель опасно, ребёнку там плохо», «Не вижу ничего страшного в индуцированных родах» и прочее сомнительное – это не ваш доктор.

Дородовое излитие вод – какую тактику выберет доктор в этом случае? Современное акушерское мировоззрение позволяет ждать до трёх суток при следующих составляющих: отсутствие влагалищных осмотров, нормальная КТГ, допустимый уровень лейкоцитов матери (важное дополнение – всё это при условии обязательной госпитализации!). Если слышите что-то типа «Больше такого-то количества часов опасно, ребёнок начнёт задыхаться», «При излитых водах плод страдает» и прочие жёсткие установки – это не ваш доктор.

Полная свобода поведения в родах – будет ли предоставлена? Какова частота КТГ? При здоровой беременности достаточно одного раза в три часа по двадцать минут. В промежутках допустимо краткое прикладывание датчика. Будет ли возможность у роженицы находиться в вертикальном положении в потужном периоде? Допускается ли родить на корточках, на четвереньках, в воду? Если слышите что-то типа «Никакого свободного хождения с постоянными датчиками КТГ», «В какую воду?!», «Только на спине или в позе кучера» и подобное – это не ваш доктор.

Шейка матки – какой темп её раскрытия доктор будет считать слабостью родовой деятельности? Нормальная скорость раскрытия: в латентной (до четырёх сантиметров) фазе – один сантиметр в два часа, в активной (от четырёх сантиметров до полного раскрытия) – один сантиметр в час. Если слышите нечто иное, особенно в плане завышения указанных параметров для оправдания родостимуляции – это не ваш доктор.

Эпидуральная анестезия – необходима или допустима на взгляд доктора? Считает ли он, что это ускоряет или замедляет роды и вызывает ли необходимость родостимуляции? Ещё раз: мы говорим о здоровых родах, в которых эпидуральная анестезия не нужна! Потому что ничего, кроме избавления от схваток и ослабления родовой деятельности, она не даёт. И даже если не заведёт в полностью медикаментозные роды или в кесарево (что, если помните, весьма вероятно ввиду нарушения естественного течения процесса на ровном месте), то потом тем или иным образом всё равно аукнется – и матери, и ребёнку.

Пуповина – считает ли доктор, что она должна полностью отпульсировать? (Примерный диапазон периода пульсации – от пяти до двадцати пяти минут.) Контролирует ли доктор момент пересечения, осуществляемый не им, а акушеркой? Если слышите что-то типа «Пары минут достаточно», «Уже через три минуты начинается обратный отток», «Ни в коем случае, это повышает вероятность желтухи» или что-то подобное – это не ваш доктор.

Золотой час – понимает ли доктор важный и глубокий смысл необходимости (в том числе зафиксированной в протоколе!) оставить ребёнка на пуповине на животе матери сразу же после рождения на долгое (!) время без каких-либо осмотров и манипуляций? Готов ли он защищать вас и ребёнка от считающих иначе (неонатологов и пр.)? Если слышите хоть одно «нет» или что-то типа «Пуповина далеко не у всех такая длинная, чтобы положить ребёнка на мать, не перерезая» – это не ваш доктор.

Окситоциновая профилактика – по протоколам сразу после рождения теменных бугров (то есть в процессе рождения головки плода) вам обязаны поставить капельницу. Готов доктор принять ваш отказ от неё? Если нет – это не ваш доктор.

В завершение – одна из моих любимых историй. Пара с самого края земли – полуостров Ямал. Отучились у меня онлайн, долго искали и нашли доктора, готового их слушать, втолковали ему, что и как хотят (несмотря на изначальные непонимание, сомнение и сопротивление). И прекрасно, с полностью отпульсировавшей пуповиной и долгим золотым часом, родили.

Родить легко и без участия медицины реально! Везде. В любых условиях. Несмотря ни на что. Даже без «правильной» акушерки рядом. Главное – знать и понимать. А для этого надо учиться до (!), а не после. И быть готовыми отстаивать своё нормальное желание и полное право родить естественно.

Всё в ваших руках.

Глава 93

О старородящих и не только

Нормальный, считающийся приемлемым с точки зрения медицины возраст первых родов сильно сдвинулся. Когда-то этим термином определяли уже двадцативосьмилетних.

Сегодня врачи гораздо более корректны и впрямую никого «старородящими» не называют, но между собой всегда имеют это в виду. И при ведении беременности, и в родах, и при решении о госпитализации или родовозбуждении.

* * *

Увидев на приёме молодую, стройную, с точёной фигурой женщину, подумала сначала – танцовщица, наверное. Но нет, оказалась йогиней с многолетним стажем. Идеальная кожа, гибкое тело, прямо рекламная картинка из какого-нибудь ЗОЖ-издания. Здоровое (разумеется) питание, позитивные мысли, море энергии. Первая беременность.

Узнав её возраст, не могла скрыть удивления – сорок три года!

– Конечно же, я пришла к вам только за естественными родами. За всю сознательную жизнь ни одной таблетки, почти никогда ничем не болела, если какое-то недомогание – голодание, баня, сокотерапия, лечебные травы. Организм содержу в полнейшей чистоте!

Спрашиваю, почему не беременела раньше – не могла? Не ставили ли бесплодие? Или, может, замершие беременности были?

– Нет, что вы! Говорю же – абсолютно здорова. Не хотела просто, поэтому и предохранялась. А сейчас полностью осознанно подошла к желанию ребёнка. Карьера сделана, и вот мой новый проект: хорошо родить!

Я полностью с ней согласилась – чего бы ей не родить хорошо? Случалось, что и гораздо более печально выглядевшие «тёти», отягощённые всяческими сопутствующими заболеваниями, прекрасно рожали первые поздние роды. И я тому неоднократный свидетель. Этой же – так и хочется сказать девушке – от силы тридцать можно было дать, и то, когда говорит. А когда молчит, то и двадцать пять!

На нормальном доношенном сроке у неё излились воды, и сразу стало прихватывать. Встречаемся в роддоме. На осмотре – шикарная шейка, хоть и на небольшом раскрытии, но мягкая и тонкая. И ребёнок некрупный: ЗОЖ же! Правда, схватки пока несильные, недлинные и редкие, раз в семь-восемь минут. Но это начало, и при всех составляющих впереди светят хорошие роды.

И вот идут и идут такие схватки. Пять часов. Восемь. Десять.

Наш терпеливый доктор уже начинает говорить, что развития не наблюдается, и раскрытие всё такое же, на той же шикарной шейке… Но наша роженица – оптимист! Она верит в успех и убеждает нас:

– Спокойно, всё будет. Дайте ещё время, мой организм не может не сделать этого!

И мы ей верим. И тоже очень хотим не вмешиваться. За что, собственно, и стоим. Поэтому по причине отличного настроя в сочетании с хорошей КТГ – ждём!

И она снова и снова бродит по палате, и стоит под душем, и лежит в ванне, и опять бродит, рассказывая мне между схватками, какой она сильный, волевой человек и наверняка со всем справится… Вот только никак не может справиться со своей маткой, так и не создающей сильных схваток, которые раскроют выход для ребёнка.

Подходят к концу сутки родов («Над рожающей солнце не должно всходить дважды!»). Доктор советуется с коллегами. Конечно же, общее мнение – слабость родовой деятельности, показана капельница с окситоцином. Все понимают, что роженица будет категорически против.

Доктор ставит мне задачу – убедить.

– Ох, – говорю, – как же трудно идти говорить ей это. Столько мне рассказывала, какая она натуральная…

Тут один доктор резко:

– Натуральная? Вот что скажи ей, натуральной! Натурально, если в двадцать начинаешь регулярную половую жизнь – в двадцать три забеременеть и родить, особенно если здорова. А в сорок три, как шикарно ни выгляди, гормональную систему не обманешь. Гипофиз точно знает, сколько ему лет и какой у него гормональный ресурс!

Не восстановлю уже нашего разговора: очень устала после суток, проведённых с ней в роддоме. И она, конечно, тоже. Это же совсем не натурально – сутки не спать.

Исход: капельница, усиленные синтетические схватки, её раздражение всем вокруг – собой, нами, мужем, происходящим. Несколько раз во время схватки она прошипела сквозь зубы:

– Ненавижу!

Я испугалась – думала, что это в мой адрес:

– Кого ненавидишь?

– Схватку…

Но в целом – обычные роды. Стандартный диагноз: слабость родовой деятельности. Который от возраста, как правило, не зависит.

* * *

Как по мне, определение «старородящая» звучит будто мракобесное проклятие периода средневековой охоты на ведьм, типа «Изыди, старородящая!».

«Наш» доктор, обычно предельно корректная, однажды всё-таки не смогла удержаться от комментария (само собой, за пределами палаты):

– Надо же, такая старенькая, а так рожает!

И правда, моя сорокапятилетняя роженица выглядела гораздо старше своих лет – как минимум на добрый десяток. Принципиально не скрывала седину, без косметики, без «слежу за фигурой», без маникюра-педикюра и эпиляции. Такая как есть: простая, природная, добрая. И по виду ей, положа руку на сердце, уже давно пора внуков нянчить.

Первые (!) долгожданные роды. В анамнезе – компенсированный порок сердца, не помню уже какое заболевание крови… И возраст. По всем протоколам – кесарево сечение. Которого мы с доктором, признаться, и ожидали, что уж тут скрывать. Думали, дотянет до крайнего срока с «дубовой» шейкой и без каких-либо признаков родовой деятельности – прямиком в операционную. Или вступит, но сразу же нарвёмся на дискоординацию, когда схватки не приводят к адекватному раскрытию.

Но она начинает рожать вовремя, приезжает в роддом с открытием пять сантиметров. А дальше всё идёт своим чередом, и идёт отлично.

Что означает в акушерстве находиться здесь и сейчас? Это значит пребывать полностью включённым в конкретные роды, а не в содержание медицинской карты. Анамнез может выглядеть идеальным – и молодая, и здоровая, и в космос можно смело, – но нарвётся на весь комплекс вмешательств и уйдёт на операцию. Либо наоборот: рожает как кошка, а глянуть в анамнез – да какие там на фиг роды, как сама-то дышит вообще?

Возможно всё и в любых сочетаниях, и никакая медицина никогда не даст стопроцентно верного прогноза.

«Бабушка рожает внука», – пошутил кто-то в родблоке. И пока врачи удивлялись, мы тем временем родили – и родили прекрасно, обойдясь без них!

Уже при написании истории доктор с видимым удовлетворением отмечает:

– А мы ведь ещё кое о чём забыли (на самом деле, конечно, нет), здесь же ЭКО…

Спрашиваю родильницу, непередаваемо, как-то отчаянно нежно смотрящую на приложенного к груди сына:

– ЭКО с первой попытки?

– Давно сбилась со счёта. То ли восьмая, то ли девятая…

* * *

Ходит на курсы молодая женщина, беременность первая. Сознательная, усердно занимается, пришла ко мне сильно заранее. Не хочу, говорит, повторить мамин опыт. Мама её рожала естественно, но вспоминает роды как «адский ад».

И вот на сроке двадцать пять недель от девочки поступает такая просьба:

– А вы не можете и с моей мамой родить?

– Как это?!

– Она недавно снова вышла замуж, решила с новым мужем ещё раз родить, уже третьего… Я её немного учила тому, что вы на курсах объясняете, рассказывала, какой красотой и космосом может стать рождение ребёнка. Вдруг в этот раз у неё получится? На днях уже.

Соглашаюсь – из понятного любопытства и в надежде, что дважды естественным образом родившая женщина и в третьих справится натурально. И дочка пришла с ней на роды! Единственный раз в моей практике. Рожает совсем уже взрослая мать, а рядом хлопочет и помогает её двадцатитрёхлетняя беременная дочь:

– Мама, мама, не кричите так истерично! Дышите, мама! – они почему-то обращались друг к другу на вы.

А мать рожала по-советски – ну или по-бабьему, по-деревенски. Истошно орала во всё горло:

– Бабы, спасите, помираю!

Не слушалась никак, не дышала нормально, изо всех сил зажимала ноги, когда там проходила головка. Я со своим бараньим весом взмокла и умоталась, раскрывая её могучие бёдра, чтобы она не придавила ребёнка. Но процесс, что называется, пёр – мощно и неостановимо. Тело работало идеально, и роды в целом прошли прекрасно.

И без какого-либо вмешательства – если, конечно, не считать таковым усилия моих внушительных бицепсов…

* * *

Такие знакомые слова – индивидуальный подход.

Когда женщина заключает контракт с роддомом, выбирает доктора и платит немалые деньги, то, конечно, надеется, что всё это позволит избежать равнодушия, грубости и формализма. Что её воспримут как единственную и неповторимую, отнесутся к ней с максимальным вниманием как к свободному, разумному человеку, со своим собственным мировоззрением, а также пожеланиями или нежеланиями чего-либо в родах.

Столько чудесных историй случилось благодаря индивидуальному, нестандартному подходу!

Роды в сорок пять. После трёх кесаревых. В сорок три недели. После нескольких суток безводного периода. Легко и быстро – пятикилограммового. С узким тазом второй степени. Здорово и прекрасно – в тазовом предлежании. И прочие благополучно состоявшиеся так называемые осложнённые роды.

Так и правда бывает, так и должно быть, но… Ох уж это печальное но. Потому что с другой стороны индивидуального контракта – такой же живой человек, имеющий такие же свободы, желания и особенности.

Запомнилась одна очень скользкая и неоднозначная ситуация.

Женщине исполнилось сорок, по основным параметрам здорова, беременность первая. Ходит сорок вторую неделю. Напомню: по российским протоколам в сорок одну неделю и три дня показано родоразрешение, то есть индукция родов. Это значит, что их надо вызвать – в организме, который их пока не хочет, до которых ещё не дозрел.

Как в этой ситуации должен действовать доктор? Ведь он учил: «Нормальная беременность длится от тридцати семи до сорока двух недель». И прекрасно знает, что иногда и на сорок третьей рождается идеальный здоровый ребёнок, а иногда и в сорок – не совсем. К чему прислушиваться в такой ситуации: к протоколу или к здравому смыслу?

В данном случае доктор стал настаивать на госпитализации для индукции родов. Женщина в стрессе и слезах:

– Доктор, вы же говорили при заключении контракта, что за естественные роды!

– Вы выходите из зоны низкого риска.

– Я чувствую себя хорошо, у ребёнка отличная КТГ, нормальное количество вод, все параметры в норме! Чувствую, что сама рожу, ведь можно ходить до сорока двух! Я же имею право выбора!

Ситуация накалена. Все сердятся и недовольны друг другом.

– Как теперь нормально вступать в роды, я же вся на нервах, – рыдает она мне в трубку.

Разговариваю с доктором. Почему она настаивает? Что важнее в такой ситуации – протокол или желание женщины? Ответ:

– По совокупности причин. Сорок лет, перенашивает. Если в родах потом что-то идёт не так, меня вызывают на разбор и предъявляют по полной. Что не учла все риски, что я лох, непрофессионал и всё прочее. Мне это зачем? Я тоже свободна. И могу отказаться от такого контракта, сберечь силы, нервы и репутацию.

Помните известное «ваша свобода заканчивается там, где начинается свобода других»?

Однажды присутствовала на таком разборе – сильнейшее впечатление! Хорошего доктора буквально ровняли с землёй.

Женщине сорок два, ЭКО. Хотела всё природно, идейная. Доктор тоже естественник, наш. Предложил госпитализацию – отказ, подпись: все риски беру на себя. Вдруг в сорок одну неделю и пять дней – очень тревожная, прямо-таки критичная КТГ на плановом приёме в женской консультации. Бегом домой за вещами, быстрей в роддом. Экстренное кесарево, совсем слабый ребёнок. Не спасли.

И врача самыми жёсткими словами, самыми унизительными сравнениями размазали по стенке руководство и коллеги: «Детоубийца!» А ведь он просто согласился с женщиной, которая чувствует что-то там своё… И которая, на минуточку, действительно вправе решать сама.

Я никого не осуждаю. Никого! Все свободны. Все имеют право выбора. Но вот придёт потом к облитому грязью и униженному доктору следующая женщина после ЭКО или в любой другой рискованной конфигурации, желающая «всё естественно», – и как он поступит?..

Если доктор идёт навстречу разумным с точки зрения здравого смысла пожеланиям «сложной» беременной (которые при этом вступают в конфликт с протоколом), он рискует непозволительно многим. Покоем, нервами, репутацией, отношениями с руководством, местом работы, благополучием своей семьи, а порой – даже собственной свободой!

Мы вправе требовать от него этого? Случись какая проблема, его безо всякого понимания ситуации прежде всего ткнут носом в анамнез: «Вы что, не заметили?»

Но даже при общих протоколах и прописанных условиях в договорах врачи всё равно ведут себя по-разному в схожих ситуациях. Кто-то в целях сохранения контракта давит на женщину, пугая или обманывая её. Некоторые говорят прямо: «Мне такие сложности ни к чему! Можете распорядиться своим телом как хотите, но без меня». А есть те, которые всё-таки берут на себя смелость и ответственность, включают интуицию, профессионализм, опыт и стараются работать честно. И это слово имеет в данном контексте несколько иной смысл, нежели обычно – какая-то особая медицинская честность.

Закрывая тему старородящих: да, в глобальном порядке медицина имеет полное право утверждать, что роды после 35–40 автоматически попадают в зону высокого риска – такова научная статистика. То есть цифры, применимые к массам, при репрезентативной, то есть обширной и доказательной выборке.

Но когда речь идёт о ваших персональных, конкретных родах, вся эта статистика никуда не годится! Потому что в вашем случае динозавр либо придёт на Красную площадь, либо не придёт. То есть пятьдесят на пятьдесят, а не с вероятностью одна стомиллионная процента.

Вывод банален: решайте сами. Хотите родить после 35–40? Рожайте. И ничего не бойтесь. Определитесь только, кого будете слушать – себя или медицину, которая в большинстве случаев станет максимально страховаться и серьёзно давить. И не оттого, что доктор плохой или обманул вас. А потому что он тоже человек. Не бог.

И не требуйте от акушерки, чтобы она что-то решала за вас, а тем более – воевала с докторами. Она может только описать варианты развития событий. Выбор же и вся ответственность – либо на вас, либо на медицине.

Решать – и рожать – только вам. В любом возрасте.

Через дочерей до меня порой доходят мнения о родах их одноклассниц и однокурсниц. Все они, увы, окрашены одним цветом… Родов повально боятся и не хотят. Радуются, что наука не стоит на месте, что живут в двадцать первом веке и можно избежать «родовых мук».

Осмысленный поиск дороги к здоровому, натуральному процессу – чаще про взрослых и осознанных.

Но бывает и по-другому.

* * *

На приёме девушка с мамой. Ситуация сама по себе нередкая, одна сорокалетняя женщина на мои курсы с мамой ходила!

Вижу, конечно, что девчушка совсем юна, но понять, насколько именно, сложно: уж больно нынче всё разнообразно, в том числе по возрастным признакам. В тридцать выглядят на двадцать, в двадцать на тридцать, а про тянущих на двадцать пять сорокалетних – см. выше.

Со мной общается только мама, а молоденькая и очень рыжая девушка не говорит ни слова, скромно потупившись: видны только роскошные веснушки.

Родительница, явно стесняясь, с интонацией типа «уж извините, не уследила за непутёвой» излагает ситуацию. Отдать ей должное – очень сдержанно, мягко, по-доброму, без какого-либо осуждения: вот, мол, такая с нами история, забеременела в шестнадцать, нужно бы родить хорошо, не как я в своё время…

Как же радует, что современная мама, сама когда-то жёстко, по-советски родившая, ищет для дочери чего-то другого!

Аккуратно интересуюсь, имеется ли будущий папа. Смущённая пауза. Мама:

– Ну… почти.

Дочь, резко:

– Нет!

Больше этот вопрос не затрагиваю. Приглашаю на лекции, разговариваем с ней на приёме. Слушает вроде внимательно, но обратной связи немного, девочка вся в себе, уж очень молчаливая.

Жду этих родов (впервые у меня такая молоденькая), немного беспокоясь, что в родах забудет всё на свете моя Веснушка. Зажмётся, как маленькая девочка, заистерит и скажет: сделайте всё что угодно, только уберите от меня это!

Но когда встречаемся с ней уже на схватках – ура! Всё помнит, схватку проживает легко, ни грамма сопротивления, отдыхает и обнуляется в перерывах. Просто умничка и золото: недаром рыжая!

Мама на родах не присутствовала. Мы с Веснушкой, болтая в перерывах, как-то выходим на тему отца ребёнка. Оказывается, статус его неясен ввиду простой причины: он в армии. Девочка забеременела, а его забрали. Поэтому ни его отношение к происходящему, ни дальнейшие перспективы – неясны. В рассказе слышны смешанные чувства. Злится она на него, любит, обижена? Не уточняю, не тот момент.

Начинаются потуги. Ощущения становятся очень яркими, рычит моя Веснушка. Но это нормально: организм молодой, гормонов – хоть отливай. Когда прорезывается головка (что в родах может быть круче!), она поднимает руки и сквозь стон облегчения отчётливо, веско и смачно выдаёт:

– Венедиктов! Вернёшься – убью!

Любовь…

* * *

Они пропустили первую лекцию, где все знакомятся и рассказывают о себе.

Сначала отметила их молодость и красоту (хоть на обложку модного журнала), а потом – особенно живое реагирование на всё, что рассказываю, впитывали всё как губки. Это всегда большая радость для лектора. Возникает особая связь, когда тебя не только слушают, но и слышат! И именно к таким слушателям невольно начинаешь обращаться чаще, как будто читаешь лично им. В общем, милейшая пара.

Рассказали о себе только на первой лекции следующего потока, вдогонку. Вся группа (да и я) восторженно ахнула: одноклассники! Заканчивают школу в этом году. Знакомимся ближе и договариваемся о родах уже на приёме. Очень приятно, что ситуацию с обеих сторон доброжелательно поддерживали родители. Мама девочки однажды тоже пришла с ними, чувствовались тепло и участие. И конечно, именно родители оплатили и не самый дешёвый контракт с роддомом, и курсы, и акушерское сопровождение.

Про себя называла их пару «прекрасные любимые дети». Помню смешной и трогательный вопрос:

– ПДР двадцать пятого мая, как думаете, двадцать седьмого сможем уже пойти на первый ЕГЭ?

И судьба нам улыбнулась: ЕГЭ они сдали заранее, а роды начались именно двадцать седьмого! Девочка рожала красиво, легко – ни одной жалобы, ни одной страдальческой гримасы. Однажды на конференции Мишель Оден описал нам свой идеальный акушерский мир – так вот эта девочка явно оттуда… Молодой муж тоже оказался вполне на высоте: внешне спокоен, делал всё вовремя и к месту, попусту не мельтешил, к жене был очень нежен и внимателен.

И вот мы почти на финише: на схватку начинает показываться волосатая макушка. Раскладываю родовой набор, мою руки, звоню доктору, чтобы приходил. Девушка уже не открывает глаз, только замирает и отдыхает между потугами. Атмосфера вокруг меняется, как перед грозой, – такой градус энергии появляется, когда всё вот-вот случится…

Юноша делает глубокий вдох (неужели в обморок рухнет? такого в моей практике ещё не встречалось) и чуть дрожащим голосом выдаёт:

– Пойду, наверное, поем…

Прячу улыбку под маской:

– Да, конечно.

Ел или нет – не знаю, но вернулся минут через десять. Может, просто дух перевёл, может, и вправду перекусил. Но пришёл прямо к самому рождению, всё увидел и прочувствовал.

Такие красивые роды получились! Доктор потом сказала:

– Может, всё-таки правильно рожать в семнадцать?

Глава 94

Страсти по зелёным водам

ВОЗ настоятельно призывает снижать количество кесаревых сечений.

Но одна рыдает, что её «зарезали» просто так, и винит в этом медиков, а другая устраивает громкие разборки с роддомом из-за того, что операцию не сделали вовремя.

В ряду наиболее спорных моментов – зелёные воды. Повод для кесарева?

Только подумала описать одни «зелёные» роды, как память, подобно пухлой книге переполненная историями, подкинула ещё парочку особенно характерных. Полезла в интернет с мыслью: а нужно ли вообще писать об этом? Или тема давно раскрыта и ничего нового я не скажу?

На страницах одного известного ресурса нашла рекомендации: «Главное при излитии зелёных вод – не паниковать. Стресс может сделать их ещё зеленее, и это ухудшит состояние плода. Спокойно поезжайте в роддом». Вроде всё верно, а вот ниже: «Зелёные воды в будущем могут вызвать задержку психомоторного и речевого развития». Читайте, мамы, расслабляйтесь! И не паникуйте, ага. Дальше: «У ребёнка нет шансов остаться здоровым, если он наглотается зелёных вод в процессе родов или вдохнёт их».

В нескольких статьях, выданных по запросу на первой странице поисковика, через запятую идут «наглотался вод» и «аспирация». Но это принципиально разные вещи, чего многие не понимают. Вдыхать ребёнок не должен никакие воды! Светлые в том числе. Это и есть аспирация, приводящая к острой гипоксии (кислородному голоданию) и возможным мозговым нарушениям, если вовремя не добежать до операционной. При нормальном течении процесса первый вдох происходит после (!) рождения. А воды, которые именно проглочены (и значит, попали только в желудок), ни в светлом, ни в любом ином состоянии вреда здоровью не причиняют.

Зелёные воды остаются пугалом для многих беременных. Доктора чаще разделяют и поддерживают их опасения: беспокоятся сами (иногда из соображений побыстрей вырулить на кесарево) или идут по пути лечения, что и приводит порой к больным деткам и судам с роддомами.

Страхов много, информация запутанная. Поэтому опишу три наглядных случая.

Ситуация первая. Красивые, гармоничные роды на сроке сорок одна неделя. Прекрасный спокойный доктор, ограничившийся всего двумя визитами: первый – поздороваться, второй – когда я, уже подставив руки в готовности принимать ребёнка, сказала мужу звать доктора к самому событию.

Почему доктор почти не понадобился? И роды шли шикарно, и сердце на КТГ идеальное весь процесс. Доктору в таких родах нечего делать и не о чем беспокоиться. На выходе головки прорывается пузырь, и через пару минут на груди у мамы идеальный мальчик: щекастый, крепкий, активный – такой белый гриб из-под ёлочки. Неонатолог без сомнений даёт ему 10/10 по Апгар.

Знаете, как при этом выглядели воды? Определение «зелёные» мало что скажет – почти как нефть, ближе к чёрным. И мы с доктором, внутренне ахнув, искренне порадовались, что увидели их только перед рождением. Сколько лишних волнений пережили бы все участники, лопни пузырь в начале родов!

Вывод: гармоничный ход процесса, явная динамика раскрытия, отличная КТГ – вот нужные точки покоя при зелёных водах. Да, плод освободил кишечник, но это не помешало ему нормально переживать схватки и не делать дыхательных движений. Неонатолог даже пошутила: «Так мальчишке роды понравились, что он решил сбросить немного лишнего».

Ситуация вторая. Схожие роды: идут замечательно, стартовали в ПДР, ранним утром. Приехала к роженице домой, по раскрытию – самое начало.

– Хочешь в роддом?

– Нет, подремлю ещё, латентную фазу лучше дома.

Едем в роддом через пять часов с отличным раскрытием в пять сантиметров. Пока оформились, пока устроились в палате – уже семь.

А через полчаса прорывается пузырь. Воды зелёные, как тёмное оливковое масло. Но сердце на КТГ идеальное. Несмотря на это, доктор сразу же напрягается. На лице – явное разочарование ходом событий:

– Что ж… Пока сердце хорошее, поэтому молчу о кесаревом.

Девочка не может этого не слышать – пугается, конечно, выныривает из родового транса:

– Почему кесарево?

– Я вам ещё раз повторяю: пока молчу о кесаревом!

И уходит.

Во всех акушерских учебниках написано: при первой встрече с роженицей главное – успокоить её! Наверное, доктор читал их очень давно… Если читал вообще. Как могу, стараюсь вернуть атмосферу, будто мы не слышали ничего пугающего.

И схватки становятся ещё сильнее, как часто и происходит после разрыва пузыря. На следующем осмотре – полное открытие. Роды летят, КТГ отличная, не придраться, о чём и рассказываю доктору в том же утешительном тоне. Он вроде согласен – объективно всё нормально. Уходя, снова роняет:

– Ну вы молодцы, сердце хорошее, поэтому пока молчу о кесаревом.

Потом мне в коридоре:

– Здесь нужно эпидуралить!

– Зачем?! Ни одной жалобы, справляется прекрасно! К тому же полное открытие…

– Если обезболим, голова тут же опустится и сразу родим.

– А вы уверены, что опустится? А если ослабнут схватки? И синтетический окситоцин при зелёных водах – риск острой гипоксии…

Доктор явно на меня рассержен. Возвращается в палату:

– Я пока молчу о кесаревом, но предлагаю обезболиться.

– Зачем? Мне нормально, уже тужит…

И вот начинает понемногу показываться голова. Доктор нервничает всё сильнее, хотя КТГ по-прежнему в норме. Начинает с усилием растягивать девочке промежность, чтобы скорее родила. И, покрикивая: «Быстрее, быстрее! У нас же воды!» – неаккуратно разрывает её… Зашили, конечно, но всё равно грусть-печаль!

Эти роды могли закончиться так же здорово, как начались: никаких предпосылок для стресса, кроме цвета вод, не было. А остались в памяти нелепым «молчу о кесаревом» и разорванной на ровном месте промежностью. Одно хорошо – и тут родился совершенно здоровый ребёнок.

Ситуация третья. Звонит коллега:

– Инна, посылаю к тебе ВИП-клиента – крутая, с телевидения. Третий раз, надо родить красиво! В предыдущих двух эпидуральная, а теперь она всерьёз настроена сделать всё сама. Помоги, пожалуйста.

Третьи роды, думаю, да ерунда! Я свои третьи полтора часа рожала, сестра вообще за пятьдесят минут управилась. Не всегда, конечно, так случается, но любая акушерка с удовольствием подхватит третьи роды – потенциально как гораздо более лёгкие, чем первые.

На встрече с девушкой говорим о схватках, боли, её пожеланиях к процессу:

– Очень надеюсь на ванну. Ни в первых, ни во вторых родах такой возможности не было, и я не смогла справиться с болью. Сейчас настраиваюсь на гармонию и красоту.

И вот как-то вечером она спокойно ужинает в кругу семьи. Вдруг лёгкий хлопок. Вóды! Звонит мне слегка встревоженная:

– Очень страшно, что зеленоватые?

– Шли фото.

Да, не идеально, оттенок немного болотистый. Но некритично! И не такое рожали.

При зелёных водах есть действительно принципиальное правило: сразу же ехать в роддом. Не в панике – горим! пожар! – а спокойно, в течение часа-двух в зависимости от дорожной ситуации.

К счастью, уже по пути в роддом начинаются схватки. Встречаемся в приёмном на трёх сантиметрах открытия, но тут первый облом: нет свободных палат с ванной… Самое обидное, что в боксах, где ванна есть, рожают те, кому она совсем не нужна. Женщины там лежат обезболенные, и ванна для них в данном случае лишь антураж для пущей крутости. Нам дают палату с душем, но я надеюсь, что и он не понадобится – третьи же!

Следующий неприятный сюрприз: на КТГ на каждую схватку падает сердце – до 90, до 85 (при норме 110–160). Признак нехороший. Значит, ребёнок не переносит схватку и «роняет» сердце. Если такое происходит в первых родах – в операционную незамедлительно!

Показываю КТГ доктору:

– Думаю, пахнет кесаревым…

– Брось, мы же в проекте «Естественные роды»! К тому же третьи. А главное – сердце восстанавливается, чего паникуешь? Да родит за час максимум, плод пострадать не успеет… Давайте-ка в душ, она там быстренько раскроется.

Ещё одно правило при мекониальных водах – писать сердце в режиме нон-стоп, но нас отправляют в душ… Ненадолго встаём под тёплую водичку, потом снова на КТГ. При раскрытии семь сантиметров на схватку сердце падает до 70. Опять иду к доктору:

– Сердце падает! Давайте в операционную, а?

– Да засмеют! Скажут: только криворукие идиоты с третьими родами не справляются! Говорю же, сердце восстанавливается. Заэпидуралим её – раскроется за десять минут и родит.

Напомню: я не врач! Не имею права ни гнуть своё, ни тем более что-то решать. Могу только высказывать мнение и предлагать варианты… Доктор убеждает девушку, что без эпидуральной плод пострадает. Но и после обезболивания никакого раскрытия «за десять минут» не происходит. Сердце на схватку уже то 70, а то и 60. Занудно повторяю:

– Доктор, давайте на операцию…

Но доктор воодушевлён наконец-то случившимся полным раскрытием:

– Вот и чудесно, сейчас потужимся пару раз и родим!

Нет. Ни за пару, ни за десять раз. А сердце теперь не просто падает на схватку – оно уже и не восстанавливается между ними. Доктор впадает в панику.

Прибегает ответственный дежурный и пробует выдавить плод (что давно и строжайше воспрещено)! Не получается – а сердце падает до 40… Дальше мы, как в фильмах про скорую помощь, мчим каталку с роженицей в операционную, уходя в занос на пересечениях больничных коридоров.

Экстренное кесарево. Очень слабый ребёнок, которого сразу отправляют в реанимацию. Изначально слегка болотистые воды на стадии операции выглядели уже как густой гороховый суп. Зашибись красивые третьи ВИП-роды! Но да, никто доктора не засмеял: как-то не до смеха пришлось операционной бригаде.

Подытоживая: бóльшая часть детей с мекониальными водами здоровы. Главные ориентиры в таких родах – нормальная КТГ (что говорит о хорошем состоянии ребёнка) и динамичное течение самого процесса (прежде всего активные схватки, дающие хорошее раскрытие).

Тянуть, если излитие зелёных вод произошло до родов и вне роддома, ни к чему: надо собираться и ехать. Самое главное – не паниковать. Во-первых, это бессмысленно и никогда никакой пользы не приносит. Во-вторых, паника портит роды.

И самое важное – разумный и профессиональный доктор. Который не станет разводить на кесарево сечение там, где к нему нет реальных показаний. И не будет курить бамбук, когда действительно необходимо идти на операцию.

Глава 95

Про либидо

Роды – вопрос гендерный. Да-да, того самого, женского пола. В чём, идя вразрез с глубоко укоренившейся нынче толерантностью, и заключается его уникальное отличие от мужского.

Современный социум с каждым поколением всё существеннее нивелирует тысячелетиями сложившуюся и практиковавшуюся конструкцию общества. В которой мужчины делали своё дело, женщины – своё.

Сегодня же любой имеет право на самоопределение, в том числе гендерное. Давно под вопросом институт семьи, постепенно отпадают связанные с ним понятия типа «домохозяйка» или «мужик должен». Или кто на кухне, а кто в бизнесе. Многое смешалось, перетекло – как в сообщающихся сосудах.

Зачатие сегодня тоже может происходить в пробирке. И счастливые беременные, ещё сто лет назад попавшие бы под каток естественного отбора, бережно носят себя после ЭКО. И мужчины, которым для гармонии мира не нужна женщина рядом, имеют любимых детей от суррогатных мам.

И я не раз принимала роды и после ЭКО, и с парами девочка плюс девочка, и с суррогатной матерью (зачать можно и в пробирке, а выносить способна только живая, во плоти женщина). Но все они приходили ко мне за естественными родами! Видели в них смысл. Понимали его. Желали их. А спокойно могли ведь пойти на кесарево – им ли, казалось бы, о естественном рассуждать!

Даже если мы откажемся от понятия «естественные», даже если по умолчанию согласимся на роды исключительно оперативным путём, происходить они будут у женщин. И только у них.

Поэтому несколько слов о женском половом вопросе.

Многие индивидуальные акушерки используют определение «мужетерапия». Что за ним стоит?

Перед родами шейка матки созревает (а зрелая шейка – наше всё!) благодаря эстрогенам – женским половым гормонам. Они должны «победить» прогестерон, которым, к слову, злоупотребляют почти все ведущие беременность доктора, с самого её начала прописывая содержащие прогестерон препараты утрожестан или дюфастон. Ближе к родам нужны эстрогены! Они готовят шейку и, как следствие, способствуют более лёгким родам. Излишний же прогестерон «закрепляет» беременность, как раз и провоцируя роды поздние, затяжные и проблемные.

А когда женщина – максимально женщина? Когда она с мужчиной. Поэтому и рассказывают акушерки на курсах, что мужа перед родами не надо держать на дистанции. Наоборот: близость, нежность, ласки, интим.

Однажды случайно увидела такую сцену. Акушерка читает лекцию. Женщин немного, человек пять-шесть, но все, как на подбор, довольно расплывшиеся. Таким чаще трудно в конце беременности, хочется уже быстрее родить, «сбросить». И вот они слышат от лектора:

– Перед родами – больше общения с мужем, объятий и секса!

Одна отвечает:

– Да какой тут секс?! Сама уже еле ходишь, отёки мучают, спать не знаешь в какой позе, все мысли только как бы скорее родить.

Акушерка – прямая, с юмором – оглядела их и строго сказала:

– Понятно. Значит, ваше всё – мастурбация!

Я тоже, конечно, на своих курсах всегда рассказываю об эстрогенах, о пользе всякой нежности для родов. И вот после обучения женщина, пришедшая ко мне на приём в сопровождении мужа, делится:

– Очень переживаю, что в беременность расхотелось секса. Всегда вроде высокое либидо, а тут недель с десяти будто не узнаю себя и своего тела. Всё сместилось к ощущению ребёнка внутри, к нашим мечтам о нём. Сейчас впервые при муже рассказываю, наедине неловко…

Вижу – волнуется, не знает, как он отреагирует.

– Нет, люблю его точно так же, даже ещё больше, наверное. Но вот именно секс стал нужен намного меньше…

Я вспомнила своё многолетнее материнство, в общей сложности почти семь лет лактации на четверых детей. Как ярко возвращались эротические ощущения, когда очередной «сосальщик» с боем отнимался наконец от груди! Отвечаю:

– Всё как раз правильно, нормально. Тело работает по программе «Я – самка-мать», а вынашивающие потомство животные размножением не интересуются! Природа и организм сейчас выполняют важную задачу, не желая гормонально тратиться ни на что другое. Но мы не только звери. Наша любовь – не только инстинкты, это ещё и отношения, ум, душа. Мы любим партнёра не только за его сексуальную составляющую. И у беременной может возникнуть вопрос: я люблю своего мужчину, что раньше практически равнялось «хочу». А теперь, с новым, в сущности, телом, люблю, но как будто не хочу. Со мной что-то не так? Всё так. Но сейчас нужно спокойно побыть самкой, вынашивающей детёныша. А эстрогены вернутся – ближе к сроку родов, для подготовки шейки.

Подумала, что нашла нужные слова – она явно успокоилась. И вдруг в который раз поняла, что ко мне со своими женщинами приходят какие-то невероятные мужчины. Потому что её муж прокомментировал:

– Знаешь, за твою беременность и я стал как-то меньше хотеть секса. Но не говорил: боялся, что ты расстроишься. Я тоже как будто слегка беременный. Акценты словно сместились. Не знаю, что с моими гормонами, но чувствую себя больше любящим уже не тебя, а вас. Тебя и сына.

Чуть не прослезилась тогда – так трогательно это прозвучало.

А «ближе к делу» бывает вот что.

Прекрасная, любящая пара, муж – известный актёр, двое детей, оба рождены через кесарево сечение. Первое без каких-либо особых на то показаний: молодость, не самый крупный сибирский город, соответствующий уровень провинциальной медицины конца нулевых. Второе – автоматом, по тем же причинам. Третьего ребёнка уже сознательно решили попробовать родить естественным путём, хоть и понимали, что шансов на это немного. Нашли меня, отучились, заключили контракт в «правильном» роддоме.

На осмотре в сорок недель шейка матки совсем закрытая, плотная. Организм и не думает готовиться к родам… Мы с доктором ободряем приунывшую девушку: ничего, спокойно ждём ещё всю сорок первую неделю, созреет скорее всего!

В полную сорок одну та же картина. Тут уже приуныла и доктор: давайте тогда, говорит, госпитализироваться и выбирать красивую дату для планового кесарева сечения. Я, всё ещё надеясь, предлагаю пока ничего не выбирать, а дождаться хоть каких-то схваток – сигнала от ребёнка: вот, мол, готов появиться на белый свет!

Девушка ложится в патологию. Тянутся ещё двое долгих суток.

Из творческой командировки на один день возвращается муж – подгадал в перерыв между съёмок, уверенный, что увидит новорождённого сына. А жена всё ещё в роддоме, всё ещё беременная. И она вдруг просит доктора:

– Я так соскучилась! Почти месяц не виделись, сейчас он только на денёк и опять надолго уедет. И мне потом ещё после операции восстанавливаться… Отпустите на ночь, хоть немного вместе побудем. А с утра как штык – обратно!

Уговорила. Утром муж привозит бодрую, с довольной мордочкой, глазки блестят: ну прямо видно по ним, чем ночью занимались. Она выдохнула, расслабилась, морально приняла грядущее третье кесарево.

(Не раз говорила партнёрам уходящих на кесарево сечение, что самая важная поддержка и утешение для женщины заключается в уверенности, что её любят – и хотят! – любую, а не только «хорошо рожающую», и мужчина для этого может сделать очень много.)

А в час ночи изливаются воды. И сразу начинает прихватывать. Созвонились с доктором, решили, что вот он – сигнал. Шейка неготовая, дородовое излитие вод – встречаемся в операционной.

Но к моменту моего прибытия в роддом схватки уже шпарят вовсю – каждые две-три минуты, длинные, мощные. Осмотр: восемь сантиметров! И через пять часов после излития – роды! В воду, красиво и сильно.

Смеющаяся и плачущая от счастья трижды мама, смеющийся и плачущий от счастья за две тысячи километров муж, снова и снова пересматривающий видео рождения сына.

Одна давняя знакомая ждала второго ребёнка после кесарева. Вообще «не мой клиент»: первое сделала сознательно, потому как родов боялась и не хотела, второе кесарево даже не обсуждалось – типичная история. Звонит после выписки из роддома, рассказывает.

Сидит она, значит, дома с большим уже животом, дохаживает срок. Смотрела кино, попалась эротическая сцена – настолько её зацепившая, что девушка решила доставить себе удовольствие в режиме соло. И сделала это настолько ярко и успешно, что ощутила: началось…

Кинулась звонить в скорую. В роддом привезли на раскрытии семь сантиметров. И сходу на операционный стол: рубец же! Обычная больница, ОМС, протокол. Не то чтобы она сильно переживала по этому поводу, но дала понять: было отчётливо ясно, что ещё чуть-чуть – и родила бы.

Сама.

Глава 96

Первый класс для взрослых

Ковид-карантин подарил новый формат общения.

Раньше лично встречалась только с москвичами или приехавшими рожать персонально со мной. Переход же на онлайн вмиг расширил географию контактов до пределов земного шара. Теперь общаюсь со всей планетой! Якутский Нерюнгри, заполярный Ямал, Великобритания, Германия, Лазурный берег, Мьянма, США, Чили… Кто уже родил – увы, зачастую даже не с медицинским вмешательством, а насилием, и не хочет повторения, – рассказывает о своих родах.

На связи Ницца. Красивая, белозубая, очаровательная блондинка.

Немного за тридцать, вторая беременность. О первых родах говорит с большой грустью. Состоялись пять лет назад «со всеми пирогами» – после излития вод на тридцать седьмой неделе дали только семь часов безводного периода, схватки прийти не успели, окситоцин, эпидуральная, ну и выгнали ребёнка за пять часов. Родов как таковых не почувствовала, а хотела рожать естественно, настраивалась на природное и красивое. Но ей сказали: больше семи часов – нельзя, ребёнок в опасности! И девушка осталась с ощущением, что её обманули… А творилось всё это безобразие не где-нибудь, а в городе ангелов – столице солнечного штата Калифорния.

И сейчас, находясь на тридцать девятой неделе в Ницце, она очень боялась повторения сценария, разобравшись в предмете и уже понимая, что с ней тогда сделали (жаль, что по факту – изучать искусство хороших родов нужно до, а не после!). А на то, увы, имелись все основания.

Французские врачи ровно так же сказали, что в случае излития вод ждут не больше семи часов! Затем – тот же сценарий (при этом и в Лондоне, и в нескольких городах Голландии и Бельгии доктора говорили нам о трёх спокойных сутках). Вот вам и продвинутая западная медицина… Причём всё это за солидные деньги – по контексту понятно, что девушка более чем обеспеченная.

Моя консультация фактически выглядела инструкцией, как убежать от медицины (причём за свои же немалые средства), постаравшись как можно больше сделать самой, без врачебных вмешательств. Печально, конечно, но вот так.

На прощание девушка засы̀пала комплиментами курсы Родить Легко и попросила ещё консультацию уже с участием мужа, который не смог присутствовать при нашем разговоре. Признаюсь: по окончании сеанса связи искренне, от всей души послала мирозданию запрос – пусть вторые роды сложатся легко и волшебно, как-то удивительно её порадуют!

Разговор состоялся в восемь вечера. А в восемь утра она написала: «Инна, ночью отошли воды, и я родила прямо у ресепшн отеля, всего за час, на боку, как кошка! Вспоминая ваш онлайн-курс и все ваши наставления – впустить, поддаться, принять… И всё получилось! Спасибо!»

Перевод заметки из местной прессы: «Красивая история произошла в здании нового четырёхзвёздочного отеля “La Villa Port”, который наблюдал за рождением маленького Максима в ночь со среды на четверг. Максим и не думал резервировать номер, он, видно, решил выбрать отель в Антибах как красивое место для своего рождения. Это случилось в четверг, в полночь, прямо в холле здания, что стало неожиданным не только для ночного сторожа, но и для самой мамы».

* * *

«Спасайте свои роды сами!» – такими словами пришлось закончить видеоконсультацию с девочкой из вроде как цивилизованной Братиславы, столицы вроде как цивилизованной Словакии. Не из далёкого провинциального городка. Не с полуострова Ямал (там, вооружившись знаниями из моего онлайн-курса, одна прекрасная пара добилась от главврача единственного на несколько тысяч километров вокруг перинатального центра уважения и принятия их запроса на ход родов). А из культурного вроде бы европейского государства. Видела акушерские практики некоторых стран Старого Света – осталось приятнейшее впечатление очень разумных, адекватных, человечных принципов и правил. А тут показалось, что окунулась в стопроцентно совковый, унылый и бесправный мир сорокалетней давности.

Изначально девочка планировала рожать в Москве, в одном широко известном и далеко не дешёвом коммерческом роддоме. Осознанно готовилась, собиралась заплатить приличные деньги. Настраивалась на роды в окружении понимающих и принимающих людей, разделяющих идеи естественных родов: темно, тепло, тихо; свечи, ванна, еле слышная музыка. Муж-словак ездил туда-обратно по работе.

Однажды поехала к нему сама, после чего границы снова закрыли по причине второй волны ковида. В итоге рожать придётся там. Языка девочка не знает, всё общение с медиками через мужа, который не имеет никакого мировоззрения на эту тему и, как и многие, привык безоговорочно доверять врачам – им-то лучше знать! Во всём городе четыре места для родов. Как поняла со слов девочки, три из них скорее всего что-то типа родильных центров без особой медицинской поддержки – во всяком случае, реанимации точно нет. Классический роддом при госпитале с полным арсеналом медпомощи всего один.

И, если правильно поняла, её муж там просто работает – то есть ни семьи, ни круга друзей и знакомых, у которых можно узнать подробности акушерской обстановки, нет. На запрос по доступным источникам – лучший доктор по родам – получили наводку: вот самый известный и опытный (стаж двадцать семь лет), местный светило. Страховка покрывает роды, но чтобы светило вас взял – лично ему ещё приличный конвертик, только тсс! К нему попадают исключительно по знакомству.

Дальше моя собеседница рассказывала, чуть не плача:

– Прошла ваш онлайн-курс, так воодушевилась, так хочу родить природно! Вот только отчётливое ощущение, что меня загоняют в клетку…

Поподробнее разузнала её анамнез – может, какие-то сложности по здоровью? – нет, всё хорошо.

Доктору через мужа высказала намерение рожать по возможности без вмешательств, прежде всего без эпидуральной анестезии. Тот поморщился: «Что за фантазии? Зачем вам это? У нас все рожают с обезболиванием». Убедительно перевести аргументы против этого муж не смог.

ПДР – на середину месяца. Но с первых его чисел опытный доктор посмотрел шейку уже три раза! Всякий раз болезненно расковыривая её до крови – конечно же, ничего при этом не объясняя. Реакцию девочки на жёсткие осмотры в виде стонов и понятных дёрганий доктор комментировал мужу следующим образом:

– Вот видите, как она реагирует на простой осмотр! Как думаете – сможет, по-вашему, родить сама, без анестезии? Конечно, нет!

Я давно не новичок в борьбе с системой, но тут меня аж скрутило от злости.

Так манипулировать, так подменять понятия! Сравнивать насильственный болезненный осмотр с природными процессами и на этом основании разводить на эпидуралку ещё до родов! То ли доктор, то ли дотянувший со времён германской оккупации эсэсовский медик-садист из приспешников Йозефа Менгеле…

Далее сей светило нацистского акушерства комментировал КТГ, на которой писались признаки лёгких схваток, едва ощущаемых девочкой в виде мимолётного безболезненного напряжения, – обычное состояние перед родами, оцениваемое адекватными докторами как «матка возбудима». Она как бы просыпается, реагируя на эндогенный окситоцин, всегда в том или ином количестве присутствующий в организме психически нормального человека.

Но у светила иная версия:

– Видите? Схватки уже идут, а вы всё не рожаете. Я не могу позволить вам оставаться в таком состоянии, давно нужно рожать. Завтра жду на родовозбуждение.

Поясню. Даже если следовать нашим, крайне жёстким российским протоколам, срок родовозбуждения в данном случае наступит в конце месяца. А доктор, который пока помнит, что написано в акушерских учебниках, так и ещё немного потянет.

Когда девочка озвучила желание дождаться естественного начала, доктор совсем рассердился:

– Мне осложнённые роды не нужны! А все роды после сорока недель именно такие!

Муж, будучи на стороне «априори более продвинутой европейской медицины», жену не поддержал. И вот не знает она, куда бежать от системы. Светило изволит гневаться и готов от неё отказаться. Идти куда-то ещё – страшно.

Вела приём, бессильно злясь на всю эту бесчеловечную акушерскую молотилку, и думала: что бы посоветовала лучшей подруге или своей дочери, окажись они в такой западне? В уме – только разочарование и грусть. Послушала себя где-то глубоко внутри и озвучила на свой страх и риск добытый оттуда рецепт:

– Иногда люди рождались – и продолжают рождаться – в совсем неблагоприятных условиях. В бедных хижинах, в партизанских отрядах, даже в концлагерях. И вы оказались в похожей ситуации. Ваши роды хотят подстроить под систему, в которой больше четверти века радиоактивно светит чёрная звезда доктора-садиста. И вам, как в старые времена, остаётся только почувствовать себя самкой дикого зверя и спасти себя самой. Сидеть дома. Послать – желательно нецензурно – светило куда подальше. Призвать всех святых и приехать в роддом с головой на тазовом дне. А то и родить дома.

Наверное, как медик я неправа. Но своей дочери сказала бы именно так: «Спаси свои роды сама!»

Приснился как-то сон. Чёрно-белый. Я в своём советском детстве, но уже большая, взрослая, как сейчас.

По игровой площадке гуляют молодые мамы. Все одеты практически одинаково. Встревоженные, озабоченные, хмурые лица. Уныло обсуждают, кто где отстоял в очереди за молоком и сыром. Дети с грязными мордашками копошатся в песочнице. Моросит колючий дождь. Тоскливо скрипят от порывов холодного ветра ржавые качели…

Кричу:

– А вы знаете, что небо голубое?

Поворачиваются, смотрят удивлённо.

– Если не знаете, поверьте!

– Не может быть… Что-то не то говоришь. Небо всегда мокрое и грустное. Нам и в школе так преподавали. И в кино мы видели – люди чёрно-белые, небо серое… Жизнь – суровое испытание. Счастья нет. Только лишнее слово в словаре.

– Нет же, есть места, где небо голубое!

– Сказки какие-то рассказываешь.

И я понимаю: они никогда мне не поверят. С тем и проснулась.

Недавно снова написали из Франции. Девушка готовилась по онлайн-курсу Родить Легко, родила без единого вмешательства, за что и благодарила. Тождество усилий и результата – моё огромное удовлетворение в работе! Но благодарят за роды меня, конечно, далеко не впервые. Поразило вот что.

Оказывается, на родине Мишеля Одена беременным рекомендуют ходить на курсы – в роддом или к индивидуальным акушеркам. Где описывают «нормальные роды» таким образом: как только вам кажется, что рожаете, приезжаете в роддом, там делают эпидуральную анестезию, ставят капельницу с окситоцином, и будет всем счастье – лежите, радуйтесь, ждите потуг. Ни физиологию, ни периоды, ни ощущения, ни поведение, вообще ничего такого не объясняют – зачем? И это курсы подготовки к родам! М-да… И девушка не на шутку рада, что ходила на них после моего онлайна – уже понимая, что, почему и как она хочет прожить в своих родах.

Цитата: «Чувствовала себя воином-одиночкой, которого любыми способами пытаются завербовать в противоположный лагерь». Все её пожелания сопровождались критичными комментариями медиков. Ещё цитата: «Роды прошли без единого укола или капельницы! Они прошли легко! А какой потом взрыв эмоций – это неописуемо прекрасно…» Небо – голубое!

Неужели минует ещё пара-тройка десятилетий, и из восприятия и женщин, и медиков окончательно уйдёт понимание родов как здорового и прекрасного процесса?

В Великобритании, Голландии и Бельгии всё гораздо живее. Домашние роды легальны, в госпиталях – стремление к природности и физиологичности. И уже не в первый раз получаю отзыв о рутинном медикаментозном подходе с отчизны Одена. Слышала, что потому Мишель и уехал жить и работать в Лондон.

Представление о родах как о чём-то тяжёлом, нерадостном всё укрепляется. Как-то ради интереса попросила группу далёких от моей сферы деятельности людей назвать первую пришедшую в голову, лежащую на поверхности ассоциацию со словом «роды» (своих детей и близких принципиально не спрашивала, и так понятна их первая и единственная, пожалуй, реакция: роды? значит, ты дома не ночевала).

А вот список ассоциаций, возникших у незнакомых людей, не сильно разнообразен. Роды – это дикие боли, злые акушеры, швы, отсутствие трусов, казённые пелёнки в качестве прокладок, дурацкий роддом, идиотские мамашки, кесарево, страх, стыд, дискомфорт, что-то неприятное, что хочется как можно скорее забыть.

Это даже не чёрно-белое, это серо-чёрное. Но роды могут – и должны – быть не такими!

Как-то после очередного курса один будущий папа подарил мне комплимент:

– Почему всё, что вы рассказываете, не преподают в школе? Будь я министром образования, всех бы обязал!

Об этом я и говорю на курсах. Что небо – голубое.

Раньше думала, что «рожальные» безобразия творятся в основном у нас, и как правило, только в крупных городах. Западная медицина представлялась продвинутой, передовой, а отечественная глубинка – отсталой и скудной, где рожают зачастую неплохо как раз по причине недостатка арсенала для вмешательств. Но оказалось, что везде примерно одинаково.

Всегда с особым вниманием прислушиваюсь к высказываниям врачей, в виде цитат использую их на моих приёмах и консультациях. Вот некоторые наиболее «выдающиеся»…

Семья медиков. Муж кардиолог, свекровь акушер-гинеколог, свёкор и брат онкологи. Девушка изливает воды. И все эти люди с высшим медицинским образованием начинают страшно переживать. Твердят: «Плод страдает!» – накачивая её посылом – ребёнок мучается. «Боже, излились воды! Опасная ситуация! Вдруг ребёнку там плохо?» (При современном уровне диагностики – не странно слышать?) Через три часа девушка уходит на кесарево.

Сознательная женщина готовится к первым родам: читает Мишеля Одена, ищет всю возможную информацию по естественным родам, проходит мой онлайн-курс. Говорит врачу: «Хочу, чтобы полностью отпульсировала пуповина, не прокалывали пузырь и не стимулировали». Ответ: «Так нельзя! Пузырь на пяти сантиметрах нужно прокалывать обязательно, иначе ребёнок пострадает! А пуповина… Ну ладно, секунд сорок дадим отпульсировать, но под вашу ответственность». Человек с медвузом за плечами. По идее должен что-то знать. Ну хотя бы чуть-чуть…

Звонок из женской консультации: «У вас тридцать девять недель и три дня, почему ещё не в роддоме?» Дама: «Я буду рожать в проекте “Домашние роды в роддоме” и подожду, пока всё не начнётся само, как положено, по природе!» После ошеломлённой паузы доктор, специалист с высшим медицинским образованием, заявляет: «Ну знаете… Не соглашусь совсем!»

Беременная: «Я бы хотела родить естественно!» Врач: «С ума, что ли, сошли?! Пожалейте себя!»

Не хочу и не буду комментировать. Только повторю – это реальные ситуации и цитаты. От врачей, которые не имеют права ни так говорить, ни так поступать. Все высказывания на темы «ребёнку плохо», «плод страдает» и прочее обязаны сопровождаться исчерпывающими и понятными объяснениями – грамотными, аргументированными и доходчивыми.

«Милочка, так детей не рожают!» (Грозная и очень громкая реплика доктора-мужчины прямо в лицо роженице, ребёнок почти на выходе.)

«Мне не нравится ваша КТГ».

«Пока я не говорю о кесаревом!»

«М-да, так вы не родите…»

И обычно прицепом вслед: пора, давайте уже рожать, мы поможем. Предполагая, что стимулированные роды облегчат ребёнку его внутриутробные страдания – как правило, придуманные самими докторами.

А любые зафиксированные, обоснованные и доказанные (!) страдания плода – такие как дистресс в виде гипоксии, подтверждённые показатели КТГ и т. п. – являются прямыми противопоказаниями (!) к каким-либо видам стимуляции родов.

Не хотелось бы превращаться в брюзгу. Но я не понимаю, почему медики – много лет учившиеся, долго практиковавшиеся, которым мы доверяем как профессионалам, вручая в их руки собственное здоровье и жизнь будущего человека, – выдают такие дикие комментарии? Почему мы в третьем десятилетии двадцать первого века вместо блестяще образованных, высокопрофессиональных, дававших клятву Гиппократа не по бумажке, а от души и сердца врачей вынуждены иметь дело в основном с какими-то цыганами от медицины?

Добрый, умный и чуткий «наш» доктор однажды сказал вдруг после родов:

– Такое спасибо тебе… Во какое!

За что она меня благодарила? Всего лишь за то, что ей вовремя позвонили, вовремя приехали в роддом, адекватно себя вели и прекрасно и быстро родили. Почему? Потому что у них в голове остались простые, очень простые сведения. Не высшее медицинское образование, не детальное проникновение в законы функционирования организма, не углублённые знания физиологии. А чёткое понимание: что такое родовые схватки, на каком этапе звонить, на каком этапе ехать, как и что делать в родах. Элементарные, донельзя примитивные вещи, которые я годами пытаюсь донести до тех, кто хочет это услышать.

Мне всегда хочется образовывать людей. Объяснить: что такое родовая деятельность, нормальная КТГ, как мониторят состояние ребёнка, что такое дискоординация, что изменяется в организме мамы и плода при излитии вод, от чего может «падать» сердце, почему иногда нужно действовать быстро, ни с кем не спорить, знать, когда и какие вмешательства действительно нужны.

Многим кажется, что на курсах подготовки к родам нужно воодушевиться, настроиться. Получить и генерировать нежные, возвышенные, розовые мысли и посылы. О малышике, мягеньких родиках, маточках-схваточках и прочей слюнявой чепухе. «Думать о ребёночке, говорить с ним в животике, звать его, ждать с ним свидания» (свят-свят, изыди!) – и получится само собой…

Нет! Нужно узнать математику. Даже совершенно элементарную арифметику. Запомнить цифры. Научиться считать. Трезво анализировать свои ощущения. И вот тогда из простых чисел и простых действий сложится та самая сказка. Нахлынет счастье. И засверкает всеми звёздами космос.

Мои курсы – не высшее образование, а начальная школа. Для взрослых людей.

Глава 97

О дивный новый мир

После того, как доктор Бранкович покинула 22-й роддом, созданная ею атмосфера – доброжелательная, тёплая, дружественная – в течение некоторого времени ещё сохранялась: принимались все индивидуальные акушерки, доктора нормально и разумно вели роды. Но без прежнего главврача всё постепенно увядало, а вскоре 22-й закрыли уже совсем, поставив здание на реконструкцию: великолепная эпоха уникального роддома закончилась. Пришлось распределять своих беременных по другим медучреждениям и работать там.

Начал меняться и «Мир Естественного Акушерства». Тот прекрасный коллектив, в который меня приняли несколько лет назад, распадался, опытнейшие акушерки расходились кто куда. Я медленно, но верно утрачивала ощущение комфорта и уместности своего пребывания там. Происходило какое-то переосмысление, поначалу смутное, но постепенно приобретавшее глубину и прозрачность понимание: в центре индивидуального акушерства мне, в сущности, делать уже нечего. Большинство моих девочек целенаправленно приходили учиться и рожать именно к Инне Мишуковой.

Акушерки, с которыми я чувствовала себя на одной волне и которых считала равноценными коллегами, одна за другой покидали «Мир Естественного Акушерства». Вместо них приходили новые: роддомовские акушерки с большим опытом, с той или иной степенью искренности стремившиеся помогать женщинам теперь уже в индивидуальном сопровождении, и молодые девочки после колледжа – милые и хорошие, но общение с ними виделось уже не таким интересным. На собраниях мне становилось всё скучнее. И захотелось уйти.

Несколько раз собиралась, но меня не отпускали, предлагая всё бóльшую степень независимости. Некоторое время я продолжала принимать участие в еженедельных ознакомительных встречах с беременными, будучи при этом уже практически полностью самостоятельной.

Финальный для меня аккорд работы в «Мире Естественного Акушерства» прозвучал на общем собрании (ходить на которые я давно перестала). Но тут меня потребовали вызвать акушерки центра, желавшие объяснений: что, собственно, происходит и на каком основании Мишуковой предоставлены особые условия?

Выслушав ряд забавных пассажей (от попыток получить отчёт по стоимости и количеству моих контрактов до сомнительных намёков касательно личной жизни), улыбнулась про себя. Вспомнила свои рыдания на пристрастном разборе неудачных родов, где на правах новенькой дежурила до приезда замены… Подумала – ну прямо классический виток спирали! И поняла: хватит, ну вот зачем это всё?

Я, увы, далеко не всегда могу решительно завершать откровенно затянувшиеся этапы жизни. Но этот ещё и тормозил дальнейшее профессиональное развитие.

Последнему шагу в расставании с «Миром Естественного Акушерства» определённым образом поспособствовали некоторые рожавшие со мной публичные персоны. Конечно, не в смысле организации процесса, а в плане того, что я становилась более известной уже не только в акушерском мире, но и в медиапространстве. Начинали обращаться люди, услышавшие про Родить Легко от каких-либо селебрити, меня рекомендовали уже персонально, передавая из рук в руки.

Как уже упоминала, опыт большинства родов с актрисами – более чем позитивный. Саша Розовская, Саша Урсуляк, Мария Смольникова, Ольга Ломоносова, жена бесподобного Тимофея Трибунцева Ольга Тенякова и многие другие творческие девочки замечательно родили.

Я сама, выйдя из театральной среды, узнав мир искусства изнутри, никогда не чувствовала ни восторга, ни трепета от того, что ко мне приходит человек известный, – даже, наверное, немного наоборот. Всякое актёрство и иже с ним кажутся мне декоративными оборками, совсем не обязательными рюшками реальной жизни.

Когда в первый раз рожали с гениальной, не побоюсь этого слова, Верой Полозковой, ситуация сложилась в чём-то, пожалуй, анекдотично.

– Здравствуйте, моя хорошая, – сказала Вера, когда пришла ко мне на приём знакомиться. На тот момент я ничего о ней не знала и стихов её, как ни стыдно признаваться, никогда не слышала: просто готовила к предстоящему событию как самую обычную женщину.

Когда Вера вступила в роды, я приехала к ней домой – сначала сидели в ожидании развития родовой деятельности, а потом отправились в роддом. И вот идём по коридору родблока. А почти с каждой койки, практически из каждой открытой двери палаты машут руками, здороваются и желают ей счастливых родов. Я удивилась:

– Откуда у тебя столько знакомых в одном роддоме?

На что уже начинавшая полёт в глубокий космос сильных схваток Вера ответила, мило – как только она умеет – улыбаясь:

– Душа моя, вообще-то я известный поэт…

Стало неловко. Я так долго сидела дома, растила детей, жила семьёй и её интересами, а потом настолько глубоко, с головой и всеми потрохами нырнула в медицину, что совсем выпала из актуального культурного контекста. Вера осталась для меня обычной женщиной – как и каждая известная девушка, с которой довелось находиться рядом, – и мы вместе проживали все её последующие роды.

Лично мне интереснее всего на свете сам процесс: как и почему можно легко и правильно родить. Давно поняла – женщина хорошо рожает, только когда она вне социума. Когда её социальная роль отходит на задний план, исчезает, и становятся не важны ни её имя, ни вес в обществе, бизнесе или искусстве. Женщина рожает своей вечной внутренней женщиной, у которой есть только одна – столь же вечная – функция. И оттого, что я пропитана этим насквозь, никакие регалии приходящих ко мне никогда не имели ни малейшего значения. И с известными персонами всегда любопытно – как они проявляются в родах, как трансформируют своё социальное: творческие люди порой делают это весьма неординарно.

Не могу не поблагодарить звёздных девушек, невольно способствовавших моему продвижению. У меня никогда не было и не будет стремления к личной популярности, гораздо важнее другое: донести всё, что рассказываю, как можно большему количеству людей. Считая свою работу важной и нужной для общества, всегда с благодарностью принимаю любые возможности выйти на более масштабный уровень взаимодействия с ним.

Когда уже весь мир сидел в инстаграме, я, как человек другого поколения, всё ещё не понимала, зачем это нужно. Не могла поймать кайф, зачем размещать какие-то фотографии с какими-то сопроводительными текстами, выкладывать сторис, делясь своей ежеминутной реальностью. И первые шаги по освоению очередного, такого большого и широко распахнутого окна в мир давались ценой немалых усилий.

Когда на приём записалась Регина Тодоренко, я ничего о ней не знала: телевизор в моей жизни прошёл мимо. Поговорили с очень красивой, живой, непередаваемо сияющей девушкой – где можно рожать, а где только делают вид, что рожают, пригласила её на лекцию о схватках и боли. На занятии Регина присутствовала с мужем, столь же неизвестным мне в ту пору Владом Топаловым. Ребята, несмотря на свою ослепительную (как до меня потом с опозданием дошло) звёздность, скромно, вообще без каких-либо понтов сидели с группой и внимательно слушали. Конечно, аудитория их заметила, но никто, слава богу, фотографироваться не лез и не фамильярничал. После лекции Регина с Владом попросили дальше заниматься с ними уже дома, категорически заявив по завершении: кроме тебя, нам никто не нужен – как хочешь, но на наших родах должна быть ты! Конечно, иногда моё присутствие на родах невозможно по объективным причинам, но у нас всё сложилось: прекрасно и естественно родили.

После родов с Региной и Владом, поблагодарившими меня в инстаграме, в директ моего аккаунта обрушился настоящий вал запросов насчёт онлайн-обучения. О котором я уж точно никак не думала!

Отснятый и смонтированный за пару месяцев онлайн-курс представлял собой пятичасовой экстракт шестнадцатичасовой очной версии Родить Легко. И в свою очередь требовал от меня не поддающихся моему воображению действий по размещению в интернете. Примерно то же самое, что предлагать построить эскадренный миноносец аборигенам Папуа – Новой Гвинеи… Разумеется, сама я никогда бы ни с чем подобным не справилась. И потому останусь бесконечно благодарна глубоко продвинутому в этой теме Андрею Суржикову, мужу одной моей очаровательной роженицы Ирины – он долго курировал онлайн-направление моей работы.

Когда инстаграм-аккаунт скачкообразно вырос, я поняла, что соцсетям уже давно пора уделять серьёзное внимание. Увидела: меня слышат, читают, то, что я говорю и пишу, действительно нужно людям. Я нашла свой собственный стиль, который мне близок и органичен и, помимо общественной пользы, приносит удовольствие. До этого я высказывалась в соцсетях по принципу «так надо», а тут появилось вдохновение, пришло желание.

А когда у меня появился и YouTube-канал, я с некоторым удивлением начала встречаться на консультациях с девочками, самостоятельно готовившимися к родам по моим публикациям и видео – не имея, например, возможности покупать курсы, только по материалам инстаграма и YouTube. Тут-то до меня наконец дошло, как до жирафа: вот трибуна, откуда можно говорить правду, не подверженную – по крайней мере пока – какой-либо цензуре.

С наступлением карантинной эры пришло понимание: это ещё один способ коммуникации с миром. Требовалось как-то продолжать работать и вести лекции. Zoom и прямые эфиры в инстаграме выстроили и поддерживают реальные связи с нуждающимися во мне.

Со многими известными девочками, с которыми мы рожали или как минимум совпадаем идеологически, теперь нашлось время для встреч и разговоров в прямом эфире: Регина Тодоренко, Тутта Ларсен и ещё ряд не менее популярных и замечательных личностей. Вот тут и стало наглядно очевидно: людям порой не достаёт элементарных сведений.

Казалось бы, интернет переполнен, набит под завязку – и огромным количеством курсов подготовки к родам, и акушерскими пабликами на любой вкус, и прочим в том же духе. Но, как ни удивительно, как ни грустно, в итоге женщинам всё равно не хватает правды, не хватает честных акушерских рассказов. Что говорят о родах? Либо как всё прекрасно, либо как всё нелегко шло, но хорошо закончилось!

Или врачебная, медицинская правда, которая зачастую ничего, кроме недоверия, у мыслящих зрителей и слушателей не вызывает. Порой врачи в прямом эфире охотно рассуждают, что никакого смысла в подготовке к родам нет. Как же так?! Раньше это, пусть и формально, но входило даже в протоколы женских консультаций! Сегодня же, располагая обширной медикаментозной поддержкой, докторам гораздо удобнее вести роды, прикрываясь пафосными речами о доверии к профессионалам.

Не раз думала: почему же мои коллеги-единомышленники откровенно говорят насчёт общей акушерской ситуации исключительно в приватных беседах? А потом вникла – как и везде, там тоже исчезли надежды на перемены, остался только страх потерять работу… Всё понятно, по-человечески объяснимо.

Нет, я не лезу в особо смелые и никоим образом не претендую на роль бесстрашного, разящего мечом обличительных речей трибуна. Тоже чего-то боюсь, тоже многое берегу и опасаюсь потерять.

Но сколько могу – скажу.

Глава 98

Обо мне и моих коллегах по индивидуальному акушерству

И – надеюсь, для того и тружусь – о большинстве людей, составляющих мою аудиторию.

Мы – отщепенцы. Маргиналы.

Не путайте с люмпенами.

Классическое определение маргинала описывает человека, не приемлющего навязываемую господствующей социальной группой шкалу ценностей. Живущего своими убеждениями и не желающего менять их в угоду обществу. Узнаёте себя?

Социум перестал нуждаться в нормальных, живых, окситоциновых, обладающих умениями коммуницировать, развиваться и приспосабливаться детях.

Они же (о ужас!) вырастут умными, включёнными, думающими. Не желающими инертно потреблять товары, вбиваемые в голову рекламой. Не согласными становиться пушечным мясом. Готовыми защищать свои права. Органически неспособными славословить, преклоняться и маршировать – таким удобным, таким управляемым строем. Планирующими прожить свою единственную, неповторимую жизнь не безгласными винтиками системы, а свободными.

Такие люди – для системы самое страшное.

Поэтому она пытается задавить возможность их появления на самом раннем этапе, ещё до рождения или в его процессе.

Старается максимально сократить выработку эндогенного окситоцина, главной составляющей рождения Homo Sensum – Человека Чувствующего. Спугнуть его медицинским прессингом, моральным давлением на беременную. Разрушить эпидуральной анестезией, разрывающей тончайше сбалансированную на гормональном уровне связь матери с ребёнком. Иссушить кесаревым сечением, исключающим выработку жизненно необходимых при рождении гормонов. Заглушить реками и морями синтетического окситоцина, без которого сегодня не обходится подавляющее большинство родов.

Самое страшное – что система побеждает.

Всё меньше и меньше женщин хотят естественных родов. Всё больше и больше беременных просят Большого Брата избавить их от «чудовищных родовых мучений». Всё меньше и меньше детей, рождённых без медицинских вмешательств. Всё больше и больше вызванных такими вмешательствами нарушений последующего развития.

Неужели нас ждёт печальное, пустое и холодное компьютерно-механическое будущее?

Человечество медленно, но верно наращивает аутистический потенциал рождающихся детей. А вскоре – людей вообще. Которым не нужно общение. Не нужны другие люди. Не нужна любовь. Не нужны социальные и межличностные связи. Не нужны чувства.

Но нам с вами нужны другие дети. И другие люди рядом. Пока ещё нужны.

Если вы меня ещё слышите, знайте.

Сопротивление – это мы.

Глава 99

Экология рождения

Лет в семнадцать-восемнадцать старший сын попросил отвезти его с приятелями в детский дом: их музыкально-театральный кружок давал благотворительные концерты. Туда ехал микроавтобус с инструментами, реквизитом и большей частью коллектива, а для пятерых пришлось организовывать отдельный транспорт – уже не помещались в «газель». И Женя предложил: не хочешь по хорошей летней погоде прокатиться в Рязанскую область?

Ехали в одну сторону почти пять часов. Думала, что юная гоп-компания станет всю дорогу галдеть о своём, а я помолчу: буду наслаждаться внутренней тишиной, медитировать от шоссе и природы вокруг. Минут через двадцать после старта все наболтались и затихли.

Тут мы с Женей, соскучившись друг по другу (дома виделись только эпизодически, урывками – он учился, я пахала как лошадь), затеяли какое-то бурное обсуждение и проговорили всю дорогу. Вдвоём. На обратном пути то же самое – в общей сложности часов восемь. Сын потом рассказывал: друзья-подружки остались в неподдельном изумлении, что можно столько разговаривать с мамой в своё удовольствие; у всех был другой опыт.

Похожая история и с дочерями – собирались как-то с ними на автомобиле в Крым. Как обычно, я из последних сил дотягивала до отпуска в огромной усталости и абсолютном опустошении. Говорить не хотелось ни с кем. Какое-то дикое количество лекций, приёмов, индивидуальных занятий, родов…

Каждую неделю требовалось принять двенадцать беременных, уделив каждой по часу. Приёмных дней – два, понедельник и пятница, соответственно по шесть часов практически непрерывных разговоров. Помимо этого – трёхчасовая лекция, а в неприёмные дни порой брала и по две дополнительных, подменяя коллег. Плюс несколько родов в неделю. Если ехала на роды, приёмы отменялись, приходилось их переносить, раскидывая по другимдням.

В последние перед отпуском дни, «добивая» оставшиеся приёмы, ловила себя на мысли, что ничего в этой жизни уже не хочу, кроме как замереть в полном одиночестве, затихнуть, не открывая рта. Даже дышать исключительно носом.

Когда решили ехать в Форос на машине, думала, что сяду за руль, стану смотреть на дорогу и молчать – блаженно, досыта молчать все два дня пути! И что же? Всё это время не замолкали ни на минуту: болтали, хохотали, не могли наговориться – наслаждались друг другом в самом буквальном смысле слова. Мы дружим, мы любим друг друга, при каждой встрече об этом друг другу говорим. Не оттого, что надо. А потому, что вырывается само. От избытка.

Есть три вещи, которые мне в этой жизни удались. И не потому, что я какая-то особенная или прилагала какие-то сверхъестественные усилия: так сложилось – что называется, дано.

Первая – мне удалось счастливо, правильно, в наслаждении и полнейшем приятии родить всех своих детей так, как это задумано природой.

Вторая – мне удалось выстроить с ними лучшие, наверное, отношения, что вообще когда-либо видела между родителями и детьми. Откуда бы ни приходили мои дети – из гостей, из семей приятелей, одноклассников и однокурсников, – чаще всего делились таким впечатлением: «Мама, как же у нас с тобой всё хорошо, как легко!» Они видели, какие сложности испытывают их друзья в общении с родителями. Все приятели, знакомые, одноклассники и однокурсники моих детей, приходя к нам, говорили: «Как же вам повезло с мамой, как с ней легко!» Повторюсь: и не думаю приписывать себе никаких в том заслуг. Так вышло, так сложилось.

Третья – у меня получилось любить своё дело, то, чем занимаюсь, чем горю и живу. Тут уже, конечно, усилия я прилагала, причём без ложной скромности могу отметить: немалые, если не сказать больше. Что, возможно, по этой причине располагается в несколько ином ряду, и не совсем корректно валить в одну кучу, – тем не менее.

Вот что продолжает удивлять (сейчас, наверное, уже не так, а раньше просто поражало): я изначально не любила детей и не хотела их, я не стремилась стать многодетной! Я никогда не выглядела супермамой-домохозяйкой, все чада которой – ухоженные, выстиранные, наглаженные и с иголочки – в свободное время ходят по кружкам, секциям и прочим дополнительным занятиям, радуя родителей успехами в образовании и примерным поведением. Я не проводила с ними каких-то нужных, важных, воодушевляющих и вдохновляющих бесед.

Порой тревожилась: а вдруг делаю что-то совсем не то, вдруг я совсем плохая мать? Даже как-то поделилась своими опасениями с психотерапевтом. И она предложила мне нарисовать две картинки: на одной – как я представляю идеальную, «правильную» мать, на другой – как вижу в роли матери себя.

Образ идеальной матери получился в виде некоей птицы, сильно смахивавшей на курицу, распростёршей крылья над своими птенцами. Себя же я изобразила в виде хаотичного сплетения ярких, разноцветных штрихов. Психотерапевт одобрительно покивала: «Прекрасно! А теперь выбери рисунок, который кажется тебе более привлекательным». Рука потянулась ко второму…

Все мои попытки быть так называемой правильной родительницей оборачивались какими-то смешными ситуациями. Например, одна многодетная мама поделилась, что каждый вечер перед сном приходит к детям и просит рассказать итоги дня: что хорошего, что плохого. И меня это так восхитило! Сама я, вечно ничего не успевавшая, какая-то несистематизированная, только и могла на лету кого-то чмокнуть, кого-то уложить-укачать, убраться и рухнуть спать – ни на что другое ни времени, ни сил уже не оставалось. И тогда я тоже решила стать хорошей мамой – зашла вечером к дочкам, присела на кровать, спросила проникновенно:

– Девочки, что произошло с вами в течение дня хорошего или плохого?

Проша, уставившись на меня, озадаченно переспросила:

– А что такое «втечениедня»?

Я, конечно, тут же раскололась и начала смеяться. Сформулировала точнее: что сегодня у вас хорошего или плохого? Обе сильно удивились: всё хорошо, а что, обязательно должно случиться что-то плохое?

Вот так – хаотично и спонтанно – я занималась воспитанием детей. Но на самом деле просто их любила и фактически никогда и никак не воспитывала. И прощала многое, и почти ни за что не ругала. Не контролировала учёбу, не попрекала плохими отметками, не унижала словами, что кто-то из них вырастет неграмотным и оттого неуспешным. Вообще не могу слышать, как матери говорят детям такое. За пределами моего понимания, что можно причинять боль тому, кого ты родила!

Это не было каким-то сознательным принципом, а вытекало органически: я всё время отталкивалась от того, что происходило со мной в их рождении, в те самые моменты, когда они появлялись на свет. Такие моменты не просто изменили, а как будто создали новую меня – словно во мне всё переродилось: вся моя природа, психика, внутреннее устройство.

Я считаю детей своей главной жизненной удачей. Никоим образом не имею в виду какие-то социальные достижения: кто из них чего добился, где работает и сколько зарабатывает, – нет, исключительно в общечеловеческом плане, с точки зрения главной составляющей человеческого счастья. Я знаю, что они добры, любят жизнь, готовы и получать, и отдавать любовь, делиться ею.

Разговор с семнадцатилетней Варей. Мы с ней в четыре руки готовили салат, обсуждали всё на свете, до слёз смеялись, подкалывая друг друга, и периодически обнимались – просто так, от желания прикоснуться. И, как всегда с моими детьми, испытывали огромное удовольствие от общения.

– Все девочки в классе, когда заходит речь о родах, говорят: какое счастье, что теперь имеется возможность не рожать, есть кесарево сечение и эпидуральная анестезия, чтобы не переживать этот ужас. Как объяснить, зачем нужны роды? С детства слышу твои рассказы, всё понимаю, но вот для них слов не нахожу. Знаю, что рожать – не больно, не страшно и даже интересно, сама хотела бы когда-нибудь это прожить. А им-то как объяснить? Они прямо пропитаны страхом, будто тонут в нём. Утверждают, что неважно, как именно ребёнок появился на свет. Главное – потом правильно его воспитывать и развивать. Когда он уже тут, уже живёт!

Действительно, сегодня юная девушка имеет полное право спросить – у природы, общества, медицины, у самой себя, наконец: а зачем мне мучиться в родах? Ради чего испытывать родовую боль, про которую говорят такие страшные вещи? Почему нужно идти туда, куда все идти боятся, а возвращаются в основном с ужасными ощущениями и желанием как можно скорее забыть этот день?

Мне, как всегда, захотелось ответить не какими-то дежурными словами и определениями, а так, чтобы дочь поняла, прочувствовала:

– Смотри: мы обе в любой момент знаем умом и чувствуем сердцем, что любим друг друга. Мы в этом живём, этим наполнены. Можем долго не видеться, не говорить. Но если каждую из нас спросить, что же такое между нами, отвечу – я люблю тебя, и ты скажешь мне – я люблю тебя. А за что ты меня любишь? За то, что кормлю, или отправляю летом на отдых, или даю денег на репетитора, или веду с тобой какие-то правильные беседы? А я тебя почему люблю – потому что хорошо учишься, или за подарок на день рождения? На чём держится наша с тобой любовь, в чём она заключается?

Варя, чуть поразмыслив, ответила в некотором удивлении от впервые отчётливо осознанного:

– Не знаю, кажется, это какая-то химия…

– Молодец, в самое яблочко! Между нами – химия!

Слова «между нами химия» многое объясняют, когда речь идёт о взаимоотношениях мужчины и женщины: мы осознаём и высоко ценим притягательность эротического, сексуального, межгендерного. Когда говорим «между ними нет химии» – тоже сразу понятно, о чём речь. И это не означает, что люди, между которыми её нет, не могут, например, дружить или делать друг для друга какие-то хорошие вещи. Но знаем, что в наилучшем варианте взаимоотношений химия всё-таки присутствует.

И вот тогда я поняла, как назвать происходящее между женщиной и рождаемым ею ребёнком, – конечно, если всё происходит природно и гармонично. И это не поэтическое сравнение, не красота или образ момента, а то, что написано в каждом акушерском учебнике! Которые, как мне кажется, медики почему-то не перечитывают – напрочь позабыв давно пройденные и благополучно похороненные в глубинах профессионального самосознания азы. Так вот, это становится химией. Той самой.

Когда организм готовится к родам – разумеется, прежде всего на гормональном уровне, – происходит возбуждение огромного количества гормонов. Женское тело собирает оркестр из самых разных инструментов, чтобы исполнить гормональную симфонию родов. Древние, глубинные структуры мозга и все способные к гормональному генерированию органы находятся в усиленной выработке катехоламинов, эндорфинов, серотонина и множества других гормонов, участвующих в процессе родов, запускающих их. По мере приближения к родам ряд гормонов начинает вырабатывать и организм ребёнка.

И мать, и плод созревают гормонально и, что особенно важно, созревают взаимно. Это именно то, что мы называем химией. Если вернуться к отношениям мужчины и женщины – что её определяет? Некое совпадение гормонов, сочетание веществ, на уровне тончайших настроек, образующих в человеке определённые ощущения: восприятие вида, запаха, осязания, вкуса, переживание эмоций и состояний. И в женщине, и в рождаемом ею ребёнке происходит подготовка, подобная настройке струнных, духовых и ударных инструментов в концертном зале: оркестр готовится к захватывающему исполнению чудесной музыки природы.

Когда доктор с высшим медицинским образованием выдаёт что-то вроде «да какая разница, вызваны роды или запустились сами», у меня пропадает дар речи. Хочется посещать роддома с учебником по акушерству, открывать его и цитировать: что происходит, когда организм начинает рожать естественным путём и начинается исполнение симфонии. Весь процесс родов выглядит как постоянные гормональные вливания, непрерывные волны, всё новые их сочетания. И это передаётся от матери ребёнку, формируя его гормональную систему, пробуждая психику, внутреннюю химию, тонкие настройки.

Почему матери порой буквально не могут надышаться своими детьми: утыкают нос в их волосы, нюхают головы, испытывая невероятный кайф? Я утыкалась в затылок засыпающего Жени и думала, что меня сейчас просто разорвёт от любви! Знала, что не испытывала такого никогда – но почему чувствую сейчас?

Не могла понять раньше, до рождения своих детей, и весьма брезгливо относясь к чужим – порой неопрятным, в зелёных соплях, с размазанной по лицу кашей, в каких-то грязных одёжках, постоянно ноющим, всё время чего-то требующим, мешающим взрослым жить свою жизнь, совсем не похожим на кукольных пупсов с милых картинок.

А тут в своём собственном ребёнке всё в принципе то же самое вдруг начинает казаться самым лучшим. Как это происходит? Элементарно – в матерях возникает химия, запускаются гормональные изменения. Сам приход человека в мир целиком задуман как одна глобальная перемена, существенная гормональная перестройка.

Однажды после спонтанной встречи в ресторанчике Прасковья написала такой текст:

Мама

Я не знаю, сколько можно говорить и повторять, как я её люблю, как мне повезло в жизни, что именно она, а не кто-то ещё стала моей мамой.

Я не могла (и не могу) представить лучше.

Хочется плакать и смеяться, обнимать её и целовать, снова и снова.

Она столько всего вложила в меня, в каждого своего ребёнка. Она сделала невероятное – научила нас любить, чувствовать, говорить о своих ощущениях словами через рот.

Этого нет очень у многих людей, как бы странно ни звучало.

Я люблю её, всегда буду любить, всегда буду говорить о ней, а может, и писать, петь о ней, рассказывать своим друзьям и детям о том, что она сделала для этого мира и для своих четверых детей.

Она сказала сегодня: «Когда я буду умирать, сделайте так, чтобы ни при каких обстоятельствах этого не произошло в больнице. Держа вас за руки, рядом с вами, а не в бреду от разных препаратов, среди белых халатов врачей».

Разумеется, я ей пообещала.

Но я не могу.

Не могу представить, что я, мы, этот мир, вдруг останемся без неё…

Как бы женщина ни относилась к деторождению, процесс естественных родов призван изменить её химически и изменить гормональный фон рождающегося ребёнка – что и происходит на каждую схватку. Завершаясь невероятным по силе и ощущениям гормональным выбросом в момент рождения – когда женщины плачут, смеются, говорят партнёру: «Люблю тебя!» – шепчут фиолетовому, помятому, далеко не самому фотогеничному новорождённому: «Какой же ты красивый!» Это можно назвать тем самым чудом любви, которое должно – обязано! – свершаться каждый раз при появлении на свет нового человека.

Что оно даёт нам? То, что даёт всякая любовь – всё становится несложным, выносимым и выживаемым: все трудности, лишения, ограничения и недостачи. Легко вставать по ночам, легко круглосуточно заниматься только ребёнком, забыв о профессии, призвании, личной и социальной жизни. Не собираюсь ни идеализировать, ни приукрашивать, не отрицаю огромных затрат физических и моральных сил, невероятного порой утомления. Но сейчас мы говорим о том, что перетягивает чашу весов. О том, что превалирует, побеждает остальное.

Огорчительно много персональных и акушерских каналов, пабликов и аккаунтов повествуют о тяжкой доле материнства, о навсегда уставших, циничных, с потухшими глазами женщинах. Как тоскливо читать, слышать и видеть такое! Постоянно тянет спросить: неужели с вами ничего не произошло за время родов? Вы никак не изменились в эти часы? Ни в чём не стали другими после них?

Да, такого может не случиться. Женщина, родившая ребёнка медикаментозным путём или посредством кесарева сечения, может осознавать только умом, в голове, что это её ребёнок, и тоже – разумеется – любить его. Конечно, чаще всего так и происходит: она его любит, заботится, водит в детсад и школу, покупает одежду, кормит, моет, ухаживает – то есть делает всё, что должна делать мама.

Но если мы говорим об изначальном замысле природы, то процесс естественных родов и его гормональное наполнение должны прежде всего организовать глубинную, на химическом уровне, крепчайшую и безусловную, не зависимую ни от каких внешних факторов связь матери и ребёнка. Естественным образом создающую и хорошие отношения, и терпение, и понимание, в том числе отсутствие тяжёлого ощущения – делаешь что-то только потому, что должен.

Печальный, но весьма наглядный пример: овца, окотившаяся под обезболиванием, отвергает ягнёнка – нарушение потока сбитых химическим вмешательством гормонов не позволяет ей признать его своим. Как легко догадаться, ровно так же отвергается и ягнёнок, хирургическим путём извлечённый из овцы до начала родовой деятельности.

Конечно, у людей многое по-другому. Но задумка природы, реализующаяся в естественных родах, приводит к гармонии, к слиянию природного и человеческого.

Если попробовать представить себе абсолютно гармоничного человека, он, как волшебный пазл, будет состоять из многих фрагментов.

Любящие друг друга родители: здоровые, без генетических отклонений и тяжёлой наследственности. Здоровая беременность. Естественные безопасные роды без медицинских вмешательств. Грудное вскармливание. Любящие, понимающие, добрые мама и папа. Нормальные отношения в семье. Правильное воспитание. Гуманный высокопрофессиональный персонал в детском саду. Умные книги. Полноценное физическое развитие. Хорошая школа и хорошие учителя.

И потом, если совсем широкими мазками: учёба, любовь, семья, опять же здоровье, любимая работа… Не попасть в аварию, катастрофу, в тюрьму, не заиметь онкологии или ещё чего-либо столь же печального, не обанкротиться и т. п. Да просто судьба, наконец!

Хорошая, счастливая жизнь состоит из очень многого, части этого пазла каждый представляет себе по-своему. И на каждом этапе может что-то не сложиться, состояться не как гармония, а как травма.

Например, меня родили совершенно естественно, по причине большого и серьёзного чувства. Но в три с половиной года оставили без любви, совсем. Я стала не нужна. И с этой, до сих пор не излеченной до конца травмой уже без малого полтора десятка лет хожу к психотерапевту. Виновата ли я в чём-то перед кем-то? Нет. Но точно знаю, что так неправильно, нездорóво. Что так быть не должно.

При всём при том мне и в голову не придёт утверждать, что, мол, неважно, как человек растёт и как воспитывается, потому что самое главное – как он родился, а прочее чепуха и несущественно. И если читаю где-нибудь, что нормальная психика обретается и развивается в полной семье с любящими родителями, мне не хочется отвечать автору в духе комментариев, часто появляющихся в моём инстаграме к постам на темы кесарева сечения и прочих вмешательств в роды: «Что я теперь после этого, плохой человек, что ли? Не смейте мешать меня с грязью! Я такая же, как все, не хуже!» Потому что понимаю, что в идеале – подчёркиваю, в идеале – у каждого ребёнка должны быть здоровые, любящие родители, живущие вместе и воспитывающие его в приязни и приятии.

Моя профессия, работа, главная задача – привнести в пазл здоровой и счастливой жизни один кусочек. Один-единственный! А именно: постараться обеспечить приходящим в мир новым людям естественное безопасное рождение без медицинских вмешательств. Этим я занимаюсь, этим горю, это пропагандирую, об этом говорю. И конечно, пишу.

Если бы я работала, например, ортодонтом, то писала бы, что правильный прикус многое меняет в жизни человека и избавляет от ряда существенных проблем. И знаете, что-то не припоминаю в блогах дантистов возмущённых комментариев типа «Да как вы смеете утверждать, что кривой прикус – плохо? Мне что теперь, удавиться или выйти в окно, раз обладаю именно таким? Немедленно удалите и больше никогда не выкладывайте ничего подобного!» Нужно пробовать это исправлять, а не пенять на зеркало…

Считаю, что полноценная любовь берёт своё начало из двух источников.

Любовь как душа, как дух, как осознание – в самом высоком понимании. Такая любовь есть порождение разума, на неё способен только человек.

И любовь природная, физического, молекулярного порядка. Любовь самки. Любовь, образующаяся на химическом уровне в процессе естественных родов, наполненных соответствующими гормонами. Любовь в хорошем смысле слова слепая, безусловная, не зависящая ни от каких привходящих. Природная, глубинная любовь. Накрепко – и навсегда – связывающая мать и ребёнка.

В идеале ребёнка нужно любить и так, и так, что будет для него наилучшим. К сожалению, многие, очень многие из нас такой любви не знают. Потому что многих – и многие – рожали неестественно, негуманно, агрессивно. Что грустно, и сегодня зачастую рожают так же.

Люди живут без такой любви. Неправильно ли это? На мой взгляд, да. Губительно ли? Сомневаюсь. Обязательно ли обделённые подобной любовью вырастают бессердечными чудовищами? Далеко не всегда!

Есть определённая доля женщин, не испытывающих оргазма: совсем, ни при каких обстоятельствах. Ещё некоторая часть, будучи способными довести себя до пика ощущений самостоятельно, не получают его в интимных отношениях. Означает ли это, что такие женщины не могут любить своего партнёра? Разумеется, нет.

Почти все знают (или хотя бы слышали) про мужественного человека Ника Вуйчича. Рождённый с редчайшим синдромом тетраамелии, то есть лишённым и рук, и ног, он не пал духом и всё-таки счастлив. Но живёт, пусть и счастливым – красавица жена, здоровые дети, всемирная известность, солидные доходы от мотивационного коучинга, – тем не менее в теле так называемого самовара.

Повернётся ли у кого-то язык сказать, что так для него хорошо, правильно, нормально, не хуже других? Не думаю. Если бы у него вдруг возникла фантастическая возможность обрести полный набор конечностей – отказался бы? Вряд ли. Наверное, даже если условием станет обмен на что-либо из вышеперечисленного…

Грусть (если не ужас) нынешней – увы, общемировой – ситуации заключается в том, что смысл естественного рождения почти забыт, а природные роды безнадёжно записаны в раздел мучений.

Оттого и взаимодействие между теми, кто осуществляет родовспоможение, и беременными по большому счёту выглядит так, что первые приходят туда спасать, а вторые спасаться. И те самые вводные главы акушерского учебника, где говорится о физиологических родах, оказываются страницами, которые врач может быстро, вполглаза пробежать и больше никогда к ним не возвращаться. Потому что медицина полагает, что нашла синтетическую замену всему, что есть в натуральных родах.

Да, можно вытащить, вытолкнуть ребёнка искусственным путём: кесаревым сечением, медикаментозными родами – и в чистом виде, и в любых сочетаниях. Но то, что невозможно ничем заменить симфонию гормонов – точно так же, как невозможно ничем заменить любовь матери и естественно рождённого ею ребёнка, – старательно игнорируется.

Их любовь – не пыльца с крылышек залетающих в живот виртуальных бабочек, не что-то непознаваемо-эзотерическое, не воображаемый продукт некоей параллельной вселенной. Их любовь – настоящие, живые, имеющие молекулярный вес и конкретный химический состав гормоны, вырабатывающиеся в процессе естественных родов. Гормоны, которые современный мир бездумно вытесняет, тем самым изымая из процесса рождения природную, биологическую любовь.

Даже если мы понимаем ценности натурального рождения, но женщина и окружающие её уверены, что это всё равно будет мучением, – действительно природного, правильного рождения не получится: оно или исказится, или не станет осмысленным, радостным, настоящим.

Лично мне кажется, что научить рожать легко: донести суть и пользу отлично работающих – если верно их понимать и ни в коем случае не трогать – природных механизмов, объяснить, почему и как можно рожать так, чтобы это не становилось мучением.

Мы в своём нынешнем виде можем выжить и сохраниться только в том случае, если человек будет рождаться естественно, – чтобы сохранялась экология рождения, как в оберегающих дикую природу заповедниках. Нам необходимо сохранить себя, сохранить человека, который умеет любить и чувствовать, который будет радоваться жизни как таковой. А не ходить годами к психотерапевтам, не понимая, что с ним не так, или нырять как можно дальше от живой, реальной жизни в глобальную паутину.

Полагаю, что сберечь Человека Живого, Человека Чувствующего, Человека Любящего, не дать ему превратиться в незначительный биологический придаток бездушных механизмов, заполонивших умирающую планету, – сегодня наиболее насущная экологическая задача всего мирового акушерства.

В том числе – и моя.

Глава сотая она же последняя

Про честность и принятие

«Если будешь работать честно, Бог станет ходить за тобой по пятам», – сказала мне в начале практики одна бывалая акушерка. Как ответ на мои сомнения и страхи.

До получения акушерского диплома весь опыт домашних родов, которые я видела, был на сто процентов положительным: ни одного кровотечения, ни одного реанимационного ребёнка. А на практике в роддоме стала открываться другая сторона профессии. Оказалось, что трудные, грустные ситуации совсем рядом. И их много. Что, как и любого медика, жизнь столкнёт меня с чужой болью, разочарованием и потерями.

От рассказов опытных коллег с тысячами родов за плечами порой возникал неприятный холодок внутри. И больше пугал не страх собственной ошибки (тут понятно – работай на совесть и оставайся начеку), а то, что многое зависит не от тебя.

Ты можешь являться безупречным профессионалом, но у каждой женщины своя судьба, своя личная история, которая может оказаться далеко не радужной и красивой, а роды – сложными и нездоровыми. И станет она спрашивать себя, медиков, всех, в кого верит: «Что я сделала не так? Когда и как можно было это изменить? Отчего я чувствую такую грусть и пустоту? Почему вокруг счастливые мамы с детьми на руках, а я бреду в реанимацию, где моего ребёнка восстанавливают после внутриутробной инфекции, аспирации, острой гипоксии или прочих последствий тяжёлых родов?» А мне случится находиться рядом и тоже искать ответы на эти вопросы.

Когда-то в голове родилась такая мысль: «Каждый в жизни выпьет свою чашку боли». Каждому дано что-то просто так, даром, с неба. А чего-то нет – сколько ни старайся, увы! И может, навсегда. У некоторых женщин эта чашка там, в родах.

И я испугалась, что не смогу. Что не хватит сил, слов, нежности и любви, чтобы стать тем человеком, который рядом. И так захотелось «спрыгнуть с поезда»! Я же пошла в профессию ради слёз счастья на лицах всех участников, искренне желая, чтобы каждые роды происходили легко и красиво…

И вот тогда, спросив у коллеги, как тут вообще можно эмоционально выживать, и услышала ту самую фразу. Она попала куда-то вглубь, образовав своего рода внутреннюю платформу, дав покой. И с каждым годом в профессии я по-новому понимаю её оттенки и грани.

Сначала думала, что если работать честно – то плохие роды пройдут мимо.

И долгое время так и получалось. Первые годы как-то не попадалось сложных случаев, акушерство словно приманивало, влюбляло в себя красотой и музыкой происходящего.

Потом надеялась, что меня в последний момент озарит «чуйка», сработает интуиция, как выйти из зоны риска.

Однажды никак не шли роды с рубцом, и все уже понимали – пахнет операцией. При сильных схватках десятый час кряду нет раскрытия. Доктор:

– Ждём полтора часа и решаем.

А я вдруг:

– Нет, давайте прямо сейчас!

И доктор почему-то сразу согласился. Открыли живот – и рубец разъехался у нас на глазах…

Как-то вышла рано утром из палаты после родов, собираясь домой. По коридору идёт женщина, которой вскоре со мной рожать, и явно в сильнейших схватках. По логике я должна бы знать, что она в роддоме, но никаких сигналов от неё не получала.

– Что не позвонила-то?

– Прости, решила заменить тебя на более опытную… Так будет спокойнее, всё-таки рубец!

И я с некоторым облегчением (сложно после бессонной ночи сразу на следующие роды) говорю нашему доктору: «Меня заменили, я спать!» Приезжаю домой, засыпаю, через полтора часа звонок: «Инна, разрыв рубца, очень тяжёлый ребёнок!»

Так и думала, что меня сверху берегут. А ещё потихоньку осознавала, что такое акушерская честность, в которой много разных моментов.

Конечно, первое и главное – в чистом виде мировоззрение и непрогибание под систему.

Доктор, который планировал отметить вечером свой день рождения, закричал на мою девочку, когда мы приехали в роддом: «Какого хрена вы тащитесь сюда седьмой час?! Всей дороги не больше двух!» Я, будучи уверена, что медик в проекте «Домашние роды в роддоме» в принципе не может так себя вести, замерла в полном ужасе. А тот, увидев мой офигевший взгляд, орёт дальше: «И не надо так смотреть!»

У девочки вмиг исчезли нормальные схватки. Мы уныло болтались по палате, а врач регулярно заходил, раздражённо требуя их «нагулять». Хотела поменять роддом, искала другого доктора на контракт, но никто не соглашался: двойня, явно сложные роды.

На помощь приехала коллега с двадцатипятилетним опытом. Тихо спросила: «Ты что, не уболтала её на окситоцин?» И ласково так роженице (акушерка же должна быть доброй): «Мы покапаем тебе капельничку, окситоцинчик, он точь-в-точь как натуральный, твой!»

Дальше всё как обычно: окситоцин – неестественные болезненные схватки – эпидуральная – затухание родовой деятельности – опять окситоцин – очень долгие и тяжёлые роды. Но вела их уже не я… Дети «никакие», одного сразу в реанимацию.

Когда количество родов в практике стало превышать все мыслимые пределы, и я еле успевала с одних на другие, осознала – работать слишком много нельзя. Нечестно приходить к женщине, думая от усталости: «Лишь бы ты уже поскорее родила!»

Поняла: если где-то на задворках сознания болтается мысль «Неохота на роды, но заработать надо» – нарвёшься на такое, что сама будешь готова заплатить любые деньги, лишь бы вернуть всё назад.

Принимала одни роды, в которых женщина не сумела справиться с ощущениями. Не смогла избежать состояния, в котором схватка воспринимается как дикая боль. Она не проживала, а терпела её. Пыталась всё контролировать. С точки зрения моей подготовки вела себя категорически неправильно – даже противоположно. У неё не получилось рожать естественно, красиво, легко. Роды для неё так и остались мучением, в котором мы вышли на эпидуральную анестезию, которое она переносила дёргано и истерично.

Я всячески старалась вытащить её из этого состояния, настроить на правильную волну. Но ничего не получалось. И в какой-то момент сама начала внутренне раздражаться: «Ну как так-то?! Я же целую лекцию, четыре часа подряд, рассказывала, что такое родовая “боль”!» На определённом этапе возникли мысли о кесаревом сечении. Но потом всё-таки родили.

Финал вышел сложным. Роженица больно толкалась ногами, до синяков сжимала мне руки. С огромным трудом получилось переместить её, вялую и бесчувственную, после тройной (!) дозы обезболивания, на послеродовую кровать. Я страшно устала, физически очень тяжело это далось.

И в течение родов, и потом она всё время твердила: «Инна, прости! Я не смогла, как ты учишь…» И вот тут меня пронзило. Я ощутила, что акушерка – тот самый образ материнской фигуры, которая принимает своего ребёнка любым. Идеальное материнство – только такое.

И когда поняла вдруг, что она чувствует себя виноватой передо мной, я так её полюбила! И увидела, что должна относиться к ней вот так: «Приходи ко мне любым, мой ребёнок. Приходи больным, приходи слабым, приходи упавшим духом. Я буду тебя принимать!» И, несмотря на действительно сложные роды и усталость от них, я ушла с ощущением обретения.

Если мы хотим что-то сделать в этой жизни – в родах, в схватках, в любом другом, – нужно научиться принимать. А не прятать голову в песок или во все стороны щетиниться острыми иглами. Любой путь начинается с принятия.

Сейчас уже могу сказать: когда попадала в сложные родовые ситуации, проходила непростой опыт родов, оказавшихся нелёгкими, не завершившихся слезами счастья, мне придавала сил та самая акушерская честность. Когда мы сделали всё, чтомогли.

Когда никто не накосячил, не прогнулся, не обманул женщину. Когда все оставались до конца честны и профессиональны. И значит, тот, кто ходит за нами по пятам, зачем-то промыслил такой исход.

Акушерки, как стоящие на пороге, поймут с полуслова.

Надеюсь, поймут и остальные.

Эта книга – для них.

Ссылки, литература

https://www.domrebenok.ru/blog/prichina-dcp-i-drugix-povrezhdenij-cns-v-indukcii-i-stimulyacii-rodov/

https://soznatelno.ru/golovach/

https://youtu.be/zvcNh6ED-G0

http://www.medlinks.ru/article.php?sid=47626

https://cyberleninka.ru/article/n/aktivatsiya-rodovoy-deyatelnosti-oksitotsinom-faktor-riska-gipoksii-ploda-i-novorozhdennogo/viewer

http://www.zhivotov.ru/articles/2016/11/15/oxitotsin.html

https://3rm.info/publications/78262-buduschim-papam-i-mamam-rozhajte-bez-oksitocina-oksitocin-vred-vashemu-buduschemu-rebenku-i-mame.html

Mukaddam-Daher S., Yin Y. L., Roy J., Gutkowska J., Cardinal R. Negative inotropic and chronotropic effects of oxytocin // Hypertension. 2001. V. 38. P. 292–296.

Rosaeg O. P, Cicutti N. J., Labow R. S. The effect of oxytocin on the contractile force of human artial trabeculae // Anesth. Analg. 1998. V. 86. P. 40–44.

Weis F. R. jr, Markello R., Mo B., Bochiechio P. Cardiovascular effects of oxytocin // Obstet. Gynecol. 1975. V. 46. P. 211–214.

Абрамченко В. В. Простагландины и антигестагены в акушерстве и гинекологии. Интеллект. Петрозаводск, 2003.

Абрамченко В. В., Абрамян Р. А., Абрамян Л. Р. Индукция родов и их регуляция простагландинами. СПб.: ЭЛБИ-СПб, 2005.

Барашнев Ю. И. Перинатальная неврология. М.: Триада-Х, 2005. С. 47.

Гиляновский М. Ю., Орлов А. В., Ганиковская Ю. В., Орлов В. И. Изменение мозгового кровотока плода при функциональной пробе с задержкой дыхания // Российский вестник акушера-гинеколога. 2005. Т. 5. С. 66–69.

Гутиков Л. В., Лискович В. А. Применение ламинарий для подготовки шейки матки к родам при гестозе лёгкой степени // Акушерство и гинекология. 2006. № 5. С. 47–49.

Кравченко Е. Н. Факторы риска родовой травмы // Акушерство и гинекология. 2007. № 3. С. 10–13.

Михайлов А. В., Тунелл Р. Клиническое руководство по асфиксии плода и новорождённого. СПб.: Петрополис, 2001.

Национальное руководство по акушерству. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2007.

Оден Мишель. Возрождённые роды. М.: Изд-во Назаровых, 2017.

Оден Мишель. Кесарево сечение: безопасный выход или угроза будущему? М.: Изд-во Назаровых, 2013.

Оден Мишель. Научное познание любви. М.: Изд-во Назаровых, 2009.

Оден Мишель. Роды и эволюция Homo sapiens. 2-е изд., испр. и доп. М.: Изд-во Назаровых, 2016.

Оден Мишель. Рождение Homo, морского примата. М.: Изд-во Назаровых, 2017.

Оден Мишель. Фермер и акушер. М.: Изд-во Назаровых, 2018.

Пальчик А. Е., Шабалов Н. И. Гипоксически-ишемическая энцефалопатия новорождённых. СПб.: Питер, 2001.

Подготовка беременных к родам. Методическое пособие / Под ред. академика РАМН Э. К. Айламазяна. СПб.: Изд-во Н-Л, 2007.

Потапов В. А., д. м. н. зав. каф. акуш. и гинекол. Днепропетровской МА. Через отмену лечения гипоксии плода – к снижению перинатальных потерь // Доклад на конференции «Современные диагностические и лечебные технологии в акушерской, перинатальной и гинекологической практики» 20 сент. 2007 г., Одесса // Жiночий лiкар. № 5, 2007. С. 12.

Радзинский В. Е. и др. Доношенные дети, подвергшиеся реанимации. Анализ акушерской тактики // Акушерство и гинекология. 2007. № 3. С. 42–47.

Радзинский В. Е. и др. Недоношенные дети, подвергшиеся реанимации. Анализ акушерской тактики // Акушерство и гинекология. 2008. № 6. С. 39–43.

Савицкий Г. А., Савицкий А. Г. Биомеханика физиологической и патологической родовой схватки. СПб.: ЭЛСБИ-СПб, 2003.

Сидорова И. С. Физиология и патология родовой деятельности. М.: МИА, 2006.

Справочник Калифорнийского университета «Акушерство», 1996 г., Бостон, Нью-Йорк, Лондон // Под ред. Н. Нисвандера, А. Эванса; перевод с англ. М.: Практика, 1999.

Стрижаков А. Н., Бунин А. Т., Медведев М. В. Сравнительная оценка данных допплерометрии и токографии при критическом состоянии плодово-плацентарного кровотока // Акушерство и гинекология. 1990. Т. 3. С. 3–6.

Примечания

1

Официальная позиция Всемирной организации здравоохранения о причинах РАС изложена по ссылке: https://www.who.int/ru/news-room/fact-sheets/detail/autism-spectrum-disorders (прим. издательства).

Content

Инна Мишукова
Родить. Легко?…! Как рождаются счастливые люди

Об авторе

Предисловие

Отзывы

От автора

Глава 1 Про Васеньку и немца

Глава 2 Винегрет из преисподней

Глава 3 Нелюбовь и карма

Глава 4 Про ВИП-клиента и синтетический окситоцин

Глава 5 Кому в армию, кому в роддом

Глава 6 О родах в коридоре

Глава 7 Закрытие гештальта

Глава 8 Лабиринты родов

Глава 9 Смерть, стихи о родине и ГИТИС

Глава 10 Проводник

Глава 11 Первая любовь и театральные аборты

Глава 12 Про трёх соперников и полёты в иные миры

Глава 13 Потери и единственная хорошая роль

Глава 14 Про пену

Глава 15 Депрессия, будущий секс-символ и церковь

Глава 16 Про шейминг, толерантность и недостаток позитива

Глава 17 Раскаяние, страшный грех и беременность

Глава 18 Про законопослушных новорождённых

Глава 19 Сочинский волейболист и новосибирский очкарик

Глава 20 Про столетнюю войну и мой в ней окоп

Глава 21 Стиральный порошок и запредельная наглость

Глава 22 Про ураган, унёсший хорошие роды

Глава 23 РЕН ТВ, голод и возвращение

Глава 24 Про мужской ум

Глава 25 Сумасшедшая роженица и безумные чувства

Глава 26 Круговорот адской сансары и пожарные-поджигатели

Глава 27 Ценность реальной жизни и оскал медицины

Глава 28 Как лекари Дюймовочки боялись

Глава 29 О старшей дочери

Глава 30 Хороший человек из Петербурга

Глава 31 Про надежду

Глава 32 Шаги к акушерству

Глава 33 О наивности

Глава 34 Как учат родам

Глава 35 Ещё раз про смерть

Глава 36 Ангелы ада и обезболивание в родах

Глава 37 Про акушерское позорище, или Богородица против Будды

Глава 38 Погибший диплом и тринадцать контрактов

Глава 39 Про акушерского ангела и роды наедине с Богом

Глава 40 Приглашение на тот свет и промышленный шпионаж

Глава 41 Про разумное акушерство, кровотечение и врача-гестаповца

Глава 42 Милосердный палач, или Герои среди нас

Глава 43 Про армейскую разведку, вагинизм и роженицу-фрика

Глава 44 Что такое акушерские посиделки

Глава 45 Про родовую боль и табуретку

Глава 46 О суррогатах

Глава 47 Про суровую чету и хозяев полевого роддома

Глава 48 О рождении из «королевского разреза»

Глава 49 Про холодный бассейн и закон парности

Глава 50 Высокая миссия элитарного балета и бабские разборки

Глава 51 Про математику и морской бой

Глава 52 Типология акушерок и роды как секс

Глава 53 Про двух сестёр

Глава 54 Закат семейного счастья как триггер профессионального роста

Глава 55 Про эстрогены и религию

Глава 56 Бракованная лампа Аладдина и первые успехи незадачливого медика

Глава 57 Про клоунов и невыносимую лёгкость родов

Глава 58 Конференции Мишеля Одена

Глава 59 Про живых и мёртвых

Глава 60 Конференции Мишеля Одена (окончание)

Глава 61 Демоны

Глава 62 Про модельную внешность и поверженное эго

Глава 63 Война гормонов

Глава 64 Про отцовский золотой час

Глава 65 Об изнанке материнства

Глава 66 Опасливый доктор и сказочный курс для зомби

Глава 67 Про сомнительную религию и ещё более сомнительную крутизну

Глава 68 Ученье – тьма, или Попытка к бегству

Глава 69 Про тех, кому не повезло

Глава 70 Про двух матерей одного ребёнка и скверное актёрство

Глава 71 Что такое родить легко и с чем это едят

Глава 72 Про идеальные планы

Глава 73 Что такое родить легко и с чем это едят (окончание)

Глава 74 Как я уронила ребёнка

Глава 75 Про секретные роды и лишних зрителей

Глава 76 Письма в редакцию

Глава 77 Про женственность, чудо-шейку и героического инвалида

Глава 78 Как меня с позором выставили из роддома

Глава 79 Про интим между жизнью и смертью

Глава 80 Немного гастрономии

Глава 81 Чудеса в златоглавой

Глава 82 Про унитазы и структурированность

Глава 83 Лучший роддом

Глава 84 Про шамана и желчный пузырь

Глава 85 О моих походах в театр

Глава 86 Чудеса в златоглавой (окончание)

Глава 87 Про двух психологов

Глава 88 О тазовых родах

Глава 89 Про личный груз

Глава 90 Про девочек-отличниц

Глава 91 Как мужчина вытягивает или губит роды

Глава 92 О выборе доктора

Глава 93 О старородящих и не только

Глава 94 Страсти по зелёным водам

Глава 95 Про либидо

Глава 96 Первый класс для взрослых

Глава 97 О дивный новый мир

Глава 98 Обо мне и моих коллегах по индивидуальному акушерству

Глава 99 Экология рождения

Глава сотая она же последняя Про честность и принятие

Ссылки, литература

Примечания