Семен Дубнов Маркович

Новейшая история еврейского народа. Том 3

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ

ЭПОХА ВТОРОЙ РЕАКЦИИ. АНТИСЕМИТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ И ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ (1881-1900)

ГЛАВА I. АНТИСЕМИТИЗМ В ГЕРМАНИИ

§ 1 Начало антисемитской реакции (1879-1881)

Когда после франко-прусской войны был заключен в 1871 году мир между победителями и побежденными, Европа еще не знала, что вместе с тем предрешалась на полвека ее политическая судьба. В этот момент, закрепивший торжество грубой силы, родилась реакция более глубокая, чем реакция, последовавшая за Венским конгрессом 1815 года. Тогда, после французской революции и наполеоновской империи, был создан «Священный союз» монархов против либерально-конституционных стремлений века, но через три десятилетия вешние воды 1848 года снесли эту плотину и в Средней Европе установился, хоть и плохой, конституционный порядок, принесший гражданскую эмансипацию и евреям. Более злокачественною оказалась вторая реакция, зародившаяся вскоре после франко-прусской войны и вполне созревшая к 80-м годам XIX века. Она коренилась в международной вражде, приведшей впоследствии к образованию двух европейских коалиций, тройственного и двойственного союзов, вооруженных с головы до ног и готовых в любой момент броситься друг на друга. В Европе процвел культ милитаризма. Государства стремились превзойти друг друга в умножении своих армий, в изобретении и фабрикации орудий взаимоистребления. Это оправдывалось желанием предупредить новые войны и называлось состоянием «вооруженного мира». Культ Марса рядился в маску пацифизма, но трудно было под этой маской скрыть лик кровожадного бога. Родным братом милитаризма был империализм. Охваченные жаждой колониального могущества, «великие державы» наперерыв гнались за захватом внеевропейских территорий и расширением своей «сферы влияния». Борьба за мировую гегемонию возбуждала взаимную ненависть и готовила кровавую жатву будущего.

Внешней борьбе между государствами соответствовала внутренняя борьба между народами каждого государства, также основанная на праве силы. Усилился режим «национального государства», или государственного национализма, который стремился к слиянию инородцев с господствующей нацией или к угнетению не поддающихся слиянию. Угнетенные же народные меньшинства отвечали на это усилением своего национального фанатизма. Так здоровое национальное чувство вырождалось в шовинизм. К этой борьбе народностей присоединялась борьба классов, борьба между капиталом и трудом, все более обострявшаяся потому, что милитаризм и национальные раздоры отвлекали внимание правительств от широких социальных реформ, которые могли бы спасти государство от страшных потрясений. Так подготовлялись те взрывчатые вещества, которые вызвали в 1914 году катастрофу мировой войны, а затем ужасы гражданской войны, раздробившей восточную половину Европы.

Очагом «второй реакции» была Германия. Победа 1870 года была губительным ядом для страны высокой умственной культуры, увлекшейся культом «бронированного кулака». Объединение разрозненных государств в большую военную империю под главенством Пруссии усилило здесь до крайности принцип национально-государственного унитаризма. Сама идея «государственности» превратилась в какой-то фетиш. Официальный историограф Пруссии Трейчке развивал в своей книге «Политика» мысль о том, что государство есть «личность», для которой «забота о своем могуществе есть высший нравственный закон»; отрицание этого закона есть «хула на Духа Святого». Прежнее обожествление монарха превратилось при конституционном строе в обожествление государства, монархический абсолютизм — в государственный. Всякая общественная группа должна жертвовать своею индивидуальностью ради индивидуальности государственной. Германизм, «немецкий дух» ревниво охранялся от всякого соперничества. На этой почве прусское правительство в лице канцлера Бисмарка затеяло «культурную борьбу» (Kulturkampf) с космополитическою силою католицизма, исповедуемого значительною частью населения. Церковный абсолютизм «непогрешимого» папы Пия IX, ставший на пути имперского абсолютизма, был сокрушен рукою железного канцлера. Майские законы 1873 года сократили культурную автономию католиков. Патриотически настроенные евреи сочувствовали «культуркампфу» и тем навлекли на себя неприязнь католических политиков. Не предвидели они, что железный молот, ковавший государственное единство, больно ударит и по евреям, как ни старались они приобщиться к германскому национальному культу.

Создание Германской империи совпало с окончательным признанием гражданского равноправия евреев, и они считали своим патриотическим долгом поддерживать новый строй. Они старались не уступать коренным немцам в ультрапатриотизме, в служении идолу великодержавия. Многолетний процесс ассимиляции давно уже вытравил в новом поколении еврейское национальное самосознание, заменив его суррогатом религиозного единства, которое, в свою очередь, ослабело после раскола между ортодоксами и реформистами в общинах, где вдобавок увеличивалось число безисповедных (Konfessionsose). Бесформенное и раздробленное внутри, германское еврейство всегда демонстрировало свое национальное единство с немецким народом. С трудом добившись звания Staatsbürger, евреи всех рангов силились доказать, что они достойны этого звания. Вместе с тем они, конечно, старались воспользоваться плодами долгожданной эмансипации. Они устремились в большие города, куда развившийся капитализм вообще привлекал предприимчивых людей. Главным притягательным пунктом был Берлин, где еврейское население за первое десятилетие после эмансипации увеличилось в полтора раза (с 36 000 в 1871 до 54 000 в 1880 г.). Для крупной буржуазии открылось широкое поприще деятельности, когда разбогатевшая от французской контрибуции страна была охвачена горячкою строительства, «грюндерства». Учреждались всевозможные акционерные общества, строились железные дороги, продавались и скупались акции, развилась бешеная биржевая игра, — но в конце концов эта пляска миллионов привела к финансовому краху (1873), разорившему огромную массу владельцев акций в среднем классе. Тогда стали сваливать вину на евреев, которые в этой спекуляции бросались в глаза лишь потому, что они вообще были пропорционально больше представлены в торговом классе (на самом деле среди видных дельцов биржи и грюндерства фигурировало и много христианских имен, даже титулованных). В обществе и консервативной прессе поднялись крики о «золотом интернационале», о мнимом союзе еврейских капиталистов всех стран, представляющем такую же опасность для Германии, как интернационалы черный и красный — католическая церковь и социал-демократия.

Другою причиною недовольства были быстрые успехи евреев на более видных поприщах государственной и общественной деятельности. Образованные евреи, устремившиеся в различные области государственной службы и свободных профессий, часто выдвигались там благодаря своим дарованиям. Особенно бросались они в глаза в политической прессе: наиболее влиятельные либеральные газеты, где часто задевались больные места германской жизни, издавались евреями или имели талантливых сотрудников еврейского происхождения, хотя и совершенно чуждых еврейским интересам («Berliner Tageblatt», «Frankfurter Zeitung» и др.). Это «вторжение» евреев в общественную жизнь вызывало раздражение в различных кругах. Потомки феодалов, аграрии и юнкерство презирали новую денежную аристократию, в которой видное место занимали евреи. Бюрократы были недовольны вторжением еврейских чиновников в канцелярии, хотя никогда германские правительства не пускали их дальше средних ступеней служебной иерархии. Лица же свободных интеллигентных профессий — адвокаты, врачи, профессора, журналисты — испугались конкуренции. В той области, где личная конкуренция переплеталась с партийной политической борьбой, антиеврейские настроения были особенно сильны. «Евреи захватили всю прессу!» — вопили консерваторы всех оттенков, раздраженные популярностью либеральных газет. Реакционные газеты («Kreuzzeitung», католическая «Germania») старались опорочить либеральную прессу как «еврейскую», ненациональную, хотя еврейские либеральные журналисты писали в архипатриотическом духе.

Общественная юдофобия вполне совпадала с тенденциями германского правительства. После разрыва Бисмарка с либеральной партией, раньше помогавшей ему в деле объединения Германии, правительство все более склонялось в сторону феодально-юнкерской реакции, опорою которой был император Вильгельм I. Имперский канцлер, в котором пробудился консерватизм юных дней (том II, § 6), был озлоблен парламентской либерально-прогрессивной оппозицией, где большую роль играли еврейские депутаты Ласкер и Бамбергер. Критика «еврейской» либеральной прессы бесила его. Он думал о способах обуздания евреев, но ему лично как главе правительства было неудобно выступить против эмансипации, которую он сам на Берлинском конгрессе 1878 года отстаивал для Румынии, Болгарии и Сербии. Поэтому Бисмарк мог только радоваться новой юдофобской пропаганде в немецком обществе и оказывал ей неофициальную поддержку. Общественной юдофобией могли теперь прикрыться министры, которые, вопреки основному закону о гражданском равноправии, не назначали еврейских кандидатов на ответственные государственные должности; в таких случаях было готовое оправдание: народ не доверяет еврею-чиновнику или судье. Антиеврейская агитация оказывала правительству еще одну услугу: направляя социальное недовольство против еврейских капиталистов, она отвлекала внимание мелкобуржуазной и части рабочей демократии от социал-демократического движения, с которым Бисмарк боролся путем жестоких репрессий (законы 1878 года).

В этой атмосфере, насыщенной ядом милитаризма и шовинизма, развилась новая разновидность вековечной германской юдофобии, получившая название антисемитизм[1]. Связанная с европейской «второй реакцией» новая вспышка юдофобии проявлялась в формах, сходных с антиеврейским движением 1815-1819 гг., в начале первой реакции (том И, § 2). Тогда на первом плане стоял лозунг «христианского государства», а на втором — национальное государство; теперь места переменились, и боевым лозунгом эпохи стал государственный национализм. Однако старый дух сказался еще в том, что зачинщиком новой антиеврейской кампании явился придворный проповедник Адольф Штеккер, начавший свою агитацию под знаменем религии. Основанная им в 1878 г. в Берлине «Христианско-социальная рабочая партия» (Christich-soziale Arbeiterpartei) имела сначала целью борьбу с социал-демократами. Вдохновляемый консервативными кругами, придворный пастор противопоставлял опасному для них рабочему движению свой «христианский социализм», вытекающий из Евангелия и совместимый со страхом Божиим, преданностью кесарю и политическим смирением. Но рабочие не шли в штеккеровскую партию, и ей пришлось вскоре снять со своей вывески слово «Arbeiter» и называться просто «Христианско-социальной партией». В это название вкладывался теперь новый смысл: необходимо строить социальную жизнь на «христианских началах», которые слабеют под вредным влиянием либерального еврейского общества, а потому нужно вести борьбу с еврейством. Эта проповедь привлекла к Штеккеру совсем иную публику, чем та, на которую он рассчитывал раньше: в новую организацию шли ремесленники, торговцы, приказчики, содержатели ресторанов и пивных лавок — вообще те элементы мещанства, которые унаследовали неприязнь к евреям от средневекового бюргерства с его цехами и гильдиями. Перед этой публикой Штеккер говорил в церквах и народных собраниях о том, что евреи зазнались после получения гражданского равноправия, что они пробираются в верхи общества, приобретают все большее влияние на ход государственной жизни, а это таит в себе великую опасность для германизма. Когда берлинские либеральные газеты осмеяли агитацию придворного пастора, он стал яростно нападать на «еврейскую прессу, развращавшую немецкий народ». Он постоянно внушал слушателям страх перед всемогуществом «еврейского интернационала» и враждебность его к христианскому миру, чтобы тем оправдывать юдофобию. В тоне истинного демагога он говорил: евреи хвастают своей религиозной миссией среди народов, но «где их миссионеры? Не на биржах ли Берлина, Вены и Парижа?». Мысль о наличности 45 000 евреев в Берлине его ужасает: ведь это передовой отряд интернационала, призванного разрушить Германию. Но он не говорил, что нужно делать против этой опасности. Эмиссар придворных реакционеров, он не мог компрометировать своих высоких покровителей вульгарной агитацией, а потому выражался неопределенно, стараясь только пробудить атавизм юдофобии в восприимчивых душах. Так вел он себя в собраниях членов «Христианско-социальной партии»[2], в прусском ландтаге и позже в рейхстаге (он был избран депутатом в ландтаг в 1879 г., а в рейхстаг в 1881 г.). Старый император Вильгельм I и канцлер Бисмарк, несомненно, поощряли агитацию гоф-предигера и следили только за тем, чтобы он не доводил дела до общественного скандала.

Заслуга распространения слова «антисемитизм» в смысле расовой юдофобии принадлежала мелкому журналисту с сомнительной репутацией, Вильгельму Марру, памфлет которого «Победа еврейства над германством» распространился за несколько лет в 12 изданиях (Der Sieg des Judentums über das Germanentum 1873-1879). На заглавном листе красовалось мотто: «Горе побежденным!» Удрученный горем «побежденных» германцев, Марр в этой брошюре вопил о помощи против еврейских «победителей». Он предупреждал, что рассматривает еврейский вопрос не с религиозной точки зрения: для него это исключительно вопрос расовый на исторической почве. Целое семитское племя, ненавидимое на Востоке, говорит он, было оторвано рукою Древнего Рима от Палестины и брошено в Европу, где оно стало систематически покорять туземцев. Материалисты по натуре, ненавидящие иноплеменников по своим религиозным заветам, евреи развили промышленность и торговлю в Европе с целью захвата богатств и власти. Освободившись от состояния бесправия, они прежде всего набросились на Германию и «ожидовили» ее. В их руках капитал и огромная сила прессы, управляющей общественным мнением; им подчинена немецкая либеральная партия, они влияют на законодательные учреждения и скоро будут направлять деятельность правительства. Евреи покорили Германию, как некогда монголы покорили Китай, но монголы слились с китайцами, между тем как евреи, неспособные ассимилироваться с кем бы то ни было, стремятся «ожидовить» немцев. Семитизм поработил германство, и если немцы не объединятся для борьбы с этой «социально-политическою опасностью», то наступит конец Германии (finis Germaniae). — Этот социально-политический бред, исходивший от человека, не столько одураченного, сколько морочившего других, произвел впечатление на малообразованную публику, которая принимает крикливость за признак искреннего убеждения. Памфлет читался и разошелся в нескольких изданиях. На обложке своей брошюры Марр призывал читателей собирать деньги для издания антиеврейского журнала, предпринятого им вместе с другими немецкими писателями. Этот сбор денег был, по-видимому, наиболее существенным мотивом в агитации разорившегося журналиста, выброшенного из рядов деятелей «ожидовленной» прессы. На собранные деньги Марр стал издавать «антисемитские» книжки («Zwanglose antisemitische Hefte», 1880). В октябре 1879 г. была учреждена в Берлине «Антисемитская лига», которая поставила себе целью «спасти германское отечество от полного ожидовления». Вскоре Лига была переименована в «Немецкий союз реформ», но он был в такой же мере реформаторским, в какой штеккеровская «Социальная партия» была социалистической. В Берлине и других городах возникали антисемитские кружки, печатались листки и брошюры в марровском духе, в пивных заведениях произносились нетрезвые антисемитские речи.

Шум улицы проник в кабинеты ученых, которые умудрились расслышать в нем «глас народа». Первым откликнулся упомянутый выше берлинский профессор Генрих Трейчке, идеолог националистической реакции. Ему не нравились грубые приемы пропаганды антисемитов, но, по существу, он одобрял новое движение как демонстрацию против «засилья» евреев. В конце 1879 и в начале 1880 Трейчке опубликовал три статьи в редактируемых им «Preussische Jahrbücher»[3], в которых высказал в «научной» форме то, что Марр изложил в форме пасквиля. Еврейство, по мнению официального прусского историка, представляет несомненную опасность для Германии. «Через нашу восточную границу, — говорит он с злобной иронией, — ежегодно пробирается к нам из неистощимого еврейского гнезда в Польше толпа молодых и предприимчивых продавцов брюк, потомки которых некогда будут хозяевами немецкой биржи и немецких газет. И все серьезнее становится вопрос, сможет ли эта чуждая народность слиться с нашим народом». В дальнейшем выясняется, что если пришлые евреи не могут, то коренные не хотят сделаться немцами, а считают себя избранной расою, стоящею выше «немецких гоим». Доказательство тому — непочтительные отзывы еврейского историка Греца о христианстве и о великих людях Германии от Лютера до Гете и Фихте (по поводу их юдофобских выходок). Наиболее удручает ученого шовиниста то, что евреи «забрали в свои руки» ежедневные газеты и стали, таким образом, руководителями общественного мнения. Либеральные и радикальные еврейские журналисты идут по стопам своего родоначальника Берне, который «впервые ввел в нашу журналистику бесстыдную манеру говорить об отечестве без всякого благоговения, как бы вне стоящий, не принадлежащий к этому отечеству». После эмансипации евреи дерзко пробираются на первые места, «требуют равенства в буквальном смысле, забывая, что немцы — христианский народ, а евреи среди них составляют меньшинство». Отсюда «естественная реакция германского народного чувства против чуждого элемента, занявшего слишком широкое место в нашей жизни». Антиеврейское движение, по наблюдениям Трейчке, охватывает самые разнообразные слои немецкого общества, и все эти голоса протеста сливаются в один крик: «Евреи — наше несчастье!» («Die Juden sind unser Unglück!»). Об отмене эмансипации, конечно, не может быть речи, но евреи должны одуматься и решиться стать настоящими немцами вместо того, чтобы «твердые немецкие головы обращать в еврейские». Во второй своей статье Трейчке выражается более откровенно. Цитируя отрывки из «Истории евреев» Греца и усматривая в них притязание на признание еврейской национальности внутри немецкой, он восклицает: «На такое притязание всякий немец, для которого христианство и народность — святыни, коротко ответит: никогда. Наше государство всегда видело в евреях только религиозное сообщество и дало им гражданское равноправие в предположении, что они сравняются (сольются национально) со своими согражданами. Если еврейство потребует признания своей национальности, то рушится правовая основа эмансипации. Для исполнения такого желания остается только один путь: выселиться и основать еврейское государство где-нибудь за границей. На германской земле нет места для двойной национальности...»

Вся трагическая сущность еврейской проблемы выражена была в этих жестких словах. Ведь формально Трейчке был прав: если бы евреи действительно потребовали признания своей национальности в Германии, они должны были бы лишиться гражданских прав, которые были даны им в предположении их отказа от своей национальности. Несправедливо было новое юдофобское нападение, поскольку ассимилированные германские евреи искренно считали себя принадлежащими не к еврейской, а к немецкой нации и всеми силами старались это доказать. Такие духовные националисты, как Грец, составляли редкое исключение среди представителей немецкого еврейства, да и сам историк никогда не решался предъявлять требование государственного признания еврейской нации. Трагизм положения был именно в той роковой лжи века, которою обусловливалась эмансипация, в том деспотизме господствующей нации, который считался законным в новой Германии, который допускал насильственное онемечение польской Познани, а евреям запрещал даже считать себя нацией под угрозою лишения гражданских прав...

Из либеральных представителей германской науки первым протестовал против новой вспышки юдофобии знаменитый историк Теодор Момзен. В брошюре «Auch ein Wort über unser Judentum» (1880) он упрекает своего коллегу по Берлинскому университету Трейчке за разжигание национальных страстей в объединенной Германии, но вместе с тем тоже вменяет евреям в священную обязанность растворение в немецком народе. Он находит, что немецкие евреи стараются исполнять договор об ассимиляции, и возлагает большие надежды на участившиеся браки между евреями и христианами: «В сплаве, из которого формируется германский металл, очень полезна примесь нескольких процентов Израиля». Момзен только недоумевает, почему не переходят в христианство те свободомыслящие евреи, которые не признают и своей религии; ведь христианство, убеждает он, обозначает теперь не то, что прежде: это лишь термин для обозначения европейской цивилизации, и приобщающийся к ней должен хотя бы формально приобщаться к христианству, если не желает занимать двусмысленное положение. «Вступление в великую нацию стоит жертв; эти жертвы приносят и ганноверцы, и гессенцы, и шлезвиг-голштейнцы, сливаясь в единую нацию, и евреи тоже обязаны постепенно отказываться от своих особенностей, если они не хотят быть «элементом разложения» (Element der Dekomposition)». Иначе не мог говорить историк Древнего Рима, который в своем классическом труде осуждал героическую Иудею, бившуюся в когтях римского орла, за то, что она не дала себя поглотить мировому хищнику по примеру других наций Востока.

Наиболее ярким и последовательным идеологом антисемитизма был философ Евгений Дюринг, даровитый слепец с болезненным, страстным, наименее «философским» темпераментом. Озлобленный против всего еврейства за то, что некоторые из его еврейских коллег в совете профессоров Берлинского университета содействовали исключению его из состава преподавателей, он не раз высказывался в духе крайней «органической юдофобии». В 1881 г. он издал книгу «Еврейский вопрос как вопрос расы, нравственности и культуры». Еврейское племя, по мнению Дюринга, есть худшая отрасль семитской расы, заклейменная еще римским историком Тацитом, который расхвалил древних германцев. Эта скверная порода людей ничего не дала миру, а все забирала у других народов. Ее цель — власть над миром, эксплуатация всех народов, использование всяких политических обстоятельств для своих выгод. Религиозно-нравственное миросозерцание Библии ниже не только эллинизма, но и древнегерманской мифологии. Никуда не годно и творчество еврейских умов нового времени, за исключением Спинозы. Евреи в немецкой литературе — скандалисты и циники: таковы Берне, Гейне, Маркс; даже немец-юдофил Лессинг есть литературное ничтожество и прославился лишь потому, что евреи шумно рекламировали его «Натана Мудрого» как идеализацию еврея. Антисоциальные особенности еврейства приносят особый вред в политической деятельности и в прессе. Вот почему ближайшая задача государства должна состоять в том, чтобы вытеснить евреев из государственных учреждений, прессы, школы, хозяйственной жизни; нужно даже противодействовать смешанным бракам, во избежание «ожидовления крови»; вообще надо создать непроходимый барьер между еврейством и германством. Для евреев как «низшей расы» нужно создать новое египетское рабство, низвести их до степени париев. Дюринг возвел в доктрину свою личную манию преследования со стороны евреев и заразил общество микробом «иудеобоязни», иудеофобии в буквальном смысле.

Так повторилось в Германии конца XIX века движение, ознаменовавшее его первые десятилетия, повторилось в худшем виде и стало более интенсивным. Рюс, Фрис и Паулус воскресли в образах Штеккера, Марра и Трейчке, а бешеная юдофобия Дюринга не имела даже своей параллели в прошлом, если не считать теории памфлетиста Гундта-Радовского (том II, § 2). Вскоре повторилось и погромное hep-hep 1819 года в событиях 1881 года, который является роковою датою в истории обеих частей европейского еврейства — западной и восточной.

§ 2 Попытки самозащиты: отречение от национального еврейства

Как реагировало еврейское общество на первые вспышки антисемитизма? Культурно ассимилированное, лишенное национальнополитической организации, оно имело только плохой суррогат организации в своих «синагогальных общинах» («Synagogengemeinden») большая часть которых была объединена в «Германско-израелитский союз общин» («Deutsch-israelitischer Gemeindebund»). При первых признаках антиеврейского движения союз принял решение бороться против него всеми легальными способами путем подачи жалоб административным и судебным властям на агитаторов, призывающих к преследованиям и погромам. В 1879 году, после появления памфлета Марра, правление «Союза общин», находившееся тогда в Лейпциге (позже оно переместилось в Берлин), обратилось в саксонское министерство юстиции с просьбою принять меры против опасной агитации. В ходатайстве указывалось на возможность применить к агитаторам имперский закон против «общеопасных стремлений социал-демократов», так как Марр и его сподвижники натравливают массу на евреев как капиталистов и движение может направиться против класса имущих вообще. Ходатайство союза осталось без последствий, так как из всех правительств Германии саксонское было издавна наиболее юдофобским. Ни к чему не привело одновременное обращение союза и к князю Бисмарку. Канцлера просили не об официальном воздействии, а только о том, чтобы он «высоким моральным авторитетом своего слова указал путь права и гуманности смятенному и ложно направленному общественному мнению». Бисмарк не удостоил просителей даже прямого ответа, а только поручил начальнику своей канцелярии сообщить, что их «письмо касательно агитации против евреев получено». С явным презрением отнеслось прусское правительство к попыткам еврейской общины в Берлине обратить его внимание на антисемитскую опасность. Три раза (1879— 1880 гг.) обращалось правление общины к министру внутренних дел Эйленбургу с письменным заявлением о необходимости принять меры против «агитации, нарушающей общественное спокойствие», имея в виду безобразное поведение сторонников Штеккера и Марра в столице; но министр не отвечал. Тогда сам председатель правления Магнус отправился к министру для личных объяснений, но получил в канцелярии грубый ответ, что министр не может входить с просителем в объяснения. На новое письменное заявление правления министр наконец ответил, что берлинская община не уполномочена подавать жалобы от имени всех евреев Пруссии, а государственная власть не может препятствовать публичной «критике» существующих религиозных обществ, как, например, в выступлениях «Христианско-социальной партии» (июнь 1880 г.).

При таком отношении со стороны тайных покровителей Штеккера еврейские деятели должны были бы понять, что не хождением по канцеляриям, а открытой политической борьбою еврейство может добиться уважения к своим правам, — но на это не хватило гражданского мужества. Представители германского еврейства решили воздержаться от всякой контрагитации и соблюдать спокойствие, чтобы еще больше не рассердить врагов. В конце 1880 г. «Союз общин» разослал циркуляр: «Как должен еврей держаться по отношению к антисемитскому движению?» То было пастырское увещание, которое должно было убедить всех, что у евреев больше евангельского смирения, чем у ратоборцев «христианского государства». «Как ни больно, — говорилось там, — всякому мыслящему и чувствующему из наших единоверцев видеть, как распространяется вновь искусственно возбужденная религиозная и расовая ненависть, — пусть, однако, не ожесточится сердце его против христианских сограждан, пусть не слабеет его рвение в исполнении своих гражданских обязанностей! Это время испытания, которое учит нас ценить истинных друзей и заступников, должно также приучить нас осмотреться на самих себя». Дальше говорилось о любви к труду, необходимости соблюдать честность в торговле во избежание «chilul haschem», о том, что можно быть «верными немцами» и вместе с тем преданными сынами синагоги, и т. п. Сам по себе призыв к нормализации еврейской хозяйственной жизни путем усиления в ней трудового начала был очень симпатичен, но в связи с призывом к политическому смирению он свидетельствовал о бессилии и некотором сознании своей виновности.

Оставалась еще литературная борьба. Идеологи антисемитизма доказывали, что еврейство есть инородное тело в государственном организме Германии, — нужно было поэтому доказать противное. Это можно было делать 'bona fide, ибо вожди еврейской интеллигенции искренно считали себя немцами по национальности. И вот начались декларации отречения от национального еврейства. Первым выступил с такой декларацией профессор Берлинского университета Мориц Лацарус, бывший председатель реформистских синодов (том II, § 37). В декабре 1879 г., после учреждения «Антисемитской лиги» и появления академического памфлета Трейчке, он выступил в публичном собрании в Берлине с обширным докладом, вскоре напечатанным под заглавием «Что такое национальность?» («Was heisst national?»). Научно-психологическими доводами этот творец теории «Völkerpsychologie» силился доказать, что сущность нации заключается не во внешних признаках происхождения или языка, а в субъективном сознании общности с данной национальной группой. Евреи в Германии, которые и по языку давно стали немцами, сознают себя таковыми в силу духовного влечения. «Мы немцы, и только немцы, когда говорится о категории национальности; мы принадлежим только к одной нации: германской...» Будучи и по языку и по самосознанию немцами, исповедующими иудейскую веру, евреи должны занимать в Германии такое же место, как немцы-католики среди немцев-протестантов. Однако и это решительное отречение от еврейской национальности не произвело надлежащего эффекта. В своей третьей полемической статье в «Preussische Jahrbücher» Трейчке возразил Лацарусу, что протестантство и католичество как ветви христианской религии могут уживаться в германизме, между тем как «иудейство есть национальная религия искони чуждого нам племени». Это был удар не в бровь, а в глаз, и причиненная им боль заставила Лацаруса призадуматься, как это видно из его позднейшей «Этики иудаизма».

Не больший успех имела и брошюра еврейского политика, члена рейхстага Людвига Бамбергера «Германизм и еврейство» («Deutschtum und Judentum», 1880). Автор уже на первой странице выражает свое негодование против тех, которые не оценили «этой удивительной способности (евреев) к ассимиляции, к отречению от своего и воспрятию чужого». Он опасается, что крики антисемитов отпугнут тех, которые еще не подверглись благодетельному процессу онемечения. В нападках Трейчке он видит острие, направленное против либерализма: хотят скомпрометировать леволиберальную партию, где важную роль играет «идеалист» Ласкер, выступающий против «великого реалиста» Бисмарка, и ради этого поднимают еврейский вопрос, пускают в ход идею, что еврей не может вести немецкую политику. Кстати, нужно отметить, что сам Ласкер в этот критический момент совершенно не откликнулся на тревогу еврейства: он, по-видимому, не хотел дать врагам лишний повод умалять его репутацию чисто немецкого политика и поэтому симулировал (ибо в душе, несомненно, страдал от вакханалии антисемитизма) равнодушие к судьбе еврейства (ср. том II, § 36).

Новая «германско-еврейская война» вызвала на арену человека, который в ту пору причислял себя к «нации Канта» и был всецело погружен в переустройство кантовской философии по новой системе. Профессор Марбургского университета Герм ан Коген (1842— 1918), имевший глубокие корни в еврействе по своему воспитанию (он учился в Бреславской теологической семинарии под руководством Греца, 3. Франкеля и Иоэля), почувствовал себя оскорбленным нападками Трейчке на евреев, будто бы портящих чистоту немецкой духовной культуры. В брошюре под заглавием «Признание по еврейскому вопросу» («Ein Bekenntniss in der Judenfrage», Берлин, 1880) Коген выражает свое огорчение по поводу того, что люди, всею душою слившиеся с «нацией Канта», вынуждены теперь формулировать свое еврейское кредо. Он признает вместе с Трейчке моральный примат государства: принадлежность к государству не есть нечто формальное, а внутреннее, религиозное, и поскольку германское государство связано с христианской культурой, «еврейское меньшинство немецкого народа» должно установить известное позитивное отношение к последней. Это вполне совместимо с верностью чистому иудаизму. Этика иудаизма со свойственным ей ригоризмом гармонирует с кантовским категорическим императивом, а иудейская теодицея тесно связана с христианством в его протестантской форме, в основу которой Лютер положил Библию. С немецкой же нацией евреи имеют глубокое духовное родство. «После умственного расцвета еврейства в арабско-испанскую эпоху еврейское племя снова развило универсальную культуру только среди немецкого народа». Здесь сознательно осуществляется «идеал национальной ассимиляции», или амальгамации, и с каждым поколением он будет осуществляться все сознательнее. Этот восторженный гимн немецко-еврейскому единению прерывается гневной филиппикой Когена по адресу своего бывшего учителя Греца. Еврейский историк тогда провинился перед ассимиляторами тем, что в своей «Истории евреев» он резкими отзывами об отрицательных проявлениях христианской и германской культуры дал повод к нападкам Трейчке. Коген причисляет

Греца к «партии палестинцев, не имеющих никаких корней в немецкой культуре», и требует от таких людей, по крайней мере, респекта и пиетета по отношению ко всему, что связано со своеобразием и величием германского духа. Молодой еврейский философ, смотревший на свою кафедру в Марбургском университете как на священный алтарь, где совершалось служение немецкой философии, находился тогда всецело под гипнозом боевого германского патриотизма и за это удостоился даже похвалы со стороны Трейчке, которого, впрочем, апологетика Когена отнюдь не удовлетворила.

Много еще апологий писалось тогда против антисемитизма, и все с той же точки зрения полной ассимиляции. Среди этих голосов слабо прозвучал голос человека, который должен был бы громче всех говорить, ибо против него главным образом направлялась полемика Трейчке. Грец находился тогда меж двух огней: с одной стороны, прусский историк обвинял его во вражде к христианству и германизму, а с другой — все ассимилированное еврейское общество считало его виновным в страшном преступлении: ведь за «еврейский национализм» еврейского историка сажают теперь на скамью подсудимых все германское еврейство. Грец был подавлен тяжестью этих обвинений. По своему официальному положению, как профессор Бреславского университета и Еврейской теологической семинарии, он не решался откровенно высказать в печати свои еретические взгляды, да и не нашлось бы такого журнала, который дал бы место ответу «еретика». Он ограничился тем, что поместил в провинциальной газете «Schlesische Presse» (1879 г., № 859) слабую отповедь на первую статью Трейчке. Отвергая истолкование отдельных выражений в «Истории евреев» в смысле вражды к христианскому миру, Грец весьма неудачно прикрывает еврейскую национальную идею «теорией расы» Дизраэли-Биконсфильда и цитирует гордые слова этого иудео-христианина: «Вы не можете уничтожить чистую расу кавказского типа. Это — физиологический факт, закон природы, против которого напрасно боролись цари Египта и Ассирии, римские императоры и христианские инквизиторы». На это Трейчке ответил второю из упомянутых статей, где подкрепил свое обвинение цитатами из «Истории» Греца, а против довода о «высшей расе» выставил угрозу, что «на германской земле нет места для двойной национальности». Перед угрозой Грец отступил. Во втором своем ответе в той же газете («Последнее слово профессору Трейчке») он отвергает упрек в недостатке у него германского патриотизма и в претензиях на официальное признание еврейской национальности: он только требует признания равноценности иудаизма, иудейской религии, а не еврейской национальности. Тут не было «courage de son opinion». Впрочем, это отступление перед опасным врагом объясняется не только чувством ответственности перед еврейским обществом, но и тем, что в уме историка еще не вполне созрела ясная национальная идеология, которую он мог бы противопоставить твердой и законченной системе ассимиляции. Он действительно не претендовал на государственное признание еврейской нации с законными национальными правами, на что дерзнула национальная интеллигенция следующего поколения, да и то не в Германии.

§ 3 Антисемитская петиция и эксцессы в Восточной Пруссии (1880-1881)

Работа штеккеров и марров принесла свои плоды. За Штеккером шли более степенные люди, добивавшиеся ограничения гражданских прав евреев путем воздействия на парламент и правительство, а за Марром и его «Антисемитской лигой» шла улица, тот буйный элемент мещанства и чиновничества, которому приятно было травить евреев. Этот люд шумел в антисемитских собраниях, скандалил в ресторанах, оскорблял и выталкивал оттуда посетителей еврейского типа; доходило и до столкновений на улицах и в вагонах городских железных дорог. Модным движением увлеклась и значительная часть немецкого студенчества, те бурши, которые в шумных забавах, попойках и дуэлях видели главный смысл студенческой жизни. В Берлине образовался «Союз немецких студентов», члены которого обязывались не иметь никаких сношений с товарищами-евреями и нередко оскорбляли их в стенах университета. Оскорбленные иногда вызывали противников на дуэль, и дело кончалось кровавой развязкой. Даже среди гимназистов появились маленькие антисемиты, поощряемые явным сочувствием учительского персонала. Какой-то учитель гимназии в Берлине, Генрици, выступал в народных собраниях с яростными юдофобскими речами. Либеральная городская дума нашла, что такой педагог не может воспитать честных граждан, и уволила его от должности, — но это только увеличило популярность Генрици среди антисемитов и усилило его агитаторский пыл. Все эти скандалы творились под флагом патриотизма, во имя любви к Богу, кайзеру и фатерланду. Антисемитские собрания посылали приветственные телеграммы в патриотическом духе канцлеру Бисмарку и получали от него весьма любезные ответы. Источник этих взаимных любезностей таился в том «рептильном фонде», из которого ведомство канцлера выдавало негласные субсидии газетам «патриотического» направления. На эти деньги издавались, по-видимому, вновь появившиеся антисемитские листки и брошюры, которые без поддержки извне не могли бы распространяться.

Первым политическим актом антисемитов была подача коллективной петиции имперскому канцлеру. Генрици и его друзья развили широкую агитацию при собирании подписей под петицией. Эта кампания длилась целый год (1880). Во вступительной части петиции были ясно сформулированы ее мотивы:

«Уже давно умы патриотов всех сословий и партий крайне озабочены растущим засильем еврейской части населения. Былые надежды на слияние семитического элемента с германским оказались обманчивыми, несмотря на предоставленное евреям полное равноправие. Теперь речь идет уже не об уравнении евреев с нами, а скорее об умалении наших национальных преимуществ вследствие преобладания еврейства. Растущее влияние этого народа вытекает из расовых особенностей, которые немецкая нация не хочет и не может усвоить без гибельных для себя последствий. Опасность налицо, и многими уже замечена... Опираясь на существующие законы, благоприятные интересам капиталистов и возникшие под влиянием евреев; пользуясь богатствами, приобретенными путем ростовщичества, биржевой игры, банковских и акционерных операций; создавая общественное мнение при помощи бессовестной и подкупной прессы, еврейская раса успела настолько распространить свое гибельное влияние, что оно грозит уже серьезной опасностью не только хозяйственным отношениям и благосостоянию немецкого народа, но и его культуре и религии. Эти опасности будут расти в той мере, в какой евреям удастся массами проникать в такие профессии, особенно на государственные должности, которые раньше для них были закрыты... Так как еврейство представляет собою реальную власть, то бороться с ним нужно также реальными средствами власти».

На основании этих доводов петиционеры предъявили правительству следующие требования: 1) ограничить переселение евреев в Германию из других стран; 2) удалить евреев от всех ответственных государственных должностей и не допускать их в судебное ведомство в качестве единоличных судей; 3) для сохранения христианского характера низшей народной школы допускать туда только учителей-христиан, даже в том случае, если школа посещается и еврейскими детьми; в средних же и высших учебных заведениях учителя-евреи могут быть допущены к преподаванию только в исключительных случаях; 4) вести особую официальную статистику о положении евреев в Германии.

Содержание этой петиции должно было доставить удовольствие прусскому правительству: ведь оно и без того на практике нарушало конституционный акт равноправия в тех областях государственной службы, на которые указывали петиционеры. Реакционный министр исповеданий Путкаммер запрещал назначать евреев учителями в гимназиях; в других министерствах еврейские кандидаты, даже наиболее даровитые, допускались обыкновенно только на низшие должности. Иммиграция евреев из Польши и России всегда встречала препятствия со стороны прусских властей, и петиция могла подать повод только к усилению этих репрессий, что и сделано было Бисмарком спустя несколько лет, когда из Пруссии были беспощадно изгнаны массы польско-русских евреев, давно там поселившихся. Судя по введению к петиции, намерения ее авторов шли гораздо дальше — к полной отмене акта эмансипации евреев; но из осторожности инициаторы сочли нужным на первых порах ограничиться «скромными» требованиями, которые могут быть удовлетворены «в порядке управления», без обсуждения их в парламенте, обязанном стоять на страже конституции. Текст петиции был разослан в десятках тысяч экземпляров по всем городам Германии. Везде деятельно собирались подписи под нею, и в связи с этим велась разнузданная антисемитская агитация. В сопроводительной записке при петиции говорилось, что Бисмарк и прусское правительство одобряют такое изъявление народных желаний. Поэтому многие чиновники, чтобы угодить начальству, не только не препятствовали распространению петиции, но сами часто подписывались под нею и склоняли к тому же подчиненных.

Этот подкоп под конституцию вызвал протест со стороны либералов. Как только петиция появилась в газетах, группа видных представителей берлинского общества опубликовала (12 ноября 1880 г.) горячо написанную декларацию, в которой новое антиеврейское движение было названо «национальным позором» Германии[4]. В этом воззвании говорилось, что антисемитская агитация грозит разрушить с таким трудом достигнутое национальное единство Германии, ибо она направлена против таких сограждан, «которые честно и усердно старались, в единении со всей нацией, отбросить свои особенности» (die Sonderart abzuwerfen). На Германию надвигается тьма средневековья, волна расовой ненависти и фанатизма. «Заветы Лессинга расшатаны теми, которые обязаны с амвона и кафедры разъяснять, что наша культура преодолела уже былое обособление племени, некогда давшего миру идею единого Бога». Декларация кончается призывом к обществу: «воспрепятствовать смуте и отвратить национальный позор, усмирить искусственно возбужденные страсти» и восстановить гражданский мир в стране. Декларацию подписали известнейшие ученые (Момзен, Дройзен, Гнейст, Вирхов, астроном Ферстер и др.), берлинский обер-бургомистр Форкенбек, депутаты парламента, старшины берлинского купечества и члены городской думы (всего было 76 подписей).

Через неделю после опубликования этой декларации, в прусской палате депутатов произошли горячие прения по еврейскому вопросу. Депутат прогрессивной партии, профессор Генель (Hänel) обратился с запросом к правительству по поводу агитации, которая ведется в Пруссии против еврейских граждан и местами приводит к эксцессам; так как агитация связана с распространением петиции на имя канцлера, то депутат спрашивал, как относится прусское правительство к этим требованиям нарушения основных законов. Запрос Генеля обсуждался в двух заседаниях палаты (20 и 22 ноября). Вицепрезидент прусского совета министров граф Штольберг ответил, что петиция еще не поступила к канцлеру, но что правительство не намерено отступить от основного закона о равноправии граждан. Официально холодный тон ответа, в котором даже не упоминалось о евреях, не мог успокоить авторов запроса, а последовавшая затем речь одного консервативного депутата (Рейхеншпергера) раскрыла тактику правительства. Одобряя стремления антисемитов, депутат выразил желание услышать от представителя министерства, что оно не намерено изменить свою административную практику по отношению к евреям. Было ясно, что пожелания антисемитов совпадают с практикой правительства. И вот на трибуну вышли лучшие ораторы прогрессивной партии. Рудольф Вирхов (знаменитый медик) в своей речи назвал «шарлатанскими» приемы антисемитов, которые оперируют то расовыми, то религиозными, то экономическими мотивами; он заявил, что правительство, опирающееся на консервативную партию, несомненно солидарно с антисемитами и несет ответственность за их действия. Другие ораторы характеризовали штеккеровский «христианский социализм» как низкую демагогию. Лидер прогрессистов Евгений Рихтер в блестящей речи сказал, обращаясь к консерваторам: «Вы жалуетесь на биржевую спекуляцию евреев, но забываете, что в ней участвовали немецкие князья и герцоги, которых изобличил в парламенте именно еврей Ласкер. Народные банки — наилучшее орудие против ростовщичества, а во главе Берлинского народного банка стоит еврей Штрассман, член Берлинской городской думы. Вы жалуетесь на «еврейскую прессу», но сознайтесь, что вы этим обозначаете либеральную печать вообще. Правительство преследует социал-демократов, выступающих только против имущих классов, и покровительствует социал-христианам, проповедующим вражду к целой расе. Я отлично знаю, что в этом деле замешаны руки и голова германского канцлера; друзья Бисмарка, Трейчке и Буш, участвуют в антисемитском движении. Недаром петиция обращена к князю Бисмарку. Петиционеры уверены, что если соберется миллион подписей, то Бисмарк возьмется за дело. Для выяснения этого мы и внесли запрос, ибо желаем, чтобы было подавлено реакционное движение, позорящее нашу страну».

После громовых речей оппозиции все ждали объяснения Штеккера, одного из тайных вдохновителей петиции. Он выступил с длинной речью, в которой сквозь маску смиренного пастора проступали черты хитрого, изворотливого политика. Штеккер уверял, что единственное его желание — «водворить социальный мир, нарушенный евреями». «Еврейский вопрос для меня не вопрос религии или расы, а вопрос социально-нравственный. Он заключается в том, что полмиллиона наших сограждан-евреев принадлежат к другому племени, другой религии, имеют другой строй понятий, чувств и стремлений, отличающих их от нас, и в том, что они начинают занимать в нашей нации положение, не соответствующее их численности. Мы живем в государстве, где 80 процентов населения (верующие) христиане, и мы вправе требовать, чтобы на это государство смотрели, как на христианское общежитие, управляемое христианскою властью и христианским законодательством». Не замечая противоречия между последними словами и вступительным заявлением, что еврейский вопрос не религиозный и не расовый, Штеккер в дальнейшем запутался в сети собственных измышлений и был публично изобличен во лжи. Когда ему крикнули слева: «Подписали ли вы петицию?», он сначала ответил: «Нет», — но когда ему указали, что его подпись имеется там, он признался, что впоследствии присоединил ее к прочим. Прения в ландтаге кончились без принятия определенной резолюции. Из самого обмена мнений достаточно выяснились отношения разных партий к еврейскому вопросу и характер «нейтралитета» правительства в этом деле. Ввиду официального ответа министерства, оставалось только ждать результата петиции после подачи ее канцлеру.

В марте 1881 г. антисемитская петиция, под которой имелось около четверти миллиона подписей, была подана Бисмарку, но ответа на нее не последовало. Эта тактика молчания была, вероятно, заранее установлена между канцлером и организаторами петиции. И в самом деле, что мог ответить Бисмарк? Что их главные требования уже проводятся на практике «в порядке управления» и впредь будут проводиться? Но эту правду неудобно было сказать, ибо это послужило бы поводом к неприятным парламентским запросам по поводу нарушения конституции. Правительству удобнее было поменьше говорить и больше делать. Авгуры антисемитизма в обществе и правительстве отлично поняли друг друга. Труд был разделен: власть делала в административном порядке все возможное для стеснения евреев, а неофициальные антисемиты свободно вели свою преступную пропаганду. Официозы Бисмарка (газета «Norddeutsche Allgemeine Zeitung» и журнал «Grenzboten») не скрывали своих симпатий к антисемитизму. После запроса в ландтаге в газете канцлера говорилось, что в антисемитизме, очевидно, есть нечто хорошее, если против него выступают прогрессисты. Против этого цинизма протестовала партия социал-демократов, жертва бисмарковской реакции. 11 января 1881 г. десятки тысяч рабочих в Берлине приняли резкую резолюцию протеста против антисемитизма и всяких исключительных законов.

Между тем проповедь национальной вражды привела к обычному результату. Депутат Евгений Рихтер в вышеупомянутой речи пророчески говорил: «Остерегайтесь вызвать дикие страсти в разнузданной массе народа! Не будите зверя в человеке: он потом ни перед чем не остановится». Зажигательные речи антисемитов в собраниях, крикливые клеветнические статьи в газетах, агитация во время выборов в рейхстаг вызвали в низах народа потребность перейти от слов к делу. Погромное движение началось в глухих городах Бранденбурга и Померании, в колыбели пруссачества. В городе Нейштетине, где находилась небольшая еврейская община, сгорела дотла вновь отстроенная синагога (18 февраля 1881 г.). Выяснилось, что за несколько дней перед тем в Нейштетин приезжал упомянутый агитатор Генрици, уволенный за скандалы от учительской должности в Берлине, и произносил там речи, подстрекавшие к насилиям против евреев. Возникло поэтому подозрение, что синагогу поджег кто-нибудь из толпы, возбужденный проповедью агитатора. Через несколько месяцев в том же Нейштетине произошел открытый погром. Поводом послужило уличное столкновение между евреем-редактором местной газеты и адвокатом-антисемитом, задетым разоблачениями его темных дел в газете. Поколотив редактора и получив от него такой же ответ, адвокат позвал на помощь уличную толпу. Сбежавшаяся толпа христиан стала бить стекла в еврейских домах и магазинах, разбивала мебель, а местами грабила имущество (19 июля). Была разгромлена и редакция ненавистной «еврейской», т. е. прогрессивной, газеты. Когда на другой день беспорядки возобновились, явился усиленный наряд полиции и войска и прекратил их. Вскоре такие же погромы, тайно подготовленные разветвленной организацией, повторились и в других местах поморской Пруссии (Гаммерштейн, Кониц, Бублиц, Ястров). Власти наконец спохватились и приняли энергичные меры для подавления беспорядков. Из Берлина был дан приказ арестовать и предать суду зачинщиков и подстрекателей, не разрешать антисемитских сходок и не допускать эксцессов. Погромная эпидемия была таким образом локализована: она заглохла в гнезде своем — прусской провинции с наиболее отсталым населением, на которое, может быть, имели влияние слухи о тогдашних погромах в России. События в России могли показать Бисмарку и германским консерваторам, до каких пределов варварства может дойти антиеврейское движение масс, вовремя не остановленное, а спуститься до уровня своей восточной соседки культурная Германия все-таки не хотела.

Все это происходило в разгар избирательной кампании. Во время выборов в рейхстаг (лето и осень 1881 г.) шла отчаянная борьба между консерваторами и либералами. Сначала антисемиты соединились с консерваторами под общим лозунгом: долой либералов и прогрессистов! Не избирайте еврея! Но скандальное поведение антисемитских кандидатов, вроде Генрици, на избирательных собраниях, их демагогические приемы и заигрывание с рабочими оттолкнули от них консерваторов, а эксцессы в провинции испугали аграриев и юнкеров, опасавшихся, что волна буйства перекинется из городов в имения богатых дворян. Вследствие этого и спора из-за кандидатур избирательный блок между консерваторами и антисемитами расстроился. Обе партии потерпели на выборах поражение. Консерваторы потеряли в рейхстаге много мест, доставшихся либералам и прогрессистам, среди которых было 8 еврейских депутатов (Ласкер, Бамбергер, редактор «Frankfurter Zeitung» Зоннеман, экономист Макс Гирш и др.). Из антисемитских кандидатов прошел в рейхстаг только Штеккер. Бисмарк был крайне удручен исходом выборов и убедился, что антисемитская опора еще слишком слаба для борьбы с либералами и социалистами. Антисемиты были предоставлены самим себе. Отныне все их усилия были направлены к тому, чтобы укрепиться вне парламента, пустить корни в обществе и создать международную организацию борьбы с еврейством.

§ 4 Конгрессы антисемитов и усиление их организации (1882-1890)

В сентябре 1882 года в Дрездене состоялся «международный» конгресс антисемитов, в котором участвовали делегаты двух государств — Германии и Австро-Венгрии, в числе около 300 человек; было также несколько гостей из России. Почетными гостями были главари венгерских антисемитов, которые в это время создали в своей стране юдофобский террор в связи с Тисса-Эсларским ритуальным процессом (дальше, § 10). В зале заседаний конгресса, сбоку от президентского стола, висел портрет жертвы мнимого ритуального убийства, и под сенью кровавого призрака средневековья совещались воскресшие Капистраны о новых способах истребления еврейства... Заседания конгресса чередовались с общими обедами делегатов, где провозглашались тосты за лидеров движения и, между прочим, за «духовного отца антисемитизма» князя Бисмарка. При этом пелась песня с рефреном: «Bald, Germanen, sei es wieder deutsch im deutschen Vaterland». Штеккер прочел доклад, в котором развил следующие тезисы: 1) необходимо образовать международный союз для противодействия усилению еврейства; 2) еврейский вопрос не исключительно расовый и религиозный, а культурно-исторический, экономический и моральный; 3) влияние евреев держится на бессовестном приобретении и употреблении капитала для целей, враждебных христианскому общественному строю; 4) считая себя особою национальностью и по своим обычаям составляя особую касту, евреи не могут стать органическою частью христианского общества, а реформированные среди них еще более опасны, чем староверы; 5) эмансипация евреев противоречит существу христианского государства и есть роковая ошибка; 6) евреи являются одновременно двигателями капитализма и революционного социализма и в обоих отношениях приближают государство к гибели; 7) против роста еврейской торговли нужно бороться законодательным путем, с целью сосредоточения торговли в руках христиан; 8) полная же победа над еврейством будет достигнута путем сохранения христианского и национально-государственного духа во всех сферах жизни.

Эту программу Штеккера радикальный антисемит Генрици находил слишком умеренною. Он заявил, что еврейский вопрос может быть разрешен только путем изгнания евреев из страны на основании особого государственного акта. «Пусть уйдут от нас, а куда — нам дела нет». Миссионер Делеруа (De le Roi) предлагал направить евреев в Египет, над которым тогда устанавливался английский протекторат. Штеккер возражал против крайностей: нужно решать еврейский вопрос по-христиански, постепенно, не спеша сразу достигнуть конечной цели, т. е. исчезновения еврейства. «Нам, — говорил он, — не следует также упускать из виду, что антисемитская партия пока еще слаба, и, если бы сейчас пустили в стране на голосование вопрос, кого изгнать: семитов или антисемитов, результат был бы не в пользу антисемитов». После прений тезисы Штеккера были приняты с некоторыми поправками.

Другим героем конгресса был лидер венгерских антисемитов, парламентский депутат Истоци. Он прочел проект манифеста, обращенного «к правительствам и народам христианских государств, подвергающихся опасности от еврейства». В каждой стране борьба с этой опасностью должна вестись путем организации антиеврейских оборонительных союзов. Необходимо прежде всего парализовать тайную деятельность еврейского интернационала в Париже, именуемого «Alliance Israélite Universelle», и противопоставить ему всемирный христианский союз «Alliance Chrétienne Universelle». Единогласно принятый конгрессом манифест решено было напечатать в виде объявления во «всемирно-еврейской газете» — лондонской «Times», которая тогда обличала погромную политику в России и была ненавистна антисемитам.

Организованные в самостоятельную партию германские антисемиты заботились об усилении своего представительства в законодательных учреждениях. Тут они на первых порах имели не одинаковый успех на выборах в рейхстаг и в прусский ландтаг, производившихся по двум различным системам: всеобщего и цензово-классового избирательного права. Выборы 1884 года в рейхстаг дали снова победу либералам и демократам, между которыми было пять депутатов-евреев; антисемиты провели только двух депутатов, из коих один был, конечно, Штеккер. Выборы же следующего года в ландтаг дали победу консерваторам-антисемитам и близким к ним национал-либералам, давно отделившимся от либерально-прогрессивной партии; в ландтаг вошел только один еврей, кандидат прогрессистов. Прогрессисты-христиане не часто осмеливались выставлять на выборах от своей партии еврейских кандидатов, ибо опасались провала и потери партийного мандата. Только социал-демократы с большей уверенностью в успехе выставляли кандидатов-евреев, проходивших по спискам рабочей партии (Пауль Зингер и др.). Евреи-депутаты, впрочем, ни в рейхстаге, ни в ландтаге не выступали в защиту своих соплеменников и прятались за спиною адвокатов-христиан: они придерживались прежней тактики Ласкера, который отказывался «быть защитником в собственном деле». Этому странному завету следовал по смерти Ласкера (1884) его друг Бамбергер, влиятельный представитель левого крыла либеральной партии, примкнувший к образовавшейся тогда новой партии «свободомыслящих».

Пытливая немецкая мысль, стремящаяся возводить все в систему, снова попыталась подставить фундамент теории под модный идол антисемитизма. Автор «Философии бессознательного» Эдуард Гартман издал в 1885 г. трактат «Еврейство в настоящем и будущем», который по своему научному тону стоит выше страстного памфлета маниака Дюринга, но все же не поднимается над уровнем социальных заблуждений своей эпохи. Философ, призванный распознать духовную болезнь своей среды, был сам заражен ею. Гартман считает «племенную солидарность» всемирного еврейства явлением естественным, но признает ее вредною для народов, среди которых евреи живут; поэтому он не стесняется предлагать евреям отрешиться от своей «национальной ограниченности» и связанных с ней религиозных представлений, как они отказываются от устарелых обычаев. Чтобы оправдать это требование подавления «естественного чувства» в коллективном индивиде, Гартман указывает, что иудаизм дает своим адептам «обетование власти над миром» (Weltherrschaft), делающее их неудобными для других народов. Он еще делает условное различие между национальным чувством и «племенным» (Stammesgefuhl) и требует, чтобы евреи пожертвовали своим племенным чувством ради немецкого национально-государственного. «Национальное государство, — говорит он, — дарующее полную равноправность этнологически и религиозно чуждой ему составной части, может так поступать лишь в предположении, что эта благодарная группа принесет ему все свое сердце». Для этого недостаточно ни «чувства родины», привязывающего человека к почве и ландшафту, ни отвлеченного патриотизма, желающего своему отечеству большего процветания, чем другим странам, и готового в случае войны жертвовать добром и кровью для обороны его; нет, безусловно нужно национальное чувство, с любовью и энтузиазмом лелеющее культурные идеалы своей нации как величайшие духовные блага. Еврейство, однако, еще не отдало окружающим нациям всего своего сердца, ибо сохранившееся в нем чувство племенной солидарности конкурирует с национальным (государственным) чувством. Еврейство представляет собою интернациональное масонство (следует обычная ссылка на Alliance Israelite). Если защитники еврейства хотят быть полезными своим соплеменникам, то они должны проповедовать полное растворение их среди «народов-хозяев» (Wirtsvölker). Таким образом, и в выводах Гартмана звучит тот же возглас древнего варвара: «Горе побежденным!» Национальный эгоизм державного народа вправе требовать подавления естественного «племенного чувства», т. е. народной индивидуальности, в численно меньшей группе. Философ также не преминул, подобно Трейчке, напомнить евреям, что им дали гражданское равноправие под условием отказа их от своей национальности и, следовательно, сделка может быть признана недействительною при нарушении условия.

В какой мере разделялись воззрения Гартмана другими германскими мыслителями той эпохи, видно из произведенной тогда литературной анкеты. Еврейский публицист из Австрии Изидор Зингер издал в 1884 г. книжку «Должны ли евреи сделаться христианами?» и разослал ее выдающимся людям разных стран с просьбою высказать свое мнение об антисемитизме. Большая часть полученных ответов, опубликованных в особой книге, осуждала антисемитизм. Натуралисты Молешот, Бюхнер, Карл Фохт и Дюбуа-Реймон видели в антисемитском движении результат обостренной борьбы за существование, экономической конкуренции и грубого эгоизма. Фохт повторил мысль, ранее высказанную им в печати: «Центр тяжести еврейского вопроса лежит не в религии, а в инстинктивной ненависти неспособных людей к способным, бездеятельных к бодрым и деятельным». Но многие отзывы близки к воззрениям Гартмана. Это выражено ясно в ответе популярного историка Иоанна Шерра. Отвергая в качестве свободного мыслителя религиозную основу еврейского вопроса, Шерр тем больше выдвигает национальную: «Если евреи хотят быть и оставаться отдельной нацией, то это их право, но тогда другие нации вправе им сказать: приищите себе национальную территорию, в Палестине или где угодно. Быть одновременно национальным евреем и национальным немцем по совести и убеждению невозможно». То же утверждали Г. Фон-Аминтор и другие: «Пока еврейство будет составлять нацию в нации, антисемитизм не будет обезоружен». Все эти люди как будто не замечали, что большинство германских евреев давно уже исполнили обязательство, данное при эмансипации, и ревностно ассимилировались, и тем не менее именно в разгар онемечения их грубо оттолкнули. Натуралисты оказались проницательнее социологов: антисемитизм был больше продуктом низменных инстинктов, чем идей и высоких эмоций. То был поход национального эгоизма сильных против национального индивидуализма слабых, поход силы против права.

Был момент, когда казалось, что антисемитизм лишится той тайной поддержки свыше, которая ему оказывалась в течение десяти лет. Смерть императора Вильгельма I освободила трон Гогенцоллернов для единственного либерального представителя этой династии, Фридриха III; но царствование этого тяжко больного человека продолжалось только три месяца (март-июнь 1888 г.). Фридрих уже начал чистить прусское министерство от реакционных элементов и намеревался также удалить от двора «гофпредигера» Штеккера. Евреи имели основание надеяться, что кронпринц, назвавший антисемитизм «позором века», будет ему противодействовать, став императором. История Германии, может быть, получила бы другой вид, если бы этот мирный конституционный монарх жил дольше; но судьбе угодно было заменить его дурным сыном, Вильгельмом II, олицетворением всех пороков империалистической Германии. По натуре склонный к монархическому абсолютизму и милитаризму[5], этот прусский юнкер на престоле возбуждал радужные надежды в сердцах антисемитов. На первых порах эти надежды не оправдались: по принятом этикету новый монарх в ответ на поздравления уверял, что для него равны все граждане. Такие заявления могли на время устранить опасение законодательной отмены гражданского равноправия; но Вильгельм II ничего не сделал для того, чтобы устранить административный произвол, фактически сокращавший равноправие евреев. Все реакционные элементы в правительстве остались на местах или были заменены особами той же породы, а пропаганда крайнего антисемитизма не встречала тех полицейских и цензурных препятствий, которыми обуздывалось всякое свободное слово слева.

В 1889 г. состоялся съезд антисемитов («Antisemitentag») в Бохуме, где принимали участие более радикальные элементы партии, не довольствовавшиеся умеренною тактикою Штеккера. Здесь задавали тон агитаторы Либерман фон Зонненберг, призывавший к бойкоту евреев, и лидер «Антисемитской народной партии» Отто Беккель. Последний в своих речах и брошюрах осуждал правых антисемитов, опиравшихся на дворянство, и требовал, чтобы антисемиты выступали как крестьянская партия (за это Беккеля, агитировавшего в Гессене среди крестьян, прозвали «крестьянским царем» (Bauemkönig). Съезд в Бохуме решил, что антисемитизм должен иметь не только национальную, но и социальную подкладку, а потому дал партии новое название: «Немецко-социальная партия» (Deutsch-soziale Partei). От переименования сущность партийной программы изменилась только в смысле большей радикальности требований: съезд признал нужным добиваться, чтобы евреев лишили права быть избираемыми в парламент и даже городские думы, чтобы их не допускали ни на государственную, ни на муниципальную службу; еврейские судьи, адвокаты, врачи, техники могут практиковать только среди своих соплеменников; еврейские купцы не могут быть членами торговых палат; евреи, как иностранцы, освобождаются от натуральной воинской повинности и взамен уплачивают определенную поголовную подать. Требовалось еще, чтобы правительство подвергло Талмуд научной экспертизе с целью обнаружить «опасные для государства» поучения этой книги. Было признано необходимым немедленно изгнать из Германии евреев, еще не получивших натурализации, и не допускать иммиграции из России. Это требование предъявлялось после того, как по жестокому распоряжению прусского правительства (1887) были выселены из Пруссии сотни еврейских семейств, давно переселившихся туда из России, а новые эмигранты безжалостно отгонялись пограничными жандармами обратно к российской границе. Эти требования «радикальных» антисемитов очень нравились заинтересованным группам городского и сельского населения. Радикалы завоевали все симпатии, и штеккеровцы отступили на задний план. Сам Штеккер в это время уже утратил свое влияние при дворе и, вследствие разных интриг, был уволен от должности придворного проповедника. В 1890 г. победили на выборах в рейхстаг крайние антисемиты; в парламент вошли пять антисемитских депутатов, в том числе Либерман и Беккель.

Против злых духов антисемитизма немецкое еврейство боролось священными заклинаниями. В 1884 г. съезд раввинов в Берлине опубликовал декларацию о том, что опороченное антисемитами нравственное учение иудаизма отличается идеальной чистотой. «Именем единого Бога» 120 раввинов торжественно объявили, что иудаизм основан на заветах любви к ближнему, даже чужому и иноверцу, и на полной веротерпимости, как это видно из библейских текстов, хорошо известных и антисемитам; если же в позднейшей религиозной письменности встречаются изречения, противные этим основным заповедям, то они являются только мнениями отдельных лиц, лишенными обязательной силы. Для той же цели «Союз немецко-еврейских общин» опубликовал в 1889 г. «Основные положения еврейского нравственного учения», которые, по словам одного наивного еврейского историка, «произвели повсюду прекрасное впечатление», вероятно — на самих евреев, ублажавших себя мыслью, что можно черта выкурить ладаном.

При полном смирении в области национально-политической еврейские общины проявляли большую чувствительность там, где затрагивался религиозный быт. В 1886 г. антисемиты изобрели новый способ пакостить евреям: от имени различных «обществ для покровительства животным» поступила в рейхстаг петиция, требовавшая запрещения еврейского способа убоя скота — «шехиты», по которому животное зарезывается без предварительного оглушения, что будто бы увеличивает его страдания. Ввиду религиозного значения обряда «шехиты», основанного на древних анатомических соображениях и не допускающих никакого отступления, удовлетворение петиции было бы равносильно запрещению ортодоксальным евреям есть мясо. Еврейские общины стали посылать рейхстагу многочисленные контрпетиции; были представлены отзывы 150 христианских анатомов и ветеринаров о том, что «шехита» при умелом исполнении не более болезненна для животного, чем другие способы убоя, и что мясо при этом способе лучше сохраняется. В 1887 г. вопрос обсуждался в рейхстаге в связи с проектом изменения закона, карающего за нарушение общих правил убоя скота. В защиту евреев выступил известный лидер католического центра Винлгорст, который заявил: «Ради мнимого покровительства животным нельзя допустить насилие над религиозною совестью людей». Вопрос был решен в духе покровительства людям. В общем законе об убое скота была сделана оговорка, что он обязателен «при условии возможного сохранения религиозных обычаев». Это решение не было, однако, обязательно для всех союзных государств Германии. В Саксонии антисемиты не успокоились до тех пор, пока не добились от своего правительства запрещения «шехиты» (1892), вследствие чего ортодоксальные евреи этой страны должны были бы сделаться невольными вегетарианцами; но и обходили закон тем, что привозили «кошерное» мясо из ближних мест, расположенных по ту сторону саксонской границы.

Не обошлось тогда и без попытки воскресить старую, давно забытую в Германии легенду о ритуальных убийствах. В той же померанской Пруссии, где в 1881 г. происходили погромы, в деревне Скурце был найден в реке, под мостом, труп 14-летнего христианского мальчика, сына портного Цибули, правильно разрезанный по суставам и обескровленный (1884). Местные юдофобы с католиком-мясником Берентом во главе сразу обвинили евреев в «ритуальном убийстве», ссылаясь на расчленение и обескровление тела. Был нанят лжесвидетель-батрак, показавший, что в день исчезновения мальчика он видел возле моста еврея Иозефсона, торговца лошадьми. Иозефсон был арестован, а с ним еще два еврея: 73-летний купец Фосс с сыном, так как в погребе их дома был найден горшок с кровью. Оказалось, однако, что кровь эта бычачья, как выяснил химический анализ, произведенный в Берлине. Было ясно, что тут кроется преступная махинация со стороны обвинителей. По распоряжению министров юстиции и внутренних дел в Скурц прибыл особый уголовный комиссар для расследования дела. Комиссару удалось скоро распутать сеть лжи, в которую попались невинные. Обнаружилось, что мясник Берент предлагал разным лицам деньги, с тем чтобы они свидетельствовали против евреев; батрак, указавший на Иозефсона, сознался при вторичном допросе, что видел у моста в день катастрофы не Иозефсона, а Берента. После этих явных улик Берента предали суду. Дело разбиралось в Данциге судом присяжных, состоявшим из шести католиков и шести протестантов. На суде выяснилось, что Берент — ярый антисемит, старавшийся всячески выжить евреев из деревни. Его участие в убийстве было очевидно, но в последнюю минуту свидетель-батрак опять изменил свое показание, заявив, что не помнит, видел ли он Берента у моста. Голоса присяжных заседателей разделились: шестеро протестантов признали Берента виновным, а шестеро католиков невиновным. Это было вполне понятно: сам подсудимый был католик, а католики вообще больше верят в средневековую легенду, чем протестанты. Таким образом, Берент, по правилу о равенстве голосов в уголовных делах, был объявлен по суду оправданным (1885). Как только этого заведомого преступника выпустили на свободу, он поспешил уехать в Америку.

§ 5 Антисемиты в парламенте и союзы защиты (1891-1900)

Общественная реакция росла в Германии, и последнее десятилетие XIX века было моментом ее полного расцвета. Удаление Бисмарка с поста имперского канцлера ничего не изменило в режиме «железа и крови», возведенном в культ Вильгельмом II. Император признавал только «немецкого Бога», немецкую армию и свою миссию монарха Божией милостью, которую он неоднократно отмечал в официальных речах; он набирал министров из среды юнкерства, презрительно относился к «либеральному» рейхстагу и мирился только с консервативным прусским ландтагом. Но и рейхстаг при демократических выборах не имел демократического большинства. Антисемиты корчили из себя демократов, но были только бессовестными демагогами. В парламентской истории того времени они заполняют отдел скандальной хроники; ни одна фракция рейхстага не выдвинула столько героев уголовных процессов, как фракция антисемитов. В 1890 г. она состояла из 5 членов, а в 1893 г. уже поднялась до 16, так как на последних выборах антисемиты развили огромную агитацию в стране и за их кандидатов голосовало около четверти миллиона избирателей.

Шум улицы ворвался в парламент вместе с этими героями улицы. Типичным представителем тогдашнего скандального антисемитизма был депутат Альварт (Ahlwardt), ректор городской школы в Берлине. Свою антисемитскую карьеру он начал изданием книжки «Отчаянная борьба арийских народов с семитизмом» (1891). Открытый призыв к «арийскому кулаку», к насилиям и захватам заставил прусскую полицию конфисковать книжку. В то же время Альварт за какое-то темное дело (присвоение школьных денег) был уволен от должности ректора по распоряжению берлинского училищного совета. За это он выругал членов совета в брошюре «Жидовская тактика» и по решению суда попал на пару месяцев в тюрьму. Но и преследования не удержали Альварта от писания пасквилей. Он публикует пасквиль против берлинского банкира Блейхредера, оказавшего большие финансовые услуги германскому правительству, и попутно задевает имперского канцлера Каприви; затем издает брошюру «Еврейские ружья» («Judenflinten»), в которой обвиняет еврея-депутата, оружейного фабриканта Леве, в изготовлении плохих ружей для прусского военного ведомства по уговору со «Всемирным еврейским союзом» в Париже с целью вызвать поражение Германии в предстоящей войне с Францией. Официальное расследование выяснило лживость этого обвинения, и Альварт был приговорен судом к пятимесячному тюремному заключению (конец 1892 г.). Среди этих подвигов он был избран антисемитами в депутаты рейхстага, и кандидат тюрьмы получил возможность продолжать свою клеветническую деятельность с парламентской трибуны, огражденный депутатской неприкосновенностью. Низкая демагогия проложила Альварту путь в законодательную палату: на выборах он прикидывался другом трудовых масс и требовал конфискации имущества богачей в пользу бедных. Эту тактику он продолжал в парламенте, связывая капитализм с еврейством. Своей демагогией Альварт оттолкнул от себя консерваторов, а скандальными выходками возмущал даже товарищей по антисемитской фракции в рейхстаге, так что впоследствии он очутился вне фракции и занял место среди «диких». Но среди людей улицы и кабака он еще пользовался большим успехом.

Ядовитое семя антисемитизма принесло свои плоды. Уже вступила из школы в общественную жизнь та молодежь, которая вышла из академических кружков 80-х годов. Обеты юности, данные буршами за кружкою вина, свято исполнялись зрелыми мужами. А тем временем готовились новые кадры учащейся молодежи, пропитанной идеалами вильгельмовского германизма и грубо понятым ницшеанским культом силы, «воли к власти», «белокурого зверя». Эта студенческая молодежь презирала идеалистов прежнего времени, демонстрировала против празднования 70-летнего юбилея гуманиста Вирхова, требовала изгнания из высшей школы иностранных еврейских студентов, которых царский деспотизм загнал из России в германские храмы науки. Немецкие студенты еврейского происхождения, порою даже выкресты, не принимались в «национальные» студенческие кружки и гимнастические ферейны. Вопреки закону, евреи во многих местах не включались в списки заседателей в суде присяжных. Выслужившиеся евреи-солдаты редко производились в офицеры запаса: прусское юнкерство не допускало еврея в свое «благородное» сословие. Купцы и лавочники, разумеется, особенно старались. Плакаты с надписями: «Не покупайте у евреев!» раздавались прохожим на улицах накануне больших праздников. Владельцы гостиниц в курортах часто не пускали еврейских гостей для того, чтобы их отели слыли «judenrein», очищенными от евреев, и пользовались доброю славою у истинных немцев. Литературная пропаганда также усилилась: «Антисемитский катехизис» Теодора Фрича распространился в десятках тысяч экземпляров, отравляя души догмами религии ненависти.

На этой почве, пропитанной миазмами средневековья, вырос новый ритуальный процесс. В июле 1891 г. в городке Ксантене, в области Нижнего Рейна, был обнаружен труп с перерезанным гордом пятилетнего сына столяра-католика. Пошли слухи, что убийство совершено с «религиозною» целью местным еврейским «шохетом» и мясоторговцем Бушгофом, несмотря на то что он пользовался в городе репутацией честного человека и дружил с соседями-христианами. Врачебный осмотр и первоначальное следствие не давали никаких улик против арестованного Бушгофа, и его пришлось освободить. Тогда в антисемитской прессе и партийных собраниях поднялась сильнейшая агитация. Выносились резолюции, требовавшие от министра юстиции возобновления следствия. Против этой агитации выступил с протестом в рейхстаге депутат-прогрессист Риккерт (февраль 1892 г.). Он выразил свое возмущение по поводу давления, оказываемого антисемитами на судебное следствие, рассказал об их попытках устроить погромы в Ксантене и других местах и требовал, чтобы были приняты меры для прекращения преступной травли. Риккерту ответил «отец антисемитизма» Штеккер в длинной речи, представлявшей собою образец иезуитской изворотливости. «Я не могу себе представить, — говорил он, — чтобы еврейский культ требовал убиения людей, употребления крови для какой бы то ни было цели. Но тут спор идет больше о словах. Ведь никто из знающих историю не станет отрицать, что в течение веков христиане, в особенности дети, погибали от рук евреев вследствие суеверия или фанатизма». Поэтому Штеккер готов допустить, что евреи употребляют христианскую кровь не по велению своего закона, а из суеверия; он согласен упразднить термин «ритуальное убийство», лишь бы сохранить его сущность. Свою речь он закончил вызовом по адресу Риккерта как члена «Союза для борьбы с антисемитизмом»: «Я знаю свой народ и убежден, что в нашем немецком народе три четверти будет на нашей стороне, а не на вашей». Министр юстиции Шеллинг заявил, что суд честно исполняет свой долг и не поддается давлению с чьей бы то ни было стороны. В действительности, однако, правительство уступило требованию антисемитов, и в те же дни Бушгоф был вторично арестован. Дело разбиралось судом присяжных в Клеве, в течение 11 дней (4-14 июля 1892 г.). Свидетельские показания, научная экспертиза и судебные прения были благоприятны для подсудимого. Один из авторитетнейших экспертов, ориенталист Нельдеке, категорически заявил, что в талмудической и раввинской письменности «нет указаний на ритуал крови»; два государственных прокурора, участвовавших в процессе, превратились в горячих защитников подсудимого, и один из них воскликнул: «Невозможно с большею математическою точностью доказать невиновность подсудимого, чем это сделано в данном случае». Бушгоф был оправдан судом единогласно. Приговор, обрадовавший всех друзей правды, огорчил антисемитов, которых косвенно заклеймил как клеветников. Агитация в темных низах народа возобновилась. Настроение в Ксантене было такое тревожное, что оправданный Бушгоф и несколько еврейских семейств были вынуждены покинуть город.

«Позор века», являвшийся, главным образом, позором Германии — антисемитизм, — вывел наконец из пассивного состояния лучших людей немецкого народа. После десятилетней пропаганды расовой ненависти, давшей уже обильные плоды, они поняли, что движение в такой же мере гибельно для германской культуры, как и для еврейства. Возникла мысль о создании противоантисемитской лиги, которая вела бы систематическую борьбу с сеятелями ненависти и раздоров между гражданами. В конце 1890 года был учрежден «Союз защиты против антисемитизма» (Verein zur Abwehr des Antisemitismus), во главе которого стояли известный юрист Рудольф Гнейст и лидер оппозиции в рейхстаге Генрих Риккерт. В начале 1891 г. союз опубликовал воззвание от имени многих выдающихся людей Германии, приглашая граждан вступить в ряды борцов против юдофобской реакции. В течение года в союз вступило около 12 000 членов, а в 1893 г. число их превысило 13 000. В первые годы Союз развил широкую пропаганду, устраивал во многих городах публичные собрания, где выступали известные ораторы, издавал брошюры и листки, а также еженедельные «Сообщения» (Mitteilungen), содержавшие подробную хронику антисемитского движения и борьбы с ним. Некоторый успех имела изданная союзом полемическая книга «Антисемитское зеркало» («Antisemitenspiegel», 1891-1892), направленная против «Антисемитского катехизиса»; однако в то время, как «Катехизис» распространился в сотне тысяч экземпляров, показывавшее его уродство «Зеркало» едва разошлось в количестве десяти тысяч. Во время Ксантенского процесса союзом была издана книга берлинского профессора теологии и еврейского языка Германа Штрака о происхождении и развитии «кровавого суеверия» среди народов.

«Союз защиты» был общенемецкой организацией для противодействия антисемитизму; в состав его членов входили также евреи, но не играли там активной роли, предпочитая для данной цели нееврейских деятелей. Вскоре, однако, для многих выяснились ошибочность и унизительность тактики отказа от самозащиты в ожидании помощи извне. Послышались новые слова: «Никогда немецкие евреи не забудут, что такие люди, как Гнейст, Момзен, Риккерт и другие, смело и мужественно вступились за них в годину бедствий. Но освобождают ли подвиги этих благородных мужей нас, германских граждан иудейского исповедания, от обязанности самим бороться за наши угрожаемые права, вместо того чтобы в качестве клиентов трусливо держаться на заднем плане и позволять другим сражаться за нас?» Пробудилось чувство гражданского достоинства в германском еврействе, но еще не пробудилось национальное самосознание. В исходившей из ассимилированных кругов брошюре: «Опекаемый или полноправный гражданин?» («Schutzjude oder Staatsbürger?») был выставлен старый тезис: «Мы твердо стоим на почве германской национальности. С евреями других стран мы имеем столько же общего, сколько имеют немецкие католики и протестанты с католиками и протестантами других стран». Эта идеология легла в основание учрежденного в 1893 г. в Берлине «Центрального союза германских граждан иудейского исповедания» (Centralverein deutscher Staatsbürger jüdischen Glaubens). Председателями союза в первые годы были люди малоизвестные (приват-доцент Мартин Мендельсон, юрист Максимилиан Горвиц), но тем более типичные для ассимилированной середины немецкого еврейства. Деятельность союза выражалась, главным образом, в судебной защите еврейского равноправия. Эта работа производилась в «Комиссии правовой защиты» (RechtsschutzKommission), которой заведовал адвокат Евгений Фукс. Комиссия следила за всеми выходками антисемитов в печати и народных собраниях и, где только замечала признаки клеветы против определенных групп евреев, дававшие повод к судебному преследованию, тянула виновных в суд. Она организовала защиту в тех судебных процессах, которые возбуждались из юдофобских мотивов. Она подавала жалобы на незаконные действия гражданских и военных властей по отношению к евреям.

Вообще, «Центральный союз немецких граждан иудейского исповедания» делал многое и много хорошего, что необходимо было для защиты гражданских интересов и человеческого достоинства еврея; он не делал только одного: не защищал национальных интересов еврея, и не мог это делать, ибо решительно отвергал существование еврейской национальности. Эту ассимиляционную идеологию вожди союза проводили в своем ежемесячнике «Im deutschen Reich». В отчете о первом трехлетии деятельности «Центрального союза» говорится: «Союз старался укоренить в германских евреях убеждение, что последователи иудейства имеют между собою связи только религиозные и исторические, но отнюдь не национальные». Новое национальное движение в еврействе объясняется здесь только как результат ослабления в еврее «естественного» национального чувства, немецкого, вследствие антисемитской травли. Но, прибавляет отчет, такие чувства противоречат принципам Центрального Союза. «Рождение, воспитание, язык сделали нас немцами, и никакое временное течение не в состоянии сделать нас чуждыми нашему дорогому отечеству».

Борьбу с антисемитизмом вела и германская партия социал-демократов, усилившаяся в 90-х годах и имевшая значительное число депутатов в рейхстаге. Одною из целей антисемитизма было, как известно, отвлечение рабочих и мелкой буржуазии от революционного социализма. Для этой цели Штеккер, Беккель и Альварт пускали в ход различные демагогические средства, притворяясь друзьями пролетариата. Эту маску старалась сорвать с антисемитов социал-демократическая партия. Вождь ее, Август Бебель, в своих речах и в особой брошюре («Antisemitismus und Sozialdemokratie», 1894) доказывал, что «антисемитизм есть социализм глупцов». Реакционеры и шовинисты, говорит Бебель, натравливают немецкую трудовую массу на кучку еврейских капиталистов, чтобы отвлечь пролетариат от борьбы с капитализмом вообще, но такой обман не будет длительным: рабочий, возбужденный против еврейского фабриканта, скоро восстанет и против немецкого, и в этом смысле антисемиты оказывают услугу социал-демократам. Не придавая еврейскому вопросу социального значения, социал-демократы не считали его и национальным вопросом: для них тоже еврейство не было нацией, ибо «нация без территории невозможна», а интернационализм марксистов делал их вообще равнодушными к национальной проблеме. Международный социалистический конгресс в Брюсселе (1891) вынес порицание «как антисемитским, так и филосемитским тенденциям», признав, что «для рабочего класса не существует соперничества и борьбы рас или национальностей». Столь же безразлично было отношение к еврейству со стороны еврейских членов социал-демократической партии. Один из влиятельных лидеров ее, ассимилированный еврей Пауль Зингер, состоявший членом рейхстага, ни словом не обмолвился там о еврейском вопросе, хотя антисемиты часто напоминали об участии его в делах берлинской торговой фирмы «Братья Зингер». Трудно сказать, что больше огорчало Зингера в этих нападках: напоминание о бывшем капиталисте или номинальном еврее. Разница была лишь в том, что ранее накопленным денежным капиталом Зингер пользовался для нужд социалистической партии, а духовный капитал своих предков он выбросил как ненужную ветошь.

Несмотря на все обличения, «социализм глупцов» продолжал развиваться в форме «глубокомысленных» философских систем. С такой системой выступил к концу XIX века представитель реакционных кругов, попытавшийся воскресить расовый антисемитизм Дюринга в «научной» форме. Онемеченный англичанин Густон Стюарт Чемберлен издал в 1898 г. книгу под громким заглавием «Основные положения XIX века» («Die Grundlagen des XIX. Jahrhunderts»), в которой свел всю историю культуры к борьбе двух противоположных рас — добродетельных арийцев и порочных семитов. Высшим и благороднейшим типом арийской расы являются германцы, а худшими представителями семитизма — евреи; следовательно, между этими двумя народами должна быть непримиримая вражда. Семиты в лице евреев разложили древний мир, а нынешний homo judaicus портит homo europaeus. Разобщить эти две враждебные стихии, вытолкнуть еврея как инородное тело из европейского общества необходимо для торжества германизма. Неудобный факт еврейского происхождения Христа автор устраняет нелепым доводом, что в племенной смеси Галилеи он мог быть белокурым германцем. Построенная на расовой теории Гобино и произвольных умозаключениях, книга Чемберлена имела успех в публике, питавшейся научными суррогатами. Его софистическая теория оказалась не лучше своего образца — «доктрины ненависти» Дюринга, сочиненной даровитым писателем в припадке злобы, но именно поэтому она имела шумный успех: ее приветствовали пангерманисты, милитаристы и реакционеры всех рангов. В 1899 г., когда книга выдержала несколько издании, о ней говорили во всех салонах, начиная с императорского дворца. Вильгельм II рекомендовал ее для высших школ.

Тесная связь чемберленовской теории рас с прусско-юнкерской реакцией была очевидна и характеризовала упадок немецкого общества на закате века, видевшего раньше иные проявления немецкого духа. Антисемитизм довел Германию до того, что она вступила в XX век с клеймом позора на челе — с средневековым ритуальным процессом. Перед Пасхой 1900 г. в прусском городке Конице был найден труп немецкого гимназиста Винтера, разрезанный на куски и разбросанный в различных местах. Сначала подозрение пало на немецкого мясника Гофмана, с дочерью которого юноша находился в интимных отношениях, но вскоре после ареста подозреваемого дело повернулось так, что в тюрьму попал и еврейский мясник Израэльский по обвинению в ритуальном убийстве. Этот поворот в судебном следствии был вызван агитацией антисемитов в Конице и Берлине. Берлинская антисемитская газета «Staatsbürgerzeitung» кричала в каждом нумере, что в Конице совершилось ритуальное убийство — дело рук еврейских сектантов, употребляющих христианскую кровь для своих религиозных таинств. Однако гнусная клевета не подтвердилась следствием, и через несколько месяцев евреи были освобождены, как был освобожден за недостатком улик и немец Гофман. Не успев повлиять на ход судебного следствия, агитаторы-антисемиты имели успех в другом направлении: в подстрекательстве толпы к самосуду над евреями. В Конице и соседних городах и селениях померанской Пруссии буйная толпа бросала камни в окна еврейских домов и синагог и оскорбляла встречных евреев на улицах; были и попытки серьезных погромов, прекращенные вмешательством войск. Позже суд раскрыл много тайн в той преступной организации, которая орудовала в коницком деле. Выяснилась, что группа журналистов из местных и берлинских антисемитских газет опутывала людей доносами и шантажами; некоторые предлагали свои услуги за деньги одновременно и евреям, и их врагам.

§ 6 Экономическая и духовная жизнь под гнетом реакции

Антисемитизм был направлен против подъема евреев по социальной лестнице после эмансипации. В какой мере удалось ему установить это движение вверх? Статистика последних десятилетий XIX века должна дать нам ответ на этот вопрос.

Рост населения. — В 1871 г. число евреев в Германии достигло 512 000 (из них в только что присоединенной Эльзас-Лотарингии числилось около 30 000), а в 1880 г. это число возросло до 562 000[6]. Это десятилетие между началом осуществления эмансипации и возникновением антисемитизма дало нормальный прирост еврейского населения (почти 10%). Но в следующие десятилетия прирост резко падает: в 1890 году в Германии числится 568 000 евреев, т. е. прирост составляет только 1,15% (против христианского прироста в 9,27%), а в 1900 г. числится 587 000, что составляет прирост в 3,35 %. В этом сокращении роста сказалось прежде всего влияние антисемитического движения конца века: оно вызвало ухудшение экономических условий и эмиграцию в Америку и другие страны, между тем как приток иммигрантов в Германию из России был остановлен прусским правительством (массовые изгнания 1886-го и следующих годов). Была и естественная причина замедления роста населения: понижение рождаемости; с 80-х годов она падает среди германских евреев с 37 до 22 на каждую тысячу человек, между тем как христианские рождения сохраняют нормальную высоту (38 на тысячу). Все это привело к тому, что процент еврейского населения в Германии сильно понизился к концу XIX века. В Пруссии, например, евреи составляли в 1880 г. 1,33% всего населения, а в 1900 г. только 1,14%.

Переселение в большие города.—Две трети еврейского населения Германии находились в Пруссии (в 1880 г. — 363 000, а в 1900 г. — 380 000). В этом населении росла тяга в большие города. В Берлине, где в 1880 г. жило 54 000 евреев, оказалось в 1890 г. 80 000, а в 1900 г. — 106 000, то есть за двадцать лет берлинская община удвоилась. Такое же явление замечалось и в других больших городах и промышленных центрах: Франкфурте-на-Майне, Лейпциге, Кельне. В Берлин переселялись преимущественно из Познанской провинции, которая в ту эпоху все более теряла своих еврейских жителей: в 1880 г. там было 56 000, а в 1900 г. осталось только 35 000 евреев. Мелкие провинциальные общины в Германии сильно сокращались вследствие переселения их членов в большие центры, так что оставшейся горсти трудно было содержать свои синагоги и другие учреждения. Этому уходу из провинции содействовало и антисемитское движение. В небольшом провинциальном городе агитация антисемитов, призывы к бойкоту еврейских торговцев или даже к эксцессам часто находили немедленный отклик, и личная безопасность заставляла евреев переселяться в большие города.

Профессии. — Городским элементом германские евреи оставались и по своему профессиональному составу. Перемены произошли только в распределении их по городским профессиям. По переписи 1895 года это распределение представляется в следующем виде: в торговле были заняты 313 000 человек, или 55% всего еврейского населения, в индустрии и ремесле — 128 000, или 22%, свободными профессиями и общественной службой занимались 37 000, или 6!ó %, на ренты или доходы с капиталов жили 80 000, или 14%, сельским хозяйством занимались 5 700 (1%), а в домашнем услужении находились 1892 (0,3%). Таким образом, старая хозяйственная структура сохранилась только в преобладании торговли над всеми другими профессиями, но это преобладание уже было понижено до размеров 55%. Выросло участие евреев в фабричной индустрии и в ремесле, хотя и здесь они больше являлись в роли работодателей (фабрикантов и содержателей мастерских), чем в роли рабочих. Совершенно новым послеэмансипационным явлением был значительный еврейский элемент в свободных профессиях: число адвокатов, врачей, инженеров, журналистов, учителей выросло до размеров, которые давали себя чувствовать в больших городах, где концентрировалась эта армия интеллектуальных работников. Лишь небольшая ее часть могла пристроиться на государственной службе, куда евреев допускали в гомеопатических дозах; большинство же занималось частной практикой или служило в учреждениях еврейских общин. Большое число рентнеров, живших на доходы с капиталов, свидетельствовало о высоком уровне благосостояния среднего класса у евреев (14% против 8% у христиан). Что же касается сельского хозяйства, то один процент евреев против 28% христиан является только «тестимониум паупертатис» еврейской сельской культуры, обычной аномалией диаспоры.

Стремление к высшему образованию. — Свойственный старому культурному народу интеллектуализм проявлялся в эту эпоху в усиленном наплыве еврейской молодежи в германские высшие школы. Эти школы посещались евреями в числе, значительно превышавшем пропорциональное отношение их к прочему населению. Это объяснялось прежде всего отсутствием общеобразовательных национальных школ, которых не могли заменить элементарные «религиозные школы» в еврейских общинах, составлявшие придаток к синагоге. Еврейская молодежь получала свое образование в немецкой школе всех ступеней, и тут замечалось следующее явление: в то время как из ста учащихся христиан в Пруссии 94 довольствовались обязательным элементарным образованием и только шесть посещали среднюю школу (гимназии и реальные училища), из ста учащихся евреев около половины посещало средние школы, т. е. в восемь раз больше, чем христиане. В прусских университетах евреи составляли в 1895 г. почти десятую часть всех студентов, между тем как в стране они составляли лишь несколько более одной сотой части населения, — следовательно, и здесь они учились в десять раз больше христиан. (Тут, однако, нужно иметь в виду, что в 90-х годах значительную группу еврейских студентов составляли выходцы из России, учившиеся преимущественно в Берлине и Гейдельберге.)

Смешанные браки и крещение. — Немецкая школа была главным фактором ассимиляции. За ним следовали браки между евреями и христианами, число которых сильно возросло в рассматриваемую эпоху. До 1880 года смешанные браки в Пруссии составляли десятую часть всех еврейских браков, а в следующие годы они растут и в 1899 г. составляют уже пятую часть всех браков, т. е. на каждые 5 браков приходится 4 чисто еврейских и 1 еврейско-христианский. Сначала преобладали случаи женитьбы христиан на еврейках, а к концу периода участились случаи женитьбы евреев на христианках. В тех и других случаях дети обыкновенно причислялись к христианам, и таким образом большая часть потомства пропадала для еврейства. Крайняя ступень ассимиляции, крещение, также дает в это время численное повышение: в Пруссии число крещений увеличилось за период 1880-1900 гг. в шесть раз (76 крещений в 1879 г. и 480 в 1900 г.). Совершенно не поддавались учету случаи крещения новорожденных по воле родителей, которые сами оставались в еврействе, а детям обеспечивали хорошую карьеру приобщением к господствующей церкви. В новом ренегатстве преобладал вообще материальный расчет. Религиозная ассимиляция стала орудием осуществления гражданского равноправия, как национальная ассимиляция служила раньше орудием его достижения. Относительно первой вернее было бы употреблять термин «симуляция». Только в редких случаях евреи принимали христианство по убеждению, вследствие мистического настроения или крайней идейной последовательности в духе Момзена: если уж ассимилироваться и приобщаться к немецкой культуре, то надо идти до конца, ибо из этой культуры нельзя выделить ее христианский элемент. Впрочем, абсолютная величина крещений была незначительна: до 500 крещений в год на всю Германию (из них свыше половины в Пруссии), что при с лишком полумиллионном еврейском населении составляло небольшую дробь. Только в связи с повальной ассимиляцией и смешанными браками, как подготовкою к отпадению потомства, это явление приобретало значение грозного симптома.

Духовная жизнь. — Было бы, конечно, несправедливо отождествлять с этими покидающими знамя элементами те высшие круги еврейской интеллигенции, откуда под напором антисемитизма послышался клич отречения от национального еврейства (выше, § 2). Это были не отщепенцы, а национальные марраны. Как в средневековой Испании под давлением единой государственной церкви возникло религиозное марранство, так теперь под давлением идеи единой государственной нации возникло национальное марранство, стремление носить маску господствующей нации. Если для средневековых марранов могли служить оправданием ужасы церковного террора и позднейшей инквизиции, то для национальных марранов могло служить некоторым оправданием то, что они после длительного процесса ассимиляции в Германии так привыкли к чужой национальной маске, что часто считали ее своим настоящим лицом. Под влиянием такой умственной аберрации Мориц Лацарус мог развить целую теорию о том, что он и многие ему подобные являются «только немцами по национальности» в силу самосознания. Трудно допустить, что на дне души людей типа Лацаруса под налетом германизма не таилось более глубокое естественное самосознание, связывавшее их не с приемной, а с родной нацией, с длинной цепью поколений, прошедших под своим знаменем через все века всемирной истории. И действительно, то, что эти люди считали религиозной связью, соединяющей их с еврейством, было, в сущности, национальной связью, ибо в большинстве они были свободомыслящими, ценившими в иудаизме только его чистый этический монотеизм. И Лацарус, и Герман Коген после своих антинациональных деклараций искали в этике иудаизма те отличительные особенности, которые в сочетании с историческими переживаниями образуют особое еврейское самосознание. Рационалист и реформист Лацарус, опубликовавший в 1898 г. свой главный труд «Этика иудаизма», находит сущность иудейского вероучения в стремлении к «освящению жизни» («Heiligung des Lebens»), т. е. одухотворению всех житейских актов путем возведения их к высшему нравственному закону. Конкретнее он мог бы в силу такого принципа объяснить или осмыслить обрядовый элемент иудаизма (сочетание каждого житейского акта с религиозным обрядом) и найти в нем мотив национальной дисциплины, но как реформист и апологет ассимиляции он не мог довести эту теорию до конца. Тем не менее в своей «Этике» Лацарус уже делает значительные уступки еврейскому «партикуляризму» с точки зрения доктрины «народной психологии». Во всяком случае, он здесь значительно отодвинулся от своей вышеупомянутой декларации «Was heisst national?», написанной под влиянием первой вспышки антисемитизма.

Более последовательным в своем «универсализме» старался быть Герман Коген, автор другой декларации национального марранства. Весь поглощенный переработкою кантовской философии в областях логики, этики и эстетики, глава «Марбургской школы» в эту эпоху мало занимался проблемами еврейства, но от времени до времени спускался со своего философского Олимпа для установления связи между общей своей системой и учением иудаизма. Тут он, в отличие от Лацаруса, больше оперировал методами логики, чем психологии, и поэтому оказался более доктринерски неуступчивым. Для Когена этика была неразрывно связана с богопознанием, и иудаизм представлялся ему системой «этического монотеизма», между тем как Лацарус стремился отделить этику от теизма вообще и связать ее больше с народной психологией и историческим развитием. Отсюда упрек в склонности к еврейскому «партикуляризму», брошенный Лацарусу в резкой критике Когена на его «Этику иудаизма» (в бреславском «Монатсшрифт» 1899 г.). Обладатель кафедры немецкой философии не хотел знать никакой национальной изоляции в области мышления: ведь совмещал же Филон еврейское вероучение с греческой философией, а Маймонид с греко-арабской; следовательно, нынешний философ в Германии не может изолироваться от немецкого духа. «Если мы мыслим как немцы во всех вопросах духа, как делаем это со времен Моисея Мендельсона, то не должны ли мы признать немецкий дух как частично определяющий фактор также в нашем вероучении?» Немецко-еврейский синкретизм в мышлении—таков идеал Когена, как двойника иудео-эллиниста Филона. Но синкретизм не есть универсализм: он часто является только модной маской для самобытного мышления, между тем как еврейская история знает и противоположный тип: профетизм как национальная форма универсального мышления. На вершинах духа Лацарус еще мог отойти от своего «немецкого самосознания» к еврейскому, но Коген в ту пору не смог еще преодолеть в себе эту умственную подчиненность немецким образцам.

Выше мы уже видели, как под террором антисемитизма не решался открыто выступить против ассимиляционной догмы даже такой самобытно еврейский ум, как Грец. Запуганный жестокими нападками своих и чужих, он после своих робких ответов Трейчке замолчал. Только в анонимной брошюре, секрет авторства которой тщательно скрывался («Переписка английской дамы о еврействе и семитизме», Штутгарт, 1883), пытался Грец изложить свое национально-историческое кредо. Это — чисто эмоциональное исповедание веры историка, который считает величайшим чудом сохранение еврейского народа в течение трех тысяч лет, и не только сохранение, но и развитие, проникновение во все области мировой культуры. Если вера, говорит он, может держаться только на чудесах, то нет более конкретного чуда для обоснования иудаизма, чем историческая вечность его живого носителя. Многие из искусственных способов консервирования народа, как чрезмерный ритуализм, могут быть постепенно модифицированы, но должно остаться то, что охраняет чистоту нравов, прочность семьи и народное единство. Анонимный автор предвидит возможность возрождения Палестины как приюта для части странствующего народа, чему уже ныне появились предвестники в образе пионеров палестинской колонизации.

Так противопоставляла себя конкретная идеология историзма всем абстракциям спекулятивной философии, которая «имела цветы, но не плоды».

Духовное бесплодие составляет отличительную черту эпохи антисемитского кризиса в жизни германского еврейства. После умственного подъема середины XIX века, после реформационного движения и оживления научного исследования наступила полоса застоя. Прежнюю критику старых устоев иудаизма сменило равнодушие ко всем национальным ценностям, которых молодое поколение, прошедшее через немецкую школу, почти не знало. Борьба за религиозную реформу утратила свой смысл для людей, незнакомых с иудаизмом и равнодушных к религии вообще. В общинах сохранилось еще прежнее деление на группы ортодоксов и «либералов»-реформистов. В больших городах эти группы составляли фактически две отдельные общины; но отношение обеих к национальному вопросу было в общем одинаково. И ортодоксы и либералы признавали себя немцами иудейского исповедания, но так как ортодоксы оставляли в этом исповедании больший балласт обрядов, чем либералы, то они этим отчасти затрудняли ассимиляцию в ее крайних формах, нарушавших грани религии. Печатным органом либералов был старый берлинский еженедельник «Allgemeine Zeitung des Judentums», который после смерти своего основателя Людвига Филиппсона (1889) редактировался историком литературы Густавом Карпелесом. Органом умеренных ортодоксов был еженедельник «Jüdische Presse», выходивший в Берлине под редакцией раввина Эзриеля Гильдесгеймера. Группа же крайних ортодоксов, стремившаяся сохранить обрядовый ригоризм «Шулхан-аруха», вела свою пропаганду в журнале «Israelit», издававшемся в Майнце и во Франкфурте-на-Майне Меиром Леманом.

Печальный застой замечался и в области еврейской науки, составлявшей гордость германского еврейства. Много крупных умственных сил и талантов ушло в общую литературу, и на еврейской ниве осталось мало работников. Доживали свой век представители научного ренессанса. Историограф Грец на седьмом десятке лет продолжал совершенствовать свой энциклопедический труд, дополняя его в новых изданиях различных томов. В самые последние годы жизни он углубился в критику библейских текстов, и плодом этой работы был обширный комментарий к Псалмам (1882). Дальнейшая работа в этой области была прервана его смертью в 1891 г. Между тем как имя Греца становилось все популярнее вне пределов Германии, на родине с него еще не была снята опала, вызванная полемикою Трейчке. Негодование против историка, оказавшегося плохим германским патриотом, было так сильно, что Греца не привлекли к участию в «Исторической комиссии», учрежденной в 1885 году в Берлине для разработки источников по истории евреев в Германии. Работа комиссии выразилась в издании специального журнала под редакцией Людвига Гейгер а, сына известного реформатора (Zeitschrift für Geschichte der Juden in Deutschland, 1887-1892), большого тома «Регест» и трех томов «Источников» для средневековой истории германских евреев. Здесь исследовалась «отечественная история», преимущественно внешняя, между тем как духовной историей продолжал заниматься старый бреславский «Монатсшрифт», связанный с именами Франкеля и Греца и издававшийся их учениками. Все это не выходило, однако, из полосы подготовительных работ. После окончания общего труда Греца можно было ожидать появления подробных монографий в разных областях еврейской истории, но для этого уже не хватало творческих сил. Пока работали компиляторы, Густав Карпелес издал двухтомную «Историю еврейской литературы» (Берлин, 1886), в которой точно копировал Цунца, Гейгера и Греца. Ближе к первоисточникам стояли две обширные монографии по истории евреев в Риме: Авраама Берлинера «Geschichte der Juden in Rom von der ältesten Zeit bis zur Gegenwart» (тома I-II, Франкфурт, 1893) и совместный труд под тем же именем Фогельштейна и Ригера (два тома, Берлин, 1895-1896).

В это время была сделана одна попытка воскресить в еврейской научной литературе Германии давно изгнанный из нее национальный язык. Выходец из Галиции, усвоивший западную науку, Симон Бернфельд (приватный ученый в Берлине, некоторое время занимавший пост главного раввина Сербии) писал на древнееврейском языке популярные монографии по истории религиозной философии («Daat Elohim», 1897) и новейшей реформации в иудаизме («Toldot ha’Reformazion be’Israel», 1900), о культурных переворотах эпохи Мендельсона и позднейших деятелей просвещения («Dor tahapuchot», «Dor chacham» и др., 1896-1899). Позже появилось его критическое «Введение в Библию». Кроме хорошего языка, приспособленного к современному научному стилю, книги Бернфельда отличались от большинства произведений немецко-еврейских ученых прогрессивно-национальным направлением в духе новых идейных течений в восточном еврействе. Их и читали преимущественно в еврейских гнездах России и Польши, где питомцы хедеров и иешив приобщались через такие книги к научным методам Запада.

Оставалась недоступною для свободного научного исследования только одна область еврейской истории: древнейший, или «библейский», период. Казалось опасным подходить и «священной истории» с орудиями научного анализа, ставить древнейшие религиозные предания под знак вопроса и колебать таким образом основы иудаизма. На это не решались даже самые крайние реформисты, которые в критике Талмуда и раввинизма опирались на авторитет Библии. Грец, который не стеснялся в своих суждениях о позднейшей эволюции иудаизма, остановился в нерешимости перед ее ранней стадией: первые два тома своей «Истории», посвященные библейскому периоду, он опубликовал лишь после выхода всех остальных томов и старался не выходить из рамок традиции, причем начал свое изложение с момента завоевания Ханаана с целью обойти «доисторическую» эпоху патриархов и Моисея. Только в своих критических комментариях к Псалмам и «Когелету» Грец решился задеть установленные традиции и относительно времени составления этих книг, и относительно правильности текстов.

Вполне свободны в области библейской науки были германские ориенталисты и теологи-протестанты. Школа «библейской критики», представителями которой в XIX веке были Де-Ветте, Эвальд, Рейсс, Граф, достигла своего совершенства в стройной научной системе Вельгаузена, автора «Введения в историю Израиля» («Prolegomena zur Geschichte Israels», 1878) и «Израильско-иудейская история» («Israelitische und jüdische Geschichte», 1894). Здесь фрагментарная теория составления Библии была разработана с таким мастерством анализа текстов, что Вельгаузен стал для одних Дарвином библейской науки, а для других — опасным разрушителем традиции. Эта система в общем заключала в себе здоровое ядро как попытка представить естественную эволюцию иудаизма от примитивных форм религии до универсального этического монотеизма пророков. Недостаток ее заключался лишь в смелой претензии установить все детали этого процесса, в том, что гипотезы, основанные на остроумном анализе библейских текстов, выдавались за факты, из которых делались решительные выводы. Философско-историческая ошибка, свойственная даже свободомыслящим христианским теологам, ярко проявилась и в труде Вельгаузена: он относится положительно к религиозной эволюции иудаизма в ее универсальных элементах и отрицательно в ее национальных проявлениях. Побиблейский период формирования иудейской нации среди эллино-римского мира представлен Вельгаузеном (как и Ренаном) как период упадка, вырождения религиозного сознания, которое наконец возродилось в христианстве. Этот культурно-исторический антииудаизм составлял характерную параллель к тогдашнему социально-экономическому антисемитизму. Сравнительно объективнее была разработана история Иудеи в эпоху возникновения христианства в обширном труде геттингенского профессора Эмиля Шюрера (Schürer, Geschichte des jüdischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi, три тома, 1890-1902). Автор исследовал весь материал, относящийся к истории той эпохи, более тщательно, чем Грец, но как христианский теолог он все-таки не мог определить действительную связь между возникновением христианства и великим национальным кризисом еврейства, стоявшего тогда на своем историческом распутье. Истинно свободное научное исследование древних эпох еврейской истории, связанных с традициями двух мировых религий, возможно только путем подчинения этих привилегированных частей истории общей социологической концепции, которая принимает во внимание борьбу идей только в связи с их живыми носителями, в данном случае с живой, боровшейся за свое существование в античном мире еврейской нацией.

ГЛАВА II. АНТИСЕМИТИЗМ В АВСТРО-ВЕНГРИИ (1881-1900)

§ 7 Немецкая Австрия. Агитация в Вене и процесс Ролинга

Причины антисемитского движения были не вполне одинаковы в Германии и в Австрии, как неодинаковы были политические судьбы и национальный состав этих двух империй. В Австрии прежде всего отсутствовал психологический мотив реакции: не было упоения военным счастьем, как в Германии, а потому не было такого культа милитаризма и болезненной гипертрофии государственности. Вся забота дуалистической монархии сводилась к тому, чтобы удержать в государственном союзе центробежные силы различных национальностей, входивших в ее состав. Единый государственный национализм был здесь невозможен, так как Австрия не имела единой преобладающей нации, а имела их несколько в разных частях государства. В немецкой Австрии (Нижней и Верхней) такою державною нацией считали себя немцы, в Богемии и Моравии чехи оспаривали этот титул у немцев, в Галиции господствовали поляки, а в автономной Венгрии мадьяры. Каждая из этих территориальных наций стремилась в своей области поглотить, ассимилировать с собою находящиеся в ее среде меньшие национальные группы. В немецкой Австрии их германизировали, в славянской славянизировали, в Венгрии мадьяризировали. Хуже всего в этой распре народов было положение евреев: всякое признанное национальное меньшинство имело дело только с национальным большинством данной области; евреи же, которым официально отказывали даже в титуле «нации», почти везде находились меж двух огней. Чехи, поляки и венгерцы в своих областях не могли спокойно смотреть, как евреи в их среде ассимилируются с немцами и тем усиливают общего противника, а немцы возмущались полонизацией и мадьяризацией известных групп еврейства. Между борющимися нациями евреи подвергались давлению с разных сторон. Никто не признавал их особою нацией, так как территориально они были рассеяны, хотя другой внешний признак национальности, обиходный язык, был налицо в самобытных еврейских массах Галиции, Буковины и Венгрии.

Если бы роковое заблуждение века не заставило политических вождей еврейства отречься от его законного титула нации, то евреи могли бы повсюду бороться за свое, а не чужое национальное самоопределение, рядом с другими национальными группами, а не пассивно толкаться между ними и получать толчки со всех сторон. Междунациональное положение евреев было главным источником их страданий в пестрой «лоскутной» империи. К этому надо еще прибавить культурные и социальные контрасты в самом еврействе Австрии, гораздо более резкие, чем в Германии: онемеченный венский еврей имел мало общего с самобытным и часто первобытным галицийским хасидом, а мадьяризованные реформисты Венгрии имели против себя массу ортодоксов-фанатиков. Бросались в глаза полюсы богатства и бедности в еврейской среде: с одной стороны, венские капиталисты, а с другой — галицийская беднота, которая нередко появлялась в своих лохмотьях на улицах нарядной столицы. Все эти национальные, культурные и социально-экономические различия налагали свой отпечаток и на характер антисемитского движения в каждой из частей Австрийской монархии, где жило втрое больше евреев, чем в Германии.

В последние два десятилетия XIX века еврейское население Австро-Венгрии доросло до двух миллионов. В цислейтанской Австрии числилось в 1880 году 1005 000 евреев, в 1890 г. — 1 143 000, а в 1900 г. — 1 225 000; в Венгрии рост еврейского населения в те же три даты определяется следующими цифрами: 638 000, 725 000 и 850 000. Это составляло в среднем 1,5 процента населения монархии, но в отдельных провинциях, как, например, в Галиции, евреи составляли в среднем 12 процентов всего населения в округах, а во многих городах от 30 до 57 процентов. При таком соотношении сил особенно остро чувствовалось соперничество между евреями и окружающим населением во многих отраслях хозяйственной жизни[7]. Занесенная из Германии антисемитская бацилла нашла обильное питание в этом социальном антагонизме. Первый сигнал к борьбе подала Вена, где быстрый рост еврейского населения особенно тревожил христианскую буржуазию. Ведь за короткое время после эмансипации число евреев в столице почти удвоилось (в 1869 г. 40 000, а в 1880 г. 73 000) и продолжало расти в такой же пропорции до конца XIX века (в 1890 г. 118 000, а в 1900 г. 147 000). Еще в большей степени, чем в Берлине, венские евреи развернули свои ранее скованные бесправием силы и быстро поднимались по социальной лестнице. Многие выдвинулись в роли чиновников, учителей, адвокатов, журналистов. Последние задавали тон в крупнейших органах либеральной прессы («Neue Freie Presse» и другие газеты). Устремившиеся из провинции коммерсанты наполнили столицу торговым шумом, развили горячку акционерных компаний и всяких видов «грюндерства» по образцу Берлина. Разразившийся в Вене биржевой кризис, «крах 1873 года», был поставлен в вину евреям. Наплыв переселенцев из галицийской «Полуазии» раздражал венских бюргеров, помнивших еще времена «терпимых евреев», когда конкуренция не была еще так чувствительна, как после эмансипации.

Знаменательно, что и в Австрии застрельщиком новой юдофобии был человек духовного звания, католический двойник прусского протестантского пастора Штеккера. Еще в 1874 г. профессор теологии Пражского университета, каноник Август Ролинг опубликовал памфлет против иудаизма: «Еврей по Талмуду» («Der Talmudjude»). Старый, давно забытый силлогизм был повторен в этой книге: все обидные выражения Талмуда об идолопоклонниках или иноверцах древности относятся к современным христианам, которых евреи по заветам своей религии должны будто бы презирать, а потому евреи не могут быть терпимы в христианском государстве. Извлеченное из склада исторической ветоши ржавое оружие юдофобов возбудило, однако, более чем археологический интерес. Возгорелась полемика. Ролинга обвиняли в плагиате из «Разоблаченного иудейства» Эйзенменгера и уличали в искажении талмудических цитат, но полемика еще усилила интерес к жалкому памфлету; он перепечатывался из года в год и распространялся ловкими агитаторами во многих изданиях на немецком и чешском языках. Ролинг имел дерзость объявить, что он готов уплатить тысячу талеров тому, кто докажет ошибочность хотя бы одной цитаты в его книге. Но он не исполнил своего обязательства и после того, как авторитетные христианские богословы доказали лживость многих его цитат. Протестантский теолог, известный гебраист Франц Делич из Лейпцига, в своем разборе книги Ролинга (1880) пришел к заключению, что она полна «ложью и клеветою», «неверными переводами», «искаженными текстами», «ложными толкованиями» и что автор ничего не понимает в талмудической письменности. Ролинг молчал. Фальсификатора поддерживали влиятельные группы клерикалов в Вене и их пресса («Wiener Kirchenzeitung», «Vaterland»). Ярый враг протестантов и евреев, Ролинг был орудием этих обскурантов, которые хотели вознаградить себя в Австрии за антикатолический «культуркампф», происходивший в Германии не без участия еврейских либералов.

Появление антисемитских организаций в Германии в начале 80-х годов окрылило австрийских юдофобов. Вена принялась ревностно подражать Берлину. Привезенный из Германии модный товар впервые вынес на политический рынок немецкий шовинист Георг фон Шенерер, член австрийского рейхсрата и вождь партии пангерманистов. Подобно Штеккеру, он сначала пытался провести антисемитизм в сознание трудовых масс под покровом «христианского социализма», но ему не удалось обмануть венских рабочих, и он выкинул национальный флаг. В агитационных речах и статьях (с 1882 г. он издавал журналец «Univerfälschte deutsche Worte») Шенерер развивал мысль, что еврейство в Австрии ослабляет немецкий элемент в угоду другим нациям, славянам и мадьярам. Филиппики Шенерера не имели успеха в рейхсрате, где заседали представители всех национальностей Австрии и где пангерманизм считался несбыточной мечтой. Больший успех выпал на долю антисемитов-демагогов, агитировавших на экономической почве среди мелкого христианского мещанства Вены — торговцев, ремесленников, содержателей гостиниц и ресторанов. Основывались антисемитские союзы под названиями «Союз христианских промышленников» и «Партия реформы», цель которых была на самом деле контрреформа — отмена или сокращение гражданских прав евреев. На уличную агитацию откликнулись все лично заинтересованные или вообще буйные элементы венского населения. В веселой Вене стали повторяться берлинские скандалы. В населенных евреями кварталах антисемиты оскорбляли прохожих; немецкие студенты задевали товарищей-евреев в стенах высших учебных заведений. В трактирах и пивных заведениях, где обыкновенно устраивали свои собрания антисемиты, шли словесные погромы евреев, причем ораторы ссылались на «ученого» Ролинга и разжигали фантазию толпы цитатами из талмудических книг.

Весною 1882 года один из таких агитаторов, некто Франц Голубек, произнес речь в собрании «Союза христианских промышленников», где председательствовал Шенерер. «Еврей, — говорил он, — не наш согражданин; он стал нашим господином и притеснителем. Вы знаете, что сказано о вас в Талмуде? Там сказано, что мы все (христиане) свиньи, псы и ослы». Когда Голубека привлекли к судебной ответственности за натравливание одной части населения на другую, защитник его представил в оправдание подсудимого соответствующую талмудическую цитату из книги Ролинга. Сам Голубек заявил на суде, что нельзя считать призывом к насилию «научную» характеристику отношений евреев к иноверцам на основании такой авторитетной книги, как труд пражского профессора. Поддавшись этим доводам, суд оправдал Голубека. Приговор суда был прямым вызовом еврейству, которое публично обвинялось в обязательной христофобии. Через два дня (30 октября 1882 г.) в венских газетах появилось официальное заявление совета еврейской общины за подписями обоих раввинов, Гидемана и Иеллинека, о том, что фигурировавшей на суде цитаты, заимствованной из книги Ролинга, в Талмуде не имеется и что там вообще нет ничего враждебного христианам. Задетый этим опровержением, Ролинг напечатал в газете, а затем в отдельной брошюре свой «Ответ раввинам», полный ругательств против венских раввинов, скрывающих те места Талмуда, которые компрометируют еврейство. «Ответ» читался публикою и волновал ее. Многие верили, что Талмуд действительно содержит предписания ненавидеть христиан. Отсутствие гражданского мужества у представителей венской общины могло только укрепить такие ложные представления. Указав в своем опровержении, что в Талмуде нет ничего враждебного христианству, раввины должны были оговорить, что речь идет о предписаниях, а не о враждебных иноверию мнениях, которых имеется в Талмуде не больше, чем в Евангелии, Посланиях Апостолов и творениях отцов церкви, наполненных враждебными иудейству выражениями. Сущность защиты должна была состоять в том, что христиане не вправе винить евреев за те мнения в их древней письменности, которые являлись лишь откликом на еще более обидные слова тогдашней церковной письменности, подкрепленные порою ударами со стороны светской власти.

В это время обе половины монархии Габсбургов были взволнованы известием о мнимом ритуальном убийстве в венгерском селении Тисса-Эслар и драматическим судебным процессом (дальше, § 10). По этому поводу антисемиты развили в стране бешеную агитацию. Ролинг выступил с новыми разоблачениями в брошюре «Человеческое жертвоприношение раввинизма», доказывая основательность гнусного навета. Эта искра, брошенная в горючий материал, могла вызвать страшный взрыв. Молчать долее или ограничиваться газетными опровержениями было невозможно: нужно было на суде уличить клеветника-подстрекателя. За это дело взялся один из немногих смелых людей того робкого поколения, депутат рейхсрата и раввин общины в Флорисдорфе (близ Вены), д-р Иосиф Блох. В конце 1882 и начале 1883 г. он опубликовал в венской газете «Wiener Allgemeine Zeitung» ряд статей, в которых сорвал ученую маску с Ролинга: доказал полное его невежество в талмудической и раввинской письменности и привел много примеров искаженных им цитат[8]. Блох объявил, что Ролинг никогда не читал Талмуда в подлиннике и не в состоянии перевести в нем ни одной страницы, причем Блох обязался уплатить штраф в 3000 флоринов, если Ролинг публично прочтет и правильно переведет взятую наугад страницу из Талмуда. Вместо прямого ответа на вызов Ролинг заявил печатно, что готов подтвердить под присягою на суде верность своих цитат из раввинской письменности, доказывающих существование ритуальных преступлений у евреев. Он официально предлагал себя в качестве присяжного эксперта в Тисса-Эсларском процессе. Тогда Блох объявил в газетах, что обвиняет Ролинга в готовности дать ложную присягу. Этим имелось в виду вынудить пражского клеветника подать судебную жалобу по поводу оскорбления его в печати и затем на суде выяснить его плутни. И действительно, вскоре Ролинг подал в венский суд жалобу на депутата Блоха. Вследствие депутатской неприкосновенности обвиняемого потребовалось согласие рейхсрата на предание его суду, что последовало в начале 1884 года.

Желая выяснить на суде правду во всей ее полноте, Блох и его талантливый адвокат Иосиф Копп подготовили для судебной научной экспертизы огромный материал: множество подлинных цитат из раввинской и древнецерковной письменности, всевозможные справки и разъяснения. Продолжительная борьба возникла при выборе экспертов для проверки цитат. Желая предоставить выбор экспертов компетентному учреждению, Блох просил суд поручить это германскому «Обществу востоковедов» («Morgenländische Gesellschaft»). Общество указало нескольких специалистов, но из них одни признали себя недостаточно сведущими, а против несомненно компетентного гебраиста Франца Делича был заявлен отвод, так как тот уже печатно высказал свое отрицательное мнение о книге Ролинга. Из авторитетных ориенталистов согласились участвовать в экспертизе страсбургский профессор Нельдеке и дрезденский Вюнше, переведший многое из талмудической Агады и Мидраша на немецкий язык. Ролинг с своей стороны настаивал на приглашении в качестве эксперта одного «специалиста», оказавшегося потом его пособником в подделке цитат: выкреста из евреев Юстуса-Бримана, которого он титуловал «бывшим раввином». Выходец из Кракова, шатавшийся по Голландии и Германии, Арон Бриман ложно выдавал себя за ученого раввина. Уличенный в самозванстве, он крестился и принял сначала протестантскую, а потом католическую веру. По предложению своих покровителей из кружка Ролинга и прусских католиков он сочинил и выпустил под именем д-ра Юстуса книгу «Еврейское зеркало, или Сто новооткрытых, ныне еще действующих законов об отношениях евреев к христианству, с очень интересным введением» («Judenspiegel», 1883). Книга была напечатана в гнезде прусских католиков Падерборне, в типографии, выпустившей уже ряд юдофобских памфлетов. Когда одна прусская газета перепечатала извлечение из книги Юстуса с похвальным отзывом, редактор газеты был привлечен к суду за возбуждение религиозной вражды. Этот-то наемный ренегат, снабжавший Ролинга подложными цитатами, предлагался в эксперты; но суд, собрав о нем справки, отверг предложение. Между тем эксперты Нельдеке и Вюнше дали отзывы, неблагоприятные для Ролинга, подтвердив уже установившееся мнение о его quasi-научных произведениях как о продуктах невежества, злобы, обмана и частию самообмана. Ролинг убедился, что не миновать ему клейма судебного приговора, если процесс будет доведен до конца. И он поспешил заявить венскому уголовному суду, что отказывается от своей жалобы на Блоха и просит прекратить дело (1885). Таким образом, до судебного приговора дело не дошло; но самоосуждение Ролинга не уступало в силе самому резкому приговору. В лучших кругах общества уже знали цену памфлетам Ролинга, и только темные маниаки юдофобии пользовались ими впоследствии как орудием агитации в разных странах, между прочим и в России (Шмаков).

§ 8 Антисемиты в венском городском управлении

Австрийское правительство, во главе которого долго стоял граф Таафе (1879-1893), не поощряло антисемитского движения, а по временам даже противодействовало ему, заставляя прокуратуру привлекать к суду наиболее дерзких подстрекателей. Правительство, которому приходилось балансировать между разнородными национально-политическими течениями, не могло допустить разжигания национальных страстей. Император Франц-Иосиф, хотя и окруженный консервативными сановниками, не поддавался антисемитским влияниям; в новом движении его отталкивала не столько юдофобия, сколько низкая демагогия, и он неоднократно выражал свое неудовольствие по поводу антисемитских скандалов в парламенте и венской городской думе. Однажды император демонстративно покинул театр, когда там запели антиеврейские куплеты. Еврейским депутациям, представлявшимся ему в разных местах, император заявлял о своей твердой решимости охранять их гражданские права. Поэтому Франц-Иосиф всегда пользовался популярностью в тех еврейских кругах, где в монархе больше всего ценили официальную внешнюю приветливость. Отношение императора и правительства Таафе к антисемитизму до некоторой степени обуздывало сторонников этого движения, но не могло остановить его.

Агитация принесла свои плоды. В парламентах усиливалось влияние антисемитов. В 1891 г. им удалось провести в рейхсрат 13 депутатов, из которых «прославились» Шенерер, Патай, князь Лихтенштейн и Шнейдер. Те же лица большею частью состояли депутатами и в нижнеавстрийском ландтаге, т. е. являлись вершителями судеб немецкой Австрии. В этом ландтаге с его реакционным большинством царил необузданный антисемитизм. Юдофобские речи уличных агитаторов вроде Шнейдера и Грегорика переходили все границы парламентских приличий. Вскоре к этой политической банде примкнул человек, который перед тем причислялся к демократической партии и даже поддерживал дружеские сношения с еврейскими политиками: венский адвокат Карл Л юэгер (Luëger). Депутат рейхсрата и ландтага и гласный венской городской думы, Люэгер внезапно изменил своим прогрессивным принципам и сделался демагогом «христианской Вены», мелкой буржуазии, искони мечтавшей об избавлении от еврейской конкуренции. Оратор-актер, он своими антисемитскими выступлениями добился популярности и сделался кумиром уличной толпы. Он нападал на еврейство, либералов и крупную буржуазию во имя идеи «христианского социализма». Свою демагогию Люэгер вел с особенным успехом в кругах городского самоуправления. В начале 90-х годов антисемиты из партии «христианских социалистов» получили на коммунальных выборах 35 мест в венской городской думе. Эта армия Люэгера наполняла коммунальные собрания шумными скандалами, которые часто переносились на улицу.

Полного торжества в городском управлении достигли антисемиты в 1895 году. На сентябрьских выборах этого года они, соединившись с немецкими националистами, прошли в венскую думу в таком числе, что вместе со своими союзниками составили большинство гласных. Это большинство избрало Люэгера бургомистром Вены. Антисемиты ликовали: их вождь стал городским головою, первым гражданином, хозяином столицы и может сделать с евреями что угодно. Но радость их омрачилась тем, что император отказался утвердить вождя партии скандала в его почетной должности. Фракция антисемитов в рейхсрате внесла запрос правительству о мотивах неутверждения выборов. Министр-президент граф Бадени дал совершенно объективный ответ: правительство не могло утвердить в звании городского головы человека, поведение которого не дает гарантии в том, что управление городом будет вестись беспристрастно, деловито, на началах равноправия всех граждан. Несмотря на протесты антисемитов и поток ругательных речей с их стороны, рейхсрат большинством голосов признал объяснения правительства удовлетворительными (8 ноября). Через несколько дней антисемитская дума демонстративно опять избрала Люэгера бургомистром, но в ответ на эту демонстрацию правительственный комиссар огласил тут же приказ наместника Нижней Австрии о роспуске городской думы. Скандалисты вышли на улицу, собрали толпу и устроили враждебную манифестацию у императорского дворца, крича: «Да здравствует Люэгер, долой Бадени!»

Новые выборы гласных думы, произведенные в марте 1896 г., снова дали большинство антисемитам и их союзникам, и Люэгер в третий раз был избран городским головою. Теперь обе стороны, городское управление и правительство, были вынуждены идти на компромисс, чтобы выпутаться из трудного положения. Люэгер лично представился императору, и результатом этой аудиенции было следующее дипломатическое решение: Люэгер откажется пока от звания бургомистра, с тем чтобы дума избрала другого на его место из того же большинства; император утвердит нового кандидата, который, в сущности, будет подставным лицом Люэгера, а со временем и последний может быть переизбран и утвержден. Эта комедия была проделана. На место бургомистра был избран и утвержден в должности книгопродавец-антисемит Штробах, а Люэгер был избран вице-бургомистром. Фактически же Люэгер стал хозяином думы, а Штробах служил для него только «соломенным чучелом», как острили венцы, намекая на фамилию фиктивного бургомистра (ее видоизменили в Strohmann). Скоро и чучело оказалось излишним: когда в 1897 г. венцы снова избрали Люэгера в бургомистры, он был уже утвержден без возражений.

Новая антисемитская дума показала свои когти. Она не допускала евреев на ответственные должности по городскому управлению, не давала еврейским купцам заказов на товары для городских учреждений; с прежними служащими или агентами из евреев обращались так, что они сами отказывались от своих должностей. Притесняли всячески еврейских торговцев, особенно иногородних, переселившихся в Вену из Галиции. Евреям, учащимся в городских гимназиях, отказывали в освобождении от платы за учение в случае бедности. Была сделана попытка отделить в городских школах еврейских детей от христианских, но сооружению этого школьного гетто помешало правительство. Такие же репрессии проводились во всей Нижней Австрии, так как в ландтаге этой провинции орудовали те же антисемиты.

В 1893 г. в Венском уголовном суде разбиралось литературное дело, имевшее связь с вышеописанным процессом Ролинга и пролившее новый свет на проделки темной компании литературных «юденшлегеров». Католический патер Декерт, напечатавший брошюрку о существовании ритуальных убийств у евреев и осмеянный депутатом Блохом в газете «Oesterreichische Wochenschrift», решил во что бы то ни стало доказать свою правоту. Он призвал на помощь темного авантюриста и ренегата Павла Мейера, еврея из Польши, который крестился ради хорошо оплачиваемой должности у лейпцигских христианских миссионеров и продавал свои раввинские познания заказчикам из компании Ролинга. За солидное вознаграждение Мейер выдал Декерту письмо, в котором говорилось, что он сам, Мейер, в юности был очевидцем ритуального убийства, совершенного в его родном городе Острове (Люблинской губ.) раввином и несколькими членами общины. Декарт решил напечатать в католической газете «Vaterland» это письмо, в котором были названы участники мнимого ритуального убийства. Патер торжествовал: письмо произвело впечатление, как свидетельство очевидца, бывшего еврея. Блох и еврейские деятели Вены решили разоблачить это мошенничество. Они разыскали названных в письме лиц в Острове и побудили их привлечь к суду клеветника и его пособников. И вот во время разбора дела в Венском уголовном суде разыгралась трагикомедия. Главный обвиняемый, Павел Мейер, произведший на судей отвратительное впечатление, совершенно отрицал свою причастность к письму и утверждал, что никогда в жизни не выдавал себя за очевидца ритуального убийства. Декерт, которому, таким образом, брошено было обвинение в подлоге, фактически доказал, что именно Мейер является автором письма. Из судебного допроса выяснились проделки обоих обвиняемых: патер-юдофоб уговорил продажного выкреста сделать какое-нибудь сенсационное разоблачение по части «еврейских преступлений», а Мейер составил для него заведомо лживое письмо, не предполагая, что оно будет опубликовано со всеми именами оговоренных лиц и с именем самого автора. Темное дело раскрылось на суде с полною ясностью, и оба обвиняемые, а также редактор газеты «Vaterland» были присуждены к тюремному заключению и денежным штрафам, с обязательством опубликовать этот приговор в газете, напечатавшей письмо Мейера, и в более крупных венских газетах.

Слабым противоядием против антисемитизма была деятельность «Союза обороны» (Verein zur Abwehr des Antisemitismus), основанного в Вене в 1891 г. по образцу одноименного берлинского союза. Во главе венского союза стояли люди из высшей интеллигенции, преимущественно христиане: барон и баронесса фон Зутнер (известная пацифистка), знаменитый медик профессор Нотнагель и не менее известный теолог, еврей Эдуард Зюсс, отказавшийся от звания ректора Венского университета после происшедших там антисемитских студенческих скандалов. По временам союз устраивал публичные собрания для протеста против антисемитских выступлений в рейхсрате и в ландтаге Нижней Австрии. Нотнагель и другие ораторы громили «доктрину, вытекающую из самых низменных побуждений человеческой натуры». Старые идеалисты были, однако, бессильны против таких доктрин, которые сильны именно своей связью с низменными сторонами человеческой натуры. Представители демократической и социалистической партий слабо боролись с юдофобией, и меньше всего это делали радикалы из евреев, забывшие о своем народе. Депутат демократической группы Ф. Кронаветтер (христианин) иногда еще выступал с трибуны рейхсрата против антисемитизма, называя его словами Бебеля «социализмом глупцов»; но вождь австрийских социал-демократов, еврей Виктор Адлер, высказался против обсуждения еврейского вопроса на интернациональном конгрессе социалистов в Брюсселе в 1891 г. (выше, § 5). В откровенной беседе Адлер выразился, что антисемитизм работает косвенно на социалистов, возбуждая мелкую буржуазию против крупной. Это значит, что и социализм глупцов полезен, как путь к социализму умных, хотя бы этот путь шел через преследование еврейских масс.

§ 9 Славянская Австрия: Галиция и Богемия

Около трех четвертей еврейского населения цислейтанской Австрии сосредоточилось в Галиции и Буковине, где оно в период 1880— 1900 гг. выросло с 755 000 до 900 000 душ и составляло 12 процентов всего местного населения. Здесь евреи все еще занимали в городах положение торгового класса, в котором было гораздо больше бедных, чем зажиточных, а в деревнях стояли между крупным и мелким землевладельцем в качестве «поссесоров», или арендаторов. В политическом отношении здесь все более дает себя чувствовать в эту эпоху промежуточное положение евреев между тремя нациями — немцами, поляками и русинами. При развитии политической жизни в стране евреи должны были решить вопрос, к какой нации причисляться, ибо их самих, как уже сказано, австрийский закон нацией не признавал. Обиходный язык галицийских евреев, идиш, не был включен в число восьми областных языков (Landesübliche Sprachen), которые закон признавал национальными во всей монархии. При переписи населения евреи вынуждены были записываться говорящими либо по-немецки, либо по-польски и, таким образом, совершенно произвольно распределялись между чужими нациями. С 80-х годов полонизация усиливается на счет германизации в еврейском обществе. Как господствующий в Галиции социально-политический слой, поляки проявляли чрезвычайное усердие в деле полонизации русинов, с одной стороны, и евреев — с другой. Русинов, составлявших в Восточной Галиции (Львовский округ) компактное сельское население, трудно было ополячить; евреи же, которые в городах обеих частей Галиции (особенно в западной, Краковской области) были перемешаны с поляками, часто примыкали к ним вследствие политической и экономической необходимости. Эта ассимиляция была реальностью в верхних слоях общества, в массах же она была номинальна и выражалась только в статистике, в причислении себя при переписях населения к говорящим по-польски, а следовательно, к польской национальности*. Для поляков именно эта статистика была важнее всего, ибо от присоединения к ним еврейских масс зависело приобретение десятков тысяч лишних голосов в пользу польских кандидатов на выборах в рейхсрат, в галицийский сейм и в городские советы. При поддержке евреев поляки могли получить тот политический перевес над немцами и русинами в крае, к которому они страстно стремились. Поляки терпели только тех евреев, которые служили их политическим или экономическим интересам, но жестоко преследовали всякое проявление национального сепаратизма и экономической конкуренции со стороны тех, которые не признавали себя простым придатком к господствующей польской нации.

На этой почве развилось в начале 80-х годов антисемитское движение в Галиции. Сначала оно проявилось в галицийском сейме. Здесь подвизался польский антисемит Мерунович, написавший брошюру

♦ В переписи 1900 года польский язык показан как обиходный язык свыше 76 процентов галицийских евреев, между тем как фактически не менее 90 процентов говорило там на идише. В Буковине почти все еврейское население показало в рубрике языка немецкий, под которым на 90 процентов подразумевался тот же идиш. В Восточной Галиции 5 процентов евреев записало своим разговорным языком русинский.

о еврейском вопросе. Он предложил сейму исправить зло, причиненное краю гражданским равноправием евреев, и установить для них ряд ограничительных законов. С такою постановкою вопроса сейм не мог согласиться, так как изменение основных законов не входило в компетенцию краевого парламента. Сеймовая комиссия, рассматривавшая предложение Меруновича, видоизменила его в том смысле, что требуется ограничение прав еврейских «религиозных общин», которые должны быть лишены всяких политических функций, т. е. последних остатков былой автономии, естественной в национальносамобытной среде. Еврейские депутаты сейма из ассимилированных «поляков Моисеева закона», попавшие туда по милости польских панов, не возражали против этого предложения, так как меньше всего дорожили «пережитками еврейской обособленности». При обсуждении вопроса в пленуме сейма они только защищались против обвинения, будто еврейская община, следуя «вредным» законам Талмуда, служит гнездом тайных козней против христиан. Предложение о сокращении общинной автономии евреев было принято сеймом единогласно, то есть с одобрения и еврейских депутатов (1882). Такою покорностью поляки могли быть очень довольны: они видели, что в деле полонизации края они не встретят препятствий со стороны еврейских политиков. Оставалась еще борьба на экономической почве, и тут практиковалась обычная система: евреям всячески затрудняли доступ к свободным профессиям и общественным должностям, учреждали сельские и городские кооперативные союзы с целью подрыва еврейской мелкой торговли — вообще делали все, чтобы держать еврейские массы на низком социальном уровне.

От старой Польши австрийская Галиция унаследовала еще одно орудие борьбы с еврейством. Воскресли былые ритуальные процессы, весьма близкие сердцу темного католического и православного населения, в котором жили еще мрачные предания XVIII века. В марте 1882 года в одном селе Западной Галиции был найден труп христианской девушки Мних, недалеко от дома жившего там среди крестьян арендатора-еврея Риттера. Выяснилось, что девушка была убита в состоянии беременности, так что здесь могло быть либо самоубийство от стыда, либо убийство со стороны обольстителя. Но заинтересованные в сокрытии правды лица повернули обвинение в сторону евреев. Была арестована вся семья Риттер, с которою покой-

ная дружила. Вместе с нею был арестован и дядя покойной, поляк Стохлинский, которого подозревали в интимной связи с племянницей. Стохлинский свалил вину на Риттера и признал себя только пособником преступления. Суду присяжных в Ржешове был представлен странный по юридическому построению обвинительный акт, в котором наряду с любовным мотивом преступления фигурировал и мотив религиозный. Приговор вполне соответствовал несообразному обвинению: суд признал виновными и Риттера с женою и Стохлинского и приговорил их к смертной казни. Этот приговор был отменен венским кассациоционным судом. Во время нового разбора дела в Кракове прокурор устранил ритуальный мотив и настаивал только на мотиве семейном: Риттер будто бы убил девушку, чтобы скрыть свою связь с нею. Краковский суд также вынес смертный приговор подсудимым, и снова приговор был кассирован «по недостатку доказательств». Дело длилось четыре года; в это время умер в тюрьме Стохлинский, наиболее вероятный виновник преступления, и наконец супруги Риттеры были оправданы высшим судом в Вене (1886).

К началу 90-х годов национальная и экономическая борьба в Галиции обостряется. В Восточной Галиции разгорается польско-русинская распря, которая отражается и на евреях. Возникает клерикально-шовинистическая «Польская народная партия», начертавшая на своем знамени: «Католичество и народность». В крае трех национальностей и трех вероисповеданий это был призыв к воскрешению старой польско-украинско-еврейской распри при помощи новых методов. «Народная партия» поставила себе целью вытеснить и русина и еврея из различных сфер хозяйственной жизни и поставить на их место поляка. Учреждались повсеместно, в селах и городах, «сельскохозяйственные кружки» (Kolka rolnicze), которые должны были заботиться о том, чтобы земля и сельские хозяйства переходили к полякам. Польский крестьянин, вынужденный по бедности продать свою землю, получал от этих союзов денежную помощь для того, чтобы он мог остаться на земле или передать ее поляку же; с другой стороны, обедневший русинский крестьянин или еврейский землевладелец доводились участниками союза до того, что они вынуждены были продавать свои земли полякам. Чтобы подорвать еврейскую торговлю, союзы устраивали для своих членов особые товарные склады и лавки. Евреев отстраняли от соляного промысла, издавна находившегося в их руках. Этот коварный заговор полонизаторов должен был бы встретить дружный отпор со стороны объединенных сил евреев и русинов, но обе эти нации еще не доросли до состояния политической организованности и вдобавок не ладили между собой. Еще не изгладились из памяти страшные предания времен гайдамачины. Тяготевшая к России русинская партия «москвофилов» не скрывала своего юдофобства и стремления устроить для евреев русский режим погромов. Русины же австрийской ориентации или украинофилы не могли простить евреям, что те официально причислялись к польской нации и тем политически усиливали ее, хотя большею частью невольно или бессознательно.

В 1893 году в Кракове состоялся «католический съезд», в котором участвовали польские сельские хозяева. Здесь выдвигалась религиозная идея воинствующего польского национализма в форме тезиса: «Православие и иудейство — наши опасные враги». Докладчик съезда, граф Тарковский, говорил с благодушием инквизитора, уничтожавшего евреев «без пролития крови»: «Антисемитизм есть великий грех, он противен христианскому учению, ибо он жесток, бесчеловечен и возбуждает низкие инстинкты. Против еврейства нужно бороться христианскими средствами — экономическими мерами. Будем патриотами! Католик, продающий еврею или отдающий ему в аренду клочок земли, подкапывается под благосостояние нашей нации». Эта заповедь бойкота, одобренная съездом, проводилась на практике при помощи галицийской администрации, состоявшей преимущественно из поляков.

В то время как высшее польское общество давило галицийских евреев легальными способами, в низших классах велась грубая антисемитская агитация, призывавшая к борьбе с евреями вплоть до погромов. Такие призывы имели успех в моменты разгара страстей при выборах к рейхсрат. Во время избирательной кампании 1898 года кандидат польской «Народной партии» патер-иезуит Стояловский прямо подстрекал крестьян к избиению евреев. Это был фанатик средневекового типа, тем более опасный, что он не останавливался ни перед какими средствами современной демагогии для привлечения бедных масс. Крестьяне считали его своим защитником от гнета магнатов-помещиков, а хитрый патер, следуя обычной тактике христианских социалистов, отводил народное недовольство в сторону евреев и на деле являлся союзником клерикальной польской аристократии, которую на словах ругал. Выставив свою кандидатуру в депутаты рейхсрата в округе Санока, в Западной Галиции, Стояловский повел бешеную агитацию против евреев, которая дала немедленные результаты: антиеврейские погромы произошли в тридцати местечках и деревнях этого округа (июль 1898). Среди темного люда пущен был фантастический слух, будто считавшийся умершим сын императора Франца-Иосифа, романтический принц Рудольф, оказался живым в Америке и оттуда прислал приказ бить евреев. Только запоздалое вмешательство галицийского наместника Ионинского и присланных им для охраны порядка войск убедило буянов, что буйство и грабеж еще не разрешены законом. Так как погромы шли под христианско-социалистическим лозунгом борьбы против «евреев-эксплуататоров», то галицийские социал-демократы поспешили отмежеваться от этой псевдосоциалистической агитации иезуита Стояловского. «Бедных поляков натравливают на бедных евреев!» — воскликнул вождь польских социалистов, депутат рейхсрата Дашинский на собрании в Вене. Он указал, что евреи, составляющие в Галиции 12 процентов всего населения, дают 90 процентов неимущих и бедняков, а последние погромы еще ухудшат их положение.

Вытесняемые из всех отраслей труда сверху и снизу, галицийские евреи впадали в такой пауперизм, какого не знала ни одна страна Европы. Почти половина еврейского населения Восточной Галиции значилась в категории лиц без определенных профессий. Против этой нужды оказывались бессильными даже такие филантропические учреждения, как «Фонд барона Гирша», основанный в 1891 году на крупное пожертвование еврейского миллионера Морица Гирша, разбогатевшего на постройке железных дорог в Турции. Учредители «Фонда» поставили себе целью привлечь к ремесленному и земледельческому труду массу бедствующих еврейских торговцев; для этого устраивались профессиональные школы, ремесленные мастерские и земледельческие фермы. Но польская краевая власть всячески тормозила деятельность «Фонда», направленную к экономическому оздоровлению еврейства. По утвержденному в Вене уставу, гиршевские профессиональные школы для евреев дозволялось открывать лишь под условием преподавания на польском языке в Галиции и на немецком в Буковине. Еврея-питомца галицийской профессиональной школы сначала полонизировали, а когда он, подготовленный к ремеслу или земледелию, хотел заниматься своей профессией, ему преграждали путь польские национальные организации вроде «Сельскохозяйственных кружков». При таких условиях пауперизм усиливался из года в год, и единственным исходом для голодных масс являлась эмиграция. Десятки тысяч эмигрантов ежегодно отправлялись из Галиции в Соединенные Штаты Северной Америки вместе со своими бедствующими братьями из России. В далекой республике за океаном снова воссоединялись братские массы, давно разъединенные политическими границами вследствие разделов старой Польши между соседними государствами.

Если в Галиции евреи страдали от торжествующего национализма поляков, то в Богемии они чувствовали давление растущего национализма чехов. Старый чешско-немецкий спор не был разрешен введением австро-венгерской дуалистической конституции. Чехи претендовали на третье место в монархии и на широкую государственную автономию, подобную венгерской, а между тем их оставили при скудном земском самоуправлении. Немецкое меньшинство в Чехии так же усердствовало в германизации края, как поляки в ополячении Галиции, а чехи против этого оборонялись. И чехи и немцы тянули евреев к себе, причисляя их к своему составу на основании официального признака «обиходного языка», каковым раньше был преимущественно немецкий. В период 1880— 1900 гг. в Богемии числилось около 95 тысяч евреев, а в Моравии 45 тысяч, что в пропорции ко всему населению составляло меньше двух процентов. Сначала евреи, более близкие к немцам по языку и культуре, записывались в большинстве говорящими по-немецки и усиливали собою ряды германизаторов, возбуждая тем негодование чехов. Но постепенно, по мере развития немецкого антисемитизма и вследствие естественной необходимости ладить с большинством населения, усилилось тяготение к союзу с чехами, и к концу XIX века большая половина евреев (54%) в Богемии числилась в разряде говорящих по-чешски; только в Моравии сохранилось еще преобладание говорящих по-немецки (77%). В этой атмосфере страстной национальной борьбы нелегко было для евреев их положение меж двух огней. Глухая вражда, а иногда и экономический бойкот давали себя чувствовать то с одной, то с другой стороны. В котле политических страстей, Праге, дело иногда доходило до уличных столкновений. Среди чехов-шовинистов была распространена песенка: «Еврею и немцу гореть на одном костре». По части антисемитизма чехи оказались хорошими учениками немцев. Юдофобские памфлеты пражского профессора Ролинга распространялись и на чешском языке. Против этого напора с двух сторон богемско-моравское еврейство было еще слабее, чем галицийское, которое давлению извне могло противопоставить пассивное сопротивление густых, культурно обособленных масс, между тем как в чешских провинциях евреи были и численно меньше, и культурно менее обособлены. К самому концу XIX века в Богемии разыгрались события, которые могли напомнить старой еврейской Праге о давно прошедших временах религиозных войн.

В 1897 г. чешско-немецкая распря достигла крайнего напряжения. Министерство Бадени, уступившее чехам в вопросе о равноправности их языка, пало под напором протестов со стороны немцев; обструкция и скандалы в рейхсрате повели к его роспуску. В Праге на этот вызов ответили погромами, направленными против немцев и евреев с немецкими фамилиями. В первые дни декабря чехи разгромили здания немецкого университета, театра и других общественных учреждений; при разгроме же магазинов они не делали различия между немецкими и еврейскими. Из Праги погромы перекинулись в провинциальные города Богемии (Наход, Мельник и др.), где были случаи нападения на синагоги и еврейские школы. Там, где не было немецкого населения, евреи замещали его: их били вместо немцев. Это, однако, не помешало немцам-антисемитам там, где они были сильны (например, в городе Эгере), устраивать враждебные демонстрации и против чехов и против евреев.

Прошло два года, и антисемиты обеих враждующих национальностей соединились для общего похода против евреев на почве ритуального процесса, без которого не обходилось тогда ни одно порядочное антисемитское движение. Весною 1899 г., в сезон ритуальных обвинений, найден был в лесу близ чешского городка Полна труп чешской девушки, швеи Агнесы Груши, с перерезанным горлом. Арестованный по подозрению в убийстве молодой еврей Леопольд Гильзнер был предан суду только потому, что некоторые свидетели видели его в день убийства за городом на опушке леса еще с двумя, необнаруженными евреями. Обвиняемый упорно отрицал свою вину, и суду не удалось даже выяснить мотив преступления: половой аффект или месть. Но уже до суда антисемитские газеты, немецкие и чешские, прокричали на всю страну, что здесь совершено коллективное ритуальное преступление. Чешский антисемит д-р Бакса, выступивший на суде в роли гражданского истца, прямо заявил, что случай в Полне подтверждает существование «еврейского сообщества, убивающего наших христианских сограждан для получения их крови». Защитник подсудимого возразил: «Только позорной агитации антисемитской прессы можно приписать то, что Гильзнер сидит на скамье подсудимых: благодаря этой агитации поднято обвинение при отсутствии всяких улик против Гильзнера, только потому, что он еврей». Суд в Куттенберге признал Гильзнера виновным в совершении убийства при участии еще некоторых лиц и приговорил его к повешению (сентябрь 1899). Антисемиты ликовали: они писали в своих листках и брошюрах, что ритуальные преступления евреев уже доказаны судом, хотя на самом деле приговор суда совершенно не указывал на какой-либо религиозный мотив преступления. Темная толпа поверила, и пошла новая полоса антиеврейских эксцессов — в Праге, Полне, Голлешове и других местах.

Против внушенного антисемитами судебного приговора выступил с протестом один из лучших политических деятелей Богемии, пражский профессор Томас Масарик, позднейший президент Чехословацкой Республики. В своей брошюре «Необходимость пересмотра Полненского процесса» он на основании подробного анализа дела пришел к заключению, что совершена страшная судебная ошибка под влиянием общественных страстей. «Настоящим анализом Полненского процесса, — говорит он, — я хочу по мере сил искупить позор нашей журналистики, которая лживой и вызывающей передачей дела Дрейфуса (в 1898 и 1899 гг.) подготовила собственную чешско-австрийскую дрейфусиаду. В действительности весь Полненский процесс разыгрался под тяжелым давлением антисемитизма с его дикой, бессмысленной верой в ритуальное убийство». Правдивая брошюра была конфискована властями, но она получила распространение другим путем. В рейхсрате шли прения по запросу о Полненском процессе, внесенному еврейскими депутатами министру юстиции, и демократический депутат Кронаветтер воспользовался этим, чтобы прочесть с трибуны всю брошюру Масарика, которая, таким образом, могла быть напечатана в газетах в виде парламентского отчета, свободного от цензуры. Сам Масарик был привлечен к ответственности за оскорбление суда, а развращенные антисемитами студенты устраивали честному профессору враждебные манифестации. Но в Вене, Праге и других городах устраивались митинги протеста против местной дрейфусиады, которая, подобно французской, имела целью опорочить весь еврейский народ.

Дело Гильзнера имело еще длительный эпилог. По жалобе защитника осужденного кассационный суд в Вене отменил приговор куттенбергского суда, так как против правильности его экспертизы высказался пражский медицинский факультет. Дело вторично разбиралось судом в Пизеке (с октября по декабрь 1900 г.), под тем же высоким давлением антисемитской атмосферы, и снова Гильзнеру был вынесен смертный приговор, хотя прокурор отверг религиозный мотив убийства как «бессмысленную сказку». Император Франц-Иосиф, вследствие ходатайства о помиловании, заменил осужденному смертную казнь пожизненной каторгой (1901). Таким образом, и Богемия заплатила дань призраку средневековья, ставшему черною тенью на грани двух столетий «высшей культуры».

Трагические ноты послышались в Праге в собрании «Общества чешско-еврейского единения», раньше основанного еврейской интеллигенцией с целью сближения с чехами. Член «Общества» д-р Рейнер констатировал банкротство этого идеала. «Мы одиноки, — воскликнул кающийся ассимилятор. — Мост, соединявший нас с еврейской массой, давно разрушен, а чехи поворачиваются к нам спиною. Нужно закрыть все наши чешско-еврейские союзы. Более 20 лет существует наш студенческий союз, пять лет— наше «Чешско-еврейское единение», четыре года — «Политический союз», и чего мы этим достигли? Каких результатов достигли мы путем ассимиляции в области хозяйственной, общественной и политической? В области хозяйственной чехами провозглашено начало: «Свой к своему» (swuj к swemu) и пароль: «Покупайте только у христиан!» Ассимиляция политическая привела к признанию нас чужими, людьми другой расы, чуждой национальности. С немцем идти мы не желаем, с чехом не можем».

§ 10. Вспышка антисемитизма в Венгрии и Тисса-Эсларское дело

Мадьяры, ставшие с 1867 года полными хозяевами разноплеменной Венгрии, были одержимы общею манией ассимилирования меньших народов. Шла бесконечная борьба с национальными стремлениями южных славян: хорватов, сербов, словаков. Больше всего мадьяры считали себя вправе распоряжаться судьбою еврейского населения, которое за период 1880-1900 гг. выросло от 638 000 до 50 000 и составляло около четырех процентов всего населения Венгрии. До эмансипации к евреям предъявлялось обычное требование отказа от своей национальности, а когда требуемая ассимиляция направлялась в сторону культурного слияния с немцами, поднимались крики об онемечении Венгрии евреями. Гражданское равноправие было, как известно (том II, § 40), дано евреям под условием мадьяризации, и в Венгрии началось официальное перечисление евреев из разряда говорящих по-немецки в разряд мадьяр по языку (народный идиш и здесь не принимался во внимание). К 1900 году число евреев, записавшихся в венгерскую национальность, возросло до того, что почти три четверти еврейского населения (около 600 000) оказались венгерцами и одна четверть немцами по разговорному языку. Это официальное присоединение больше полмиллиона евреев к венгерской национальности было очень важно для политических целей мадьяр, которые в стране имели слабое большинство (51%) и страстно стремились к усилению своей державной позиции.

Успехи ассимиляции, однако, не предохранили венгерских евреев от ударов антисемитизма. Антисемитская зараза проникла в Венгрию одновременно из Германии и немецкой Австрии. В венгерском сейме образовалась сплоченная группа депутатов, выделившаяся из партии либералов и «независимых» и постепенно передвигавшаяся вправо. Истоци, Оноди, Симони были вождями этой группы. Еще в 1880 году Истоци (Istoczy) успел основать около 80 антисемитских кружков в различных комитатах. Кружкам давались инструкции, чтобы они посылали в парламент петиции об отмене гражданского равноправия евреев ввиду опасности, грозящей стране от еврейского засилья. По поводу этих петиций антисемитские депутаты произносили зажигательные речи в парламенте и в народных собраниях. Говорилось об «ожидовлении» Венгрии и в особенности ее столицы Будапешта, которую в шутку называли «Judapest», «еврейской чумой». (В период 1880-1900 гг. еврейское население Будапешта выросло из 70 000 до 168 000.) В парламенте эта агитация успеха не имела. Либеральное министерство Коломана Тиссы и большинство палаты отвергали реакционные домогательства антисемитов. Тогда борьба была вынесена на улицу. Венгерские антисемиты, заимствовавшие свою теорию от немцев, были не прочь присоединить к ней русскую практику, как она проявилась в погромах 1881 года. Они попытались связать свою агитацию с «наплывом» еврейских эмигрантов из России. Прибытие в Венгрию небольших групп беженцев из южнорусских губерний дало повод администрации некоторых комитатов поднять вопрос о запрещении дальнейшей иммиграции. При обсуждении вопроса в сейме депутат Оноди совершил словесный разгром еврейства всего мира, требуя освобождения трехсот миллионов христиан от «ига восьми миллионов евреев». Но парламент в согласии с правительством решил, что нельзя отгонять от границ Венгрии преследуемых, ищущих временного приюта (1882). Антисемиты обратились к литературной пропаганде, выпуская брошюры с призывами к насилиям против евреев, но правительство конфисковало наиболее опасные прокламации. Это вызвало негодующую речь Истоци в сейме: оратор прямо заявил, что эмансипация евреев является позором Западной Европы и что только в России понимают, как следует решить еврейский вопрос. Чтобы увлечь Венгрию на путь царской России, антисемиты придумали дьявольский план: создать ритуальный процесс и в связи с ним повести энергичную агитацию под лозунгом «евреи убийцы христиан». Так был создан чудовищный Тисса-Эсларский процесс, волновавший Венгрию в течение двух лет.

1 апреля 1882 года в селении Тисса-Эслар (Tisza-Eszlar), по соседству с поместьем лидера антисемитов Оноди, исчезла 14-летняя христианская служанка Эстер Солимоси, посланная своей хозяйкой за покупками. Поиски пропавшей ни к чему не привели, и в селении, где жило около 200 евреев, тотчас заговорили о ритуальном убийстве. Слухи подкреплялись тем, что пропавшая девушка должна была пройти мимо синагоги, где в тот день находились служитель («шамес») Иосиф Шарф и группа прихожан, собравшихся для назначения нового «шохата» (резника скота) в местной общине. Говорили, что девушку заманили в синагогу, сутки держали в погребе, а потом зарезали и выцедили кровь для употребления в пасхальной «маце». Под влиянием этой легенды местные власти направили следствие в сторону синагоги. Через два месяца после исчезновения девушки был найден в реке разложившийся труп в одежде Эстер Солимоси, с обезображенным до неузнаваемости лицом, но без всяких признаков насильственной смерти, т. е. типичный труп утопленницы.

Если бы было установлено, что это труп Солимоси, то всякое подозрение в ритуальном убийстве отпало бы. Но мать несчастной не признала черт дочери в найденном трупе. Это было невыгодно тем, кто затеял все дело. И вот пошла новая молва: евреи нарочно бросили в реку чужой труп, взятый из больницы и одетый в платье Солимоси, чтобы отвести от себя подозрение. В атмосфере, насыщенной фантастическими слухами, стали пророчествовать и дети. Христианские мальчики, игравшие с шестилетним сыном «шамеса» Иосифа Шарфа, слышали от него, будто его отец зарезал девушку. Призванный на допрос ребенок сказал, что слышал это от своего старшего брата, 14-летнего Морица. На допросе у судебного следователя Мориц Шарф заявил, что он знает лишь о распространяемых по селу слухах и по их поводу пошутил над маленьким братом. Этому правдивому объяснению не поверили, мальчик вместе с отцом и матерью были арестованы и посажены в одиночное заключение. В тюрьме под влиянием изоляции и психических внушений со стороны допрашивавших у мальчика разыгралась фантазия, и он дал следователю показания, от которых потом, слишком поздно, отрекся: он будто бы видел через замочную скважину в дверях синагоги, как там резали девушку его отец и трое приезжих «шохатов» и выпускали кровь в сосуд. На этом основании были арестованы трое оговоренных и несколько прихожан синагоги, так что вместе с прежними под арестом находилось 15 человек. Юного Морица перевели в соседний уездный город Ниредиаза, поместили в доме местного начальника полиции и сулили ему всякие блага в случае, если он согласится принять крещение. От богатых христиан получались значительные суммы денег и подарки для еврейского мальчика, оказавшего столь ценную услугу врагам своего народа.

Следствие затягивалось, а между тем в стране велась бешеная антисемитская агитация. В течение всего лета 1882 года газеты не переставали говорить о страшной драме в Тисса-Эсларе. В своей прессе и на публичных собраниях антисемиты говорили так, что народ не мог откликнуться на это иначе, как погромами. Началось с нападений на евреев в небольших городах, но потом дело дошло до настоящих погромов по рекомендованному Истоци русскому образцу. В старом центре венгерского еврейства, Пресбурге, возбужденная антисемитами толпа бушевала два дня (28 и 29 сентября 1882 г.). С криками: «Да здравствуют Истоци, Оноди, Симони!» толпа двигалась по улицам, разбивала окна в еврейских домах и магазинах, местами врывалась внутрь и грабила имущество. Полиция не могла справиться с буянами, и только подоспевшие войска водворили порядок. Погромы повторились и в некоторых местностях пресбургского комитата. Правительство объявило весь комитат на военном положении и грозило суровыми карами погромщикам и их подстрекателям. Антисемиты внесли по этому поводу запрос в парламенте и услышали от министра-президента Тиссы решительный ответ: «Пока я буду на этом посту, я буду защищать личную безопасность не господ разбойников, убийц и поджигателей, а порядочных граждан». Оноди и Симони опять заговорили о «владычестве евреев» и о деле в Тисса-Эсларе, требуя репрессий против «зловредной расы». Но Тисса ответил, что он не намерен воскресить мрачные предания эпохи абсолютизма. Через несколько месяцев антисемиты снова попытались воздействовать на парламент. От имени христианских жителей округа, где находилось селение Тисса-Эслар, поступила петиция о лишении евреев гражданских прав. В заседании парламента (январь 1883) петицию поддерживали Истоци и его друзья, кричавшие о «завоевании Венгрии евреями». Им горячо возражал венгерский писатель Мориц Иокай, напомнивший, что в 1848 году он сам вместе с еврейскими патриотами завоевывал независимость для Венгрии. Тисса снова высказался против реакционной попытки антисемитов, и петиция их была отвергнута. Следствием этого было то, что «Партия венгерской независимости» исключила из своей среды депутатов-антисемитов, поддерживавших петицию. Тогда антисемиты, сидевшие на левых скамьях сейма, переместились вправо и образовали свою собственную фракцию, которая все более сближалась со своими естественными союзниками, клерикалами.

Не сбылись и надежды, возлагавшиеся антисемитами на исход Тисса-Эсларского дела. Явно тенденциозное предварительное следствие, веденное местными властями в «ритуальном» направлении, не было одобрено прокурором судебного округа, взглянувшим на дело беспристрастно. Следствие возобновилось, и дело затянулось до лета 1883 года. Оно разбиралось в окружном суде в Ниредиаза (Nyiregyhasa) в течение шести недель (19 июня — 3 августа). На суде раскрылись все пороки первоначального следствия. Главный свидетель обвинения, точнее, жертва обвинителей, мальчик Мориц Шарф, свидетельствовавший против родного отца и на суде, так запутался во внушенных ему показаниях, что они потеряли всякое значение для судей; судебный осмотр синагоги выяснил, что сквозь замочную скважину в дверях свидетель не мог видеть всего того, о чем рассказывал. Эксперты доказали, что найденный в реке труп соответствует возрасту Эстер Солимоси. Защиту подсудимых вели лучшие адвокаты Венгрии, христиане и евреи: Карл Этвеш, Фридман, Гейман и другие. Наиболее убедительную речь против ритуального обвинения произнес государственный прокурор, который охарактеризовал весь процесс как организованное «нападение на евреев». Речь частного обвинителя, антисемита Салая, дышала злобным церковным фанатизмом: он требовал мести евреям во имя Христа, «некогда распятого иудеями и ныне распинаемого в символе ритуальных убийств». «Невинно пролитая христианская кровь, — воскликнул он, — привлекла внимание Распятого, и Он повелел сыну свидетельствовать против родного отца». Один из защитников сказал по этому поводу: «Привидения мрачных веков ворвались в круг идей XIX века. Перед нами воскресают страшные призраки религиозного фанатизма: Варфоломеевская ночь и процессы ведьм». В своей блестящей речи Этвеш сказал, что ритуальное обвинение позорит обвинителей, а не обвиняемых. Предварительное следствие, которое велось под давлением антисемитов, он назвал «позором венгерского судопроизводства», ибо «дрессировать ребенка в роли свидетеля против родного отца — это самое возмутительное злоупотребление, какое только может быть совершено под покровом формального следственного производства». Защитник указал, что антисемитизм в Венгрии не местного происхождения: «Он привезен к нам из чужих стран — из Германии и России». Суд вынес оправдательный приговор всем 15 подсудимым. Юный Мориц Шарф, освобожденный из антисемитского плена и возвращенный в родительский дом, отрезвился и с чувством глубокого раскаяния рассказал о физическом и душевном давлении, под которым он давал внушенные ему показания.

Взбешенные провалом своего адского плана, антисемиты метались в разные стороны, обвиняли суд в подкупленное™ еврейскими деньгами, грозили народным самосудом и местами пытались устроить погромы. Из малых городов и сел. где полиция была бессильна против буйной толпы, евреи убегали в соседние большие города, под защиту войск. Но центральное правительство скоро положило конец этой смуте. Тисса разослал по всем городам циркуляр с требованием подавлять в зародыше всякую погромную попытку. Против антисемитизма выступили в своих посланиях и высшие иерархи венгерской церкви — католической и реформатской. Сам император и король Венгрии Франц-Иосиф высказался с резким осуждением об эксцессах венгерских антисемитов. Мало-помалу кошмар кровавого навета и паника погромов рассеялись, и евреи вздохнули свободнее.

Боевой антисемитизм как будто исчерпал себя в Тисса-Эсларском деле, в двухлетних напряженных усилиях вызвать крестовый поход против венгерских евреев. С середины 80-х годов он идет на убыль. В 1884 г., когда угар еще не прошел, антисемитам удалось провести на выборах в сейм 17 своих депутатов; но с каждыми новыми выборами число их сокращалось, да и прежний задор реже проявлялся. Либеральная «Партия независимости», наиболее влиятельная в парламенте, крепко стояла за неприкосновенность гражданского равенства, но она помнила также условие, под которым некогда дано было евреям равноправие, и требовала от них полной мадьяризации. В своем манифесте во время выборов 1884 г. партия, помогшая евреям выпутаться из сетей тисса-эсларского заговора, требовала компенсации: отречения евреев от своих национальных особенностей; она настаивала, как прежде, на коренных религиозных реформах в иудаизме. Слабые элементы еврейства поддавались этим требованиям; чувства страха, с одной стороны, и рабской благодарности, с другой, гнали многих до пределов крайней ассимиляции. Быстро шла официальная приписка к мадьярской нации: десятки тысяч ранее говоривших по-немецки оказывались в статистике мадьярами по языку. Мадьяры в Венгрии следовали тактике поляков в Галиции: они ценили евреев, поскольку те помогали им быть державной нацией. Разница была только в том, что в хасидской Галиции ассимиляция коснулась лишь верхов общества, а в Венгрии она проникла глубже.

В первой половине 90-х годов венгерским либералам и независимым удалось завершить акт эмансипации евреев узаконением равноправности иудейской религии. В 1893 г. правительство Векерле внесло в парламент законопроект, по которому иудейская религия признается равноправною с католическим и православным исповеданиями в смысле свободы перехода из одного исповедания в другое, вследствие чего браки между христианами и евреями признаются законными, по какому бы обряду они ни совершались. Против этого законопроекта долго и упорно боролась консервативно-клерикальная партия, отстаивавшая последние привилегии господствующего католицизма. В обществе и парламенте велась усиленная агитация. Собрание католических епископов в Будапеште обратилось с петициями к папе Льву XIII, императору Францу-Иосифу и венгерскому правительству, доказывая несовместимость законопроекта с достоинством господствующей церкви и ее учением о таинстве брака. Клерикальные газеты грозили взрывом народного негодования против евреев, если «безбожный» проект станет законом. Все это, в связи с интригами Ватикана при венском дворе, тормозило прохождение через парламент законопроекта о вероисповедном равенстве. Когда же он наконец был поставлен на голосование и принят почти единогласно палатою депутатов, ему воспротивилась палата магнатов, цитадель консерваторов. Сделав уступку либеральному правительству принятием проекта в части, касающейся смешанных браков, верхняя палата отвергла ту часть, которая допускала свободу обращения христиан в иудейство. За вторичным одобрением законопроекта в палате депутатов последовал вторичный отрицательный вотум магнатов. Это повело к министерскому кризису и новой затяжке дела. Только после двухлетней борьбы палата магнатов, в которую правительство ввело новых членов, уступила и приняла законопроект полностью (1895). Моральное значение этой победы идеи равенства было очень велико для евреев; на практике же значение нового закона сводилось к свободе пропаганды иудейской религии среди иноверцев, которою евреи, чуждые прозелитизма и не имевшие своих миссионеров, публично не пользовались. Закон имел значение для смешанных еврейско-христианских семей, давая их членам свободу выбора религии и не создавая невольных, фиктивных христиан. Это сокращало религиозную ассимиляцию, но не национальную, которая признавалась обязательною в тех самых либеральных кругах, откуда вышла инициатива закона о вероисповедном равенстве. До идеи национального равенства тогда еще не додумались.

§ 11 Внутренняя жизнь и литература

Насколько внутренняя жизнь германских евреев той эпохи отличалась однообразием, настолько же пестра и полна контрастов была жизнь различных групп еврейства в Австро-Венгрии. Близки к германскому культурному типу были евреи только в немецкой Австрии, отчасти также в Богемии и Моравии; еврейские же массы Галиции и Венгрии представляют собою совершенно особые духовнокультурные типы.

В Вене и немецкой Австрии утихла уже борьба между старой и новой культурой, и в жизни еврейских общин воцарилась та унылая тишина, какая наблюдается в семьях, покинутых молодыми членами. Еврейская молодежь уходила в окружающую национальную среду, с которой сближалась в общей государственной школе. В Австрии, как в Германии (выше, § 6), процент евреев с высшим образованием был гораздо больше процентного отношения еврейского населения к христианскому. Составляя в среднем 5 процентов населения, евреи давали от 15 до 20 процентов всех учащихся в средних и высших школах. Вызываемое культурной ассимиляцией отчуждение от еврейства выражалось, однако, сравнительно редко в форме крещения. В описываемую эпоху число «выступлений из еврейства» доходило в среднем до 900 человек ежегодно (в Вене число ушедших было пропорционально больше), но и тут не все принимали крещение: пятая часть выступивших из общин оставалась безысповедной (Confessionslos).

В еврейских религиозных общинах (Kultusgemeinden) немецкой Австрии жизнь становилась бесцветнее по мере того, как религиозный элемент под общим влиянием века слабел, а национальное движение еще не успело распространиться в обществе. Слабые попытки оживления появились впервые в середине 80-х годов. Среди лучших представителей еврейского общества в Вене созрела мысль о необходимости создать организацию, которая, с одной стороны, выступала бы против антисемитизма извне, а с другой — боролась бы с ростом «внутреннего антисемитизма», отчуждения еврейской молодежи от своего народа, его идеалов и исторических традиций. Галицийский депутат рейхсрата Иосиф Блох был одним из главных инициаторов в этом деле. В мае 1885 г. группа инициаторов выпустила воззвание, в котором характерно было уже одно обращение: «соплеменники» (Stammesgenossen) вместо «единоверцы» (Glaubensgenossen). Тревога за будущее слышится в первых словах воззвания: «Кто еврейским умом и сердцем следит за тем, как в наши дни живут евреи в Австрии и как воспитывается наша молодежь, не может не прийти к печальному заключению, что нужна быстрая и целесообразная помощь, если мы не хотим, чтобы тысячелетняя история нашего племени превратилась в мертвую быль, чтобы религиознонравственное воспитание юношества и племенное самосознание нашего поколения были разрушены... Наша современная молодежь из всех отраслей человеческого знания менее всего знакома с историей и литературой своего народа; она ничего так не стыдится, как принадлежности к еврейству... древнейшему культурному народу, гуманнейшему из всех народов древности, пионеру в борьбе человечества за культуру, равенство и свободу». Авторам воззвания приходится возражать трусливым опекунам еврейской общины, боявшимся организованной самопомощи: «Кто опасается, что подобным объединением сил будет вызвано усиление антисемитизма, тому мы указываем на результат почти десятилетней нашей бездеятельности».

Через год, в апреле 1886 г., состоялось учредительное собрание новой политически-культурной организации, получившей название «Австро-еврейская уния» (Oesterreichisch-israelitische Union). Первый пункт устава «Унии» определяет его цель: «Поднять среди австрийских евреев интерес к еврейскому знанию и к современному положению еврейства, рассеивать распространенные против евреев предрассудки, бороться со всеми попытками усилить религиозную и расовую вражду к ним». До некоторой степени удалось «Унии» оживить еврейскую общественность: усилилось участие евреев в парламентских и коммунальных выборах, принимались меры к улучшению начальной «религиозной школы», была учреждена в Вене еврейская теологическая семинария для подготовки раввинов. В 1895 г. «Уния» сделала смелую попытку создать центральный орган объединенных еврейских общин всей Австрии, но правительство испугалось призрака новой национальной организации и не утвердило ее устава. Пришлось переделать устав и низвести союз общин до степени религиозно-благотворительного органа объединенных «Культус-гемейнден». Сама же «Уния» с течением времени утратила свою реформаторскую энергию. Она остановилась на полпути между ассимиляцией и национальным направлением, между признанием еврейской нации в прошлом и причислением себя к ней, как живому организму, в настоящем. Она осталась полуассимиляторской «израэлитской» организацией.

Австрия еще имела и свой «Еврейский альянс» (Israelitische Allianz), сначала отделение парижского «Всемирного альянса», а потом (с 1873 года) автономную организацию. Задача ее состояла в «помощи братьям с Востока», что для Вены означало помощь еврейским эмигрантам из России и Румынии, убегавшим от преследований через австрийскую границу. «Альянс» помогал эмигрантам деньгами и руководством для дальнейшего переселения в Америку. Культурная деятельность его развилась в 80-х годах в восточных провинциях самой Австрии, в Галиции и Буковине, где насаждались профессиональные и общеобразовательные школы для евреев на средства барона Гирша, миллионный фонд которого поступил в распоряжение венского «Альянса».

Чисто политическая борьба с антисемитизмом сосредоточилась в венской еврейской прессе. Антисемиты причисляли к «еврейской прессе» все либеральные немецкие газеты с влиятельною «Neue freie Presse» во главе, где в числе редакторов и сотрудников было немало евреев; но эти газеты боролись с антисемитизмом только как с антилиберальным движением, и ассимилированные еврейские сотрудники менее всего думали при этом о своей «бывшей нации». Действительным борцом за еврейские интересы был еженедельный орган депутата Иосифа Блоха «Oesterreichische Wochenschrift», издававшийся с октября 1884 года в Вене. Редактор его, уроженец Галиции, энергично защищавший честь еврейства с парламентской трибуны, и такие ученые сотрудники, как Гидеман и Давид Кауфман, гарантировали этот журнал от крайностей ассимиляции и делали его выразителем взглядов здоровой части австрийского еврейства. Единственный журнал национального направления на древнееврейском языке «Гашахар» прекратился со смертью его редактора, Переца Смоленского, в 1885 году. В последние годы этот журнал стал органом палестинофилов. Из основанного Смоленским в Вене национального студенческого союза «Кадима» вышел юный публицист Натан Бирнбаум, который издавал с 1885 г. журнал «Selbstemanzipation», предтечу сионистской прессы (дальше, § 33).

В области научной литературы еще продолжалась работа, начатая в предыдущую эпоху. Старый А. Г. Вейс кончал свой капитальный труд по истории раввинизма (тома 3-5 «Dor dor wèdorschow» появились в 1883-1891 гг.). Гидеман под вой антисемитских шакалов дополнял свою «Историю еврейской средневековой культуры» (том II, § 43). Другой ученик Греца, преподаватель раввинской семинарии в Будапеште Давид Кауфман, успешно работал по части истории еврейской философии и специально по истории евреев в Австрии («Geschichte der Attributenlehre in der jüdischen Religionsphilosophie», 1877; «Die letzte Vertreibung der Juden aus Wien», 1887; «Samson Wertheimer», 1888, и много статей в периодических изданиях). То были эпигоны прежнего научного ренессанса. Новые творческие силы не показывались ни в науке, ни в других отраслях еврейской литературы, так как большинство способнейших умов уходило в немецкую литературу и терялось там в общей массе.

Два полюса культуры по-прежнему сохранились в Галиции: на одном ассимилированная на немецкий или польский лад интеллигенция, а на другом — неподвижная хасидская масса, заснувшая в грезах XVIII века. Давно уже исчерпались творческие силы раввинизма и хасидизма, но сила инерции была еще достаточно велика, чтобы тормозить всякое живое культурное движение. Группа онемеченных интеллигентов во Львове и Кракове, объединенная в союзе «Шомер Израиль», продолжала свою малоуспешную борьбу с обскурантами из раввинско-хасидского союза «Махзике гадат» (том II, § 42); борьба велась в общинах, за влияние в общинном управлении, где господствовало ортодоксальное большинство. Но и в лагере ассимиляторов совершался раскол между сторонниками германизации и полонизации. Против союза «Шомер Израиль» с его немецким органом «Der Israelit» во Львове действовал возникший в начале 80-х годов полонофильский союз «Агудат-ахим», или «Przymierze braci» («Братский союз»), издававший в Кракове журнал на польском языке «Ojczyzna» («Отечество»). Опираясь на растущую политическую силу поляков в Галиции, эти пропагандисты полонизма имели большой успех и постепенно оттесняли германофилов на задний план. Политическому давлению польских хозяев края должны были уступить и ортодоксы: экономически зависимые от панов в сельском хозяйстве, промышленности и торговле, они подавали свои голоса на рейхсратских, сеймовых и коммунальных выборах за кандидатов польских партий, преимущественно консервативных. В награду за это поляки пропускали в рейхсрат и в галицийский сейм некоторых еврейских депутатов, строго связанных дисциплиною польских фракций. Так попал в рейхсрат в 1880 году глава самых фанатических ортодоксов, краковский раввин Симон Шрейбер, сын венгерского раввина и гонителя просвещения Моисея Софера. Этот обскурант числился в польской парламентской фракции и голосовал заодно с ее членами, часто не зная, за что голосует, ибо плохо разбирался в парламентских дебатах. Обыкновенно же поляки проводили в рейхсрат и в галицийский ландтаг угодных им «поляков Моисеева закона» из интеллигенции (депутат рейхсрата Эмиль Бык и др.).

Между ортодоксами и ассимиляторами, одинаково непригодными для роста живой национальной культуры, стояли эпигоны «Гаскалы», любители просвещения и хранители культа древнего национального языка, духовно связанные с литературным ренессансом в России. В произведениях галицийских гебраистов отражались идеи и чаяния переходного поколения, стоявшего на границе старой и новой культуры. Любимым жанром литературы здесь был социальный роман, изображающий борьбу идей. Таким «идейным» романистом был Рувим Б pay дес, который волновал умы галицийско-русских «маскилим» своим большим романом «Религия и жизнь» («Ha’dat we’hachaim», 1876-1885). Здесь изображена душевная драма молодого талмудиста, проникшегося новыми идеями и проповедующего реформу иудаизма: облегчение бремени обрядов, очищение религиозных понятий от хасидской мистики и народного суеверия. Другой социальный роман Браудеса «Две крайности» («Schte ha’kzawot», 1888) касается больного места еврейской жизни в Галиции — ненормальной культурной полярности общества и слабости промежуточного течения между мертвым застоем старины и устремлением нового поколения в пропасть национального небытия. Старый быт юмористически изображался в повестях М. Д. Брандштетера, где выступала жизнь типичного галицийского местечка с его раввинами, цадиками, хасидской массой, богачами и бедняками, фанатиками и искателями света, юдофобами и юдофилами («Mordechaj Kisowicz», «Niflaot meir Zydyczow», «Zorer hajehudim migrilew» и др.). Юмористические эскизы Натана Самуэли из Львова, писавшего на немецком и еврейском языках («Kulturbilder», 1885; «Min ha’chaim», 1891, и др.), также освещали быт еврейской Галиции в его проявлениях, наиболее чуждых современности. Еврейский быт в Галиции пытался рисовать и немецкий писатель Захер-Мазох («Judengeschichten», 1878-1882, и др.), но его наивные идиллические описания отражают в себе только представления сторонних наблюдателей, не понимающих существа своеобразного чуждого быта. Любимая тема его рассказов — любовь между благородным христианином и еврейской красавицей из фанатически-хасидской среды.

В области еврейской науки Галиция в ту эпоху не создала ничего, что было бы достойно родины Рапопорта и Крохмаля. Львовский ученый Соломон Бубер издавал древние «мидрашим» по рукописным вариантам с критическим сличением текстов («Midrasch Tanchuma», и др.). Мелкие научные публицистические и беллетристические произведения печатались в краковском ежегоднике «Ozar ha’safrut» (изд. Гребера, 1887-1896) и других повременных изданиях.

В Венгрии продолжался раскол в общинах между ортодоксами и «неологами». Ортодоксальные общины не признавали своими раввинами тех, которые получали это звание в будапештской раввинской семинарии (Landesrabinersçhule), где преподавание велось в современном научном духе, и продолжали выбирать себе духовных пастырей из питомцев талмудических школ. С будапештской семинарией связаны имена двух ученых, которые продолжали в Венгрии работу немецко-еврейской научной школы: упомянутый выше Давид Кауфман и Вильгельм Бахер. Бахер, тоже питомец Бреславской теологической семинарии, был в течение 36 лет (1877-1913) учителем и затем директором будапештского рассадника либеральных раввинов, но главная заслуга его состояла в его научно-литературной деятельности. Его труды по истории талмудической Агады («Die Agada der Tannaiten», «Agada der Amoräer», 1884-1899) являются ценным дополнением к истории Галахи, разработанной венским талмудистом А. Г. Вейсом, хотя Бахер занимался больше систематизацией агадического материала, чем историко-критическим его исследованием. Важное значение имели также исследования Бахера о еврейских грамматиках арабско-испанской эпохи и труды по истории библейской экзегетики. Венгерские ученые писали свои книги по-немецки, и только более популярные их статьи печатались в еврейских периодических изданиях на венгерском языке («Magyar Zsido Szemle» и др.). Литература «Гаскалы» на древнееврейском языке не развилась в Венгрии. Зато здесь рано появилась пресса на еврейско-немецком языке, т. е. на сильно онемеченном идише. В 80-х и 90-х годах в Будапеште выходили несколько еженедельников на этом языке, которые в моменты политического оживления превращались в ежедневные газеты («Jüdische Pester Zeitung», «Allgemeine jüdische Zeitung», «Jüdisches Volksblatt», «Jüdisches Tageblatt»). Они читались в ортодоксальных кругах, где, несмотря на любовь к старым традициям, знание древнего национального языка становилось все более редким явлением, между тем как идиш еще оставался обиходным языком еврейских масс и только в официальной статистике заменялся венгерским языком ради вышеуказанных политических целей.

В середине девяностых годов уроженец Будапешта, венский журналист Теодор Герцль, бросил в еврейское общество новый лозунг, который вскоре нашел бурный отклик не только в Австрии, но и далеко за ее пределами. С 1897 года произойдет перераспределение сил в духовной жизни австрийского еврейства (см. дальше, § 33 и следующие).

ГЛАВА III. ПОГРОМЫ И БЕСПРАВИЕ В РОССИИ

§ 12 Реакция при Александре III

В Западной Европе антисемитская реакция была направлена против данной уже евреям гражданской эмансипации, а в России — против эмансипации, ожидаемой со времени либеральных реформ Александра II. Ожидания оказались напрасными. Как внезапно прервались общие реформы царя, освободившего крестьян от личного рабства, но не желавшего освободить Россию от рабства политического, так же быстро прекратились и частичные улучшения в положении евреев. Уже в 70-х годах ясно обозначались здесь черты контрреформ (том II, § 46). Решительная же победа реакции в момент воцарения Александра III сопровождалась таким взрывом юдофобии, какого еще не знала новая Россия. Наряду с бюрократией, решавшей еврейский вопрос в канцеляриях, его стала решать темная народная масса на улицах; рядом с бесправием становится погром. Одновременно с западным антисемитизмом в его культурной оболочке возродилась русская юдофобия в неприкрытых формах гайдаматчины XVII века и полицейских репрессий времен Николая I.

Социально-экономические причины нового антиеврейского движения в России имели сходство с западными только в одном отношении: и здесь и там недовольство вызывалось быстрым «вторжением» евреев в христианское общество и в привилегированные профессии. Льготы, данные при Александре II еврейскому крупному купечеству, усилили конкуренцию в развившемся тогда российском капитализме: насаждении фабричной промышленности, строительстве железных дорог, учреждении банков и разных акционерных предприятий; льготы же евреям с высшим образованием вызывали конкуренцию их с христианами в области свободных профессий. Развилась юдофобская пресса, поощряемая казенными субсидиями: «Новое время» в Петербурге, «Виленский вестник», «Киевлянин» и «Новороссийский телеграф» в провинции вели яростную юдофобскую пропаганду. «Новое время» пустило в ход крылатое слово: «Жид идет!» — тревожный клич о социальном росте тех, которые еще недавно стояли вне гражданского общества. Эта же газета поместила на своих столбцах перевод памфлета немецкого антисемита Марра о «победе еврейства над германством» (1879) и не преминула указать, что такое же победное шествие Израиля совершается в России.

Столкновению на верхах общества соответствовала борьба интересов в низах. После освобождения крестьян массовый еврей пришел в более близкое соприкосновение с крестьянином, так как между ними уже не стоял прежний властелин деревни, помещик. Те сельские и городские евреи, которые раньше кормились около помещика («пориц») в качестве посредников по сбыту сельских продуктов, имели теперь дело также непосредственно с мужиком-земледельцем, ставшим хозяином своего труда. Скупка сельских продуктов в деревнях и на городских рынках, а также обмен их на городские товары производились в Западной России преимущественно евреями, которые в своей массе все еще были прикреплены к мелкой торговле в замкнутой «черте оседлости». Неизбежные столкновения между производителем-земледельцем и торговым посредником приобретали особенно острый характер, когда сделки между ними совершались в содержавшихся евреями кабаках и крестьянский хлеб обменивался на еврейскую водку — позорное наследие польского панства и русского пьянства. Эта знакомая картина Украины времен Хмельницкого и гайдаматчины только политически изменилась при российском режиме, который почти не коснулся культуры раскрепощенного крестьянина и оставил его коснеть в невежестве, пьянстве и грубости нравов. В низах русского народа, на почве, еще насыщенной вулканическими силами старых страстей и предрассудков, всякая политическая «смута» должна была, как встарь, отозваться грозными подземными колебаниями, предвестниками катастроф. И катастрофа разразилась в момент, когда революционный террор в России завершился цареубийством 1 (13) марта 1881 года.

Тут социально-экономические факторы сошлись с политическими, усилившими официальную юдофобию того времени. Революционное движение, которое могло бы быть успокоено уступкою требованию «правового порядка» или конституции, все более разгоралось. К концу 70-х годов оно, натолкнувшись на полицейский «белый террор», перешло в красный террор. Непрерывные покушения на жизнь Александра II создали в народе крайне тревожное настроение. Участие группы радикальной еврейской молодежи в революционном движении вызывало гнев в правящих кругах: возмущались тем, что одаренная «льготами» еврейская интеллигенция бунтует против правительства. Крепло убеждение, что реформы вообще развращают народ, который после одной уступки со стороны власти требует дальнейших. Колебавшийся между уступками и репрессиями Александр II в последний год своей жизни склонился к «умиротворению», и назначенный им министр-диктатор Лорис-Меликов должен был осуществить это примирение власти с обществом путем «диктатуры сердца». Был намечен суррогат «конституции» в форме привлечения гласных в земстве к участию в законодательных совещаниях. Но посреди этих приготовлений к компромиссу произошла катастрофа 1 марта 1881 года. В группе террористов, подготовивших убийство Александра II, оказалась одна еврейка, Геся Гельфман, игравшая второстепенную роль в деле: она содержала конспиративную квартиру как сожительница одного революционера[9]. В полицейских сферах это заметили и сделали отсюда надлежащий вывод.

На обагренный кровью престол вступил Александр III, неограниченный монарх с ограниченным политическим кругозором. Человек старорусского склада, ревнитель православия и русской народности, он разделял обычные предубеждения своего круга против евреев. Еще будучи наследником, он выдал награду известному авантюристу Лютостанскому, который поднес ему свой гнусный памфлет «Об употреблении евреями христианской крови». Черпая из подобных книг свои сведения о еврейской религии, будущий царь судил об экономической роли евреев по скандальному процессу поставщиков интендантства во время русско-турецкой войны (том II, § 46). Других сведений о еврействе, по-видимому, не имел будущий властелин пяти миллионов евреев. Свое общее политическое воспитание Александр III получил под руководством ярого реакционера К. П. Победоносцева, бывшего профессора Московского университета, ставшего обер-прокурором Святейшего Синода. Преподавая наследнику русского престола государственные науки, бывший профессор гражданского права успел укоренить в его уме начала гражданского бесправия. Победоносцев сумел внушить своему питомцу представление об идеальном церковно-полицейском государстве, где православный русский народ не «развращен» просвещением и политической свободой, боится Бога и царя, чуждается иноверцев и инородцев. Лозунг «Россия для русских» крепко засел в голове Александра III, который потом неуклонно проводил его в своей политике.

Недолго колебался новый царь после катастрофы 1 марта между противоположными советами своих сановников, из которых либеральная группа советовала дать стране умеренную конституцию, а реакционеры настаивали на сохранении строгого самодержавия и прекращении реформ. Победила партия «великого инквизитора», как потом называли Победоносцева. Составленный им царский манифест 29 апреля возвестил народу тоном небесного откровения: «Глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять». Царь призывал всех верных подданных «к искоренению крамолы, к утверждению веры и нравственности». Вместо европейской парламентской конституции царь скоро даровал России конституцию жандармскую: «Положение об усиленной охране» (август 1881). Этим актом предоставлялась администрации в столицах и во многих провинциях почти неограниченная класть: губернаторы и генерал-губернаторы получили право издавать исключительные законы, отменяющие нормальный закон, арестовывать и ссылать в Сибирь всякого гражданина, подозреваемого в «политической неблагонадежности», и вообще распоряжаться судьбою жителей по своему усмотрению. Эта великая хартия вольностей, дарованная полиции против граждан, впоследствии ежегодно возобновлялась особыми царскими указами, которые распространяли право административного произвола на все новые и новые губернии. Полицейская конституция 1881 года действовала непрерывно четверть века, до парламентской конституции 1905 года.

Цареубийство 1 марта толкало на путь реакции не только правительство, но и значительную часть русского общества, напуганного призраком анархизма. Послышался обычный в эпоху смуты возглас: «Ищите еврея!» Все враждебнее к евреям становился тон правых органов русской печати, в особенности газеты «Новое время». Тотчас после события 1 марта газеты этого сорта стали намекать на участие в нем евреев, и вскоре из южных губерний стали доноситься слухи об ожидаемых там «беспорядках». Какое-то зловещее брожение замечалось в низах русского народа, а с верхов чьи-то невидимые руки толкали народную массу на большое преступление. Таинственные эмиссары из Петербурга появлялись в больших городах юга России (Одесса, Елисаветград, Киев) еще в марте и вели с высшими начальниками полиции секретные переговоры относительно возможного «взрыва народного негодования против евреев», причем намекали на нежелательность противодействия народу со стороны полиции. В вагонах и на станциях железных дорог стали попадаться фигуры великорусских торговцев и рабочих («кацапы», как их называли на юге), которые говорили, что есть царский указ, разрешающий бить евреев в дни ближайшей христианской Пасхи. До сих пор не выяснено, какая именно организация вела в народе эту пропаганду погромов и насколько была причастна к делу тайная лига сановников под именем «Священная дружина», образовавшаяся в Петербурге в марте 1881 г. для охраны особы царя и террористической борьбы с «врагами порядка» (в этой лиге, просуществовавшей до осени 1882 г., участвовали, между прочим, Победоносцев и будущий министр Игнатьев); но что погромы были подготовлены и организованы, видно из того, что они почти одновременно вспыхнули во многих местах юга России и везде совершались по одинаковому шаблону, в смысле однообразия действий толпы и бездействия властей.

§ 13 Южнорусские погромы 1881 года

Гроза началась в Елисаветграде, уездном городе Новороссии с 15-тысячным еврейским населением. Еще накануне русской Пасхи местные христиане на улицах и в магазинах говорили, что скоро «будут бить жидов». Евреи встревожились. Полиция приготовилась к охране порядка в первые дни Пасхи, вызвав для этого небольшой отряд войск. Первые дни праздника прошли спокойно, и на четвертый день, 15 апреля, войска были удалены с улиц. В этот-то момент начался погром. Организаторы его подослали в содержимый евреем кабак какого-то пьяного русского мещанина, который стал там буйствовать, а когда хозяин кабака вытолкнул буяна на улицу, поджидавшая там толпа русских мещан и рабочих закричала: «Жиды наших бьют» — и бросилась избивать проходивших евреев. То был условленный сигнал к погрому. Вот как описано это событие в отчете правительственной комиссии, не предназначенном к опубликованию и потому свободном от обычной в таких случаях официальной лжи:

«В ночь с 15 на 16 апреля на окраинах города было сделано нападение на еврейские дома, преимущественно на питейные заведения, причем был убит один еврей. Около 7 часов утра, 16 апреля, беспорядки возобновились, разрастаясь с необычайною силою по всему городу. Приказчики, служители трактиров и гостиниц, мастеровые, кучера, лакеи, казенные денщики, солдаты нестроевой команды, все это примкнуло к движению. Город представлял необычайное зрелище: улицы, покрытые пухом, были завалены изломанною и выброшенною из домов мебелью, дома с разломанными дверьми и окнами, неистовствующая толпа, с криком и свистом разбегающаяся по всем направлениям, беспрепятственно продолжающая свое дело разрушения, и в дополнение к этой картине — полное равнодушие со стороны местных обывателей нееврейского происхождения к совершающемуся разгрому. Призванные для восстановления порядка войска не имели определенной инструкции и при всяком нападении толпы на новый дом не знали, что делать, а выжидали указаний начальства или полиции. При таком отношении войска к делу бушующая толпа не могла не прийти к заключению, что предпринятое ею разрушение есть дело не противозаконное, а разрешаемое правительством... К вечеру беспорядки усилились благодаря прибытию в город целой массы крестьян из близлежащих деревень с целью поживиться еврейским добром». Только 17 апреля, с прибытием нового отряда войск, порядок в городе был восстановлен.

Весть о легко доставшейся «победе» над евреями в Елисаветграде пробудила потенциальную погромную энергию, дремавшую в потомках гайдамаков. Во второй половине апреля произошли погромы во многих селах Елисаветградского уезда и в некоторых других городах и местечках Херсонской губернии. В деревнях большею частью ограничивались разорением содержимых евреями питейных домов, причем крестьяне верили, что исполняют этим какой-то указ. В городе Ананьеве подстрекал к погрому русский мещанин, говоривший в толпе: евреи убили царя, и высшее правительство приказало их бить, но наше начальство скрывает этот приказ. Подстрекателя арестовали, но толпа отбила его у полиции и затем бросилась громить евреев.

Движение разрасталось, инстинкты разнуздывались. Мать городов русских, древний Киев, где евреи на заре русской истории явились носителями культуры вместе с хазарами, сделался ареной разгула диких орд. Здесь погром тщательно подготовлялся тайною организацией, распространявшею в народе слухи, что евреи убили Александра II, что новый царь повелел бить их, что гражданские власти и войска будут в этом помогать народу. Местные власти и сам генерал-губернатор Дрентельн, реакционер-юдофоб, знали о готовящемся погроме и даже о назначенном для того дне — воскресенье, 6 апреля. Полиция предупреждала евреев, чтобы они в ближайшее воскресенье не выходили из домов и не открывали своих лавок. Евреи недоумевали: в резиденции генерал-губернатора, где сосредоточено многочисленное войско, могущее по одному знаку начальства подавить любой беспорядок, велят прятаться мирным гражданам, на которых готовится нападение, не заботясь о предупреждении самого нападения. Совет полиции был, конечно, исполнен, в роковой день с утра евреев на улицах не было; но многочисленным бандам громил не препятствовали собираться на улицах и приступить к своему делу. Погром начался в густо населенной евреями части города, на Подоле. «В 12 часов дня, — рассказывает очевидец, — воздух вдруг огласился диким криком, свистом, гиканьем, ревом и хохотом. Шла громадная масса мальчишек, мастеровых и рабочих. Дело разрушения еврейских домов началось. Полетели стекла, двери, и вскоре после этого стали выбрасывать на улицу из квартир и магазинов решительно все, что попадалось под руку. Толпа бросилась на синагогу и, несмотря на крепкие запоры, мигом разнесла ее. Свитки Торы рвались в клочки, топтались в грязь и уничтожались. Христианское население оградило себя от разрушительных действий босой команды тем, что на всех окнах выставило иконы, на ставнях и на воротах написало кресты. Во время погрома по улицам Подола двигались войска, разъезжали казаки и расхаживали пешие и конные патрули... Войска барабанили, командовали, оцепляли народ и предлагали разойтись, а толпа все ожесточеннее и яростнее нападала». В то время как одни шайки громили на Подоле, другие свирепствовали на центральных улицах. Везде дикая, пьяная толпа совершала свое дело в присутствии войск и полиции, которые лишь в редких случаях отгоняли громил, а большей частью сопровождали их с места на место, составляя для них как бы почетный конвой. Иногда показывался на улицах сам генерал-губернатор Дрентельн в сопровождении губернатора и полицеймейстера; представители власти «увещевали народ», который при них «сохранял гробовую тишину и пятился назад», а по уходе начальства возвращался к прерванному делу. Там, где не было ни войск, ни полиции, погромщики давали полную волю своим зверским инстинктам. В предместье Киева, Демиевку, шайка громил ворвалась ночью, разрушила прежде всего кабаки, напилась водкою и затем подожгла еврейские дома. Под покровом ночи тут творились ужасы: евреев били иногда до смерти или бросали в огонь, а женщин насиловали.

Только 27 апреля власти решили положить конец бандитизму. Где только появлялась шайка буянов, ее немедленно окружали солдаты и казаки и разгоняли прикладами ружей; кое-где приходилось стрелять в озверевшую толпу, среди которой оказалось несколько раненых и убитых. Эта быстрота усмирения на второй день погрома ясно показала, что при желании власти могли прекратить эксцессы еще в первый день и подавить преступное движение в самом зародыше. Благодаря пассивности властей допущено было разрушение около тысячи еврейских квартир и магазинов, с причинением убытка на несколько миллионов рублей, причем было убито и ранено несколько десятков евреев и изнасиловано два десятка женщин. Все это называлось на официальном языке мягко «беспорядками», и обо всех киевских ужасах «Правительственный вестник» напечатал лишь следующую лаконичную телеграмму: «26 апреля в Киеве начались беспорядки, направленные против евреев. Нескольким евреям нанесены побои, лавки и магазины их разграблены. К утру следующего дня беспорядки с помощью войск приостановлены, а из числа буйствующих задержано до 500 человек».

(В дальнейших официальных сообщениях говорилось уже о 1400 арестованных.)

Пример метрополии заразительно подействовал на всю киевскую сатрапию. Жертвою погромной эпидемии в ближайшие дни сделались около 50 деревень и несколько местечек Киевской губернии и Волыни (Смела и др.). В городах к местному украинскому населению присоединялся пришлый великорусский элемент, «кацапы». Великорусские рабочие и «босяки» часто являлись зачинщиками погрома, а по окончании его бесследно исчезали. Такая банда хулиганов прибыла по железной дороге вБердичев,нов этом большом еврейском центре ее встретила на вокзале еврейская стража, вооруженная дубинами, и не допустила гастролеров высадиться из вагонов, так что им пришлось уехать назад. Этот редкий случай самозащиты был возможен лишь благодаря снисходительности местного полицеймейстера, который за это получил от евреев крупную взятку. Подобные попытки самообороны в других местах либо не допускались полицией, либо приводили к еще худшим последствиям. Так в городе Конотопе (Черниговской губ.) оборона со стороны евреев заставила толпу громил перейти от грабежа к убийствам. В деревнях темные крестьяне исполняли «обязанность погрома», будучи уверены, что сам царь этого требует. В одной деревне Черниговской губернии сельский старшина стал увещевать собравшихся для погрома крестьян разойтись; крестьяне потребовали от старшины письменного удостоверения, что они не будут отвечать перед высшей властью за неисполнение повинности бить евреев, и такое удостоверение им было выдано. В некоторых деревнях священники с трудом убедили крестьян, что «приказа бить жидов не было».

Завершением весенней погромной кампании был трехдневный погром в столице юга — Одессе (3-5 мая). В этом городе с стотысячным еврейским населением эксцессы толпы приняли бы ужасающие размеры, если бы власти, памятуя репетицию 1871 года (том II, § 46), не решились исполнить свой долг. Одесская полиция разгоняла банды громил. Организованная еврейская самооборона, под руководством студентов местного университета, часто отгоняла разбойников от ворот еврейских домов. Но когда начались аресты в уличной толпе, полиция не отличала обороняющихся от нападающих, и в числе задержанных 800 человек оказалось 150 евреев, обвиненных в хранении «оружия», которое состояло большею частью из дубинок и железных палок (револьверы оказались у немногих). Всех арестованных вывели в море на трех баржах и в этой плавучей тюрьме продержали несколько дней. Одесский погром, выразившийся в разорении нескольких бедных еврейских кварталов, еще не удовлетворил аппетита одичалой толпы, разгоряченной слухами о киевских «успехах»; чернь грозила новым нападением и даже резней. Паника в городе заставила многих уехать в более спокойные места или эмигрировать за границу.

Громили евреев и в земледельческих колониях Херсонской губернии. В некоторых городах Новороссии погромы сводились часто к простому грабежу. Крестьяне из окрестных деревень ходили в праздничные дни «на погром» или посылали своих детей, часто малолетних, чтобы забирать еврейское добро. Одну деревенскую семилетнюю девочку, бродившую по улицам Мелитополя, спросили, что ей нужно в городе, и получили ответ, что бабушка послала ее из соседней деревни, сказав: «Говорят, в городе будут бить жидов, поди туда и захвати платочек». Погромная энергия первого периода пошла на убыль. С середины мая в «военных действиях» наступил перерыв, длившийся около двух месяцев.

В отношениях центрального правительства к событиям на юге была заметна нерешительность. В Петербурге были очень озабочены вопросом, не является ли это народное движение результатом пропаганды революционеров, которые направляют его сначала против евреев, как преимущественно торгового класса, с тем чтобы скоро обратить возбужденные народные страсти против русского купечества, чиновничества и дворянства. Это опасение нашло свое выражение в программном циркуляре нового министра внутренних дел, графа Николая Игнатьева, от 6 мая 1881 года. Объявляя, что главную задачу правительства составляет ныне «искоренение крамолы», т. е. борьба с революционным движением, министр связывает с этим новое антиеврейское движение в следующей многозначительной фразе: «Движение против евреев, проявившееся в последние дни на юге, представило печальный пример того, как люди, преданные престолу и отечеству, поддаваясь внушениям злонамеренных лиц, разжигающих дурные страсти в народной массе, впадают в своеволие и самоуправство и действуют, сами того не понимая, согласно замыслам крамольников». Тут намекалось на распространение ложного царского указа, призывающего бить евреев, который подействовал на «преданных престолу людей», но, вероятно, был сфабрикован «согласно замыслам крамольников».

Через пять дней после издания двусмысленного циркуляра хитрого дипломата Игнатьева депутация от еврейской общины в Петербурге представилась Александру III в Гатчинском дворце, где он прятался от террористов. Депутация хотела услышать от самого царя слово осуждения погромам и затем опубликовать его для успокоения взволнованного еврейского населения, с одной стороны, и для опровержения опасной лжи о погромном царском указе — с другой. Но и от царя они услышали тот же двусмысленный ответ или, точнее, — два ответа: официальный и неофициальный. Барон Гораций Гинцбург, стоявший во главе депутации, выразил «беспредельную благодарность за меры, принятые к ограждению еврейского населения в настоящее тяжелое время», и добавил: «Еще одно царское слово — и смута исчезнет». На неправду о «принятых мерах» Александр III официально ответил, что перед ним равны все подданные, и высказал уверенность, «что в преступных беспорядках на юге России евреи служат только предлогом и что это — дело рук анархистов». Эта успокоительная часть ответа была опубликована в газетах, но в Петербурге знали и вторую часть ответа, в которой царь сказал, что источник вражды к евреям кроется в экономическом «господстве» их и «эксплуатации» ими коренного русского населения. На робкие возражения одного члена депутации (адвоката Пассовера), пытавшегося изобразить бедственное положение евреев, царь ответил: «Изложите все это в особой записке». Записка впоследствии была составлена, но не подана, ибо спустя несколько месяцев взгляд правительства на еврейский вопрос изменился к худшему: Игнатьев решительно выдвинул теорию «эксплуатации» для оправдания погромов и репрессий, и ему удалось затормозить подачу царю записки в защиту евреев.

Действительность скоро показала, как далеки были царь и его правительство от сочувствия жертвам погромов. Всем бросалось в глаза, что правительство, обыкновенно ассигнующее помощь населению городов, подвергшихся стихийным бедствиям, не оказало ни малейшего денежного пособия пострадавшему от погромов еврейскому населению. Даже самим евреям не разрешили открыть в Петербурге публичный сбор в пользу разгромленных. Одесский генерал-губернатор отказался принять от еврейских капиталистов крупное

пожертвование для несчастных. Местные власти по-своему поддержали антиеврейское движение. Тотчас после уличных погромов начались погромы административные. Полиция города Киева еще в мае энергично приступила к выслеживанию евреев, «незаконно» там проживающих, и тысячами изгоняла их из города. Массовые выселения производились и в Москве, Орле и других пунктах вне «черты оседлости». Такие же наглядные уроки юдофобии давал народу и русский суд. За открытый разбой судьи обыкновенно назначали ничтожные наказания (три месяца ареста и т. п.), как за уличный скандал или «нарушение общественной тишины», причем наказанию подверглись также евреи, решившиеся на самооборону (в Одессе). В Киеве же при разборе в военно-окружном суде дела о местном погроме прокурор, известный реакционер Стрельников (вскоре убитый революционерами), произнес обвинительную речь не столько против погромщиков, сколько против пострадавших. Он доказывал, что эксцессы вызваны «эксплуатацией» со стороны евреев, захвативших главные экономические позиции в крае, и в этом смысле задавал свидетелям-евреям коварные вопросы. Когда один из свидетелей возразил, что обострение экономической борьбы вызывается искусственною скученностью евреев в «черте оседлости», прокурор воскликнул: «Если для евреев закрыта восточная граница, то ведь для них открыта западная граница; почему же они ею не пользуются?»

Из всех этих фактов руководители погромного движения сделали надлежащий вывод: они решили, что пора кончить антракт в прерванном уличном спектакле. В первых числах июля началась вторая, летняя серия погромов. Очагом нового пожара был город с казацкими традициями — Переяслав (Полтавской губернии), куда после весеннего погрома в Киеве прибыло много беженцев из этого города. Увеличение еврейского населения Переяслава не понравилось местным христианам, и они составили в мещанской управе приговор о выселении пришельцев. Для поощрения исхода был устроен двухдневный погром (30 июня и 1 июля), а затем последовали переговоры: образовался комитет, состоявший из представителей администрации, четырех христиан и трех евреев. Этому комитету мещане предъявили следующие условия перемирия с евреями: чтобы еврейские гласные городской думы добровольно отказались от своего звания, как люди «лишенные гражданской чести», чтобы еврейки не наряжались в шелк и бархат и не держали христианской прислуги, чтобы евреям запретили закупать продукты в окрестных деревнях для перепродажи, торговать в воскресные дни и содержать кабаки. На эти требования еврейские члены комитета ответили: «Какая горькая насмешка! Упрекают евреев в отсутствии чести представители тех, которые с дубинами и топорами в руках разбойническими шайками напали на своих мирных соседей, разграбляя их имущество!» В таком тоне составлены были ответы на прочие требования мещан. Такие же побуждения низменной конкуренции вдохновили и устроителей погрома в другом городе Черниговской губернии, Нежине (20-22 июля). Здесь, после напрасных попыток властей остановить буйство, войско принуждено было стрелять в толпу, и оказалось несколько убитых и раненых. Тогда раздался клич: «Христианская кровь проливается; бей жидов!» — и погром возобновился с большей еще яростью; прекратился он только на третий день. Однако несколько таких случаев решительного отпора со стороны войска отрезвили бандитов. К концу июля эпидемия погромов прекратилась. Продолжалась только полоса пожаров во многих городах: лишенные возможности открыто громить, буяны тайно поджигали еврейские дома. Это замечалось особенно в северо-западных губерниях (Литва и Белоруссия), где высшая власть в лице виленского генерал-губернатора Тотлебена с самого начала решительно заявила, что она погромов не допустит.

От весенних и летних погромов 1881 года пострадало свыше ста населенных евреями пунктов, преимущественно на юге России; но от паники, от ужаса ожидания диких насилий страдало еврейское население повсеместно. И, как в давние бедственные моменты, перед гонимым народом встал вопрос об эмиграции. Как будто для сближения конца XIX века с концом XV, на еврейское горе в России откликнулась страна, которая в 1492 г. изгнала евреев из своих пределов: испанское правительство заявило о своей готовности приютить беженцев из России. Католическая Испания протянула руку жертвам новой, православной Испании. Практическая ценность этого предложения тогда же была признана ничтожною, и на очереди встал вопрос: направить ли эмиграционное движение в Соединенные Штаты Северной Америки, куда массу толкала нужда в хлебе и свободе, или в родную Палестину, как приют для оскорбленной души народной? Пока еврейские публицисты спорили о том, куда ехать, сама жизнь указала линию эмиграционного движения: массы беженцев из юга России направлялись через западноевропейские центры в Америку. Движение шло стихийно, без всякой организации, и на первом этапе пути, в пограничном галицийском городе Броды, скопилось к концу лета до десяти тысяч бедных переселенцев, увлеченных слухами, что агенты парижского союза «Alliance Israelite» дают средства на переселение в Америку. Когда делегаты «Альянса» приехали в Броды (октябрь 1881), они увидели страшную картину: по улицам города бродили тысячи измученных нуждою людей с голодными детьми на руках. С раннего утра до поздней ночи делегатов окружала толпа, вопившая о помощи. Матери заграждали им дорогу, бросая под ноги своих младенцев и умоляя избавить их от голодной смерти. Делегаты делали все, что могли, но число беженцев росло, между тем как отправка их в Америку шла крайне медленно[10].

§ 14 Губернские комиссии и погром в Варшаве

Не только погромы и вызванная ими паника гнали евреев из России, но и те легальные удары, которые посыпались на них из щедрой руки графа Игнатьева. Бывший посол в Константинополе, втянувший Россию в турецкую войну, министр Игнатьев перенес приемы бессовестной дипломатии во внутреннюю политику. Он решил, что для успеха нового реакционного курса и для оправдания позорящих Россию эксцессов перед Европой выгоднее свалить всю вину на самих евреев. Старая теория «эксплуатации коренного населения» евреями получила официальную санкцию. Она состояла из двух несогласованных тезисов: 1) евреи, как торговый класс по преимуществу, занимаются непроизводительным трудом и эксплуатируют производительные классы христианского населения, особенно крестьян; 2) евреи, «захватив в свои руки торговлю и промышленность» (тут уже признавался и факт большого участия евреев в ремесленном и фабричном производстве), конкурируют с христианскими городскими сословиями, которые поэтому расправляются со своими соперниками самосудом. В этом духе был составлен в июле 1881 г. отчет графа Кутайсова, командированного царем на юг России для расследования причин «беспорядков». С чувством облегчения сообщил этот сановник, что революционная пропаганда не была причастна к возникновению погромов и лишь кое-где революционеры безуспешно пытались использовать уже возникший антиеврейский погром «для возбуждения антиправительственного движения». Причины погромов, по мнению Кутайсова, кроются в самих евреях, которые вызывают «ненависть народа» тем, что они «захватили в свои руки всю торговлю и промышленность» и «образовали крупную общественную единицу». На юге «евреи на глазах одного поколения обратились из простых факторов в миллионеров, фабрикантов и земельных собственников»; в Одессе лучшие дома и лавки переходят в руки евреев. Однако причину роста погромного движения и этот пристрастный ревизор видит в бездействии полиции и войск при самом возникновении погромов. «Взволнованная масса составила себе странное убеждение: если само начальство не останавливает нападения на евреев, то, следовательно, оно дозволено; отсюда уже пошли толки, что оно разрешено самим царем, а это разрешение народ объяснял тем, что евреи — непосредственные виновники события 1 марта, что они убили царя».

На основании отчета Кутайсова министр Игнатьев представил царю доклад, в котором доказывал ошибочность либеральной политики Александра II в еврейском вопросе. Последние погромы, по его мнению, показали, что евреи воспользовались либеральными реформами только для захвата торговли и промышленности с целью эксплуатации коренного русского населения, которое ответило на это «в прискорбной форме насилий». «Поэтому правительство, подавив энергично (?) бывшие беспорядки и самоуправство, признает справедливым и неотложным принять не менее энергичные меры к устранению нынешних ненормальных условий, существующих между коренными жителями и евреями, для ограждения населения от той вредной деятельности евреев, которая, по местным сведениям, вызвала волнения». Ловкому министру удалось убедить царя, что погромы были только «народным самосудом» над евреями и что правительство должно заменить этот самосуд своим законным судом.

Следствием этого доклада явилось «высочайшее повеление» 22 августа. В нем говорилось о «ненормальном отношении между коренным населением некоторых губерний и евреями» и предписывалось: учредить в губерниях, имеющих значительное еврейское население, особые комиссии из представителей местных сословий и обществ, под председательством губернаторов. Эти комиссии должны выяснить, «какие вообще стороны экономической деятельности евреев имеют вредное влияние на быт коренного населения и какие следовало бы принять меры для ослабления этого влияния». Таким образом, в указе об учреждении комиссий заранее был дан ответ на поставленный вопрос: выяснить «вредное влияние» евреев на экономическую жизнь. То, что еще нужно было доказать, предполагалось уже доказанным, и поручалось только подогнать фактический материал под заключение готового обвинительного акта. Еще ярче выразил эту мысль Игнатьев в своем циркуляре к генерал-губернаторам от 25 августа, где он воспроизвел свой вышеупомянутый доклад царю и твердо установил догму о «вредных для христианского населения последствиях экономической деятельности евреев, их племенной замкнутости и религиозном фанатизме».

Так совершилось невероятное: разоренное, ограбленное еврейское население, которое имело право предъявить иск к не защитившему его правительству, само было предано суду «губернских комиссий». Судьями были агенты правительства, губернаторы (в том числе и виновные в допущении погромов) и представители христианских сословий по выбору тех же губернаторов. В комиссии допускались, только с правом совещательного голоса, по два представителя еврейского общества, которые здесь играли роль подсудимых, ибо им приходилось выслушивать сплошные обвинения против евреев и постоянно оправдываться. Всего таких комиссий было 16: в 15 губерниях «черты оседлости» (без Царства Польского) и в Харьковской губернии. Комиссиям был дан двухмесячный срок для окончания своих работ и представления результатов министерству. В сентябре и октябре 1881 года повсюду происходили заседания этих «губернских комиссий», призванных судить еврейский народ на основании официального обвинительного акта.

Вот как описывает эти заседания хорошо осведомленный современник в официальном меморандуме: «В каждой комиссии первое заседание открывалось чтением министерского циркуляра от 25 августа. Чтение это везде одинаково производило сильное впечатление в двух направлениях: на членов из крестьянского сословия и на членов из евреев. Первые выносили из слышанного убеждение во враждебном настроении правительства к еврейскому населению и в снисходительном отношении его к виновникам беспорядков, вызванных, по заявлению циркуляра, единственно еврейскою эксплуатацией коренного населения. Впечатление министерского циркуляра на членов из евреев было потрясающее. Они увидели в лице своем трехмиллионное еврейское население посаженным на скамью подсудимых, одну часть населения страны преданною суду другой части. И кто же были эти судьи? Не представители, свободно избранные всеми сословиями населения, а агенты самой администрации, должностные лица, более или менее подчиненные губернатору. Самый же суд был негласный, при отсутствии достаточной защиты обвиняемых или, лучше сказать, наперед осужденных. Положение, принятое председательствовавшими губернаторами, речи преобладавших членов-юдофобов, полные нападок, глумлений и утонченных оскорблений, заставляли еврейских членов переносить мучительную нравственную пытку. Голос их в большом числе комиссий был совершенно подавлен и заглушен. Это заставило еврейских членов прибегнуть к письменной защите интересов своих соплеменников, ко внесению записок и особых мнений. Однако эти записки и протесты редко где удостаивались прочтения в заседаниях».

При таких условиях не было ничего удивительного в том, что комиссии составляли свои «приговоры» в духе обвинительного акта, присланного высшею властью. Чиновники упражнялись в невежественных рассуждениях о «духе иудаизма», Талмуде, кагале, национальной обособленности евреев и предлагали искоренить все это путем полицейских репрессий: уничтожить автономию еврейских общин, закрыть все специальные еврейские училища, подвергать контролю правительства все стороны внутренней жизни евреев. Представители русского мещанства и крестьян, из которых иные недавно еще содействовали или, по крайней мере, сочувствовали погромам, доказывали экономическую «вредность» евреев и требовали для них ограничений в городских и сельских промыслах, а также в праве жительства вне городов. Однако пять губернских комиссий высказывали еретическую для того времени мысль о необходимости предоставить евреям право жительства во всей империи с целью разредить слишком густое еврейское население в «черте оседлости». Одновременно с губернскими комиссиями посылали свои отзывы в Петербург и верховные сатрапы «черты оседлости». Киевский генерал-губернатор Дрентельн, который за допущение погрома в своей резиденции сам подлежал бы уголовному суду, строго осудил весь еврейский народ и требовал репрессивных мер для «ограждения христианского населения от столь надменного племени, религией своею отрицающего сближение с христианами»; нужно противопоставить репрессии «умственному превосходству еврея», которое дает ему перевес в борьбе за существование. Дрентельн предлагал «с целью уменьшения возрастающего еврейского населения способствовать выселению евреев из империи». К концу 1881 года отзывы всех губернских комиссий поступили в министерство внутренних дел, при котором был учрежден «Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса» (см. дальше, § 16).

Этому организованному походу юдофобов, которые готовили административные погромы после уличных, еврейское общество не могло противопоставить никакой организованной силы. Еврейская печать на русском языке («Рассвет», «Русский еврей» и «Восход») ревностно исполняла свою задачу борьбы за право, но она не могла влиять на те круги русского общества, где широко разливалась отрава юдофобии со столбцов таких газет, как полуофициальное «Новое время» или славянофильская «Русь». Выражавшая мнение правящих кругов газета «Новое время» в разгар летних погромов поставила гамлетовский вопрос относительно евреев: «Бить или не бить?» (заголовок одной из статей газеты) — и решила, что бить нужно, но что в России, как монархически-консервативной стране, эту функцию должно исполнять не население, а правительство, которое системою репрессий может нанести еврейству более чувствительные удары, чем толпа на улицах. Редактор «Руси» Иван Аксаков нападал на либеральную прессу, выразившую сочувствие разгромленным евреям, и доказывал, что русские люди разрушали еврейские дома под влиянием «справедливого гнева». Смешав в одну кучу доводы средневековой церкви и нового германского антисемитизма, Аксаков утверждал, что иудаизм по природе враждебен «христианской цивилизации», а еврейский народ стремится к «миродержавству посредством силы денег».

Антисемитический червяк из Германии прополз даже в некоторые круги русской радикальной интеллигенции. Среди революционных «народников» на Украине культурный антисемитизм Запада сочетался со старым лозунгом гайдамацких вождей Гонты и Железняка: «Бей пана и жида!» Многим казалось очень выгодным слить социально-классовой антагонизм с национальным, чтобы направить народное движение через «еврея-эксплуататора» на русскую буржуазию, дворян и чиновников. В августе 1881 года появилась прокламация Исполнительного комитета партии «Народная воля» к украинскому народу, которая кончалась призывом: «Восстаньте, рабочие! Отомстите господам, грабьте евреев, убивайте чиновников!» Эта санкция антиеврейских эксцессов со стороны революционеров вызвала протест со стороны более трезвых членов партии, которые отказались распространять позорную прокламацию. Тем не менее многие «народовольцы» еще продолжали оправдывать использование антиеврейского движения для целей социальной революции, а иным оно даже казалось самодовлеющею целью (таковы Тихомиров и Романенко, авторы вышеупомянутой прокламации, которые впоследствии изменили революционной партии и примкнули к самым ярым реакционерам: первый в Москве, в качестве редактора «Московских ведомостей», а второй в Бессарабии в качестве сподвижника Крушевана, вдохновителя кишиневской резни 1903 года).

После июльских погромов казалось, что эта эпидемия затихла и не скоро повторится. И поэтому впечатление полной неожиданности произвела в декабре 1881 г. весть о трехдневном погроме в необыкновенном месте: в столице Царства Польского, Варшаве. В день католического праздника Рождества Христова в переполненном молящимися костеле Святого Креста в центре города вдруг послышался крик: пожар! Публика бросилась к выходам, и в страшной суматохе было задавлено насмерть 29 человек, а много изувечено. Тревога оказалась ложною: никакого пожара в церкви не было, и все подумали, что это была проделка варшавских воров с целью очистить карманы публики во время давки. Но тут же, среди собравшейся у церкви толпы был пущен слух (впоследствии не оправдавшийся), что в костеле поймали двух евреев, виновников тревоги. Мигом откуда-то раздались свистки, послужившие сигналом к погрому. Городская чернь стала бить проходивших по улицам евреев, а затем начался обычный разгром еврейских лавок, трактиров и жилищ на прилегающих к церкви улицах. Шайки грабителей шли под командою известных в городе воров и каких-то неизвестных лиц, которые по временам давали сигналы свистками, направляя толпу на те или другие улицы. На другой день громили евреев по всему городу, кроме улиц, густо ими населенных, где боялись сильного отпора (в некоторых местах евреи защищались и в драке оказались раненые с обеих сторон). Полиция и солдаты арестовывали многих буянов и отправляли их в участок, но разгонять толпу не решались, и погромщики часто делали свое преступное дело на виду у стражей общественной безопасности. По заведенному шаблону власти только на третий день вспомнили, что пора приступить к усмирению, ибо «урок» уже кончен. 27 декабря войска по приказу варшавского генерал-губернатора уже не допускали скопления погромных банд. Это было сделано слишком поздно, после того как в городе было разрушено и разграблено около 4500 еврейских квартир, торговых помещений и молитвенных домов и ранено 24 еврея; убыток простирался до нескольких миллионов рублей. Было арестовано свыше 3000 громил, среди которых оказалось много малолетних.

Громили вообще подонки польского населения, но среди них часто попадались какие-то незнакомцы, говорившие по-русски, которые, может быть, сыграли роль организаторов. Польские патриоты из высшего общества возмущались инсценированием дикого «русского» погрома в Варшаве. В обращенном к народу воззвании они резко протестовали против мерзких сцен, позорящих столицу Польши; то же сделал католический епископ. Характерно, что варшавский генерал-губернатор в дни погрома отказал в ходатайстве собранию польских граждан, просивших о дозволении учредить гражданскую стражу с ручательством восстановить спокойствие в городе за один день. Официальный обряд погрома не допускал, очевидно, ни малейших отступлений; «беспорядки» должны были происходить в определенном порядке, согласно заповеди: «Два дня громи, а на третий прекращай». Кому-то, по-видимому, было нужно, чтобы польская столица повторила опыт Киева и Одессы, чтобы показать Европе, что погром есть не исключительно русское изобретение.

Так закончился страшный 1881 год, родной брат критических годов еврейской истории: 1096,1348,1391,1648,1768. Больше ста лет прошло со времени последней вспышки гайдаматчины, и снова над полями той же Украины пронесся старый клич: «Бить жидов!» От Киева до Крыма пылал пожар новой гайдаматчины, местами вызванный великорусскими поджигателями. Украинец бил еврея, близкого к нему и сталкивавшегося с ним на экономической почве; пришлый великоросс бил еврея далекого, чуждого ему и потому загадочного, героя темных суеверных легенд. В 1881 г. волна варварства поднялась навстречу еврейскому обществу, устремившемуся в короткую эпоху реформ к гражданскому равноправию и требовавшему себе места в государственной жизни России. Это было в тот самый год, когда в соседней Германии бушевал антисемитизм модернизированный. И там и здесь не желали видеть равноправного, свободного еврея на месте униженного, порабощенного. Еврей поднял голову и — и получил первый погромный удар, за которым последуют еще многие.

§ 15 Эмиграция и погром в Балте (1882)

Под впечатлением варшавского погрома и слухов о готовящихся репрессиях встретило еврейское общество наступление 1882 года. Бедствия еврейских масс будили в правительстве не жалость, а ненависть. Вас бьют, следовательно, вы виноваты — такова была логика правящих сфер. Официальный историограф той эпохи сознается, что при подавлении погромов «вынужденная роль защитников евреев от русского населения тяготила правительство». На представленном царю отчете варшавского генерал-губернатора, где говорилось о прекращении антиеврейских «беспорядков» военною силою, Александр III сделал пометку: «Это-то и грустно во всех еврейских беспорядках». Царь печалился не об избиваемых евреях, а только об усмиряемых и усмиряющих русских людях. Министр Игнатьев не скрывал своих намерений. В январе 1882 г. он заявил д-ру Оршанскому (брату известного публициста) и разрешил опубликовать следующее: «Западная граница для евреев (эмигрантов) открыта. Евреи уже широко воспользовались этим правом, и переселение их не было ничем стеснено. Что касается до возбуждаемого вами вопроса о переселении евреев вовнутрь империи, то правительство будет, конечно, избегать всего, что может еще усложнить отношения евреев к коренному населению. А посему, сохраняя ненарушимою черту оседлости евреев, я уже предложил Еврейскому Комитету (при министерстве) указать на те местности, мало населенные и нуждающиеся в колонизации, в коих можно допустить водворение еврейского элемента без вреда для коренного населения». Опубликованный в газетах ответ министра мог только усилить панику. Евреям публично заявили, что государство хочет от них избавиться, что им предоставляется лишь одно «право» — право эмиграции, что на расширение «черты оседлости» надежды нет и что излишек еврейского населения правительство готово направлять в необитаемые степи Средней Азии или тундры Сибири. Осведомленные люди знали и нечто худшее: что в «Еврейском комитете» при министерстве внутренних дел готовится чудовищный проект о сокращении «черты оседлости» путем изгнания евреев из деревень и сосредоточения их в переполненных городах.

Душа народа была переполнена горечью, а кричать, устраивать политические демонстрации было невозможно. Пришлось прибегнуть к старой форме народного протеста: публичному трауру в синагоге. Многие общины сговорились назначить на 18 января всенародный пост с богослужением в синагогах, по чину траурных дней. В Петербурге эта демонстрация вышла особенно внушительною. В назначенный день в главной синагоге собралась еврейская колония столицы. Читались гимны векового мученичества «селихот», а раввин Драбкин произнес речь о переживаемых бедствиях. «Когда проповедник, — пишет очевидец, — прерывающимся голосом нарисовал то положение, в котором ныне находится еврейство, протяжный стон, как будто из одной груди, вырвался внезапно и разлился по синагоге. Плакали все: старики, молодые, длиннополые бедняки, изящные франты, одетые по последней моде, чиновники, доктора, студенты, — о женщинах нечего говорить. Минуты две-три подряд продолжались эти потрясающие стоны, этот вырвавшийся наружу крик общей горести. Раввин не мог продолжать. Он стоял на амвоне, приложив руки к лицу, и плакал как ребенок». Такие же политические демонстрации перед Богом совершались в те дни во многих других городах, причем местами назначался даже трехдневный пост. Везде учащаяся молодежь участвовала в общем трауре, как бы предчувствуя, что ей предстоят еще десятилетия горя и слез.

Политический протест, невозможный в России, раздался в Англии. В один из тех дней, когда русские евреи плакали в синагогах, английские их соплеменники вместе с выдающимися политическими деятелями из христиан устроили «митинг негодования» против ужасов российской юдофобии. Еще раньше, тотчас после варшавского погрома, в газете «Times» появилась серия статей под заглавием «The persecution of the Jews in Russia», где ярко изображались все погромы 1881 года. Статьи произвели огромное впечатление. Раздавались голоса о необходимости дипломатического заступничества за угнетенных и организации материальной помощи жертвам погромов. Русские дипломаты были чрезвычайно смущены этим ростом антирусского настроения в стране, правительство которой (кабинет Гладстона) поддерживало с Россией дружественные отношения. Орган русского министерства иностранных дел «Journal de St. Petersbourg» с раздражением спрашивал, не хотят ли агитаторы-юдофилы «поссорить русское общество с английским», испортить хорошие отношения России с Англией, установившиеся после замены русофобского кабинета Биконсфильда кабинетом Гладстона. Но эта дипломатическая полемика не удержала политических деятелей Англии от осуществления подготовленной демонстрации.

1 февраля (н. ст.) 1882 года состоялся грандиозный митинг в Лондоне, в зале Mansion House (Городской дом), под председательством лорд-мэра. Весь цвет английского общества был представлен здесь: члены обеих палат парламента, епископы, сановные лорды, ученые. Первый оратор собрания, лорд Шефтсбери, указал, что английское общество не требует вмешательства во внутренние дела России, но желает воздействовать на нее «нравственным оружием», во имя принципа «солидарности наций»; нужно апеллировать к царю и просить, «чтобы он стал для евреев в России Киром, а не Антиохом Эпифаном». Епископ Лондонский в своей речи напомнил, что несколькими годами раньше Англия содрогнулась при слухах о насилиях турецких башибузуков над болгарами, которых Россия защищала, и она теперь вправе требовать от христианской России того, что раньше требовалось от мусульманской Турции. Наиболее сильную речь произнес католический кардинал Маннинг. Он напомнил, что русские евреи являются не только объектом случайных погромов, но что они постоянно стонут под гнетом позорного законодательства, говорящего еврею: «Не смей селиться в таком-то городе, тебе нельзя приблизиться на несколько миль к такой-то границе». При громком смехе и возгласах негодования оратор цитировал пресловутый циркуляр Игнатьева о созыве «губернских комиссий», в котором после страшных погромов над евреями министр оплакивает печальное состояние христианского населения южных губерний. Свою речь кардинал Маннинг закончил патетическими словами: «Есть Книга, составляющая общее достояние Израиля и христианских народов. И в этой Книге читаю я, что Израиль — древнейший народ на земле, между тем как русские, австрийцы и англичане суть только народы вчерашнего дня. И живет этот народ силою своего неугасимого духа, своих неизменных традиций, своей непоколебимой веры в Бога и божественные законы, — народ, рассеянный по всему миру, прошедший сквозь огонь и не погибший, поверженный в прах, но не смешавшийся с прахом». После ряда других речей была принята резолюция, в которой говорилось, что собрание, не имея ни права, ни охоты вмешиваться во внутренние дела чужой страны, тем не менее считает долгом высказать свое убеждение, что законы России по отношению к евреям унижают последних в глазах христианского населения и поощряют грубые насилия против них. Собрание постановило передать копию этой резолюции премьер-министру Гладстону и министру иностранных дел Гренвиллю с просьбою довести ее до сведения русского правительства. Было также принято решение собрать денежный фонд для оказания помощи потерпевшим от погромов.

Спустя несколько дней английское правительство откликнулось на резолюцию митинга. В нижней палате Гладстон заявил, что донесения консулов о преследовании евреев в России получены. «Дело это, — говорил премьер, — должно внушать чувства сожаления и отвращения, но оно составляет явление внутренней жизни другого государства и не может стать предметом официальной переписки или расследования со стороны Англии. Возможны разве только дружеские представления при случае; всякие другие действия по вопросу об отношениях русского правительства к евреям скорее повредят, чем помогут еврейскому населению». Такое же заявление было сделано правительством в ответ на запрос в верхней палате. Перспектива «дружественных представлений при случае» со стороны Англии, конечно, не улыбалась русскому правительству, и оно старалось всячески отвратить эту неприятность. В «Правительственном вестнике» появилось сердитое официальное сообщение по поводу «слухов о том, что готовится английское заступничество за евреев». «Всякое заступничество иностранной державы за еврейскую народность, — говорится в этом сообщении, — могло бы только посеять неудовольствие в массе русского населения и неблагоприятно отразиться на положении евреев». Рядом с этой угрозой газета старалась доказать, что меры правительства против погромов «не были слабы», как видно из значительного количества лиц, арестованных полицией после «беспорядков» (3676 на юге и 3151 в Варшаве). Такие заявления со стороны русского правительства заставили кабинет Гладстона воздержаться от «дружественных представлений» в Петербурге в пользу русских евреев. Гладстон отказался даже принять для передачи русскому правительству петицию представителей английского еврейства с бароном Ротшильдом во главе. Граф Игнатьев мог успокоиться: неприятности со стороны английского правительства были устранены, а протесты на митингах его мало смущали. Он продолжал делать то, что возбуждало «чувство отвращения» во всем цивилизованном мире.

Большой «митинг протеста» состоялся в феврале и в Нью-Йорке, куда уже стали прибывать первые беженцы из России. Была принята резолюция протеста против «средневековых гонений, возобновленных в России», с требованием энергичных представлений в Петербурге от имени народа и правительства Соединенных Штатов. Один из ораторов митинга, судья Дэвис, сказал при восторженных кликах публики: «Если, вопреки урокам политической мудрости, положение евреев России не будет улучшено законодательным путем, то у американцев, кроме дружеских увещеваний, есть достаточно долларов, чтобы переселить на свободную американскую территорию и пристроить там все три миллиона граждан, не имеющих пока отечества». Чересчур увлекшийся оратор выразил в этих словах затаенную думу мечтателей русского гетто.

В России тогда возникали многочисленные еврейские кружки, члены которых готовились к переселению в Соединенные Штаты Северной Америки, страну свободы, с надеждою на помощь со стороны еврейских организаций Западной Европы. С того момента, как Игнатьев заявил об открытии для евреев западной границы, столбцы еврейских газет запестрели известиями из сотен городов, особенно юга России, о формирующихся эмигрантских группах: «Наш бедный класс только и живет надеждою на эмиграцию. Эмиграция, Америка — вот девиз наших братьев». Интеллигентные люди мечтали об устройстве еврейских земледельческих колоний в Соединенных Штатах, где некоторые группы эмигрантов в 1881 г. уже успели пристроиться в сельских фермах. Часть молодежи увлеклась идеей колонизации Палестины и развила сильную пропаганду среди масс выходцев из нового Египта. Чувствовалась настоятельная потребность в объединении всех этих рассеянных кружков, в учреждении центрального переселенческого комитета, который регулировал бы стихийное народное движение. Но тут у деятелей не оказалось единодушия. В то время как стоявшая ближе к народу интеллигенция и часть прессы (еженедельник «Рассвет») неустанно требовали организации переселения как важнейшей задачи момента, еврейская олигархия в Петербурге боялась, что ее обвинят в «нелояльности», в недостаточной привязанности к России, если она окажет деятельную поддержку эмиграции. Другие усматривали в поощрении массовой эмиграция как бы уступку правительству Игнатьева, косвенный отказ от борьбы за равноправие в самой России (органом этой группы был «Восход»). К весне 1882 г. вопрос об организации переселения настолько назрел, что пришлось созвать в Петербурге съезд провинциальных деятелей для его обсуждения. Но не успели еще съехаться в столицу делегаты, как на юге опять показалось зловещее зарево: вспыхнул страшный погром в Балте, большой еврейской общине в Подолии, где незадолго до катастрофы образовался переселенческий кружок.

С половины марта в Балте и ее районе носились упорные слухи о готовящихся погромах. Когда евреи заявили о своих опасениях балтскому полицеймейстеру, они получили от него двусмысленный ответ. В городе, где еврейское население втрое превышало христианское, нетрудно было устроить самооборону, но жители знали, что такая организация строго запрещена начальством, и пришлось ограничиться тайным уговором между некоторыми семействами — постоять друг за друга в минуту опасности. На второй день русской Пасхи и седьмой день еврейской, 29 марта, начался жестокий погром, в котором уже открыто участвовали местные власти. О нем сообщаются следующие подробности в неопубликованной записке, составленной на основании специального расследования (в газетах цензура не давала писать всю правду): «В начале погрома сбежавшиеся евреи заставили шайку буянов отступить и укрыться в здании пожарной команды, но с появлением полиции и солдат буйствующие вышли из своего убежища. Вместо того чтобы разогнать эту шайку, полиция и войско стали бить евреев прикладами и саблями. В этот момент кто-то ударил в набат, на колокольный звон стала стекаться городская чернь. Опасаясь, что в этой части города она будет подавлена численностью еврейского населения, толпа направилась через мост на так называемую Турецкую сторону, где живет меньше евреев. Толпу сопровождали полицеймейстер, городской голова и часть солдат местного батальона. Турецкая сторона была разгромлена в течение 3-4 часов, так что к первому часу ночи грабителям уж нечего было там делать. В ночь полиция и военные власти арестовали 24 грабителей и далеко большее число евреев — последних за то, что они осмелились стоять при своих квартирах. На следующее утро христиан освободили, и они усилили собою ряды грабителей, а евреев продержали под арестом два дня... На другой день, 30 марта, с 4-х часов утра стало стекаться в город множество крестьян, вызванных исправником из соседних сел, числом около 5000 человек, вооруженных дрючками. С прибытием крестьян к собору стали стекаться массы местной черни и около 8 часов утра начали давать сигналы к возобновлению погрома. Толпа бросилась на близстоящий склад питей, разбила его, напилась там вдоволь водкой и пошла бить и грабить при содействии вызванных исправником крестьян, а также солдат и полицейских. Тут-то разыгрались те страшные, дикие сцены убийства, насилия и грабежа, описание которых в газетах есть только бледная тень действительности».

Об этих «диких сценах», о которых тогдашняя цензура запрещала печатать, узнали только из позднейших судебных отчетов. Кроме разрушения 1250 домов и магазинов, уничтожения или разграбления имущества и товаров («Все состоятельные люди превратились в нищих, пущено по миру не менее 15 000 человек», — извещал местный раввин), в Балте убивали, увечили людей и насиловали женщин. Было убито и тяжело ранено 40 евреев, легко ранено около 170; случаев изнасилования женщин было больше 20. Погром прекратился лишь на третий день, когда в Балту приехал подольский губернатор. Тотчас обнаружилось, что местные власти были прямо или косвенно причастны к погрому, но губернатор старался выгородить своих подчиненных. Многих арестованных погромщиков скоро выпустили из тюрьмы, так как они грозили в противном случае назвать имена подстрекателей из администрации и представителей русского общества. Балтский погром вызвал только слабое подражание в соседних местах, в некоторых городах Подольской и Херсонской губерний (Летичев, Дубоссары и др.). Вообще весенняя погромная кампания 1882 года охватила небольшой район, но по жестокости превзошла кампанию 1881 года: деяния Балты являлись уже солидным задатком на позднейшие ужасы Кишинева и октябрьских погромов 1905 года.

Под свежим впечатлением балтского погрома заседал в Петербурге от 8 до 27 апреля съезд делегатов еврейских общин, созванный Горацием Гинцбургом с разрешения министра Игнатьева. В состав съезда вошли около 25 делегатов из провинции (между ними известный окулист Макс Мандельштам из Киева и рабби Ицхак-Элханан из Ковны) и 15 нотаблей петербургских (барон Гинцбург, железнодорожный финансист С. Поляков, профессор-физиолог Н. Бакст и др.). Главное место в программе съезда занимал вопрос об эмиграции, но в связи с ним развернулись прения об общем положении народа. Смесь глубокой национальной скорби и гражданского малодушия проявилась на этом маленьком конгрессе. С одной стороны, говорились такие волнующие речи о безвыходном положении евреев, что один из делегатов (Шмерлинг из Могилева) по окончании своей речи упал в обморок и через несколько часов умер. С другой стороны, наиболее влиятельные столичные делегаты трусливо озирались в сторону правительства, опасаясь, как бы не возбудить подозрения в недостатке патриотизма. Некоторые видели в эмиграции непозволительную форму протеста, «бунт», и оставались на этой точке зрения даже после того, как от имени министра внутренних дел было сообщено, что съезд должен обсудить вопрос: как «разредить еврейское население в черте его оседлости, имея в виду, что во внутренние губернии России евреи допущены не будут». Крайний сервилизм проявился в речи финансиста Полякова, который заявил, что работа съезда будет бесплодна, если она не будет вестись «на основании инструкции от правительства». Поляков сообщил съезду, что в беседе с Игнатьевым он выразил свой русский патриотизм в следующей фразе: «Поощрение эмиграции евреев из России является как бы подстрекательством к бунту, ибо для русских граждан эмиграция не существует»; на вопрос же министра, как разредить еврейское население «черты оседлости», Поляков ответил:

«Расселением по России», но министр заявил, что он мог бы дозволить переселение только в Среднюю Азию, в новозавоеванный оазис Ахал-Теке. И услужливый финансист рекомендовал съезду серьезно обсудить предложение Игнатьева. Против этого проекта горячо высказались доктор Мандельштам и некоторые другие делегаты, как против «ссылки в отдаленные места», приравнивающей евреев к преступникам.

После продолжительных дебатов были приняты следующие резолюции: 1) совершенно отвергнуть мысль об устройстве эмиграции, как противоречащую достоинству русского государства (!) и исторически приобретенным евреями правам на их настоящее отечество; 2) указать как на единственное средство урегулирования отношений еврейского населения к коренному на необходимость уничтожения действующего исключительного законодательства о евреях; 3) довести до сведения правительства о явно обнаружившемся во время беспорядков бездействии власти; 4) ходатайствовать о вознаграждении еврейского населения, пострадавшего от погромов вследствие недостаточной полицейской охраны. Вместе с тем съезд решил опровергнуть старое обвинение, вновь повторенное в «губернских комиссиях», будто среди евреев сохранилась еще былая автономная организация кагалов. Декларация съезда гласила: «Нижеподписавшиеся считают своим священным долгом, призывая в свидетели всеведущего Бога, заявить перед лицом всей России, что никакого ни явного, ни тайного кагального управления среди русских евреев не существует, что жизнь евреев совершенно чужда какой-нибудь подобной организации и всех злонамеренно приписываемых такой организации атрибутов». Подписавшие эту торжественную декларацию не сознавали, сколько унизительного отречения от национальных прав кроется в заявлении, что евреи, утратившие свою былую широкую автономию, считали бы сохранение ее в настоящее время чем-то преступным, антигосударственным.

Результат принятых съездом решений выразился в том, что его уполномоченные представлялись разным министрам, в том числе и Победоносцеву, и составили прошение на имя царя, которое даже не было подано. Ибо скоро последовало распоряжение правительства, которое не оставляло никаких сомнений относительно его дальнейшей репрессивной политики в еврейском вопросе.

§ 16. «Временные правила» и легальные погромы

В промежуток времени от варшавского погрома до балтского министерство Игнатьева готовило для евреев систему легальных погромов. Учрежденный при министерстве внутренних дел «центральный комитет» по еврейскому вопросу составил проект в духе «губернских комиссий» и вышеупомянутого доклада Игнатьева (§ 14): так как реформы Александра II и расширение прав евреев привели к «народному протесту» в виде погромов, то необходимо вернуться к старой системе правоограничений. Вместо расширения «черты оседлости» нужно ее сузить путем запрещения евреям селиться вне городов и местечек. Проектировалось даже выселять живущих в деревнях евреев путем приговоров крестьянских обществ о нежелательности их пребывания там. Этот жестокий проект Игнатьев предлагал провести не в законодательном порядке (через Государственный Совет), а в виде утвержденных царем чрезвычайных «временных мер», имеющих целью «устранить обостренные отношения между евреями и коренным населением». Проект Игнатьева смутил даже членов реакционного Комитета министров, где он обсуждался. Комитет полагал, что нельзя провести такое массовое лишение личных и имущественных прав вне законодательного порядка; что разрешить сельским обществам выселять из деревень евреев — значит отдать последних на полный произвол крестьян, которые тогда еще более укрепятся в убеждении, что евреев можно выгонять и громить, и, таким образом, вместо успокоения получится еще худшее «обострение отношений». Но с другой стороны, Комитет министров высказал мнение, что меры строгости против евреев необходимы, дабы крестьяне не подумали, «что царская воля в деле избавления их от еврейской эксплуатации не приводится в исполнение». После некоторых уступок со стороны Игнатьева достигнут был компромисс: пункт о выселении из деревень уже живущих там евреев был исключен из проекта и решено было запретить только вновь селиться вне городов и местечек.

Так возникли знаменитые «Временные правила», утвержденные царем спешно, без обсуждения в Государственном Совете, 3 мая 1882 года. Освобожденные от канцелярской риторики, эти правила сводятся к следующему лаконическому тексту: «1) воспретить евреям вновь селиться вне городов и местечек, 2) приостановить совершение на имя евреев купчих крепостей и арендных договоров на недвижимые имущества вне городов и местечек, 3) воспретить евреям производить торговлю в воскресные дни и двунадесятые христианские праздники». В первых двух пунктах содержится карательный закон, отнявший у евреев внутри «черты оседлости» возможность переселяться из переполненных городов и местечек в деревни, где даже старожилам запрещалось отныне покупать или арендовать недвижимость. Этому «временному закону» суждено было действовать целых 35 лет, до разрушения царской России... Установив тяжелую кару для разгромленного еврейства, правительство сочло своим долгом пригрозить карою и виновникам погромов. В тот же день 3 мая Комитет министров торжественно объявил, что «правительство твердо решилось непреклонно преследовать всякие насилия над личностью и имуществом евреев, находящихся под охраною общих законов». В этом смысле был разослан циркуляр всем губернаторам «черты оседлости». Публикуя в один и тот же день «Временные правила» против евреев и циркуляр против погромов, правительство как бы говорило русскому народу: вот видите, как мы сами расправляемся с евреями путем закона, — следовательно, вам незачем громить их на улицах. Авторы «Временных правил» не могли не сознавать, что эти правила составляют лишь модификацию тех «насилий над личностью и имуществом евреев», которые они на будущее время запрещали уличной толпе, ибо лишение свободы передвижения есть насилие над личностью, а лишение права покупки земли или дома есть насилие имущественное.

После балтского погрома, в котором явно были замешаны чины администрации, в Петербурге начали сознавать, как позорит Россию и подрывает внутренний порядок та система снисхождения к погромам, которая практиковалась целый год. И как только такое сознание возникло, должен был сойти со сцены тот фатальный министр, который творил российскую внутреннюю политику этого страшного года. 30 мая 1882 года граф Игнатьев был уволен, и на пост министра внутренних дел был назначен граф Дмитрий Толстой, цербер самодержавия и полицейского государства, но вместе с тем противник всякого рода эксцессов толпы. Через несколько дней после своего назначения новый министр опубликовал циркуляр (9 июня), в котором, подтверждая недавнюю декларацию о «решимости правительства преследовать всякие насилия над евреями», заявил, что «всякое проявление беспорядков будет иметь своим неминуемым последствием немедленное привлечение к ответственности всех должностных лиц, на обязанности которых лежала забота о предупреждении беспорядков». Эти решительные слова возымели магическое действие: провинциальные администраторы почувствовали, что в Петербурге перестали шутить с попустителями погромов, и погромная эпидемия тотчас прекратилась.

Последствия принятых Толстым строгих мер сказались вскоре в судебных процессах против погромщиков. Летом 1882 г. разбиралось много дел о погромах в Балте и других городах, и часто суд выносил вполне заслуженные насильниками суровые приговоры (ссылка на каторжные работы, в исправительные арестантские роты и т. п.). В одном случае двое солдат, обвиненных в грабеже и убийстве, были приговорены военно-окружным судом к смертной казни. Когда этот приговор был представлен на конфирмацию киевскому генерал-губернатору Дрентельну, балтский раввин, по уполномочию еврейского общества, отправился в Киев с целью поддержать ходатайство осужденных о помиловании. Странно было слышать призыв к помилованию насильников и убийц из стана их жертв, из разгромленных домов, где еще не умолкли стоны раненых, плач о погубленной жизни, о поруганной женской чести. Скоро, однако, евреи убедились, как ценят их всепрощение высокопоставленные вдохновители разбоя. В начале августа в Балту прибыл киевский генерал-губернатор Дрентельн. Он был крайне раздражен и недавним циркуляром Толстого, угрожавшим ответственностью также лично ему в случае дальнейшего попустительства погромов в его сатрапии, и теми шагами, которые недавно предприняли в Петербурге представители балтской еврейской общины для уличения местных властей в содействии погромщикам. Прибыв в разоренный город, начальник края призвал к себе раввина и представителей еврейской общины и, вместо выражения сочувствия, обратился к ним с речью, полною исступленной злобы. Он говорил, что евреи своими поступками «вооружают всех против себя», что их никто не любит, что им «нигде не живется так хорошо, как в России», что они напрасно посылали в Петербург депутацию с жалобами и «оклеветали начальников и представителей города». В заключение он назвал «лицемерием» ходатайство общины о помиловании убийц, осужденных на смертную казнь, и объявил с торжеством, что лица эти уже помилованы «не по просьбе евреев». Речь преступного генерала, которому место было на скамье подсудимых, вызвала погромную панику во всем юго-западном крае. Боевой орган еврейской прессы («Восход») заявил: «После речи генерал-адъютанта Дрентельна наша надежда на невозможность повторения погромов решительно поколеблена. Что тут помогут министерские циркуляры, когда на месте высшие администраторы живою речью публично парализуют их действия?» Опасения не сбылись. Министр Толстой не мог предать суду близкого к царю киевского Гамана, но грозный министерский циркуляр держал все-таки в узде сатрапов, которые не прочь были каждую Пасху тешить себя погромным зрелищем.

Властным словом была остановлена в России машина погромов, но машина репрессий работала полным ходом. «Временными правилами» 3 мая была санкционирована система легального преследования евреев, как «экономически вредных», и открывалось широкое поле для произвола. Внутри «черты оседлости» сразу захлопнулись все выходы из переполненных городов в деревни; местами из деревень стали выселять и ранее живших там евреев, пользуясь правом крестьянских общин подвергать остракизму «порочных членов». Делалось это очень просто. Заинтересованные лица из местных русских торговцев-кулаков при помощи сельских старшин созывали сход крестьян, обильно угощали собравшихся водкою, и пьяные полуграмотные мужики подписывали «приговор» о выселении живущих в данной деревне евреев; «приговор» быстро утверждался губернатором и немедленно вступал в законную силу. Такие выселения происходили особенно часто в губерниях, подчиненных генерал-губернатору Дрентельну, и не было никакого сомнения, что этот свирепый юдофоб вел в юго-западном крае, через подчиненных ему полицейских агентов, определенную агитацию в этом направлении. Хозяйственное разорение толкало людей за пределы «черты», во внутренние губернии, но тут их встречали бичи закона, усугубленные скорпионами административного произвола. Из Петербурга, Москвы, Киева, Харькова и других запретных центров выселяли евреев массами. Это так вредно отражалось на торговом обороте, что русское крупное купечество в Москве и Харькове ходатайствовало о смягчении ограничений относительно приезда евреев в эти города.

За преследование евреев принялось и военное ведомство. В русской армии служило немало врачей-евреев, из которых многие отличились во время предшествующей русско-турецкой войны. Правительство не могло примириться с этим зрелищем еврея-медика, пользующегося правами офицера в армии, где еврейский солдат не мог подняться выше унтер-офицерского ранга. 10 апреля 1882 года военный министр Ванновский издал приказ об ограничении численности еврейских врачей и фельдшеров в военном ведомстве пятью процентами общего числа медиков. Этот приказ был мотивирован в крайне оскорбительной форме: «Необходимо устранить постепенное увеличение в военном ведомстве числа врачей Моисеева закона ввиду не вполне добросовестного исполнения ими обязанностей и вследствие их неблагоприятного влияния на санитарную службу в войсках». Это грубое оскорбление побудило группу врачей-евреев немедленно подать прошение об отставке. Прошение одного из них, известного беллетриста Ярошевского, было написано в таком протестующем тоне, что военное министерство сочло нужным привлечь автора к суду. «До тех пор, — говорилось в прошении, — пока с евреев-врачей не будет снята так безжалостно наброшенная на них тень, каждая лишняя минута, проведенная ими на службе в этом ведомстве, приносит им только лишний позор. Во имя своего человеческого достоинства они не должны оставаться там, где ими гнушаются».

Подводя итоги печальным событиям 1882 года, журнальный обозреватель того времени писал следующее: «Жизнь евреев со второй половины 1882 года приняла однообразный и мрачный, тоскливо гнетущий характер. Правда, по улицам уже не носится пух от разрываемых перин, не летят с треском стекла разбиваемых окон — вообще нет уже тех громов и молний, которые еще недавно оглашали воздух и веселили сердца православного народа. Но много ли действительно выиграли евреи от перемены незаконных преследований на законные?» Ближайшее время показало, что и «незаконные преследования» еще не совсем вышли из обихода. Государственная монополия, замена уличных погромов канцелярскими, установилась не сразу. Улица еще некоторое время конкурировала с канцелярией.

10 мая 1883 г., за несколько дней до коронации Александра III, произошел погром в южном городе Ростове-на-Дону: было разрушено и разграблено около ста еврейских квартир и лавок, все удобоносимое из еврейского имущества толпа расхищала, а прочее уничтожала. Об этом цензура совершенно запретила писать в газетах, чтобы не испортить торжественности дней коронации. Через два месяца на юге разразился еще больший погром. В православный праздник Илии пророка (20 июля) русские люди стали громить потомков пророка в Екатеринославе. Память великого библейского назарея, считавшего винопитие преступлением, екатеринославские его почитатели отпраздновали тем, что выпили огромное количество спирта и опьянели до степени, требуемой для учинения самых смелых разбойных действий. Зачинщиками были пришлые рабочие из великорусских губерний, работавшие на юге по постройке железной дороги. Они, по выражению современника, исполняли «военную часть предприятия», предоставив «гражданские функции» местным русским жителям: «В то время, как рабочие и более здоровая часть мещан разбивали дома и лавки и выбрасывали вещи и товары, женщины и дети подхватывали все и немедленно уносили или увозили домой». Разгром и грабеж продолжались и на другой день, 21 июля, пока не прибыли войска. Толпа вступила в бой с войсками и, разумеется, потерпела поражение. Погром прекратился после того, как было разорено 500 еврейских семейств и поругана еврейская святыня: из одной разрушенной синагоги громилы выбросили 11 свитков Торы и частью разорвали, частью осквернили священные писания с такими неприятными заповедями, как «не убий, не кради, не распутничай». Пример Екатеринослава подействовал заразительно на его округ: в нескольких городах произошли в августе и сентябре 1883 г. погромы, из которых самый жестокий был в Новомосковске.

1884 год внес в погромную хронику нечто необычайное: погром вне черты еврейской оседлости, в старорусском Нижнем Новгороде, где жило всего два десятка еврейских семейств. Малый по количеству разрушенных домов, этот погром сопровождался убийствами. Подстрекатели распустили слух о похищении христианского ребенка евреями; ребенок был разыскан полицией и показан толпе, но пьяную толпу невозможно было успокоить. В отчете, основанном на официальных донесениях, событие описано так: «Разгром начался (7 июня, вечером) с еврейской молельни, переполненной молившимися, после чего были разбиты пять домов, в которых проживали евреи. Убито при этом 6 взрослых и один мальчик, сильно ранено 5 евреев, из коих двое вскоре умерло. По отзыву нижегородского губернатора, главным мотивом погрома было стремление к грабежу: не только деньги, но и все годное к употреблению расхищалось. Беспорядки в Нижнем произошли потому, что в народе сложилось убеждение в полной почти безнаказанности самых тяжелых преступлений, если только таковые направлены против евреев, и потому, что большая часть еврейских семейств известны были как люди зажиточные. Следствием вполне выяснено, что пред нападением на дом, в котором помещалась контора Дайцельмана (московского коммерсанта, зверски убитого громилами), толпа руководилась криками: «Идем к Дайцельману, там есть чем поживиться!» Нижегородская Варфоломеевская ночь испугала даже высшую администрацию. По ходатайству губернатора Баранова убийцы были преданы военному суду и понесли тяжелую кару. Однако тот же губернатор счел нужным, для успокоения русской народной совести, распорядиться о высылке из Нижнего тех евреев, которых полиция признает живущими вне черты «без законного основания». Таким образом, администрация опять противопоставила легальный погром уличному, не сознавая, что расправы черни над евреями являются только грубой копией официальных расправ. Нижегородский разбой был последним в погромной хронике 80-х годов (если не считать нескольких мелких случаев в разных местах). На шесть лет «земля успокоилась», и монополия тихого погрома, в форме систематического лишения прав, упрочилась в руках правительства графа Толстого и Победоносцева.

§ 17. Паленская комиссия и усиление бесправия (1883-1889)

Издав «Временные правила» 1882 года как чрезвычайную меру, правительство сознавало, однако, что ему раньше или позже придется поставить еврейский вопрос в обычном законодательном порядке, перед Государственным Советом. Для этой цели надо было подготовить материал более доброкачественный, чем те «труды» игнатьевских губернских комиссий, которые составляли только часть погромной работы уволенного министра. 4 февраля 1883 г. Александр III повелел учредить «Высшую комиссию для пересмотра действующих законов о евреях». Председателем ее состоял в течение нескольких лет бывший министр юстиции граф Пален (отсюда обычное название — «Паленская комиссия»). В состав комиссии входили шесть чиновников различных департаментов министерства внутренних дел и по одному чиновнику от министерств финансов, юстиции, народного просвещения, государственных имуществ и иностранных дел, а также некоторые «сведущие люди». Новому бюрократическому учреждению не был назначен определенный срок для окончания своих работ; ему дали понять, что дело терпит отлагательство. В течение ряда лет Высшая комиссия разбиралась в печальном наследии бывших «губернских комиссий» — ворохах бумаг с проектами решения еврейского вопроса. Она принимала также записки по этому вопросу со стороны и, между прочим, от еврейских общественных деятелей (главным образом через барона Г. Гинцбурга). Только после четырех лет изучения материала комиссия приступила к составлению своего заключения, которое так и не вылилось в форму законопроекта — по причинам, о которых речь будет дальше.

Пока комиссия «пересматривала» прежние законы о евреях, реакционное правительство Дмитрия Толстого энергично работало над созданием новых репрессий вне законодательного порядка, в форме «высочайше утвержденных мнений Комитета Министров». Высшая комиссия в течение ряда лет служила лишь ширмою для прикрытия жестоких экспериментов власти: там высшие сановники предавались размышлениям о еврейском вопросе и придумывали способы его решения в будущем, а тут министры уже решали его на практике в духе крайней юдофобии, которым был заражен и сам царь. Запоздалая коронация Александра III в мае 1883 г., принесшая в традиционном манифесте льготы и облегчения разным слоям населения, ничего не принесла евреям. Царь внимательно прислушивался к голосам тех усердных губернаторов и генерал-губернаторов, которые в своих ежегодных «всеподданнейших отчетах» развивали модную идею о «вредности» еврейства; он часто делал на этих отчетах пометки, имевшие значение приказов. Одесский генерал-губернатор Гурко доносил в 1883 г. о чрезмерном росте числа учеников-евреев в гимназиях и о «вредном влиянии» их на товарищей-христиан, причем предлагал установить ограниченную процентную норму для приема евреев; царь на этом отчете написал: «Я разделяю это убеждение, на это необходимо обратить внимание». Комитет министров «обратил внимание», но не успел он еще изготовить соответствующий проект, как нетерпеливый царь сделал более решительную пометку на губернаторских отчетах следующего года: «Вопрос этот желательно было бы решить окончательно». Тогда и Комитет министров проникся убеждением, «что возрастающий наплыв в учебные заведения нехристианского элемента оказывает самое вредное, в нравственно-религиозном отношении, влияние на христианских детей». Министерство народного просвещения наскоро изготовило проект в духе царской резолюции, что привело вскоре к знаменитой «процентной норме» в школах.

В центре системы репрессий оставались запреты, касающиеся жительства и передвижения, часто равносильные запрещению жить, лишению источников пропитания. В эту область майские «Временные правила» внесли большое разнообразие юридических пыток. Правила запрещали евреям на будущее время «вновь» селиться вне городов, но оставляли на местах жителей, поселившихся до 1882 года. Эти-то деревенские старожилы мозолили глаза юдофобам, мечтавшим о внезапном исчезновении еврейского элемента из русской деревни, — и вот пошли в ход административные меры выживания евреев из деревень. Выше уже говорилось о стараниях властей и конкурентов-христиан выселять евреев, как «порочных членов» сельской общины, силою крестьянских приговоров. Был придуман еще способ вытеснения: деревенского еврея, отлучившегося на некоторое время в город, полиция часто не пускала обратно в деревню, как «вновь поселяющегося». Бывали примеры, что семейства, уезжавшие, по обычаю, из деревни в соседний город на годовые праздники, для участия в синагогальном богослужении, встречали препятствия при возвращении домой, которое истолковывалось как «новое водворение». Был придуман еще такой юридический софизм: евреев, живших в наемных домах, полиция считала себя вправе выселить на том основании, что по истечении срока найма жильцы все равно подлежали бы выселению в силу запрета новых арендных договоров. На основании таких хитроумных толкований закона подлежало выселению в Черниговской и Полтавской губерниях до 10 тысяч евреев, которые в деревнях обыкновенно проживали в наемных домах или в своих, построенных на крестьянской земле. Вопль несчастных был услышан в Петербурге, куда они обратились с жалобою в Сенат. Указом Сената (январь 1884 г.) этот административный разгром был прекращен: выселение было приостановлено после того, как значительное число семейств было уже изгнано и разорено. Законом 1887 года было запрещено евреям переселяться из одной деревни в другую, что прикрепляло их к определенному месту жительства. «Это означало, — говорит современник, — что, если выгорит село, в котором жили евреи, или закроется фабрика, на которой они работали, они должны перебраться в города и местечки, не имея права искать себе пристанища и заработка в других сельских местностях. Точно так же дети лишены возможности приютить у себя овдовевшую мать или одряхлевших родителей, живущих в другом селе; сын, проживающий не в одном селении с отцом, не может вступить в заведование оставленным им торговым или промышленным заведением». Вся эта сеть ограничений, разорявшая еврея, приносила обильные доходы полицейским властям, от высших до низших. Только взятка, «российская конституция» того времени, спасала гонимого от произвола властей при применении ограничительных законов, и чиновники цепко держались за еврейское бесправие как за свою бенефицию.

Сеть репрессий для ловли еврея была широко раскинута вне «черты оседлости». Во внутренних губерниях были разбросаны группы привилегированных евреев: лица с высшим образованием, купцы первой гильдии после долгого купеческого стажа и ремесленники, напор «бесправных» в запретные области сдерживался самыми суровыми мерами. Пример усердия в этом отношении показала столица. В Петербурге, где легально жило около 15 000 евреев, приютилось множество бесправных, прописанных фиктивно в качестве ремесленников или служителей у легальных, и на борьбу с ними полиция тратила немало сил. Петербургский градоначальник Грессер сделал своей специальностью охоту на евреев. Журнальный обозреватель событий 1883 года так изображает подвиги столичной полиции: «Началось очищение Петербурга от докучливого племени. Делались облавы по всем правилам; захваченные с сомнительными правами на пребывание в столице евреи, нередко с семействами, препровождались прямо на вокзал соответственной железной дороги под конвоем полицейских чинов. Время и сроки выезда отмерялись на часы: давалось то 24 часа, то 48 и т. д., точно речь шла о приведении в исполнение приговора военно-полевого суда. А между тем высылались большею частью лица, уже много лет жившие в Петербурге, успевшие обзавестись хозяйством и делами, которые никак нельзя было ликвидировать в 24 часа. Последствием подобной спешной высылки из столицы были многочисленные случаи перехода (фиктивного) в христианские вероисповедания». Фиктивное крещение служило сравнительно редким средством в борьбе за право жительства. Обыкновенно «обход закона» совершался путем фикций безвредных, но более рискованных. Кроме обычной приписки в качестве подмастерьев к мастерским «полноправных» ремесленников, практиковался еще следующий способ: молодые люди регистрировались в качестве лакеев при евреях-врачах или адвокатах, так как по закону еврей с университетским дипломом первой степени мог держать при себе двух «домашних служителей» из своих соплеменников. На таких «лакейских» правах долго жили в Петербурге некоторые еврейские писатели — среди них и молодой поэт С. Г. Фруг, певец еврейского горя, сразу занявший тогда видное место и в русской литературе. Положение таких лиц было, конечно, крайне шатко: в любой день на их паспорте мог появиться полицейский красный штамп с приказом о выезде из столицы в 24 часа. Такие же гонения происходили в Москве и в других запретных городах. В гнезде украинской юдофобии, Киеве, не прекращались «облавы» на бесправных; за один 1886 год оттуда были изгнаны более двух тысяч семейств. В 1887 г. южные города Ростов-на-Дону и Таганрог были исключены из «черты оседлости» и присоединены к закрытой для евреев казачьей области (Область Войска Донского), причем ранее жившим там дозволялось оставаться, но вновь селиться было строжайше запрещено.

Все более суживая территорию, где задыхалось еврейское население, правительство принимало также непосредственные меры к сужению экономической сферы его деятельности. Здесь откровенно выставлялась старая догма: нужно отнять данную профессию у еврея для того, чтобы она досталась христианину. При Александре II правительство поощряло распространение среди евреев ремесел насчет торговли и предоставило ремесленникам право повсеместного жительства, а при Александре III издается указ (1884) о закрытии в Житомире еврейского ремесленного училища, просуществовавшего 23 года, с следующей мотивировкой: «Так как в городах и местечках юго-западного края евреи доставляют большинство ремесленных рук и этим мешают развитию ремесленного труда среди коренного населения края, то специально еврейское ремесленное училище, при отсутствии подобных училищ у христиан, является лишним орудием в руках евреев для эксплуатации коренного населения края». Тут изучение ремесла объявлено орудием «эксплуатации», что ярко освещает истинный смысл этого изобретенного правительством страшного слова: еврей является «эксплуататором», поскольку он занимается той профессией, хотя бы честной и производительной, которою мог бы заниматься христианин на его месте.

Характерную черту этой эпохи контрреформ составляло стремление правительства вытеснить евреев из области свободных профессий, а в связи с этим из высшей школы, куда их прежде тянули. Теперь находили полезным не поощрять высшее образование, фабрикующее интеллигентов, а препятствовать ему. Вдохновитель тогдашней внутренней политики, обер-прокурор «Святейшего Синода» Победоносцев, считал образование вообще силою разрушительной, опасною для трона и алтаря, и тем более считалось опасным высшее образование евреев, из которых многие еще в студенческие годы проявляли склонность к революционным идеям. Этим «великим инквизитором» были, несомненно, внушены Александру III вышеупомянутые резолюции о необходимости сократить число евреев в русских учебных заведениях. Как ни противилось такой репрессивной мере большинство членов «Паленской комиссии», вопрос был решен в духе повелительных царских резолюций. И тут, как при издании «Временных правил», решили провести репрессию в порядке чрезвычайном. В июле 1887 г. министр народного просвещения Делянов издал одобренные царем два циркуляра об ограничении приема евреев в университеты и в средние учебные заведения. Была установлена следующая норма: в «черте оседлости» евреи принимаются в школу в размере 10% от числа поступающих туда христиан, вне черты — 5%, а в столицах — 3%.

Так возникла школьная «процентная норма», источник горя и слез двух поколений еврейской молодежи. Ежегодно в июле и августе в двери гимназий и университетов стучались тысячи еврейских детей, а попадала лишь небольшая часть. В городах «черты оседлости», где евреи составляли от 30% до 80% всего населения, их дети допускались в гимназии и реальные училища только в размере 10% от общего числа учащихся. Жестокие законы не могли, однако, подавить в старой культурной нации потребность в просвещении. Не попадавшие в гимназию проходили курс ее дома, под руководством частных учителей, а часто и самоучкою и после надлежащей подготовки держали экзамен на «аттестат зрелости» в качестве экстернов. Не допущенные в высшую школу, эти «мученики науки» пускались в дальний путь — за границу. Ежегодно из России на Запад тянулись два ряда эмигрантов: одни уезжали в Америку искать хлеба и свободы, а другие уходили в Германию, Швейцарию и Францию искать высшего образования. Людей гнала из родины interdictio aquae et ignis, в физическом и духовном смысле.

Закрыв для многих источники высшего образования, правительство скоро додумалось до экспроприации прав у тех, которые с великими трудностями приобрели образовательный ценз. Оно не довольствовалось тем, что не допускало дипломированных евреев на государственную или академическую службу, оставляя для врачей, юристов и техников только область частной практики, а стремилось еще сузить и эту область. Не имея возможности применять свои знания на государственной службе, евреи-юристы шли в адвокатуру, где они успели занять видное место, особенно в Петербурге и Москве. Это мозолило глаза и юдофобам по принципу, и юдофобам по профессиональной конкуренции в адвокатском сословии. Министр юстиции Манасеин успел убедить царя в необходимости преградить дальнейший доступ в адвокатуру «лицам нехристианских исповеданий». В сеть ограничений попали, таким образом, также мусульмане и горсть караимов. 8 ноября 1889 г. царь повелел, «чтобы принятие в число присяжных и частных поверенных лиц нехристианских исповеданий подлежащими судебными установлениями и советами присяжных поверенных допускалось не иначе, как с разрешения министра юстиции». По отношению к евреям формула о «разрешении министра» оставалась фикцией. Министры весьма часто давали такие разрешения мусульманам и караимам, но всегда отказывали молодым еврейским адвокатам, как ни лестно рекомендовали их судебные учреждения и советы присяжных поверенных (за пять лет, до 1895 г., не был принят в сословие ни один еврей).

«Мы будем вас лишать элементарнейших прав человека и гражданина: свободы передвижения и выбора профессии, права на образование и на государственную службу, но вы не должны ни в малейшей степени уклоняться от своих гражданских обязанностей!» — таков был односторонний договор, который правительство установило с еврейством. Это ярко демонстрировалось в деле отбывания воинской повинности. Русский закон уже давно умудрился и здесь усугубить для евреев тяжесть повинности: их принимали на военную службу с такими физическими недостатками, которые христиан освобождали от службы (при меньшем росте и объеме груди); часто на службу принимались даже единственные сыновья, кормильцы семьи или матерей-вдов. Служа в армии, еврей всегда оставался «нижним чином» и никогда не мог дослужиться до офицерского чина. Как бы в насмешку над евреями-солдатами, их после окончания службы лишали права жительства даже в тех местах вне «черты оседлости», где они служили, и выгоняли обратно в губернии гетто (правом повсеместного жительства пользовались только старые «николаевские» солдаты и их дети). При таком «поощрении» патриотизма правительство еще имело смелость постоянно обвинять евреев в «уклонении от воинской повинности». Что тенденция к такому уклонению существовала, не подлежит сомнению. Было бы противно человеческой природе, если бы люди, лишенные гражданских прав, чувствовали потребность жертвы ради отечества и не уклонялись бы от самой тяжелой государственной повинности. На деле, однако, и жалобы на недобор солдат оказались преувеличенными. Статистические исследования выяснили, что вследствие неправильной разверстки от евреев требовали ежегодно большее число солдат, чем полагается по процентному отношению их ко всему населению: в среднем евреев принимали на службу в количестве 12% от общего числа новобранцев «черты оседлости», между тем как еврейское мужское население составляло там лишь 11%. Не обращали внимания на то, что в списках призывных часто числились лица давно умершие, вследствие неправильной регистрации не исключенные из списков, а также эмигрировавшие в чужие страны. Ежегодная эмиграция евреев из России уменьшала в особенности число молодых людей призывного возраста; но власти полагали, что остающиеся обязаны служить в русской армии за своих братьев, ставших гражданами американской республики. В апреле 1886 г. появился указ об оштрафовании на триста рублей семейства еврея, не явившегося в день призыва к воинской повинности. Власти широко истолковали слово «семейство» в указе и в случае несостоятельности родителей призываемого взыскивали этот тяжелый штраф с его близких родственников.

Между тем как одна часть бюрократии предавалась азарту репрессий, другая, заседавшая в Высшей комиссии графа Палена, пришла к заключению, что репрессивная политика вредна. В течение пяти лет «Паленская комиссия» всесторонне рассмотрела еврейский вопрос, изучила и сама обработала множество материалов исторических, юридических и экономико-статистических и пришла к заключению, что вся столетняя система ограничительного законодательства не привела к цели и должна быть заменена системою реформ, хотя и постепенных и осторожно проводимых. Таково было мнение большинства членов комиссии и ее председателя Палена, изложенное в ее обширной «Общей записке», в начале 1888 г. «Может ли государство, — говорится там, — относиться к пятимиллионному населению[11], к одной двадцатой части всех своих подданных, хотя и принадлежащей к чуждой большинству расе, иначе, чем к остальным своим подданным? С государственной точки зрения еврей должен быть полноправен. Не давая ему одинаковых прав, нельзя собственно требовать и одинаковых государственных обязанностей. Стеснения и лишения свободы, неравноправие и гонения не делали человеческие общества лучшими и более преданными своим повелителям. Неудивительно, что и евреи, воспитанные на столетнем репрессивном законодательстве, остаются в категории подданных менее исправных, уклоняющихся от исполнения государственных повинностей и не приобщившихся вполне к русской жизни. Число исключительных для евреев законов в нашем Своде простирается до 650, и устанавливаемые ими стеснения и ограничения имеют естественным своим следствием то, что огромному большинству евреев живется до сих пор в России крайне тяжело. Около 90% всего еврейского населения составляют ничем не обеспеченную массу, живущую со дня на день, при самых тяжелых гигиенических и бытовых условиях. Против этих пролетариев возникают иногда и буйные восстания народа; масса живет под страхом погромов, под страхом насилия. В самом законодательстве евреи причислены к разряду «инородцев», наравне с самоедами-язычниками. Одним словом, ненормальность теперешнего положения евреев очевидна... Евреи в России не иностранцы, а уже в течение ста лет составляют часть той же России. Сама история законодательства, несмотря на то что она слагалась большею частью под влиянием самого сурового взгляда на евреев, учит нас, что существует лишь один исход и один путь — освободительный, соединяющий евреев со всем населением под сенью одних и тех же законов. Система репрессивных и исключительных мер должна быть заменена системою постепенных освободительных и уравнительных законов».

Таким образом, из среды самой бюрократии восстал противник правительственной системы Победоносцевых и толстых. Билеам, призванный проклинать еврейство, благословил его. Однако решение комиссии не было единодушным; за «постепенные и осторожные» реформы высказалось большинство членов комиссии, меньшинство же одобряло правительственную политику. Вследствие этих разногласий комиссия медлила с представлением своих заключений правительству. В конце 1888 г. она пригласила для опроса группу еврейских экспертов, или «сведущих людей». Их допрашивали относительно внутренней организации еврейства: нет ли «тайного кагала», каково назначение «коробочного сбора» и т. п. Экспертам предложили еще некоторые вопросы о правовом положении, но все это делалось только для декорации. Было известно, что мнение большинства комиссии о необходимости «осторожных и постепенных» реформ не имеет шансов на успех. Передавали, что сам Александр III «присоединился к мнению меньшинства» «Паленской комиссии». По другой версии, вопрос был обсужден в Государственном Совете, где противники реформы также оказались в меньшинстве, и царь дал перевес голосу этого меньшинства. Законопроект, не гармонировавший с политикой правительства, был снят с очереди. Труд пяти лет был похоронен в канцелярских архивах.

§ 18 Российские фараоны и английский протест (1890)

Последнее десятилетие XIX века наступило для евреев при тревожных предзнаменованиях. Ярость политической реакции в России усилилась после «чудесного спасения» Александра III и его семьи при крушении поезда на станции железной дороги Борки (17 октября 1888). Под покровом церковно-мистического тумана, которым окружали это событие Победоносцев и его компания, в уме царя окончательно окрепло убеждение, что перст Божий указует ему спасти Россию от реформ и повернуть на путь древнего благочестия. На этой почве выросли контрреформы последних лет царствования Александра III: сокращение земского и городского самоуправления, усиление власти дворянства и духовенства, выразившееся в создании института «земских начальников» и размножении церковно-приходских школ; на ней же пышным цветом распустилась юдофобия, получающая отныне какой-то зловещий оттенок в высших сферах. Английский журналист, посетивший тогда Россию, рассказывает, что в 1890 г. царю была представлена одним из сановников записка о бедствиях евреев и о необходимости приостановить репрессивную политику; царь сделал на полях записки пометку в средневековом духе: «Но мы никогда не должны забыть, что евреи распяли нашего Господа и пролили Его драгоценную кровь». Фанатически реакционное министерство Дурново—Плеве (первый был министром внутренних дел с 1889 года, после смерти Толстого, а второй — его товарищем) вносило в управление все инквизиторские приемы департамента полиции, где оба эти сановника раньше состояли шефами.

После того как царь отверг мнение «Паленской комиссии» о необходимости облегчить положение евреев, министерству внутренних дел было поручено выработать противоположный проект усиления репрессий. Этот проект хранился в строгом секрете, как некий план военных действий против неприятеля. Но сохранить секрет было трудно. Министерство разослало генерал-губернаторам копии проекта для отзыва, и вскоре, благодаря усердию иностранных корреспондентов, списки с этих копий стали циркулировать в Лондоне, Париже и Вене. Весною 1890 г. в России и за границей носились тревожные слухи о каких-то «40 пунктах» подготовляемого драконовского закона о евреях. Заграничная пресса подняла шум по поводу ожидаемых новых преследований (лондонский «Таймс» и орган русской политической эмиграции «Darkest Russia»). В конце июля (н. ст.) в обеих палатах английского парламента были сделаны запросы правительству относительно возможности дипломатических представлений в защиту гонимых русских евреев, о которых Англии придется иметь попечение, если они массами будут эмигрировать туда. Премьер Салисбери в верхней палате и министр иностранных дел Фергюсон в нижней ответили, что очень сожалеют о «фактах, вызвавших запрос», но не могут входить в обсуждение русской внутренней политики. Когда же вслед за тем в Лондоне стали делать приготовления к митингу протеста, русское правительство поспешило заявить, что никаких новых мер против евреев оно не замышляет, и митинг был отменен. Говорили, что лорд-мэр Лондона Генри Айзекс (Isaacs), как еврей, не соглашался на этот митинг, где ему, по обычаю, пришлось бы председательствовать. То было проявление «такта», но с примесью несомненной трусости, присущей «рабам в свободе».

Заботясь об успокоении общественного мнения за границей, русское правительство в то же время делало все, чтобы поддерживать тревожное настроение среди евреев в России. Секретные проекты и циркуляры, которые рассылались из Петербурга, встретили живейшее сочувствие среди провинциальной администрации. Некоторые губернаторы вдруг принялись за полицейское воспитание евреев. В летние месяцы 1890 г., как будто по данному сигналу, в разных местах появились губернаторские циркуляры, обращавшие внимание чинов полиции на «дерзкое поведение» евреев, которые при встрече с русскими чиновниками не снимают шапок и не кланяются. Могилевский губернатор предписал уездным начальникам приучать евреев к почтительности по отношению к начальству, а чиновники объявляли этот приказ в городах и местечках с присовокуплением угроз для непослушных (в одном городе евреям грозили телесным наказанием). Одесский градоначальник, известный деспот Зеленой, издал приказ по полиции об «обуздании наглости, проявляемой евреями в местах скопления публики и особенно в вагонах пригородных железных дорог», где они не уступают мест и вообще оказывают неуважение «лицам, носящим форму, свидетельствующую об их высоком положении». Такую же грубую выходку позволил себе Виленский генерал-губернатор Каханов: в своем ответе на приветственную речь местной еврейской депутации он указал на «распущенность» еврейского населения, которая выражается в массовых скоплениях на улицах и т. п. Одновременное появление подобных деклараций в разных местах свидетельствовало о какой-то секретной инструкции, данной из центра с целью запугать, унизить еврея, демонстрировать его гражданскую низкопробность.

Систематическое издевательство над евреями вызвало наконец потребность протеста в прогрессивной части русской интеллигенции. Христианский философ, гуманист Владимир Соловьев задумал опубликовать протест выдающихся русских писателей и общественных деятелей против антисемитского направления «русской печати», то есть русского правительства с его наемными перьями в прессе. С большим трудом удалось ему собрать под протестом свыше ста подписей в Москве и Петербурге; среди них были подписи Льва Толстого, В. Короленко и других литературных знаменитостей (май — июнь 1890). Как ни мягок был по форме составленный Соловьевым протест, он при тогдашних условиях цензуры не мог быть опубликован[12]. Московский профессор Иловайский—сомнительный историк, но патентованный юдофоб — донес в Петербург о собираемых в Москве подписях под «юдофильской петицией», и главное управление по делам печати запретило редакциям всех газет печатать какое-либо коллективное заявление по еврейскому вопросу. Соловьев обратился с горячим письмом к Александру III, но получил через полицию внушительный совет — не поднимать шума из-за евреев, иначе его ждут административные кары. Так как от публичного протеста пришлось отказаться, то пошли окольным путем. Учитель Соловьева по еврейской литературе (Ф. Гец) издал смиренную апологию еврейства под заглавием «Слово подсудимого» и поместил там предисловие Соловьева вместе с письмами Толстого и Короленко в защиту евреев. Но как только книжка была напечатана, цензура ее конфисковала и распорядилась сжечь все экземпляры. Так затыкали рот немногим защитникам еврейства, давая в то же время полную свободу слова его гонителям.

Задушенный в России крик негодования раздался снова за границей. Еврейское общество в Англии взяло на себя инициативу протеста. 5 ноября (н. ст.) в «Times» появилось следующее воззвание от имени «Russo-Jewish Committee»: «Русское правительство официально опровергает факт подготовления новых репрессий против евреев, но оно применяет все прежние с такой жестокостью, что еврей в черте оседлости уподобился узнику в клетке, стенки которой постоянно сдвигаются, так что несчастный остается замурованным. Русский закон говорит: еврей может проживать здесь, а не там, но, где бы он ни проживал, он не должен жить, не должен иметь средств к жизни. Это — смертный приговор, спокойно произнесенный над сотнями тысяч человеческих существ, приговор коварный, прикрытый хитроумными формулами законов... Может ли цивилизованная Европа, могут ли христиане Англии смотреть на эту медленную пытку, на это бескровное убийство и молчать?» Английское общество откликнулось на этот призыв. 10 декабря 1890 г. состоялся в Лондоне, в зале городского дома Гильдголь митинг, привлекший более 2000 человек. Председательствовавший лорд-мэр Савори старался в своем вступлении смягчить горечь протеста для официальной России. «Я не могу себе представить, — говорил он, — чтобы русский император, как добрый супруг и нежный отец, не относился с добрым расположением ко всем своим подданным. Надежды русских евреев в настоящее время сосредоточены на его величестве императоре России. Одним почерком пера он может уничтожить те законы, которые так жестоко давят их». Лорд-мэр выразил пожелание, чтобы Александр III стал «эмансипатором» евреев, как его отец был освободителем крестьян. В собрании было оглашено письмо кардинала Манинга, где говорилось, что довод о невмешательстве во внутреннюю политику чужого государства впервые выражен в библейском Каиновом восклицании: разве я страж брата моего? Существует единая «еврейская раса», рассеянная по всему свету, и боль, причиненная российской части этой расы, чувствуется и английской ее частью. Нельзя молчать, видя, как шесть миллионов людей приравнены к преступникам, особенно когда эти люди принадлежат к племени, имеющему «почти четырехтысячелетнюю священную историю». Главный оратор митинга герцог Вестминстерский, перечислив бедствия евреев в России, предложил собранию вынести резолюцию протеста, не смущаясь тем, что «великий протест 1882 года» (выше, § 15) остался без результата: «Мы читаем в истории еврейского народа, что Бог ожесточил сердце

Фараона и тот не хотел освободить Израиля, но ведь спасение все-таки потом явилось через Моисея». После ряда других речей была принята резолюция, в которой выражалось «глубокое сожаление по поводу возобновившихся страданий евреев в России». Вместе с тем было принято решение представить русскому императору от имени граждан Лондона, за подписью лорд-мэра, мемориал с просьбою отменить все ограничительные законы, угнетающие его еврейских подданных, и уравнять их в правах со всеми прочими гражданами.

Вот отрывки из этого документа, который в России, конечно, не мог быть опубликован: «Мы, граждане Лондона, почтительно обращаемся к Вашему Величеству и покорно просим милостивого дозволения заступиться за дело угнетенных. Крики отчаяния донеслись до нас от тысяч евреев, страдающих в Вашей обширной империи, и мы обращаемся к Вам с мольбою о царском милосердии и помощи для них. Пять миллионов подданных Вашего Величества стонут под игом исключительных и ограничительных законов. Остатки нации, откуда вышли все религии — наша и ваша, и вообще всякая религия на земле, признающая единого Бога, — евреи в Вашей империи подчинены таким законам, при которых жить и преуспевать невозможно... Сдавленные в тесных пределах внутри Вашей обширной империи, они даже в этих пределах принуждены жить главным образом в городах, кишащих бедняками и несчастными; им запрещено всякое передвижение; всякое торговое предприятие их наталкивается на ограничительные законы; им запрещено арендовать землю и вообще иметь касательство к земле. И не только в праве жительства и промыслов они стеснены. Им отказывают в высшем образовании, допуская их в школы лишь в ничтожной пропорции, не соответствующей их нуждам и стремлениям. Они не могут заниматься свободными профессиями наравне с другими подданными Вашего Величества, не могут добиться повышения по военной службе, как бы ни были велики их заслуги... Государь, мы, привыкшие уважать всякие религии, считающие свободу веры признаком истинной религиозности, просим Вас отменить эти законы, угнетающие евреев. Дайте им благодеяние равенства... Ваша царственная сестра, наша императрица и королева (Виктория), основывает свою власть на любви своего народа. Пусть же и Ваше Величество почерпнет в любви своих подданных силу и счастие, усиливая тем еще более мощь Вашей могущественной империи».

Мемориал, подписанный лорд-мэром Савори, был отправлен в Петербург. На этот трогательный призыв к справедливости прямого ответа, конечно, не последовало. Только косвенно ответ был дан через рептильную прессу. Заграничный официоз русского правительства — брюссельская газета «Nord» выступила со статьей («Последнее слово о семитизме»), в которой излилось все раздражение петербургских правящих сфер. «Никогда семитам не жилось так легко на Руси, как в настоящее время, — нагло писал официоз, — а между тем никогда еще они так сильно не жаловались. Какая же тому причина? Это особенность семитизма: семит никогда ничем не доволен. Чем больше ему дают, тем больше он требует». Явно стремясь одурачить свою публику, «Nord» заявлял, что напрасно лондонский митинг требует «религиозной свободы» (конечно, в смысле гражданской свободы для иноверцев): ведь свободу еврейского культа никто не стесняет в России.

Как соблюдало русское правительство «религиозную свободу» даже в тесном смысле, видно из акта, совершенного им в том же году в Москве. Здесь тогда была впервые построена приличная общественная синагога после того, как в течение многих лет прихожане должны были довольствоваться частными молельнями; но так как одна синагога не могла вместить всех молящихся, особенно в большие праздники, то еврейская община сохранила и молельни, разбросанные в различных частях города. Полицейские же власти распорядились закрыть все эти 20 молелен, вмещавших около десяти тысяч человек, и многие лишены были возможности совершать публичное богослужение в праздники. Та же полиция зорко следила за тем, чтобы в Москву не проникали «бесправные» евреи, и производила обыски квартир для ловли таких преступников. В Петербурге градоначальник Грессер превратил издевательство над евреями в спорт. Он издал приказ, чтобы на вывесках магазинов и ремесленных заведений, принадлежащих евреям, писались не только фамилия владельцев, но и полностью имена и отчества их, как они значатся в паспортах, «в видах устранения возникающих недоразумений». Цель этого злостного приказа заключалась в том, чтобы христианская публика не покупала в таких магазинах и могла еще потешаться над именами владельцев, которые в русских метрических записях и паспортах часто искажались до смешного (например, «Сруль Ицкович» — вместо «Израиль Исаакович» и т. п.). Понимая злостную цель приказа, владельцы магазинов писали свои имена на вывесках мелкими буквами, чтобы они не бросались в глаза прохожим. Тогда градоначальник приказал чинам полиции наблюдать, чтобы еврейские имена на вывесках обозначались «четко и на видном месте, согласно утвержденным рисункам». Так реагировали в Петербурге на крики негодования, раздававшиеся в Европе и Америке[13].

§ 19 Московское изгнание (1891)

Наступил 1891 год. Что-то зловещее носилось в воздухе. В тиши петербургских канцелярий усердно работали заговорщики юдофобии, готовя новый удар измученному народу. Тайное совещание при министерстве внутренних дел под председательством Плеве выработало какой-то чудовищный проект, направленный к отмене тех льгот, которые даны были некоторым категориям евреев при Александре II. Имелось в виду захлопнуть ту дверь во внутренние губернии, которую чуть приоткрыли законы 1859 и 1865 годов. Решено было выжить небогатых евреев из обеих столиц, и прежде всего из Москвы.

Старая столица готовилась тогда к крупным переменам. На пост московского генерал-губернатора был назначен брат царя, великий князь Сергей Александрович (февраль 1891). Сквернейший представитель дома Романовых, великий князь питал слепую вражду к еврейству. Его миссии в Москве придавалось чрезвычайное значение: говорили, что он призван подготовить акт перенесения царской резиденции из Петербурга в Москву — символ возвращения «домой», к старомосковской политике, — а в связи с этим надлежало, конечно, очистить старую столицу от еврейского элемента. Еврейская община в Москве насчитывала до 30 тысяч членов, проживавших там летально или нелегально, и ее решили сократить.

Нужно было начать выселение евреев из Москвы еще до торжественного въезда Сергея, чтобы расчистить дорогу «его императорскому высочеству». Первый удар был приурочен к празднику освобождения Израиля от египетского рабства, как будто вечному народу хотели напомнить о новых Фараонах.

Был первый день еврейской Пасхи 1891 г. (29 марта ст. ст.). В синагогах, во время утренней молитвы, пронесся тревожный шепот: получен царский указ о выселении евреев из Москвы. Скоро взволнованные люди прочли в газетах царское повеление от 28 марта: «Воспретить евреям-механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам переселяться из черты еврейской оседлости, а равно переходить из других местностей империи, в Москву и Московскую губернию». Но это запрещение вновь селиться в Москве составляло только одну половину приговора; вторая половина, более страшная, была опубликована на следующий день: «Предоставить министру внутренних дел, по соглашению с московским генерал-губернатором, озаботиться принятием мер к тому, чтобы вышеупомянутые евреи постепенно выехали из Москвы и Московской губернии в местности, определенные для постоянной оседлости евреев». При первом взгляде трудно было догадаться, что под этой благообразной внешностью указа, при двусмысленной его редакции[14], скрывается жестокий эдикт об изгнании тысяч людей; но исполнители этого писаного закона получили и негласные инструкции, которые были исполнены по всем правилам стратегического искусства..

Прежде всего взялись за евреев, проживающих в Москве нелегально. На них была произведена внезапная ночная облава. Атакою руководил московский обер-полицмейстер. В ночь после опубликования указа большие отряды полиции и пожарных появились в квартале Зарядье, где ютилось большинство бесправных евреев, особенно в Глебовском подворье, московском гетто. Полицейские чины врывались в еврейские квартиры, поднимали перепуганных жильцов с постелей и гнали в полицейский участок. Многие семьи, предупрежденные о ночной облаве, проводили эту ночь вне дома, чтобы избегнуть ареста и издевательства со стороны полиции; родители с детьми скрывались в предместьях, на кладбищах, бродили по улицам города, а некоторые были вынуждены прятать своих жен и детей, окоченевших от ночной стужи, в номерах публичных домов, открытых всю ночь. Но и беглецы попадали в руки полицейской стражи. После ареста полиция одних отпускала с обязательством немедленно выехать из города, а других отправляла по этапу, как преступников. Такими способами «очищали» Москву от «бесправных» в течение целого месяца, до приезда великого князя Сергея. Вслед за ним прибыл проездом из Крыма и сам царь с семейством (май). Один отставной солдат-еврей подал царю прошение, где в трогательных выражениях умолял не высылать из Москвы бывших еврейских солдат, которым начальство внушало, что «за Богом молитва, а за царем служба не пропадет». Мольба была услышана: солдата отправили в тюрьму и затем выслали из Москвы.

После водворения новой власти в Москве началось предписанное указом «постепенное» выселение той огромной массы ремесленников и мастеров, которым закон в течение многих лет давал право жительства, а произвол внезапно отнял это право. Вся эта масса тружеников должна была по распоряжению властей покинуть Москву в три срока: от трех до 12 месяцев, в зависимости от ликвидации дел. По окончании же срока несчастным не позволяли оставаться даже один день в Москве, а задержавшихся выдворяли с беспощадною жестокостью. «Люди, прожившие в Москве 20, 30 или 40 лет, — рассказывает очевидец, — должны были в короткие сроки распродать свое имущество и уехать. Кто не успел исполнить требование полиции, тот подвергался аресту, заключался в пересыльную тюрьму наравне с преступниками и всяким сбродом, ожидавшим очереди для отправки по этапу... Люди прятались в морозы на кладбищах, чтобы избегнуть тюрьмы; женщины рожали в вагонах; было много случаев выселения больных, которых на вокзал привозили в каретах, а в вагон переносили в носилках. Особенно памятна очевидцам морозная январская ночь (1892). Остатки домашнего скарба, толпы евреев с женами, детьми и стариками заполнили Брестский вокзал. Перед угрозой этапа и пересыльной тюрьмы они решились уехать, несмотря на 30-градусный холод, не добившись отсрочки. Судьбе угодно было над ними подшутить: по представлению обер-полицмейстера генерал-губернатор распорядился о приостановке выселения до прекращения сильных морозов, но распоряжение это было объявлено после выселения... Таким образом, около 20 000 евреев были насильственно водворены в черту еврейской оседлости».

Обо всех этих ужасах русская пресса хранила полное молчание. Рептильная и реакционная печать не хотела, а либеральная не могла писать о подвигах правительства в войне с евреями. Цензура в то время совершенно запретила либеральной печати касаться еврейского вопроса. Единственный русско-еврейский орган, который раньше даже под гнетом цензуры боролся с официальной юдофобией («Восход»), был приостановлен на полгода, незадолго до опубликования московского эдикта, «за крайне вредное направление»; за пару сочувственных статей о евреях была временно закрыта и большая петербургская газета «Новости». Так заткнули рот свободной прессе перед нападением на московское еврейство, дабы все совершилось без шума, под покровом государственной тайны.

Изгоняя евреев, русское правительство не хотело, чтобы крики жертв были услышаны за границей, так как оно в это время вело переговоры о внешнем займе, в котором главное участие принимал банкирский дом Ротшильдов в Париже. Но крики жертв все-таки дошли до Европы и Америки. Первые изгнанники из Москвы, эмигрировавшие в Америку через Берлин, Париж и Лондон, рассказали о том, что творится в России. Уже в апреле 1891 г. в германской прессе («Börsen-Courrier» и др.) заговорили о том, что еврейское население в России совершенно незаменимо в ее торговле, а потому выселение евреев крайне смущает тех владельцев русских ценностей, которые заинтересованы в экономическом преуспеянии России. Скоро стало известно, что парижский банкир Альфонс Ротшильд отказался от участия в реализации полумиллиардного русского займа. Этот первый протест финансового короля против юдофобской политики русского царя произвел тем большее впечатление, что он совпал с приготовлениями к торжеству русско-французской антанты в обеих странах. В это время и Соединенные Штаты, ввиду крайнего усиления еврейской иммиграции из России, послали туда двух комиссаров, Вебера и Кемпстера, которые посетили Москву в разгар гонений, побывали в центрах «черты оседлости» и затем рассказали в своем отчете о том, что творилось в стране исхода.

Перед этими эксцессами сверху как-то стушевался уличный погром, вспыхнувший 29 сентября 1891 г. в городе Стародубе (Черниговской губернии). Здесь погром, вызванный экономическими причинами, получил религиозную окраску. В Стародубе русские купцы, преимущественно старообрядцы, давно уже точили зубы на своих еврейских конкурентов. Главарь их, купец Гладков, провел через городскую думу обязательное постановление, запрещавшее евреям торговать в воскресные дни и христианские праздники. Вынужденные праздновать вдвое больше дней, чем христиане, еврейские купцы возбудили перед губернатором ходатайство об отмене этого постановления. Просьба была отчасти удовлетворена: в христианские праздники было разрешено евреям открывать лавки от полудня до 6 часов вечера. Тогда купцы-юдофобы подготовили погром. В воскресенье, накануне Иом-Кипура, когда евреи на несколько часов открыли свои лавки, русская городская чернь ворвалась туда и стала уничтожать и грабить находившиеся там товары; затем погромщики проникли в дома евреев, разрушали имущество и наполняли улицы обломками мебели и пухом от разорванных подушек. На подмогу грабителям прибыли крестьяне из окрестных деревень. Вечером пьяная толпа подожгла на базаре много еврейских магазинов и домов. То было в святой вечер Иом-Кипура. Бежавшие из своих домов евреи провели эту ночь на поле, за городом, и издали видели зарево пожара, истреблявшего все их достояние. На другой день погром прекратился, так как дело было уже сделано: евреи были разорены. Судебное следствие выяснило вскоре, что погром был организован Гладковым, о чем местные власти не могли не знать. Гладков бежал из города, но впоследствии вернулся и получил очень легкое наказание от суда за свое преступление.

Правительство было недовольно появлением страшной тени 1881 года, которая придавала еще более зловещую окраску политике легального погрома, тревожившей Западную Европу. В октябре официозному «Гражданину» пришлось напечатать сообщение из Берлина: «Вчера (15 октября) на бирже господствовало угнетенное настроение, и наши ценности были в понижении, вследствие вновь появившихся слухов о готовящихся будто бы мерах против евреев». Газета объясняла, что эти слухи совершенно ложны, ибо «в настоящее время на шее наших правительственных ведомств висят такие неотложные вопросы первостепенной государственной важности (неурожай и голод в большей части России), что им едва ли есть время заниматься такими вопросами, как еврейский, требующий зрелого обсуждения и постепенности в действиях». В действительности правительство продолжало заниматься еврейским вопросом, но к обычным способам его решения оно теперь прибавило новый: поощрение эмиграции. Скоро изумленный мир узнал, что русское правительство ведет переговоры с еврейским филантропом о выводе из России трех миллионов евреев.

§ 20 Эмиграция, подталкиваемая репрессиями (1891-1894)

Оставленная со времени ухода графа Игнатьева мысль о поощрении эмиграции евреев из России вновь привлекла внимание правительства в конце 80-х годов. В Петербурге с удовольствием читали доклады губернаторов «черты оседлости» о постепенном увеличении числа еврейских эмигрантов (с 15 000 ежегодно в середине 80-х годов оно к концу их дошло до 30 000). Но для российских фараонов этот темп исхода все-таки казался слишком медленным: они мечтали о такой эмиграции, которая отняла бы не только естественный прирост, но и заметно уменьшила бы абсолютное число еврейского населения. Эта приятная перспектива улыбнулась им в 1891 году, когда с одной стороны административный террор и московский эдикт выгнали из страны до ста тысяч человек, а с другой барон Мориц Гирш предложил организовать такую эмиграцию, которая в течение 25 лет сократила бы на две трети численность евреев в России. Этот немецко-еврейский филантроп сначала попытался употребить свои капиталы на улучшение хозяйственного положения евреев в самой России. В 1888 г. он ассигновал 50 миллионов франков на устройство в «черте оседлости» профессиональных школ, ремесленных мастерских и земледельческих ферм для евреев. Но в Петербурге, где вовсе не заботились о привлечении евреев к производительному труду, уполномоченным барона Гирша поставили неприемлемое условие: чтобы деньги были переданы не еврейским учреждениям, а правительству для употребления по своему усмотрению. По дурному совету официальных ходатаев была сделана попытка добиться согласия через Победоносцева, которому из фонда Гирша поднесли пожертвование в миллион франков в пользу его излюбленных церковно-приходских школ; дар был принят, но гиршевское предложение все-таки было отклонено. Таким образом, русские евреи лишились возможности готовить своих детей к производительному труду в образцовых школах, а миллион еврейских денег пошел на умножение поповских школ, рассадников православного фанатизма.

Щедрому филантропу стало ясно, что его помощь русским евреям может выразиться в устройстве их не на родине, а вне ее — в организации переселения. Гирш обратил внимание на начавшееся в 1889 г. переселение некоторых групп русско-еврейских эмигрантов в Аргентину, где им после неимоверных бедствий удалось основать пару земледельческих колоний. Барон послал в Аргентину экспедицию под руководством швейцарского профессора-гигиениста Левенталя для исследования страны и приискания пунктов колонизации. Экспедиция вернулась в марте 1891 г., и Гирш решил приступить к закупке намеченных в Аргентине участков. Но раньше нужно было урегулировать дело в России: составлять группы колонистов и планомерно переселять их при поддержке правительства. Для этой цели Гирш послал в Петербург своего уполномоченного, англичанина Арнольда Уайта (White), члена парламента, принадлежавшего к группе антиалионистов, т. е. противников чужестранной иммиграции в Англию, вредящей интересам туземных рабочих. В мае Уайт прибыл в Петербург и был принят Победоносцевым и некоторыми министрами. Это было в разгар московского выселения, когда в Европе и Америке раздавались негодующие крики по адресу русского правительства, а последнее было раздражено и этими протестами, и отказом Ротшильда от участия в займе. Всю свою досаду петербургские сановники излили в беседах с делегатом барона Гирша. Уайт рассказывал, что в этих кругах ему рисовали тип русского еврея как «смесь мошенника и ростовщика»; в беседе с Уайтом Победоносцев злобно заметил: «Еврей — паразит; удалите его из живого организма, внутри которого и на счет которого он живет, и пересадите его на скалу — и он погибнет». Оправдав таким образом перед знатным иностранцем свою систему измора пяти миллионов «паразитов», русские министры охотно изъявили готовность содействовать их удалению из России, но не иначе как большими массами. Затем Победоносцев и министр внутренних дел дали Уайту рекомендательные письма к губернаторам в провинции, куда лондонский делегат отправился для ознакомления с живым материалом экспорта.

Уайт посетил Москву, Киев, Бердичев, Одессу, Херсон и еврейские земледельческие колонии юга России. Присмотревшись к еврейскому быту, англичанин убедился, что нарисованный ему в Петербурге тип еврея «существует только в сознании некоторых православных государственных деятелей, но не имеет реального бытия». Везде встречал он людей трезвых, трудолюбивых, предприимчивых торговцев, хороших ремесленников, среди которых физическая слабость являлась только результатом недостаточного питания. Посещение южных колоний убедило его в способности евреев к земледелию. «Если, — писал он в своем отчете, — нравственное мужество, терпение, умеренность составляют хорошие качества, то евреи — отличный народ. Такой народ, при мудром руководстве, предназначен всякую хорошо организованную колонизацию превратить в плодотворную, все равно — будет ли она в Аргентине, Сибири или Южной Африке». В таком смысле Уайт по возвращении в Лондон представил доклад барону Гиршу, причем заявил, что содействие русского правительства делу эмиграции должно выразиться в разрешении устроить в России переселенческие комитеты, в освобождении эмигрантов от паспортной подати и предоставлении им дарового проезда до границы.

Весть о готовности русского фараона отпустить израильтян из своей страны произвела за границею сильное впечатление. Доклад Уайта, обсужденный бароном Гиршем вместе с еврейскими нотаблями Западной Европы, привел к решению учредить Еврейское колонизационное общество для массовой колонизации Аргентины и других стран Америки. Осенью 1891 г. оно было учреждено в Лондоне под именем Jewish Colonisation Association (J. С. А.), в виде акционерного общества с основным капиталом в два миллиона фунтов, из которых почти на всю сумму подписался барон Гирш. Уайт снова поехал в Петербург, чтобы исходатайствовать открытие переселенческих комитетов и льготы для эмигрантов. Зная настроение русских правящих сфер, английский делегат раскрыл пред ними следующий грандиозный план: Колонизационное общество намерено вывезти в Аргентину в 1892 г. 25 тысяч евреев, а затем ежегодно прогрессивно увеличивать число выселенцев с таким расчетом, чтобы в течение 25 лет было выведено из России три с четвертью миллиона евреев. Эта блестящая перспектива исхода Израиля сильно обрадовала египетских сановников. Правительство разрешило учредить в России Еврейское колонизационное общество с центральным комитетом в Петербурге и отделениями в провинции (май 1892). Эмигрантам были обещаны выдача бесплатных выходных свидетельств и освобождение от воинской повинности, но с условием, что они покинут Россию навсегда.

Между тем как в Петербурге готовились к урегулированию эмиграции, паническое бегство из России продолжалось. Российские гонения, с одной стороны, и преувеличенные слухи о благодеяниях барона Гирша, с другой, срывали с мест десятки тысяч людей. Эмигранты огромными массами скоплялись в Берлине, Гамбурге, Антверпене, Лондоне, ожидая немедленной отправки в Соединенные Штаты или в аргентинские колонии. Повсюду учреждались комитеты помощи бедствующим выходцам, но отправлять всех не было никакой возможности, особенно в Аргентину, где купленные бароном Гиршем большие пространства земли еще не были готовы к приему колонистов. Барон Гирш вынужден был обратиться ко всем общинам с воззванием — остановить на время этот беспорядочный людской поток. Скоро выяснилась полная неосуществимость мечты Гирша — при помощи миллионов рублей постепенно переселить из России миллионы людей. Когда после долгих сборов началась отправка колонистов в Аргентину, предположенная для первого года цифра переселенцев превратилась из 25 000 приблизительно в 2500. Вообще за первые три года (1892-1894) в Аргентину переселилось до 6000 человек, из которых около половины осталось в столице республики Буэнос-Айресе, а другая половина устроилась в колониях (дальше, § 32). Главный поток эмиграции шел по-прежнему стихийно в Северную Америку (дальше, § 30). В одни Соединенные Штаты тревожный 1891 год выбросил 118 тысяч эмигрантов, из которых 42 тысячи успели переехать в том же году, а 76 тысяч, застрявшие в пути в разных центрах Европы, переселились в следующем году. Даже Палестина, куда ежегодно направлялись небольшие группы пионеров колонизации, испытала на себе эмиграционный штурм 1891 года (дальше, §31).

А в стране исхода дела шли своим чередом. Московская трагедия близилась к концу, но в последних ее актах попадались сцены из времен инквизиции. Изгнав из Москвы свыше половины ее еврейского населения, великий князь Сергей Александрович решил довести оставшуюся там небольшую еврейскую общину до такого состояния, чтобы существование ее было незаметно в православной столице. Властям мозолило глаза новое красивое здание московской синагоги, законченное постройкою к роковому году изгнания. Сначала было приказано снять с крыши здания красивый, увенчанный «щитом Давида» купол, привлекавший внимание прохожих, а затем полиция просто закрыла синагогу под предлогом, что община не получила особого разрешения на ее открытие. Местный раввин С. Минор и староста синагоги подали генерал-губернатору прошение о дозволении богослужения в здании, постройка которого была в свое время разрешена начальством, ссылаясь на то, что иудейская религия считается в России терпимою. На это получился из Петербурга следующий грозный ответ (23 сентября 1892): «Государь император, по докладу министра внутренних дел о самовольном открытии раввином Минором и старостою Шнейдером синагоги в Москве, высочайше повелеть соизволил: 1) московского раввина Минора уволить от сей должности с водворением его на жительство в черте еврейской оседлости, 2) старосту Шнейдера удалить из пределов Москвы на два года, 3) объявить еврейскому молитвенному обществу, что если к 1 января 1893 г. здание синагоги не будет продано или обращено в благотворительное заведение, то оно будет продано с публичных торгов московским губернским правлением». Раввин и староста пошли в изгнание, а здание синагоги спасли от публичного поругания тем, что еврейская община перевела туда одно из своих училищ. Вследствие закрытия главной синагоги московские евреи вынуждены были молиться в тесных молельнях, в частных домах; их было 14 в разных частях города, но накануне еврейской пасхи 1894 года генерал-губернатор приказал закрыть 9 таких молелен, и для религиозных нужд многотысячной общины были оставлены только 5 молелен в тесных помещениях. Цель была достигнута: синагога повержена в прах и вид ее уже не оскорблял взора ревнителей церкви в старой православной столице. Где-то на задворках, в духоте частных квартир, изливали душу перед Богом московские евреи. В торжественные дни Рош-гашана и Иом-Кипур туда тайно приходили, как во времена испанской инквизиции, московские «марраны», те, которые притворным переходом в христианство спаслись от массового изгнания, и горячие покаянные молитвы невольных отступников неслись к небу, как некогда в подземных синагогах Севильи, Толедо и Сарагоссы.

Мало-помалу юдофобский штурм начала 90-х годов уступил место прежней правильной осаде — фабрикации репрессивных законов. Большой удар был нанесен еврейскому населению муниципальною контрреформою 1892 года. По прежнему закону число евреев-гласных в городском управлении ограничивалось одною третью общего состава гласных и, кроме того, запрещалось избирать еврея на должность городского головы. Несмотря на эти ограничения, евреи в «черте оседлости» играли очень видную роль в городском самоуправлении и выдвинули из своей среды крупных муниципальных деятелей. Это не нравилось инквизиторам из министерства Дурново— Плеве; они решили совершенно устранить евреев от участия в городских выборах. «Городовое положение» 1892 года совершенно лишило евреев права избирать и быть избираемыми в городские думы, предоставив только местной администрации право назначить по своему усмотрению гласных-евреев в числе, не превышающем одной десятой части всего состава думы, причем эти гласные «полицейской милостью» не могут быть членами исполнительных органов думы — управы и различных комиссий. Таким образом, даже там, где евреи составляли большинство городского населения, они могли иметь в городском управлении лишь мнимых представителей из лиц, угодных администрации, да и то в размере не более 10% общего числа гласных. Так создался закон обратной пропорциональности представительства: большинство плательщиков городских налогов должно было подчиняться меньшинству, которое вело городское хозяйство во вред еврейским интересам.

Исключительно желанием оскорбить, унизить еврея, прикрепить к нему средневековый отличительный знак был вызван целый ряд законов того времени. Закон «Об именах» (1893) установил уголовное наказание для евреев, называющих себя в общежитии «не теми именами, какими они означены в метрических книгах». Усвоенный многими образованными евреями обычай переделывать свои имена на русский лад (Гирш — Григорий, Вольф — Владимир и т. п.) мог теперь привести на скамью подсудимых; даже исправление искаженного в метрической записи имени не допускалось: нельзя именоваться вместо Иосель — Иосиф, вместо Сруль — Израиль и т. п. Полиция в некоторых городах возбуждала преследование против евреев, «присвоивших себе христианские имена» в газетных публикациях, на визитных карточках и дверных дощечках. Какой процесс-монстр могло бы возбудить еврейство против христианского мира, который присваивал себе библейские имена на протяжении многих веков!

Новый паспортный устав 1894 года предписывал обозначать во всех еврейских паспортах наружные приметы их владельцев, хотя бы последние были грамотны и могли помещать на паспорте свою подпись, между тем как грамотные христиане освобождались от обозначения примет. Тут сквозило оскорбительное недоверие к евреям как лицам подозрительным. Полицейская практика в некоторых местах придумала специальный знак для еврейских паспортов: в них вероисповедание владельца обозначалось красными чернилами, чтобы оно бросалось в глаза властям при регистрации. Даже в редких льготных законах правительство умудрялось проводить враждебную тенденцию. Закон о хедерах (1893), положивший конец гонениям на эту традиционную школу, закрепил за нею исключительно религиозный характер и тем изъял из нее преподавание общеобразовательных предметов. Бывали примеры привлечения к суду содержателей хедеров, «меламедов», за обучение детей русскому языку и арифметике.

Самым страшным бичом в руках правительства оставалось, конечно, выселение из внутренних губерний. Этот бич ударил по тысячам еврейских семейств в 1893 г., когда циркуляром министра внутренних дел Дурново был отменен льготный циркуляр 1880 года, узаконивший в силу давности пребывание вне «черты оседлости» ранее поселившихся там евреев. Изгнание грозило многим тысячам семейств, проживших десятки лет вне «черты оседлости» и основавших там промышленные предприятия. Только выяснившаяся на практике трудность выполнения такой массовой казни во многих областях заставила правительство идти на уступки: в Прибалтийском крае высылка старожилов была отменена, а в великорусских губерниях она была отсрочена на год или два,

Личная юдофобия царя сказалась в указе об исключении крымского курорта Ялты из черты еврейской оседлости и о выселения оттуда сотен семейств, не приписанных к местному обществу (1893). Новая репрессия не была официально мотивирована, но все знали, чем она вызвана: близ Ялты находилась царская вилла Ливадия, где Александр III любил проводить осень, и число евреев нужно было там низвести к незаметной величине. Во избежание полного разорения выселяемых многим были даны отсрочки, но по истечении срока обреченных беспощадно изгоняли. Последние партии изгнанников вставили Ялту в октябре и ноябре 1894 г., в дни траура по Александру III. Царю суждено было умереть (20 октября) близ того города, который ради него очищался от евреев. В те дни, когда останки покойного везли по железной дороге в Петербург, по тем же рельсам катились поезда с еврейскими изгнанниками из Ялты в «черту оседлости». Так символически кончилось 14-летнее царствование Александра III. Начавшись погромами, оно завершилось изгнаниями.

§ 21 Продолжение гнета при Николае II (1895-1900)

В течение XIX века смена лиц на царском престоле сопровождалась переменою системы управления. Каждое новое царствование являлось, по крайней мере вначале, противоположностью предыдущему. Поворотом к либерализму начались царствования Александра I и II, поворотом к реакции — царствования Николая I и Александра III. Со смертью последнего должна была при таком чередовании наступить очередь либерализма, но тут действительность обманула ожидания оптимистов в русском и еврейском обществе. Самым тяжелым для России, и в особенности для ее еврейского населения, оказалось царствование Николая II, слабоумного человека, слепо верившего в свое «божественное» призвание — сохранить в России самодержавие и бороться с освободительным движением. В речи, обращенной к либеральным депутатам дворянства и городов, мечтавшим о конституции, молодой царь сказал (17 января 1895): «В последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах государственного управления. Пусть все знают, что я буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный родитель». В этот фатальный момент все почувствовали, что деспотизм не уступит и что предстоит еще долгая борьба, прежде чем Россия превратится из полицейского государства в правовое. Почувствовали и евреи, что 14-летняя война с ними будет продолжаться. Не было никакой надежды на улучшение их положения, когда у власти оставались те же сановники: обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев, министр внутренних дел Дурново, вскоре замененный не менее реакционным Горемыкиным, либеральный в душе, но ловко приспособлявшийся к реакционному курсу министр финансов Витте. О чем думал Победоносцев в начале нового царствования, видно из его отчета царю о состоянии православной церкви в 1895 году. Обер-прокурор Синода сокрушался о том, что евреи оказывают вредное влияние на религиозные убеждения своих домашних слуг из христиан: «Малолетние, прожив у евреев несколько лет, совсем забывают православную веру. Расшатываются верования и у взрослых. Духовники с ужасом выслушивают на исповеди еврейских слуг те неистовые хулы на христианство, Спасителя и Божию Матерь, которые извергают евреи и которые через прислугу могут распространяться в народе». Такими донесениями, поразительно напоминающими жалобы средневековых доминиканцев, подготовлял набожного монарха к пониманию еврейского вопроса тот самый фанатик церкви, который своими гонениями заставил тогда лучших сектантов-евангелистов («духоборов») эмигрировать в Америку.

Не добившись своей заветной цели — выселения евреев из России при помощи миллионов барона Гирша (§ 20), Победоносцев продолжал вредить им в высших сферах. Когда в 1898 г. в Петербург прибыла делегация от парижского совета Еврейского колонизационного общества и обратилась к правительству с просьбою разрешить обществу устраивать земледельческие колонии для евреев в самой России, Победоносцев ответил, что русские люди не могут принять евреев в свою среду, ибо еврей способнее и образованнее русского и может его вытеснить из хозяйственной жизни. На вопрос, что будет с евреями при системе постоянных преследований, русский инквизитор, как рассказывают, откровенно ответил: одна треть вымрет, одна треть выселится из страны, одна треть бесследно растворится в окружающем населении. Победоносцев и его единомышленники в министерстве настраивали в этом духе царя, который так же мало смыслил в еврейском вопросе, как и в других вопросах внутренней политики. Когда виленский губернатор в своем отчете о состоянии губернии высказал мнение, что для пользы христианского населения следовало бы разрешить евреям переселяться из переполненной Виленской губернии в места вне «черты оседлости», царь под диктовку своего министра написал резолюцию: «Я совсем не разделяю этого взгляда губернатора» (1895). Еврейские общественные деятели в Петербурге знали об этом настроении царя. «Верховная власть, — говорится в секретной еврейской записке того времени, — вследствие систематического представления ей извращенных сведений о евреях, относится к ним крайне неблагосклонно. Нет никакой возможности обратить внимание государя императора на истинное положение дел, и даже те сановники, которые относятся к евреям толерантно и справедливо, боятся замолвить за них слово, чтобы не подвергнуться обвинению в пристрастии».

Дядя царя, великий князь Сергей Александрович, продолжал издеваться над евреями в Москве, где он по-прежнему занимал пост генерал-губернатора. Оставшаяся здесь после жестокого изгнания 1891 года еврейская колония не могла молиться в своей общественной синагоге, закрытой по указу Александра III (§ 20). Когда приближались весенние торжества 1896 года по случаю коронации Николая II в Москве, представители еврейской общины просили генерал-губернатора исходатайствовать разрешение царя на открытие синагоги, «в виде особой милости, дабы московские евреи имели возможность с достойною торжественностью праздновать радостное событие». Великий князь понял этот дипломатический ход и велел объявить просителям через полицмейстера, что их ходатайство является «дерзким нарушением высочайшей воли». В наказание за дерзость» власти еще более стали издеваться над московской общиной. В силу вышеупомянутого указа здание закрытой синагоги подлежало продаже с аукциона, если оно не будет отдано под какое-нибудь благотворительное заведение. Желая предупредить профанацию синагоги и сохранить здание до лучших времен, община переместила туда свое ремесленное училище. Московский генерал-губернатор донес об этой военной хитрости евреев в Петербург, и оттуда в мае 1896 г. получилось распоряжение, чтобы прекратить дальнейший прием учеников и по окончании курса прежними учениками училище закрыть. Тогда община прибегла к другому способу для спасения своей святыни: она перенесла туда свою «Талмуд-тору» — училище-приют для бедных детей и сирот. На это московские Гаманы ответили новой репрессией: в октябре 1897 г. генерал-губернатор велел закрыть это училище-приют, где воспитывалось около ста бедных детей, под предлогом, что они могут учиться в русских начальных школах; при этом общину предупредили, что, если в течение двух месяцев здание синагоги не будет перестроено под больницу или другое благотворительное заведение, оно будет продано с аукциона. Опять началась борьба общины за сохранение своего храма, который враги непременно хотели осквернить. Стали перестраивать здание, стараясь не портить слишком прежний вид его, но назначенная генерал-губернатором комиссия для осмотра переделок нашла, что переделки незначительны и что нужно так перестроить внутренность здания, чтобы оно никогда не могло быть обращено в синагогу. Эта борьба длилась еще восемь лет, до революции 1905 года и убийства Сергея Александровича, когда удалось возвратить жизнь приговоренной к смерти синагоге.

Заветною мыслью гонителей было постепенно искоренить в Москве остаток еврейской общины. Рост ее пресекался самыми жестокими мерами. Ремесленники были изгнаны в 1891 г., но оставалось еще купечество, покупавшее право жительства ежегодною уплатою налога в тысячу рублей за каждое свидетельство на звание купца первой гильдии. Крупнейший промышленный центр России, Москва привлекала к себе также массу провинциальных еврейских купцов, приезжавших туда временно по делам. С этими «пришельцами» обращались хуже, чем с подданными неприятельских стран во время войны. На улицах и вокзалах сновали полицейские надзиратели, ловили прохожих с «семитской физиономией» и уводили в полицейский участок для проверки их права жительства; те, у которых документы оказывались не в порядке, немедленно изгонялись. В «Ведомостях московской полиции» объявлялось о назначении наград за поимку бесправных евреев; обер-полицмейстер установил одинаковое вознаграждение за поимку одного еврея и двух грабителей (октябрь 1897 г.). В январе 1899 г. был нанесен новый удар росту еврейского населения Москвы: царским указом запрещалось евреям-купцам даже первой гильдии вновь селиться в Москве без согласия министра внутренних дел и московского генерал-губернатора, причем заранее было уговорено таких разрешений не давать. Тем же указом установлен ряд обидных стеснений для ранее поселившихся купцов (лишение их права выбора представителей в купеческие собрания и т. п.), что потом официально объяснялось стремлением «к возможному освобождению Московской губернии от евреев, уже на законном основании в ней проживающих».

Спокойно и методически проводило свою антиеврейскую политику центральное правительство в Петербурге, видя в ней одну из важнейших задач государственного управления. На страже священного института «черты оседлости» и прочих ограничительных законов стояли такие верные слуги реакции, как Горемыкин (1896-1899), Сипягин (1899-1902) и Плеве (1902-1904). В «черте оседлости» продолжался процесс сдавливания евреев в полосе городов и местечек с преграждением им доступа в деревни. Со времени издания «Временных правил» 1882 года в Петербурге мечтали о постепенном вымирании тех еврейских старожилов деревни, которые в силу этих правил были в ней оставлены, и о том счастливом времени, когда русский крестьянин нигде не увидит рядом с собою еврея. Губернаторы и подчиненные им провинциальные власти изобретали все новые способы выживания еврея из деревни и вообще вне городской полосы. Они запрещали даже временное жительство на сельских станциях железных дорог евреям-хлебопромышленникам, скупающим и экспедирующим зерно из деревень после урожая, чем причиняли вред хлебной торговле. Они часто запрещали еврейским семействам селиться на летнее время для отдыха в лесных окрестностях городов, если данная дача находилась не на городской земле. Тысячи семейств лишались права отдыхать летом на лоне природы, дышать свежим воздухом леса и поля. Закон был беспощаден и к больным: на курорты запретных мест не допускались больные евреи для лечения. Из крымского курорта Ялты изгоняли евреев, находившихся в последних градусах чахотки.

Земным адом для бесправных евреев оставался по-прежнему город Киев, искусственно изъятый из «черты оседлости», в гуще которой он стоял. Сверх привилегированных постоянных жителей сюда допускался временный приезд евреев по делам, но полиция зорко следила, чтобы приезжие не засиживались в городе дольше разрешенного срока. Она периодически устраивала облавы на них, как на бродячих собак. Раз в неделю полиция производила ночью облаву в гостиницах и постоялых дворах, задерживала пойманных «бесправных» и высылала из города на места постоянного жительства, а там их предавали суду за незаконное проживание в Киеве. Ввиду этой тяжелой ночной работы на усиление состава киевской полиции была ассигнована ежегодная сумма в 15 тысяч рублей из сумм еврейского коробочного сбора. Таким образом, евреи должны были сами оплачивать труды полицейских агентов, которые их преследовали: приговоренный к повешению должен был платить за веревку. В Сибири власти изобрели такое правило: еврей-купец или ремесленник, приписанный к одному из сибирских городов, может жить только в этом городе. Так как многие жили не в местах своей случайной приписки, а в других, то началось принудительное переселение: приписанные к Томску евреи, жившие в Иркутске, высылались целыми партиями в Томск, а навстречу им шли партии высланных из Томска, имевших несчастие числиться в метрических книгах Иркутска. Людей перетасовывали как колоду карт, и такая практика не встречала возражений даже со стороны Сената (1897).

Экономическая разруха была следствием этих гонений. В 1894 г. министр финансов Витте провел закон о казенной монополии торговли водкою и другими крепкими напитками. Приспособляясь ко вкусам высших сфер, он доказывал еще Александру III, что эта монополия подорвет в корне «еврейскую эксплуатацию», которая связана преимущественно с шинкарством в городе и деревне. Поэтому монополия вводилась особенно энергично в западных «еврейских» губерниях, и до 1898 года все частные питейные дома уступили здесь место казенным винным лавкам, «монополькам» или «царским кабакам». Вследствие этой реформы лишилось заработка несколько десятков тысяч еврейских семейств, кормившихся либо непосредственно от винного промысла, либо от связанных с ним занятий — содержания корчем, хлебных складов в деревнях и т. п. С точки зрения моральной все лучшие элементы еврейского общества могли бы приветствовать реформу, которая сняла с народа безобразное пятно — шинкарство, наследие старой Польши. Самый трезвый в мире народ, евреи с радостью уступили бы водочную торговлю имевшим внутреннее влечение к вину русским кабатчикам и чиновникам, если бы существовали более почетные пути заработка. Но, закрыв винный промысел, кормивший около четверти миллиона евреев, правительство не подумало о снятии ограничений, заграждавших им путь к полезным профессиям. Лишившись куска хлеба в сельских корчмах, жертвы монополии бросились в города, а тут они встречались с той мелкой торговой и ремесленной беднотой, стон которой носился по Неману, Днепру и Висле.

По всеобщей переписи 1897 года евреев в России числилось около 5 200 000. Из них в 15 губерниях «черты оседлости» жило в круглых цифрах 3 600 000, в Царстве Польском 1 300 000, в Восточной России 300 000. Около половины всего еврейского населения (49%) жило в городах, около одной трети (33%) в местечках и одна шестая часть (18%) в деревнях. По профессиям еврейское население распределялось так: из каждых ста человек были заняты в торговле приблизительно 37, в промышленности (ремесленники, фабриканты, рабочие, служащие) тоже 37, в свободных профессиях 5, в сельском хозяйстве 3, в армии 1, а 17% принадлежали к числу лиц без определенных профессий. Особенностью данной эпохи является увеличение еврейского фабричного пролетариата, что имело связь с развитием фабричной промышленности во время управления министра финансов Витте.

Объезжавший «черту оседлости» в то время русский экономист, профессор Субботин, отмечал устрашающий рост пауперизма среди еврейского населения. С 1894 по 1898 год число нуждающихся семейств увеличилось на 27%; число несостоятельных, получавших пособие от общин к празднику Пасхи, доходило в больших городах до 40-50% всего еврейского населения. Многие готовы были заняться земледелием, но в деревню новых поселенцев не пускали, запрещая даже арендовать десятину земли. Пробовали ходатайствовать перед правительством о дозволении покупать небольшие участки земли для личной обработки, но получили отказ. В Минске городская управа отказалась продать участок загородной земли еврейскому филантропу для устройства там учебной фермы. Даже ученикам, окончившим курс в школе еврейской земледельческой фермы близ Одессы, правительство не разрешало покупать клочок земли для ведения честной трудовой жизни, к которой они готовились. Такими же способами тормозилось и дело усовершенствования ремесленного труда, который стоял на низком техническом уровне. Злостно мешали даже делу организации помощи трудящимся. Киевский миллионер Бродский решил устроить в Киеве ремесленный банк, для оказания помощи бедным ремесленникам без различия исповеданий, и пожертвовал на это 120 000 рублей. Когда он представил на утверждение устав банка, начальство потребовало, чтобы директор и председатель правления банка были непременно христианами, а среди членов правления мог быть только один еврей. На это наглое требование Бродский ответил: «Будучи сам евреем, я никоим образом не могу согласиться, чтобы в уставе учреждения, основываемого на жертвуемые мною деньги, были включены ограничения для моих единоверцев». И он взял свое предложение назад

(1895). Киев лишился ремесленного банка, пострадали и христианские ремесленники, но зато евреям был причинен материальный вред и нанесено моральное оскорбление, а этого только и нужно было властвующей юдофобии.

От свободных профессий, к которым стремилась лишенная доступа к государственной службе еврейская интеллигенция, ее всяческими способами отгоняли. Молодых юристов не пускали в адвокатуру на основании закона 1889 года. Министр юстиции никогда не давал разрешения на зачисление в сословие присяжных поверенных еврея, окончившего стаж помощника присяжного поверенного. Вследствие этого численность евреев в адвокатском сословии понизилась с 14% до 9%. Притесняли и евреев-врачей. Они вынуждены были заниматься частной практикой, хотя многие по своим способностям могли с пользою занимать академическую или клиническую должность. На государственную службу их не принимали, и даже автономные земства часто отказывались от их услуг, печатая в объявлениях о приглашении врачей оговорку: «Кроме евреев».

Железными тисками сдавливалось школьное образование евреев. Учебная норма, введенная в 1887 г., хорошо исполняла свою миссию избиения младенцев, стучавшихся в двери учебных заведений. В начале 1898 г. пост министра народного просвещения вместо Делянова занял московский профессор Боголепов. Делянов еще иногда смягчал жестокость нормы, но его преемник — профессор, ставший жандармом просвещения, — не знал никакой жалости. В его трехлетнее управление не только не допускались отступления от нормы, но принимались меры к сокращению ее. Было приказано исчислять процент допускаемых в университет евреев не по общему числу ежегодно поступающих студентов, а по каждому факультету в отдельности: этим хотели сократить число юношей, поступавших преимущественно на медицинский и юридический факультеты, так как прочие факультеты (историко-филологический и физико-математической) не обеспечивали еврея соответствующей учительской должностью. Озлобление министерства просвещения против еврейской молодежи официально объяснялось теперь участием некоторой части ее в студенческом революционном движении: «происходившие в конце 90-х годов в высших учебных заведениях беспорядки свидетельствовали, что виновниками таких беспорядков в значительной мере являлись лица нерусского происхождения» (циркуляр 26 мая 1901 г.). Жертвою студенческих волнений сделался и министр Боголепов, пытавшийся усмирить бунтующих студентов отдачею их в солдаты: он пал от выстрела русского террориста Карповича. Его преемник генерал Ванновский (1901-1902), старавшийся успокоить волнующуюся молодежь «сердечным попечением», относился бессердечно только к евреям. Ввиду фактического превышения еврейской нормы во всех университетах он приказал временно сократить прием евреев, установив для них следующую норму: 2% для столиц (вместо прежних 3%), 3% для университетов вне «черты оседлости» (вместо 5%), 7% для «черты» (вместо 10%). Были усилены ограничения при приеме в гимназии, реальные и коммерческие училища, и тысячи детей оставались ежегодно за порогом школы. Несчастные дети готовились дома к вступительному экзамену и выдерживали его отлично, но им говорили: вы поступить не можете, для вас вакансии нет, в то время как хуже выдержавшие экзамен русские дети охотно принимались. Характерно, что в деле избиения младенцев школьного возраста в России соблюдалось фараоновское правило: «всякого мальчика топите, а девочку оставляйте в живых». В женские гимназии еврейские девочки допускались по закону без ограничений, и только на практике юдофобское начальство затрудняло прием их. Очевидно, мужское образование, дававшее возможность евреям конкурировать с христианами в области свободных профессий, больше беспокоило законодателей, чем салонное женское образование.

Еврейская молодежь, оставшаяся за дверьми школы, не могла, конечно, питать добрые чувства к режиму, коверкавшему ее жизнь. Раздраженные «экстерны», из года в год сдававшие вступительные экзамены в разные классы гимназии и не принятые туда, таили в душе ненависть к российскому деспотизму. Огромная рать юношей и девушек, не попавших в высшую школу, наполняли университеты и специальные высшие школы за границей — в Германии, Швейцарии, Франции, Бельгии и Италии. Значительная часть этой молодежи возвращалась потом на родину достаточно подготовленною в участию в революции. Этого добилось своими жестокостями правительство, которое смысл своего существования видело в борьбе с революционными идеями.

Неизбежным следствием юдофобской политики правительства и бессовестной травли евреев в реакционной прессе было погромное настроение в низах русского народа. Видя это непрерывное третирование евреев как преступников, лишенных «прав состояния», видя «облавы» на незаконно проживающих, издевательства над еврейскими детьми школьного возраста, русское население проникалось убеждением, что искоренение еврейства — дело высокопатриотическое, приятное царю и властям. В связи с обычными экономическими и национальными столкновениями такие представления должны были вылиться в погромные действия. В конце 90-х годов на юге России снова мелькнула зловещая тень 1881 года. 18 и 19 февраля 1897 г. в м. Шполе (Киевской губернии) произошел погром, описанный в официозной газете «Новое время» так: «В три часа пополудни громадная толпа крестьян нахлынула в наше местечко и разгромила в пух и прах магазины, дома и товарные склады, исключительно принадлежащие евреям. Множество богатых магазинов, мелких лавочек и сотни домов опустошены толпою. Шпола, славившаяся своей цветущей торговлей в благоустройством, представляет теперь картину опустошенного неприятелем города. Беспорядки были несомненно подготовлены заранее. Местные евреи знали о предстоящей беде за четыре дня и говорили об этом становому приставу, который, однако, успокоил их, говоря, что ничего не будет». Спустя два месяца (16— 17 апреля) такой же погром произошел в местечке Кантакузенке, Херсонской губернии. В обоих городках появились губернаторы с отрядами войска уже по окончании буйства, арестовали многих, предали суду. Суд по обоим делам приговорил свыше 60 человек к тюремному заключению от 8 до 14 месяцев. Один из осужденных, украинский мужик, выразил свое недоумение по этому поводу в следующих словах: «Казали, що можно бить жидив, алы же воно брехня».

Большой «пасхальный» погром, длившийся три дня (19-21 апреля 1899), был допущен в портовом южном городе Николаеве. Толпы буянов в несколько тысяч человек громили еврейские магазины и квартиры, уничтожали и грабили имущество, а полиция и казаки оказывались «бессильными». На третий день из окрестных деревень двинулась в город десятитысячная толпа крестьян на телегах, чтобы увезти награбленное имущество, но она опоздала: казакам и солдатам был дан приказ прекратить патриотический спектакль и разогнать участников. Раздраженные крестьяне, возвращавшиеся домой с пустыми телегами, разрушили за городом еврейское кладбище, а затем рассеялись по уезду и устроили погромы в селениях. В еврейской земледельческой колонии Нагартав были разрушены и разграблены все дворы и уничтожены сельскохозяйственные орудия. Русский крестьянин разорял еврейского. В соседних колониях физически сильные евреи отогнали злодеев. На этот раз из Петербурга получился приказ приостановить погромное движение. В то время открывалась международная конференция в Гааге (18 мая н. ст.), созванная по почину русского царя для обсуждения вопроса о сокращении вооружений. Естественно было подумать при этом о разоружении погромных банд во владениях царя, надевшего маску миротворца.

Для полноты картины недоставало еще ритуального процесса, и он явился. То было дело Блондеса в Вильне. Польская служанка в парикмахерской Давида Блондеса, ставшая орудием в руках суеверных и злонамеренных людей, выбежала в одну мартовскую ночь 1900 года на улицу с криками, что хозяин причинил ей рану с целью выцедить кровь. Сбежавшиеся христиане, увидев царапины на шее и руке служанки, избили Блондеса. Мнимого преступника заключили в тюрьму, и следственная власть долго доискивалась нитей преступления. Суд в первой инстанции признал наличность поранения, оставив в стороне ритуальный мотив, и приговорил Блондеса к тюремному заключению. Защитник Блондеса (известный адвокат Оскар Грузенберг) подал кассационную жалобу с целью рассеять туман ритуальной легенды, окружавший это дело, и добился успеха: Сенат вернул дело для нового рассмотрения в Виленский окружной суд, который, выслушав ученых экспертов и блестящие речи защиты, вынес Блондесу оправдательный приговор (февраль 1902). Узник был освобожден, и кошмар «ритуальной дрейфусиады» на время рассеялся.

§ 22 Внутренний кризис (1881-1897)

Катастрофы начала 80-х годов застигли передовое еврейское общество врасплох. Еще живы были в интеллигенции впечатления недавней «эпохи реформ»: первые шаги правительства Александра II по пути эмансипации, дружеские призывы русских либералов, светлые надежды на обновленную Россию. На скупые дары власти еврейское общество ответило чрезмерным порывом благодарности и преданности. Молодежь, прошедшая через русскую школу, устремилась к культурному слиянию с русским обществом. Ассимиляция, «обрусение» — стали лозунгом дня. Политические идеалы молодой России стали священными заповедями для еврейской интеллигенции. И вдруг тот русский народ, с которым прогрессивные силы еврейства начали сближаться, выдвинул из своей среды банды громил и насильников; правительство решительно стало на путь реакции и юдофобии, а русское либеральное общество выразило очень мало сочувствия разгромленной и униженной нации. Громко звучал голос враждебной прессы («Новое время», «Русь» и др.), слабо защищала евреев пресса либеральная, сдавленная тисками цензуры («Голос», «Порядок» и др.). Даже публицисты леворадикальной партии, группировавшиеся вокруг журнала «Отечественные записки», смотрели на погромы лишь как на дикую форму нормальной экономической борьбы; всю сложную еврейскую проблему с ее вековым трагизмом они вообще трактовали как второстепенный социально-экономический вопрос. Только один из русских писателей, сатирик Щедрин-Салтыков, испытал душевное потрясение перед зрелищем новых мук старого народа. Он излил свое чувство в несвойственной ему лирической тираде в статье, написанной летом 1882 г. («Июльское веяние»), после завершения первого цикла погромов: «История никогда не начертала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский... Нет более надрывающей сердце повести, чем повесть этого бесконечного истязания человека человеком». Щедрин был единственный из крупных русских писателей, откликнувшийся на еврейское горе; Тургенев и Толстой молчали, хотя от них ждали слова протеста, между тем как с горячими протестами выступили литературные корифеи Запада — Виктор Гюго, Ренан и многие другие. Холодно отнеслось русское общество к жгучей муке еврейства. Болезненно почувствовало эту холодность еврейское образованное общество; началась полоса разочарования в идеалах ассимиляции.

Сначала это разочарование прорывалось в грустных жалобах кающихся ассимиляторов. «Просвещенные еврейские силы, — исповедуется один из них еще в первые месяцы погромов, — отшатнулись от своей истории, забыли свои традиции, презрели все то, что могло им дать понятие о себе как о членах вечного народа. В ка-

ком плачевном положении очутились эти «сливавшиеся», вчерашние проповедники самоотречения! Жизнь потребовала самоопределения; положение меж двух стульев стало теперь невыносимо. Логика события приводит к альтернативе: или открыто объявить себя ренегатом, или же принять на себя долю в страданиях всего народа». Другой представитель еврейской интеллигенции пишет в конце 1881 года редактору русско-еврейского журнала: «Когда подумаю о том, что с нами сделали, как нас учили полюбить Россию и русское слово, как нас заманили и заставили ввести в семейство русский язык и все русское, как наши дети другого языка не знают, кроме русского, и как нас теперь отталкивают и гонят, — то сердце переполняется самым едким отчаянием». Даже в рядах еврейской революционной молодежи, где полное слияние с русским пролетариатом казалось непререкаемою догмою, послышались голоса кающихся: «В Елисаветграде впервые раздался крик: долой жидов!.. И мы, как народники (русские), думали, что это признак русской революции, что сначала она отразится на евреях, а потом пойдет дальше вглубь и вширь. Затем начались киевские беспорядки, описание которых нельзя было читать без содрогания, и все-таки мы были убеждены, что наше дело сторона: мы ведь принадлежим к русскому народу, русское общество, русская интеллигенция с нами заодно. Как это смешно, ребячески наивно!»[15].

Русско-еврейская литература того времени полна такими жалобами разочарованных интеллигентов. Не всегда это покаянное настроение приводило к положительным результатам. Одни, сроднившиеся с русскою культурою, не нашли уже пути возврата к еврейству и потонули в волне полной ассимиляции; другие, напротив, от полученного удара были отброшены далеко назад и провозгласили лозунг «Домой!», в смысле отречения от всяких стремлений к внутренним реформам. В значительной части еврейского общества перемена настроения вызвала определенный поворот в сторону национальной идеологии. Идея борьбы за национальное возрождение в самой России тогда еще не созрела; под впечатлением первых погромов спасение еврейства связывалось, главным образом, с идеей эмиграции. Сторонники американской эмиграции не без основания видели в ней начало создания нового, свободного центра диаспоры. В стихотворении «К сестре Рухаме», написанном после балтского погрома, поэт Л. Гордон обращается к «дочери Якова, изнасилованной сыном Хамора» (намек на Бытие, гл. 34, с игрою слов «бен-Хамор» — сын осла), с следующим призывом: «Встань, сестра, пойдем туда, где свет свободы сияет над всякой плотью, озаряет всякую душу, где дорог всякий, созданный по образу Божию, где человека не унижают за его народность и его Бога. Там не будут тебя грабить негодяи, там не будут над тобою ругаться, Рухама, сестра моя». Некоторые сторонники американской эмиграции мечтали о концентрации значительных масс в малонаселенных штатах, где впоследствии можно добиться широкой автономии[16].

Наряду с этой идеей перемещения центров внутри диаспоры, родилась в муках погромной эпохи идея отрицания диаспоры во имя возрождения национального центра в Палестине. Первым идеологом нового «палестинофильства» был М. Л. Лилиенблюм, писатель-радикал, раньше выступавший с проповедью реформы иудаизма (том II, § 48). Уже осенью 1881 года появились в «Рассвете» статьи этого писателя, имевшие целью обосновать едва зародившуюся идею колонизации Палестины как задачу общенациональную. Лилиенблюм доказывал, что причина всех исторических бедствий еврейского народа в том, что он во всех странах чужой, инородный элемент, в целом не сливающийся с народом-хозяином данной территории; хозяин терпит своего жильца, пока это ему выгодно, а при малейшем неудобстве стремится выжить его. В средние века нас преследовали вследствие религиозного фанатизма, теперь начинают преследовать по мотивам национальным и экономическим, и эта «вторая глава нашей истории будет иметь еще не мало кровавых страниц». Положить конец еврейскому горю может только устранение его причины: нужно перестать быть чужими в разных странах и утвердиться в стране, где мы могли бы быть хозяевами. Такою страною по историческому праву является для нас древняя родина Палестина. «Мы должны стремиться к колонизации Палестины так, чтобы в течение одного века евреи могли почти окончательно оставить негостеприимную Европу и переселиться в близкую к ней страну наших предков, на которую мы имеем право».

Эти мысли, развитые с тою упрощенною логичностью аргументации, которая многим казалась неотразимою, вполне отвечали тогдашнему паническому настроению масс, готовившихся к исходу из нового Египта. В эмиграционных кружках, возникших в начале 1882 года, было немало сторонников палестинской колонизации; между «американцами» и «палестинцами» кипели идейные споры. Молодой поэт С. Фруг пропел следующий восторженный марш исхода, озаглавив его библейским эпиграфом: «Скажи сынам Израиля — пусть идут!» (Исход XIV, 15):

И зорок глаз, и крепки ноги, и посох цел... Народ родной.

Чего ж ты стал среди дороги, поник седою головой?

Взгляни: толпой к тебе твои вернулись дети.

Прийми же их, и всей семьей, сквозь строй народов и столетий,

Чрез бездну мук, чрез цепь невзгод, ступай вперед.

Вперед — под звуки старой песни! Века грядущие зовут.

И громы нам кричат: воскресни! И бури гимны нам поют.

Этот марш исхода, аккомпанируемый «громом» погромов, выражал настроение всех, мечтавших об «обетованной земле» — на берегах ли Иордана или Миссисипи. Родившаяся в грозе и буре идея эмиграции как средства национального возрождения нашла своего вдумчивого теоретика в лице врача Леона Пинскера, бывшего редактора «Сиона» в Одессе, некогда видевшего разрешение еврейской проблемы в ассимиляции (том II, § 47). В изданной за границей анонимной брошюре «Автоэмансипация» Пинскер выразил весь тот ужас, который он испытал перед зрелищем материального рабства евреев в России и духовного рабства эмансипированных евреев Запада. Для него еврейский народ в диаспоре не живая нация, а призрак нации, какой-то дух, бродящий по земле и пугающий собою все живые народы. Спасение еврейства в том, чтобы превратить этот призрак и реальность путем возрождения еврейского народа на его собственной территории, которая усилиями всей нации и при содействии международном должна быть приобретена где-нибудь в пригодном для того месте, будь то Палестина или Америка. Это и есть путь «самоэмансипации», в отличие от гражданской эмансипации, милостиво даруемой евреям народами-хозяевами и не гарантирующей их от антисемитизма и унизительного положения граждан второго сорта. Еврейский народ может возродиться, если вместо многих убежищ на всей поверхности земного шара он сосредоточится в одном убежище, политически обеспеченном. Для этой цели должен быть созван общееврейский конгресс, который взял бы на себя финансовую и политическую реализацию дела. Нынешнее поколение должно сделать первый шаг на пути национальной реставрации, потомство сделает дальнейшие шаги. Брошюра Пинскера, изданная в Берлине на немецком языке для воздействия на западных евреев, не имела успеха в этой ассимилированной среде, где двадцатью годами раньше без отклика прозвучал голос Гесса, но в России она стала катехизисом палестинофильства. На читателей сильно действовал ее лапидарный стиль, образцами которого могут служить следующие фразы: «Еврейский народ везде присутствует, но нигде не бывает дома... Для живых народов еврей — мертвец, для туземцев — чужак, для имущих — нищий, для бедных — эксплуататор или миллионер, для патриотов — человек без отечества... Наше отечество — чужбина, наша солидарность — всеобщая вражда к нам, наше оружие — смирение, наша оборона — бегство, наша оригинальность — приспособление, наше будущее — завтрашний день». Исторически все эти утверждения чрезвычайно спорны, как и основная идея Пинскера о нации-призраке, но вылившееся в них глубокое отчаяние разочарованного ассимилятора должно было сильно действовать на взволнованные умы.

В то время, когда «Призыв к соплеменникам» Пинскера еще лежал на типографском станке в Берлине, в России уже последовали отклики на такой же призыв, в более конкретной форме раздавшийся в рядах пылкой молодежи. Весною 1882 г. в Харькове образовался кружок молодежи, преимущественно студентов, под именем «Билу» (BILU, по инициалам девиза: Bet Jacob lechu unelcha — «род Якова, уйдем!»), поставивший себе целью основать образцовые земледельческие колонии в Палестине и пропагандировать идею колонизации древней родины. Несколько сот адептов примкнуло к кружку «Билу» в разных местах России, но в Палестину переселились летом того же года лишь несколько десятков пионеров, о судьбе которых будет рассказано дальше (§ 31). В ближайшее время идея заселения Палестины имела более духовное, чем практическое значение. В годины российских ужасов взоры многих страдальцев обращались на Восток, к маленькой полоске на берегу Средиземного моря, где грезилась новая жизнь на развалинах седой древности. С каждым годом росло палестинское движение, принимая организованные общественные формы. В России размножались кружки палестинофилов, или «Друзей Сиона» («Ховеве-Цион»). Объединяющий центр их находился в Одессе, где организацией дела занимались идеологи палестинизма Пинскер и Лилиенблюм. В конце 1884 г. делегаты всех кружков собрались на съезд в пограничном прусском городке Каттовице. Был создан фонд «Мазкерет Моше» (в честь английского филантропа Моисея Монтефиоре), куда стекались пожертвования на нужды палестинских колоний. К движению, поднятому интеллигентами, примкнули и некоторые представители раввинской ортодоксии (белостокский раввин Самуил Могилевер и др.), что значительно ослабило оппозицию ортодоксальных масс к этому политическому движению, в котором благочестивые люди видели конкуренцию традиционному мессианству. Действуя нелегально, палестинофильские кружки в России не могли развить широкую деятельность; у них едва хватало средств на поддержку пары колоний в Иудее. Тогда было решено (на Друскеникском съезде 1887 г.) ходатайствовать перед русским правительством о легализации комитета помощи палестинским колонистам, что было достигнуто позже, в 1890 году. Соединенными усилиями «Друзей Сиона» в России и пионеров колонизации в Палестине был создан ряд земледельческих колоний в Иудее и Галилее (см. дальше, § 31).

Рядом с маленьким ручьем палестинской колонизации эмиграция в Америку представлялась широким потоком, но это было движение стихийное, неорганизованное. Тут сказались последствия трусливого решения, принятого в Петербурге весною 1882 года съездом делегатов от еврейских общин. Отказавшись от создания центрального органа для урегулирования эмиграции, съезд оставил большое массовое движение на произвол стихий, которые неминуемо вели к катастрофам. Балтский погром вызвал новую вспышку панической эмиграции. Летом 1882 г. в пограничном галицийском городе Броды опять скопились два десятка тысяч беженцев, не имевших средств на переселение в Америку и ждавших помощи от еврейских организаций Западной Европы. Учрежденные в главных столицах Европы комитеты помощи занялись делом эвакуации Брод от бедствовавшей массы беженцев. В течение лета и осени эта работа была с трудом закончена; большая часть эмигрантов была отправлена в Соединенные Штаты Северной Америки, остальные же рассеялись по разным центрам Западной Европы. В следующий год, когда эпидемия уличных погромов пошла на убыль, сократились и размеры эмиграции (вместо 17 тысяч эмигрантов в 1882 г. было 7 тысяч в 1883 г.); но упрочившиеся затем систематические легальные погромы — сужение «черты оседлости» и другие ограничения — снова усилили эмиграцию, которая с тех пор постепенно возрастала: в трехлетие 1884-1886 гг. по 17-15 тысяч ежегодно, в трехлетие 1887-1889 гг. по 28-32 тысячи, а в 1891-1892 г. по 50-60 тысяч (дальше, § 29).

Эмиграция, отнимавшая только часть прироста еврейского населения в России, не разрешала, конечно, еврейской проблемы в стране исхода. Оставшиеся дома миллионы должны были думать, как бороться с рецидивом средневековья. Вся тяжесть этих забот легла на еврейскую интеллигенцию. Многие из ее представителей, еще надеявшиеся на скорую перемену политического курса, продолжали борьбу за эмансипацию и культурное обновление в России. Печатным органом этих прогрессистов был «Восход», выходивший в Петербурге в форме публицистического еженедельника и научно-литературного ежемесячника (от 1881 до 1905 г.). После прекращения двух русско-еврейских органов «Рассвета» и «Русского еврея» (выходили в Петербурге между 1879 и 1884 г.), «Восход» в течение многих лет был единственным выразителем мнений прогрессивной интеллигенции, стоявшей между ассимиляцией и национализмом и постепенно склонявшейся к последнему. Под гнетом русской цензуры журнал боролся против юдофобской реакции в правительстве и обществе и не раз подвергался цензурным карам. Он долго служил цитаделью, где в те черные годы укрепились последние зелоты прогресса. В ежемесячных книжках «Восхода» печаталось все лучшее из того, что могла дать еврейская мысль того времени в области литературы на русском языке. Здесь появились почти все лучшие стихотворения Фруга в пору расцвета его таланта, последние повести Леванды и Богрова, характерные для периода поздней ассимиляции социальные романы С. Ярошевского и противоположные им по тенденции рассказы Бен-Ами (М. Рабинович), где идеализировался старый хасидский быт. Здесь же помещались многочисленные исследования по еврейской истории, особенно в Польше и России[17]. Публицистика «Восхода» еще долго не уступала старых позиций 70-х годов, которую защищали редакторы еженедельного издания (Адольф Ландау и д-р Самуил Грузенберг). Одесский публицист Менаше Моргулис, сподвижник рано умершего Оршанского (том II, § 48), стремился сочетать прежние идеалы русификации с еврейским «народничеством» («Вопрос еврейской жизни», 1889).

Ближе к самобытной народной интеллигенции была журналистика на древнееврейском языке. Газета «Гамелиц» Цедербаума в Петербурге превратилась в орган палестинофилов, хотя в ней принимали участие и такие независимые писатели, как поэт Л. Гордон, несколько лет (1886-1889) редактировавший газету. «Гацефира» Нахума Соколовав Варшаве дольше сохранила свою беспартийную позицию и просвещала темную хасидскую массу Польши по части общеевропейской политики. Оба издания превратились из еженедельных в ежедневные после смелого опыта д-ра Льва

Кантора (бывшего редактора «Русского еврея»), которому удалось создать ежедневную газету на древнееврейском языке. Эта газета («Ганом», 1886-1888) имела ту заслугу, что расширила рамки древнееврейской речи и более приспособила ее к выражению современных политических понятий, при помощи таких стилистов, как д-р Лев Каценельсон (Буки-бен-Иогли), Давид Фришман и др. Произведения изящной литературы и научно-исторические статьи помещались в ежегодных сборниках («Haassif» и «Knesset Israel», «Pardes» и другие), издававшихся в Варшаве и Одессе (1885-1896). В это время положена была основа и обновлению литературы на обиходном народном языке, идише. Вокруг петербургского еженедельника «Jüdisches Volksblatt» (1881-1890) группировались молодые «жаргонисты»; из них Шолом-Алейхем (Соломон Рабинович) и Мардохай Спектор вскоре создали свои собственные периодические издания в форме ежегодников («Jüdische Volksbibliotek» и «Hausfreund», 1889-1895).

Идейный кризис восьмидесятых годов особенно остро проявился в еврейской литературе на русском языке, родившейся под знаком ассимиляции. Раненая душа Леванды (том II, § 48) изливалась в сарказмах «Летучих мыслей недоумевающего» (ряд статей в «Восходе» и «Рассвете» 1881-1882 гг.), а когда «недоумевающий» прежний поклонник «обрусения» понял свою ошибку, он сжег свои старые кумиры. Леванда, однако, не нашел полного успокоения и в идеале возрождения Палестины, к которому склонился в эти годы, и свет ума погас в нем раньше, чем потухла последняя искра жизни (1887).

То, что открылось Леванде под конец жизни, предстало пред глазами нового еврейского поэта при самом вступлении его на литературное поприще. Уроженец еврейской земледельческой колонии Семен Фруг (1860-1916) вышел с бодрою песнью на простор южнорусских степей, но с первых же шагов столкнулся с весенней катастрофою 1881 года, и муза его облеклась в глубокий траур. Еще накануне первых погромов он готов был, в подражание русскому поэту Некрасову, воспеть любимую русскую природу и горе русского крестьянина, но уже летом фатального года он с ужасом спросил себя: «Кто же в сердце народа (русского) вражду поселил, снова к жизни призвал эту страшную, дикую силу?» — и нашел ответ в прошлом, в жутких преданиях гайдаматчины. С этого момента Фруг стал еврейским национальным поэтом, хотя писал не на национальном языке. «Я арфа Эолова доли народной, я эхо народных скорбей», — говорил он о себе. Было нечто от древнего пророка Иудеи в этом непрерывном плаче над долей народной, в гневе и проклятиях против угнетателей, в гордой мечте о возрождении еврея как бодрого пахаря на родной ниве. В дивно гармоничных стихах, на классическом языке Пушкина и Лермонтова, Фруг выражал думы, волновавшие еврейскую интеллигенцию, будил в ней высшие эмоции в годы уныния. В Петербурге, где «бесправный» поэт должен был жить под маскою «домашнего служителя» у еврейского адвоката, люди власти могли услышать звуки печали и гнева гонимого ими народа. Когда появился в свет первый сборник стихотворений Фруга (1885), раньше печатавшихся в «Восходе» и других периодических изданиях, молодого поэта поспешили причислить к лучшим представителям новой русской поэзии; но он, при всех уклонениях в сторону, остался верен своему истинному призванию — еврейского национального поэта (впоследствии он стал писать прекрасные стихи и на народном языке — идише). Его библейские перепевы являются лучшим поэтическим украшением к Вечной Книге, которую он любил так же страстно и так же глубоко понимал, как любил и понимал природу. Его опоэтизированные талмудические легенды очаровывали детей и взрослых. Целое поколение с волнением декламировало «Легенду о чаше» Фруга и вещие строки в ней: «Пусть в чашу святую и эта слеза упадет».

Судьба оторвала от еврейства родственного Фругу поэта С. Надсона (он родился уже в крещеной семье), но этот умерший во цвете лет (1887) любимец муз почувствовал влечение к гонимой нации в годы ее тяжелых страданий. Незадолго до смерти он писал:

Я рос тебе чужим, отверженный народ, И не тебе я пел в минуты вдохновенья; Но в дни, когда одно название «еврей» В устах толпы звучит как символ отверженья, Дай скромно стать и мне в ряды твоих бойцов, Народ, обиженный судьбой!..

В начале 80-х годов в новый хор голосов, звавших «домой», к национальным идеалам, ворвался голос из другого мира: призыв к религиозным реформам, в своеобразной форме русского сектантства. Незадолго до весенних погромов 1881 года газеты оповестили, что в городе Елисаветграде, где вскоре произошел первый погром, появилась еврейская секта под именем «Духовно-библейское братство», члены которой отрицают религиозные догматы и обряды и признают только нравственное учение Библии, осуждают занятие торговлею и стремятся жить физическим трудом, преимущественно земледелием. Основателем «Братства» оказался местный учитель и журналист Яков Гордин, находившийся под влиянием южнорусской секты «штундистов» (евангелистов). В «Библейское братство» вступило сначала всего два десятка человек. В газетном воззвании, появившемся тотчас после первых весенних погромов 1881 г., вождь секты, скрывшийся за подписью «Брат-библеец», призывал евреев отказаться от тех черт характера и видов экономической деятельности, которые возбуждают против них ненависть коренного населения: от погони за наживою, мелкого посредничества, торгашества и шинкарства. Этот призыв, звучавший в унисон с голосами юдофобов в момент, когда еще не зажили раны разгромленных, вызвал глубокое негодование в еврейском обществе. «Духовно-библейское братство» скоро распалось, и некоторые члены его присоединились к возникшей в начале 1882 года в Одессе новой однородной секте под именем «Новый Израиль», основателем которой был учитель Яков При л у кер. Одесский «реформатор» оказался практичнее елисаветградского. Его программа гласила: «Новый Израиль» признает только учение Моисея и отвергает Талмуд, законы о пище, обряд обрезания, старый чин богослужения; вместо субботы празднуется воскресенье; русский язык признается «родным» и обязательным в повседневной жизни; занятие ростовщичеством и другими неблаговидными профессиями воспрещается. В награду за эти реформы творцы секты обещали исходатайствовать у русского правительства для членов секты полные права гражданства, разрешение вступать в брак с христианами, а также право носить особый значок для отличия от «евреев-талмудистов». Эта попытка возродить старый франкизм на русской почве оттолкнула и немногих друзей религиозной реформы от мнимых реформистов. Оба движения скоро заглохли, и вожди их ушли за границу: Гордин уехал в Америку и, отрекшись от грехов молодости, сделался популярным еврейским драматургом, а Прилукер переселился в Англию и поступил на службу к английским миссионерам, распространявшим христианство среди евреев. «Новый Израиль» всплыл потом (1884-1885 г.) в Кишиневе в виде ничтожной «Общины новозаветных израильтян», руководитель которых, некий Иосиф Рабинович, поставил себе целью «слить иудейство с христианством». В молельне этой общины, состоявшей из десятка членов, читал проповеди и лютеранский пастор. Спустя несколько лет прекратилась и эта миссионерская затея.

Восьмидесятые годы были промежуточным моментом между двумя эпохами: просвещения и национального движения. То было время растерянности и отчаяния для одних, пробуждения и искания новых путей для других. Слабых духом дробил молот трудного времени, сильных ковал и укрепил для борьбы. Только к концу девяностых годов из этого хаоса смутных настроений и душевных порывов выделяются ясные очертания новых идейных течений, выступают фигуры вождей и творцов в общественной жизни и в литературе. Наступает новый ренессанс, тесно связанный с национальным движением, которое приняло определенные формы после первого конгресса сионистов в 1897 году.

ГЛАВА IV. МАЛЫЕ ЦЕНТРЫ ЕВРЕЙСТВА В ЕВРОПЕ ДО КОНЦА XIX ВЕКА

§ 23 Антисемитизм во Франции

Реакция победителей в Германии, антисемитизм был реакцией побежденных во Франции. Там торжествующая военная империя, государство-казарма, где слепой культ отечества и армии все подавляет и обезличивает; тут милитаризованная республика, болезненный патриотизм униженных и страстная жажда «реванша», ищущая внутренних врагов, чтобы излить на них злобу, бессильную против врага внешнего. В этот военно-патриотический мундир долгое время рядились во Франции все, от клерикалов-монархистов, мечтавших о перевороте, до радикалов-республиканцев, — пока выросшее на почве шовинизма антисемитское «дело Дрейфуса» не обнаружило, сколько темных сил старины таится под покровом Третьей республики, совмещавшей Париж с Лурдом.

При незначительной численности еврейского населения в коренных областях Франции (до ста тысяч в Париже и провинции, не считая 50 000 евреев Алжирской колонии) еврейский вопрос, как социальный или национальный, не мог здесь возникнуть естественно. Здесь горсть ассимилированных евреев совершенно терялась в сорокамиллионном населении и не могла подать повода к крикам об экономическом или культурном засилии, как в Германии или Австрии. В Париже антисемитизм был исключительно орудием политическим в руках реакционеров, клерикалов и реваншистов, врагов Третьей республики. Поощренные ростом антисемитизма в Германии, французские антисемиты старались выдумать «еврейскую опасность»: они неустанно говорили о несметных богатствах банкирского дома Ротшильда и сочиняли легенды о тайном всееврейском правительстве в лице «Всемирного Еврейского Союза» (Alliance Israélite Universelle) в Париже. Им кололи глаза евреи, выдвинувшиеся на государственной службе: министры (Кремье, Рейналь и др.), префекты, офицеры высших рангов, лица свободных профессий, в особенности журналисты радикальной прессы, изобличавшие тайные происки врагов республики. Барон Ротшильд стал ненавистен реакционерам после того, как его банкирский дом содействовал краху запутавшегося в спекуляциях католического банка «Union Générale», финансового органа роялистской партии, стремившейся к политическому перевороту (1882). Соперничество двух банков изображалось как борьба еврейского капитала с французским и чуть ли не иудейства с католичеством.

В Алжире были другие мотивы юдофобии. Здесь арабы-туземцы завидовали евреям, которых «закон Кремье» (том II, § 49) одарил правами французских граждан и таким образом поставил выше мусульман, рядом с нацией завоевателей. Христианское же население Алжира, сброд предприимчивых французов, итальянцев и испанцев, нахлынувших в страну с целью эксплуатации ее природных богатств, ненавидело евреев как торговых конкурентов. Хозяйственный строй еврейского населения Алжира был сходен во многом со строем русского и галицийского еврейства: небольшая группа крупных коммерсантов, занимавшихся вывозом колониальных товаров и ввозом фабрикатов из Европы; средний класс торговцев, лавочников, ремесленников и, наконец, масса бедных рабочих или безработных, живших в примитивных условиях восточной культуры. Сталкиваясь постоянно с разными классами мусульманского и христианского населения, евреи стояли между враждебными стихиями и в моменты политических смут подвергались погромам по классическому российскому образцу.

В начале 80-х годов антисемитская зараза из Берлина и Вены проникла в Париж. На улицах появились разносчики газет, выкрикивавшие еще непривычные для французского уха названия новых листков: «Anti-Juif» и «Antisémitique» (1882-1883). Девизом этих темных изданий было: «Еврей — вот враг!» («le juif — voilà l’ennemi!»). Это было во время вышеупомянутого кризиса католического банка, который боролся с «еврейским банком» Ротшильда и на бирже и в печати. Антисемитские листки, издававшиеся при тайной поддержке этих клерикальных дельцов, были еще хуже своих германских образцов: в них фальсифицировались и современность и история; обскуранты и аферисты щеголяли здесь в костюмах либералов и даже социалистов, но не умели так искусно устраивать маскарад «христианского социализма», как в Германии и Австрии. Никто из лучших людей Франции, ее духовной элиты, не примкнул к этому вульгарному движению. Против расовой теории антисемитизма выступил мыслитель, который раньше сам выдвинул различие между арийской и семитской культурой,— Эрнест Ренан. В лекции, прочитанной в начале 1883 г. («Еврейство как раса и как религия»), он доказывал, что диаспора еще в древности восприняла много инородных элементов и утратила свой чистый расовый тип, а современное еврейство представляет собою только религиозную группу, имеющую ту историческую заслугу, что ее древние пророки создали «христианство до Христа». За историческими комплиментами Ренана скрывалось полное отрицание национального еврейства в настоящем, и ассимилированные парижские евреи могли искренно аплодировать оратору, выражавшему в научной форме общепринятую догму века и вместе с тем разрушавшему расовую основу антисемитизма. В течение нескольких лет французские евреи, наблюдая антисемитскую вакханалию в соседних странах, могли еще утешаться мыслью, что от них отхлынет эта волна реакции, — но они ошиблись.

Во второй половине 80-х годов антисемитизмом воспользовались как политическим орудием шовинисты из «Лиги патриотов» Деруледа и антиреспубликанцы, мечтавшие о перевороте при помощи военного министра Буланже. В литературе передовым бойцом их был Эдуард Дрюмон, ловкий журналист, опубликовавший в 1886 г. обширную книгу «La France juive» («Еврейская Франция»). В этом памфлете, одном из наихудших произведений юдофобской литературы, прошлое и настоящее французских евреев изображены так, чтобы отравленный ненавистью читатель мог воскликнуть: «Forsan ex nobis exoriatur ultori» (Может быть, из нашей среды восстанет мститель!) Украшенное этою латинскою цитатою, введение к книге начинается дерзким сравнением: «Тэн писал (в своей истории французской революции) о якобинском завоевании: я хочу писать о еврейском завоевании». Извращенная Дрюмоном история рисует евреев как завоевателей Франции еще в средние века: против этих экономических покорителей страны боролись христианнейшие короли и католическое духовенство путем репрессий, инквизиции, клеймения еврея желтым кружком на одежде, наконец, путем массовых выселений. Разгромленный вместе с евреями в средние века католический орден тамплиеров оказывается чем-то вроде космополитической еврейско-масонской организации, которая поэтому была уничтожена королем Филиппом Красивым. После окончательного изгнания евреев в 1394 г. Франция вздохнула свободно, но в нее впоследствии стали проникать тайные и явные евреи, которые к концу XVIII века составили вместе с франкмасонами грозную силу. Эта сила сначала добилась изгнания из Франции иезуитов, «прозорливых людей, олицетворявших французский дух в его наилучших проявлениях», а потом устроила губительную революцию 1789 года. Для большего эффекта Дрюмон превращает в еврея мрачного героя террора Марата, который будто бы был потомком беглых испанских марранов, и восклицает: «Потомок иудействующих ответил на костры Испании гильотиною во Франции». Революция, давшая евреям гражданское равноправие, является источником всех бедствий, постигших затем страну. Эмансипированные евреи превратили католическую Францию в страну безбожия и масонства; они властвуют в ней силою капиталов Ротшильда; они толкнули ее в последнюю несчастную войну с Пруссией и под главенством Гамбетты (которого Дрюмон тоже уличает в еврейском происхождении) утвердили в стране республиканский строй с лозунгом: «Клерикализм — вот враг!» Против этого лозунга светской республики Дрюмон выставляет свой: «Еврей — вот враг!» Все содержание «Еврейской Франции» изобличает происхождение этой книги: она вышла из темных недр католической реакции и издана на средства иезуитского ордена. Помесь древнего епископа Агобарда с лживым газетным репортером конца XIX века — таков Дрюмон. В этом сочетании ядовитых элементов старой и новой Франции заключалась его сила. Памфлет Дрюмона имел колоссальный успех: он перепечатывался в ряде изданий и читался нарасхват: приятно было читать пикантный фельетон с примесью парижской сплетни под видом «очерка современной истории» (подзаголовок книги). Для многих «Еврейская Франция» стала евангелием юдофобии. Успех поощрил автора на новые литературные подвиги в том же роде.

Оставалось претворить слово в дело. Была организована «Национальная антисемитская лига Франции», куда вошли разорившиеся маркизы, обанкротившиеся купцы, буланжисты и реакционеры всех оттенков. Неудача государственного переворота, задуманного буланжистами (1889), на время обезоружила врагов республики: все бонапартисты, орлеанисты и клерикалы убедились, что трудно сокрушить новый строй при помощи заговоров. Пришлось более серьезно взяться за дело подкопа под устои республики. Все усилия были направлены к тому, чтобы пропитать народ духом воинствующего национализма и реванша, держать его под постоянным страхом германского нашествия и в этой атмосфере тревоги создать призраки «внутренних пруссаков» — евреев и масонов. Ненавидя немцев, патриоты подражали, однако, немецким антисемитам. В 1891 г. группа депутатов французской палаты внесла дикое предложение об изгнании евреев из Франции. Палата не снизошла даже до обсуждения этого средневекового проекта, но антисемиты не смутились неудачею попытки, которая имела для них только значение демонстрации, и продолжали свое дело. В 1892 г. была основана в Париже ежедневная газета «Libre Parole» («Свободное слово»), выходившая под редакцией Дрюмона при денежной поддержке иезуитов (во главе администрации газеты стояло лицо, заведовавшее фондом иезуитского ордена). То был яркий образец прессы, развращающей общественное мнение, орган клеветы на целые корпорации и на отдельных представителей общества. Газета «Libre Parole» пользовалась всяким общественным событием или просто скандальным происшествием для того, чтобы натравливать толпу на тайный союз евреев и масонов — фикцию, которою антисемиты пугали недалеких людей. Банкротство предприятия по сооружению Панамского канала, скомпрометировавшее многих политических и финансовых деятелей, в том числе и нескольких евреев, дало повод газете объявить всех евреев «панамистами», разорителями Франции. Дрюмон и его сотрудники непрерывно клеветали на еврейских офицеров в армии и намекали на способность их совершить государственную измену, что вызвало ряд дуэлей оскорбленных лиц с сотрудниками лживой газеты. Одна из этих дуэлей — между еврейским капитаном Майером и сотрудником Дрюмона маркизом Моресом — кончилась смертью благородного офицера. Военный министр Фрейсинэ в своей речи в палате депутатов резко осудил антисемитскую травлю как преступление против отечества, и палата присоединилась к его декларации (1892). Тогда антисемитские заговорщики, подобно изуверам церкви, создали процесс о государственной измене одного еврейского офицера для того, чтобы опозорить все французское еврейство. Так возникло в 1894 году знаменитое «дело Дрейфуса», которое вызвало страстную политическую борьбу во Франции и в течение ряда лет волновало весь цивилизованный мир.

§ 24 Дело Дрейфуса (1894-1899)

Это дело выросло, как ядовитый гриб, на почве милитаризма и реванша. Установившиеся тогда европейские коалиции — тройственный и двойственный союзы, находясь в состоянии «вооруженного мира», зорко следили друг за другом. Военные агенты при посольствах великих держав старались путем шпионства выведывать тайны генерального штаба противной стороны о состоянии ее вооружений и военных планах. Такую секретную разведку имело при себе и германское посольство в Париже. В свою очередь, и французский генеральный штаб имел бюро контрразведки для противодействия этому шпионажу. Однажды, в сентябре 1894 года, французское разведочное бюро доставило военному министру Мерсье анонимное препроводительное письмо, или «бордеро» (bordereau), выкраденное из бумаг германского посольства и содержавшее перечень посланных туда копий секретных документов французского генерального штаба. Было ясно, что среди офицеров генерального штаба завелся изменник, который передает военные секреты агентам враждебного государства. Стали искать изменника и остановились на молодом капитане-еврее, который с недавнего времени состоял на службе в генеральном штабе. Сын фабриканта в Эльзасе, Альфред Дрейфус (род. в 1859 г.) учился в парижской Политехнической школе, служил в армии, дошел до чина капитана артиллерии и стремился к высшему военному посту. С большим трудом добился он того, что перед ним открылись двери французского генерального штаба. Честолюбие Дрейфуса было удовлетворено: его патриотизм и военные способности были признаны и он стал жрецом в святилище милитаризма. Сын мирного суконного фабриканта, он гордился тем, что занял место на фабрике военного реванша. Он не знал, что идет в стан врагов. Как только начались розыски автора «бордеро», подозрение пало на Дрейфуса только как на еврея, ибо никаких объективных данных для этого не было: Дрейфус был богат, женившись на дочери миллионера, и не мог прельститься деньгами за предательство; он был горячим патриотом-реваншистом и германофобом, мечтавшим о возвращении своего родного Эльзаса Франции. Но он должен был стать очистительной жертвою за других. Его сослуживцы по генеральному штабу, генерал Буадефр (Boisdeffre) и офицеры из разведочного бюро, должны были сами очиститься от подозрения и очень желали, чтобы пятно измены легло именно на еврея. Произведенное экспертами сличение почерка Дрейфуса с почерком «бордеро» не дало определенных улик: мнения экспертов относительно сходства почерков расходились. Тем не менее Дрейфус был арестован и заключен в тюрьму. Факт ареста держался в строгом секрете, но антисемиты из военного министерства открыли секрет своим друзьям из редакции дрюмоновской газеты, и там подняли крик о раскрытой «еврейской измене». Вслед за «Libre Parole» завопила об этом вся реакционная пресса, требуя беспощадного суда над изменником.

Возбужденное этой агитацией, общество возмущалось нерешительностью военного министра Мерсье, который сомневался в виновности Дрейфуса и медлил с преданием его суду. Под этим давлением министр, боявшийся испортить свою служебную карьеру, решил предать Дрейфуса военному суду. Во время разбора дела в суде членам его была подсунута пачка документов («секретное досье»), будто бы уличающих подсудимого; между ними находилась похищенная из германского посольства заметка, где говорилось о получении плана укрепления Ниццы при помощи «канальи Д.» («ce canaille de D.»), и военных судей старались убедить, что этой начальной буквой обозначен Дрейфус. Все было подстроено так, чтобы суд вынес Дрейфусу, упорно отрицавшему свою вину, обвинительный приговор. Признанный виновным в государственной измене, Дрейфус был приговорен к публичному разжалованию (degradation) и бессрочному заключению (22 декабря 1894). Церемония разжалования совершилась при большом стечении народа на Марсовом Поле в Париже. Когда был прочитан приговор суда об исключении «изменника» из армии, Дрейфус воскликнул: «Вы осудили невинного. Да здравствует Франция, да здравствует армия!» Он продолжал выкрикивать эти слова, когда офицер срывал с него эполеты и ломал шпагу над его головою, а разъяренная толпа кричала: «Смерть изменнику!» В угоду толпе власти делали все возможное, чтобы превратить пожизненное заключение осужденного в длительную смертную казнь. Дрейфуса отправили за океан, на один из островов Французской Гвианы (Кайенна) в Южной Америке, который вследствие своего губительного климата назывался «Чертов остров» (île du Diable). Жена Дрейфуса хотела последовать за ним в ссылку, но ей, вопреки закону, отказали в этом. Оторванный от мира, подавленный презрением целой нации, у которой он искал славы, Дрейфус был как бы заживо погребен на пустынном, скалистом острове посреди океана.

Тяжело было положение французских евреев после осуждения Дрейфуса. Клеймо презрения, наложенное на одного человека, легло на всех его соплеменников. Антисемиты и клерикалы приобрели твердую почву под ногами. Они теперь могли клеветать сколько угодно в публичных собраниях, с парламентской трибуны и в печати. Они требовали удаления евреев от государственной службы, готовясь постепенно добиться полной отмены гражданского равноправия. «Изменник Дрейфус» стал в этих кругах общества синонимом еврея вообще. Само французское еврейство, национально обезоруженное долгим процессом ассимиляции, не могло противопоставить своим врагам организованную общественную силу. Только реабилитация осужденного могла изменить отношения французов к еврейству, но путь к этому был чрезвычайно труден, ибо восстановить честь невинно пострадавшего значило бы разоблачить махинации генерального штаба и военного министерства, т. е. поколебать престиж Франции перед иностранцами — перед союзной Россией и враждебной тройственной коалицией. И действительно, когда после двухлетнего томления узника на Чертовом острове началась борьба за пересмотр его дела, в стране поднялась такая политическая буря, которая не раз грозила крайнею опасностью всему французскому еврейству.

Среди офицеров французского генерального штаба нашелся один честный человек, который решился распутать клубок лжи и подделок, опутавший дело Дрейфуса. Назначенный начальником разведочного бюро в 1896 году, полковник Пикар (Picquart) ознакомился с содержанием того «секретного досье», которое было тайно предъявлено суду перед осуждением Дрейфуса, и убедился, что там нет никаких подлинных документов, уличающих осужденного. В то же время Пикару удалось напасть на след действительного преступника. Была перехвачена городская телеграмма, адресованная военным агентом германского посольства на имя французского майора Эстергази (Esterhazy) и свидетельствовавшая о причастности последнего к делу шпионажа. Вскоре выяснилось, что и «бордеро» есть дело рук этого беспутного офицера, который издавна продавал агентам иностранных государств секретные документы французского военного министерства. Вопрос заключался в том, был ли Эстергази единственным шпионом, или Дрейфус был его соучастником. Пикар уже был на пути к выяснению невиновности еврейского капитана, но встретил на этом пути отчаянное сопротивление со стороны своего помощника по бюро разведок, коменданта Анри (Henry), приятеля Эстергази и сочинителя тех подлогов, которые привели к осуждению Дрейфуса. Выяснение вины Эстергази могло бы погубить самого Анри, и он для устранения опасности прибег к новой подделке и закулисному воздействию на бульварную прессу. В одной газете появилось известие, что в главном штабе имеется еще один тайный документ, где фамилия Дрейфус обозначена полностью в связи с актом измены. В ответ на это еврейский публицист Бернар Лазар, сотрудник парижских прогрессивных журналов, опубликовал брошюру («La vérité sur l’affaire Dreyfus», 1896), в которой доказывал, что никаких подлинных документов, изобличающих Дрейфуса, в генеральном штабе нет и что само предъявление подобных апокрифов военному суду без ведома подсудимого и его защитника было грубым нарушением закона. Тут и многие из политических деятелей стали догадываться, что в деле Дрейфуса что-то неладно. Честные депутаты парламента и публицисты стали доискиваться правды, которая грозила большими неприятностями деятелям военного ведомства и реакционных партий. Началась ожесточенная борьба в парламенте, обществе и печати между шовинистами-антисемитами и ревизионистами, или «дрейфусарами», сторонниками пересмотра судебного процесса.

Три года (1896-1899) длилась эта борьба вокруг «дела» («l’affaire»), ставшего центральным политическим вопросом Франции, принципиальным спором между республиканцами и реакционерами, между гуманистами и «националистами». Министерства составлялись и падали в связи с перипетиями «дела»: особенно часто менялись военные министры. Спасая репутацию своего ведомства, военные министры прибавляли к старым обманам новые. Военные власти вели следствие против Эстергази так, что этот заведомый шпион был оправдан судом (январь 1898). Против этой позорной политики поднял свой голос популярный писатель Франции, изобразитель ее современного быта, Эмиль Золя. Он опубликовал в газетах резкий протест в виде письма на имя президента республики Фора (Faure) под заглавием «Я обвиняю» («J’accuse»). Золя обвинял министров, генералов и военных судей в ««совершении величайшего преступления против человечности», жертвою которого является невинный узник Чертова острова. «Я обвиняю, — писал Золя, — первый военный суд в нарушении закона, в осуждении обвиняемого (Дрейфуса) на основании секретного документа. Я обвиняю второй военный суд в том, что он прикрыл это беззаконие и в свою очередь совершил преступление, оправдав заведомого преступника (Эстергази)». Протест Золя произвел в стране огромное впечатление. На скамью подсудимых было посажено все военное ведомство, идол милитаристической Франции. Золя был предан суду присяжных и приговорен за оскорбление военного суда к тюремному заключению на год с уплатою штрафа; кассационный суд утвердил этот приговор, и формально не мог иначе поступить: романист бросил людям обвинение в подделке документов, не имея возможности это доказать, так как секретные документы находились в руках самих обвиняемых и, как военная тайна, не подлежали оглашению. После приговора суда Золя бежал в Англию, чтобы не доставить новой радости врагам правды и выжидать вдали от Парижа исполнения своего пророчества: «Правда идет, и ничто ее не остановит» (La vérité est en marche etc.).

Вся тяжесть борьбы за правду легла теперь на полковника Пикара. За первые свои попытки в деле разоблачения патриотических подлогов он подвергся гонениям от своего военного начальства, но все-таки продолжал свою работу. В открытом письме на имя премьер-министра Бриссона он изъявил готовность доказать, что тайный документ о «шпионе-еврее» сфабрикован в генеральном штабе, а запись о «каналье Д.» относится не к Дрейфусу, а к другому лицу. Но доказательства Пикара не хотели слушать в военном министерстве и предпочли упрятать искателя правды в тюрьму... Между тем произошло событие, которое поколебало антидрейфуса рскую позицию даже в военных кругах. Главный подделыватель Анри вынужден был сознаться перед своим начальником Буадефром, что документ о «шпионе-еврее» им подделан ради патриотической цели — спасения чести армии. Заключенный в тюрьму Анри, предвидя раскрытие других своих подлогов, перерезал себе горло бритвою и умер (31 августа 1898). В то же время бежал за границу и Эстергази, которому теперь грозила опасность заместить Дрейфуса на Чертовом острове. Всем честным людям стало ясно, что пересмотр дела Дрейфуса неизбежен, но прежде, чем это было достигнуто, французским евреям пришлось пережить еще немало тревог.

Опасаясь раскрытия своих преступлений, антисемиты и антиреспубликанцы развили в стране бешеную агитацию. 1898 год был печальнейшим в новейшей истории Франции. После опубликования письма Золя, вскрывшего больные места французского патриотизма, юдофобские манифестации приняли буйные формы. В Париже толпа на улицах кричала: «Смерть жидам! Плевать на Золя!» Антисемитские банды, организованные Дрюмоном и его компанией, разбивали в Париже окна еврейских магазинов и врывались внутрь лавок и мастерских, разрушая там обстановку (январь). В провинциальных городах (Бордо, Марсель, Лион и др.) буяны, среди которых местами выделялись студенты, повторяли эти «патриотические» подвиги. Под влиянием охватившего страну ярого шовинизма прошли в мае того же года выборы в парламент. От кандидатов требовалось строгое исповедание культа армии и недопущение пересмотра дела Дрейфуса. В палату депутатов было избрано много клерикалов и антисемитов, в том числе и Дрюмон. Они объединились в парламентскую фракцию «националистов», которая вела отчаянную борьбу с республиканцами-радикалами и социалистами.

Наибольшие безобразия совершались антисемитами в Алжире. Там смута дрейфусиады развязала руки тем, которые давно искали повода расправиться с евреями. Еще в 1897 г. алжирские антисемиты организовали в главных городах (Алжир, Оран, Константина) «антиеврейские лиги», рассылавшие своих агитаторов по провинции. Издавались уличные листки («Antijuif» и др.), действовавшие на самые низменные инстинкты толпы. Студенты университета в городе Алжире не позволили вновь назначенному профессору-еврею Леви читать лекции по правоведению, оскорбили ректора и разбили окна в помещении редакции газеты, протестовавшей против этих безобразий. В провинции Оран толпа, состоявшая из сброда французов, итальянцев, испанцев и арабов, разрушала синагоги и еврейские дома и грабила имущество. Страсти особенно разгорелись в 1898 году. Парижские демонстрации по поводу протеста Золя тотчас отозвались в столице Алжира погромом и избиением евреев на улицах. «Мы разрубим каждого еврея надвое, — говорили агитаторы с юмором палачей, — и тогда число евреев удвоится». Вождем погромщиков был юный авантюрист-итальянец Макс Режис. Он был арестован и предан суду, но толпа устроила враждебную демонстрацию против арестовавшего его губернатора, а суд оправдал Режиса. Приезд Дрюмона в Алжир, где на парламентских выборах была выставлена кандидатура этого папы антисемитизма, еще более усилил здесь антиеврейскую кампанию. Парижский гость имел удовольствие видеть, как хорошо проводятся в жизнь его заветы в африканской колонии. Торжествующие антисемиты послали Режиса в Париж, чтобы объяснить там по-своему причины беспорядков и ходатайствовать об отмене закона Кремье о равноправии евреев в Алжире.

Между тем драма дрейфусиады во Франции близилась к концу. После самоубийства Анри и бегства Эстергази пересмотр рокового процесса был неминуем, и министерство Вальдека-Руссо в согласии с новым президентом республики Лубэ решилось на этот шаг. Высший кассационный суд признал наличность баззаконий в первоначальном ведении следствия и передал дело на новое рассмотрение военному суду в Ренне (Rennes). Туда привезли узника с Чертова острова, измученного пятилетним заключением. Дело разбиралось в августе и сентябре 1899 года, при страстной борьбе партий в стране. Дрейфусары с волнением ждали торжества правды и развили сильнейшую агитацию в своей прессе («Siècle», орган Клемансо «Aurore» и др.). Националисты же кричали, что оправдание Дрейфуса опозорит Францию перед всем миром, ибо это переложит вину на голову шефов армии. Чтобы спасти свою репутацию, эти шефы — бывший военный министр Мерсье и его преемники — упорно доказывали на суде виновность Дрейфуса. Адвокат подсудимого, прославленный Лабори, в блестящих речах разбил все гнилое здание обвинения, построенное из поддельного материала. Судьи понимали, что правда на стороне защитников Дрейфуса, но они находились под давлением националистического террора. Во время самого суда в Ренне какой-то фанатик покушался убить Лабори на улице; адвокат остался невредим, но преступнику дали возможность скрыться. Было ясно, что культ военного Молоха требует новой жертвы — новой судебной лжи. И реннские судьи большинством голосов (5 против 2) вынесли такой двусмысленный приговор: Дрейфус виновен, но заслуживает снисхождения; он присуждается к десятилетнему заключению в крепость, но суд предлагает президенту республики помиловать осужденного. Этот явно неискренний приговор возмутил дрейфусаров, которых больше интересовало торжество правды и справедливости, чем личная судьба еврейского капитана. Адвокат Лабори убеждал Дрейфуса отказаться от помилования, которое не снимет с него позорного пятна, и добиваться нового пересмотра дела. Но измученный узник не мог больше бороться; когда президент Лубэ объявил о помиловании Дрейфуса и освобождении его из тюрьмы, он принял эту милость и успокоился у семейного очага. Чтобы замести следы позорного дела и не компрометировать армию, правительство провело через парламент акт об амнистии для всех, совершивших преступление в связи с делом Дрейфуса (1900).

Однако совесть лучших людей Франции не могла успокоиться. Клемансо, Жорес и другие искренние республиканцы продолжали работать над разоблачением патриотических обманов. В 1903 г. Жорес объявил в палате депутатов о новооткрытых махинациях бывшего генерального штаба. Новый военный министр Андрэ изучил «секретное досье» и пришел к заключению, что необходим вторичный пересмотр дела Дрейфуса. Это побудило и Дрейфуса ходатайствовать перед кассационным судом о пересмотре. Было произведено дополнительное следствие, продолжавшееся два года, и только в 1906 году высший суд окончательно признал Дрейфуса невиновным. Пятно было снято не только с одного еврея и французского еврейства, припутанного антисемитами к делу, но также с самой республики. Политическая атмосфера стала очищаться от клерикально-антисемитской грязи. Стоявшее у власти с 1902 года радикальное министерство Комба энергично проводило систему отделения церкви от государства. Закрытием всех школ католических конгрегаций и заменою их светскими школами оно уничтожило змеиные гнезда клерикализма. Уродливому «национализму» дрюмонов нанесен был непоправимый удар. В парламенте националисты и клерикалы потеряли всякое значение. Дело Дрейфуса оказалось средством доведения до абсурда шовинистической реакции во Франции.

§ 25 Внутренняя жизнь французских евреев

Извлекли ли сами евреи полезный урок для себя из тяжелых испытаний той эпохи? Антисемитская эпидемия несколько задержала тот процесс ассимиляции и самоотречения, который совершался во французском еврействе с конца XVIII века. Более чуткие люди стремились спасти то, что еще уцелело из обломков национальной организации, идею солидарности евреев всех стран, в форме культурной миссии западного еврейства среди угнетенных и отсталых восточных соплеменников. В самый канун описываемой эпохи (1880) умер наиболее яркий представитель этой идеи, Адольф Кремье, президент «Alliance Israélite Universelle» в Париже. Союз продолжал устраивать на Востоке еврейские школы с преподаванием на французском языке и оказывал помощь в случаях катастроф — погромов, ритуальных обвинений и всяких гонений в турецких владениях, в Румынии и частью в России (помощь эмигрантам). Но в силу обстоятельств деятельность «Альянса» все более теряет свой политический характер и сосредоточивается в области культурно-филантропической. К этому вынуждала его та агитация, которая велась в антисемитской прессе всей Европы против мнимого «еврейского интернационала», «центрального еврейского правительства» в Париже. Дрюмон, как известно, выставлял «Альянс» главным пугалом, наряду с банкирским домом Ротшильда. Нужно было доказывать свою лояльность и всячески сокращаться, чтобы не быть заметным. Политической деятельности «Еврейского союза» в защиту гонимых русских евреев мешал франко-русский союз, который окреп в 1891 г. и немало содействовал деморализации республики, сблизившейся с деспотией. Даже у себя дома «Альянс» оказался бессильным во время бури дрейфусиады.

Отдельные политические деятели из евреев, а не целые организации принимали участие в этой борьбе за правду. Жозеф Рейна к, депутат парламента из умеренно-республиканской группы и редактор газеты «République française», боролся раньше против буланжизма, а потом против антисемитско-клерикального заговора в деле Дрейфуса; но все это он делал больше как француз, чем как представитель еврейства, от которого был очень далек по своим воззрениям. Ближе к своему народу стал под конец жизни младший его соратник в «деле», вышеупомянутый Бернар Лазар. Лазара привлекала глубокая проблема еврейства, и он долго искал разрешения ее. Сначала он решил ее в духе века. В статье «Juifs et Israélites» (1891) он еще защищал евреев против антисемитской лжи сомнительным доводом о различии между эмансипированными западными «израэлитами» и порабощенными, культурно отсталыми «juifs», или «жидами» Восточной Европы. Он видел на Западе авангард еврейства, не замечая, что этот авангард так далеко ушел вперед, что потерял всякую связь с народной массой и с лучшими заветами национальной культуры. В своей книге «Антисемитизм, его история и причины» (1894) Лазар развил оптимистическую мысль, что расовый или национальный антисемитизм исчезнет с упразднением обособленности евреев, а экономический антисемитизм перестанет пленять пролетарские массы, когда они убедятся, что нужно бороться с капиталом вообще, а не только с еврейским капиталом. От этих ходячих рассуждений Лазар отказался после того, как дрейфусиада раскрыла перед ним темные глубины еврейской проблемы. Несколько лет боролся он за пересмотр судебного процесса, писал статьи и брошюры, вел переговоры с политическими деятелями, а когда его усилия увенчались успехом, перешел от общей политики к еврейской. На время он увлекся политическим сионизмом и участвовал во втором Базельском конгрессе (1898), но потом отошел от движения, недовольный «дипломатией» Герцля. Знакомство с русскими и румынскими евреями заставило Лазара отказаться от своего ошибочного мнения о восточном ядре нации. Преждевременная смерть (1903) помешала этому искателю правды найти полный ответ на еврейскую национальную проблему.

Евреи имели немало друзей среди лучших людей Франции, но эти друзья понимали каждый по-своему интересы еврейства. Эрнест Ренан, которого исторические работы должны были сроднить с древним еврейством, оставался чужд национальной концепции еврейской истории. Мы уже видели, как он защищал евреев тем, что отрицал чистоту их расы и право на титул нации. В это время он написал свою обширную «Историю израильского народа» («Historie du peuple d’Israël», пять томов, 1887-1892) — одно из самых красивых, но и самых субъективных произведений историографии. Восторженное преклонение перед универсальными идеалами библейских пророков и резко отрицательное отношение к национальному началу в эволюции еврейства — эта система немецких теологов совершенно разрушала ткань еврейской истории. Своими гениальными догадками Ренан часто ярко освещал отдельные темные моменты в истории иудаизма и христианства, но какой-то странный в свободном мыслителе церковный атавизм, сказавшийся еще раньше в его «Происхождении христианства» («Origines du christianisme»), мешал ему постигнуть общий ход еврейской истории, душу творившего ее народа. Вот почему в «Истории израильского народа» Ренана могли найти для себя доводы и антисемиты и «юдофилы», такие публицисты-антиподы, как Дрюмон и Леруа-Болье. Академик Анатоль Леруа-Болье, автор книги о России («Империя царей), разрушал теории антисемитов в своей обширной апологии «Израиль среди народов» («Israel chez les nations», 1893). Он приходит к обычному выводу гуманистов: «Своими добродетелями евреи обязаны самим себе, а своими пороками — преследованиям со стороны христианских народов». Он причисляет антисемитизм к «доктринам ненависти», вроде антипротестантизма в католических странах и антиклерикализма при режиме свободомыслия («Doctrines de la haine», 1902). Консерватор, добрый католик, Леруа-Болье доказывал своим единомышленникам, что их «учение ненависти», антисемитизм, может обратиться против них самих: ведь и евреев и католиков часто обвиняют в том, что они образуют «государство в государстве». С другой стороны, свободомыслящий Эмиль Золя возлагал именно на клерикалов вину за развитие антисемитизма во Франции. Еще до своего выступления в деле Дрейфуса Золя опубликовал статью «За евреев» (1896), которая начинается следующею характеристикою антисемитизма: «Вот уже несколько лет, как я слежу с возрастающим изумлением и отвращением за походом против евреев во Франции. Мне это представляется чем-то чудовищным, выходящим за пределы здравого смысла, истины и справедливости, чем-то таким, что должно нас отбросить на несколько веков назад или привести к самому худшему из всех ужасов — к религиозному преследованию». Объективность Золя доказана тем, что в некоторых своих романах («Деньги», «Нана» и др.) он рисовал типы еврейских банкиров и спекулянтов, справедливо возбуждающих антипатию.

Выдающихся публицистов французские евреи в это время не имели. Национальная проблема еще не развернулась перед совершенно ассимилированным поколением. Парижские еженедельники, либеральный «Archives Israélites» и консервативный «Univers Israélite», не проявляли чуткости к тогдашним кризисам в жизни мировой диаспоры. Только интерес к прошлому, к еврейской истории сохранился еще в некоторых кругах общества. В последние десятилетия XIX века появились прилежные собиратели исторических материалов, кропотливые исследователи, дополнявшие работу своих германских предшественников. В 1880 г. они учредили «Общество еврейских знаний», которое стало издавать в Париже трехмесячный журнал под заглавием «Revue des études juives». Важнейшею заслугою этого журнала была разработка истории евреев во Франции на основании документов, впервые извлеченных из французских архивов. Изидор Лэб (Loeb) главный раввин Франции Цадок Кан, Израиль Леви и другие внесли в эту часть еврейской истории много нового, значительно дополняющего соответствующие главы «Истории» Греца. Теодор Рейнак, брат вышеупомянутого политического деятеля, разрабатывал в своих статьях материалы для истории иудео-эллинского периода. Ориенталист Иосиф Галеви дал ряд научных гипотез в своих «Библейских этюдах», а Иосиф Деренбург дополнял историю талмудической и раввинской литературы. В «Revue des études juives» принимали участие ученые различных стран, и 70 томов этого журнала, вышедших до кризиса мировой войны, представляют собой библиотеку ценных материалов по всем отраслям еврейского знания.

Во Франции недоставало только синтетического ума, который обобщил бы все вновь добытые материалы в новом историческом труде. Только один писатель обнаружил задатки такого синтеза, который, однако, не успел созреть в его уме. То был Джемс Дармстетер, талантливый ориенталист, прославившийся своими исследованиями по части парсизма и Авесты («Etudes Iraniennes», 1883). Член еврейской семьи из Лотарингии, переселившейся в Париж, Дармстетер в ранней юности получил библейско-талмудическое образование; французский лицей и высшая школа оторвали его впоследствии от еврейской науки и увлекли в другую область, но еврейская историческая проблема не переставала занимать его. Этот приверженец позитивизма и эволюционизма принадлежал к тем людям, у которых — по его собственному выражению — «в самых глубоких, недоступных тайниках души, где покоятся души предков, поднимается порою звук забытого псалма, приобщая их внезапно к пророкам минувшего». У Дармстетера было много общего с Сальвадором (том II, § 29 и 49), блестящую характеристику которого он написал; идейный синкретизм «Иерусалима, Рима и Парижа» пленял того и другого, хотя и в различных формах. Дармстетер мечтал о Иерусалиме не как о будущем географическом центре новой мировой религии, а только о Иерусалиме духовном, перенесенном в сердце европейской культуры. В этом духе написан его апофеоз еврейской истории: «Coup d’oeil sur l’histoire du peuple juif» (1883). Восторженным культом библейского профетизма проникнут его лучший очерк «Пророки Израиля» («Les prophètes d’Israël», 1891), где профетизм оценен в духе Ренана, как учение универсальное, а не национальное, но с большею силою веры, чем у французского скептика. Дармстетер искренно убежден, что «религия XX века возникнет из слияния науки с этикой пророков». Профетизм есть для него религия будущего, в которой «обожествленный категорический императив» морали сольется с мировоззрением новейшего научного эволюционизма. В этом заключалось то национальное, что роднило Дармстетера духовно с его народом, национальность которого в общественном смысле он, подобно всем западникам, отрицал. Неизвестно, до каких выводов дошел бы этот искренний, пытливый ум в процессе дальнейшего мышления, в особенности после психологического кризиса времени дрейфусиады, — но он умер слишком рано, на 45-м году жизни, в ту самую осень, когда началось роковое «дело» (19 октября 1894).

§ 26 Англия, Голландия, Бельгия, Италия, Швейцария и Скандинавия

Кроме Франции, имевшей свой антисемитический эпизод во время «дела Дрейфуса», все прочие малые центры еврейства в Западной Европе не знали антисемитизма как организованного политического движения. Группы евреев в этих странах[18] переживали период затишья после бурной эпохи эмансипации. О них можно было бы сказать: «Счастливы народы, не имеющие истории»; печально

В Англии пролетела тень антисемитизма в те годы, когда это движение поднялось в Германии. В ту пору либеральная партия Гладстона была недовольна «изменою» своих еврейских попутчиков, перешедших на сторону консервативного правительства Дизраэли-Биконсфильда (том II, § 51). Евреев обвиняли в сочувствии туркофильской политике Биконсфильда, который помешал России разгромить Турцию в войне 1877 года под предлогом освобождения балканских славян. В этом видели какой-то заговор семитского Востока против христианского Запада, и даже сам Гладстон заговорил о «недостатке гражданственности» у евреев («Hebrew incivism»). Нашелся в Англии и свой Трейчке, профессор Голдвин Смит, который вслед за своим германским коллегой напечатал ряд антисемитских статей в лондонском журнале «Nineteenth Century» (1881-1883). Однако в политических кругах этот антисемитский налет сошел, как только улеглись партийные страсти и евреи после смерти Биконсфильда (апрель 1881) вернулись в лоно либеральной партии. Англия все же была единственною страною в Европе, которая в 1882 и 1890 годах допустила бурные митинги протеста против преследований евреев в России, хотя это было связано с дипломатическими неприятностями для английского правительства (выше, § 15 и 18). Когда осенью 1883 года по случаю празднования четырехсотлетия рождения Лютера в Лондон приехал германский придворный пастор и вождь антисемитов Штеккер с намерением выступить на митинге в городском доме, лондонский лорд-мэр отменил данное им разрешение на устройство митинга. В письме к устроителям собрания он объяснил, что «мистер Штеккер принадлежит к тем людям, которым ни один лорд-мэр не мог бы дозволить говорить в городском доме, в Сити, где живет много почтенных еврейских граждан».

Социальное положение английских евреев заставляло всякое правительство считаться с ними. Нередко почетный пост лондонского лорд-мэра, хозяина гордой столицы Британии, занимали по выборам лица из высшего еврейского общества. При дворе королевы Виктории оказывалось большое внимание еврейской аристократии, во главе которой стояли Монтефиоре, Ротшильды и другие представители сефардских и ашкеназских родов. В 1885 г. вступил в палату лордов первый еврей, барон Натаниель Ротшильд, возведенный королевой в звание пэра Англии. Позже членами той же палаты состояли барон Вормс, председатель «Англо-еврейской ассоциации» и бывший министр торговли в кабинете Гладстона, и другие; они прибавляли к своим родовым именам титульные фамилии пэров (Вормс — лорд Pirbright) и, видимо, очень гордились этими званиями, пережитками старой Англии. Число депутатов-евреев в нижней палате постоянно возрастало: к концу века там заседали 12 таких избранников английского населения. Из них один только Самуил Монтэгю, избиравшийся в густо населенном евреями квартале Лондона, Уайтчепеле, мог считаться еврейским представителем. Консервативный в религиозных делах, Монтэгю был в парламенте видным членом либеральной партии и часто выступал в нижней палате по финансовым вопросам. Некоторые из еврейских политических деятелей занимали посты «секретарей» или министров в различных кабинетах. Евреи назначались иногда и на высокие административные посты. Многие достигали в армии высших офицерских чинов. Общественное слияние евреев с англичанами сопровождалось иногда и семейным сближением. Случаи смешанных браков участились, хотя и не в таких размерах, как в Германии. В высшем обществе было несколько таких случаев, причем вступавшие в брак сохраняли свою религию, но дети их становились христианами. Так было, например, в браке дочери Ротшильда с лордом Розберри, известным политическим деятелем. Этот процесс слияния, проникая в средние слои общества, привел бы с течением времени к печальным результатам, если бы с 80-х годов в Великобританию не направлялся постоянный поток эмигрантов из России, Польши и Румынии, который приобщал ее островную еврейскую колонию к большому еврейскому континенту с его волнениями, горестями и рожденными в муках национальными идеалами.

Начиная с лета 1881 года жители Лондона и больших портовых городов Англии наблюдали ежегодно обычную картину: из далекой России прибывали группы эмигрантов, гонимых из родины погромами и бесправием. Большая часть их направлялась дальше, в Америку, но отдельные группы оставались в Англии, преимущественно в Лондоне. За последние два десятилетия XIX века в одном Лондоне поселилось до 50 000 эмигрантов. Они ютились в восточных частях города (East End), в кварталах Степней и Уайтчепель (Whitechapel), гнездах столичной бедноты. С течением времени здесь образовалась однородная еврейская община, которая отличалась от общины западной части Лондона языком (идиш), нравами и социально-экономическим положением. То была типичная община российской «черты еврейской оседлости». Большая часть этой пришлой массы состояла из ремесленников — портных, сапожников и столяров, которые либо заводили собственные мастерские, либо работали в чужих заведениях при очень тяжелых условиях. Наемные рабочие жестоко эксплуатировались хозяевами-работодателями, которые произвольно удлиняли рабочий день, давали очень низкую заработную плату и, как тогда выражались, «выжимали пот» из своих работников (sweating system). Другая часть эмигрантов занималась мелкою торговлею, но многие с течением времени наживались и основывали большие торговые заведения. Меньшие эмигрантские колонии образовались в других промышленных городах Англии: Манчестере, Лидсе, Ливерпуле, Гласгове, Бирмингаме; здесь торговля была более развита среди пришельцев, чем ремесло. К началу XX века численность евреев в Англии (без колоний) достигала 200 000, то есть увеличилась за 20 лет в три раза; около половины этого населения сосредоточивалось в Лондоне. Это сильно изменило физиономию английского еврейства. Среди разбросанных, смешанных с христианским обществом групп сефардов и ашкеназов появились сплошные еврейские острова. В Лондоне особенно бросался в глаза этот контраст между англизированным Вест-Эндом и самобытным Ист-Эндом. Сначала между обеими общинами установились отношения на почве благотворительности: богатый Вест-Энд заботился о помощи бедствующим поселенцам Ист-Энда, еще не успевшим приискать себе работу или зарабатывавшим слишком мало на жизнь. Этим занимались общинный совет представителей синагог и особый «Русско-еврейский комитет» (Russo-jewish Committee). Затем усилилась опека культурная, забота о распространении английской речи среди переселенцев и приспособлении их к

местным условиям. Дети пришельцев обучались в устроенных для них народных школах английского типа (Jews’ Free School), а взрослые посещали вечерние курсы изучения английского языка.

В колонии Восточного Лондона образовалась значительная социалистическая группа, руководимая политическими эмигрантами из России Морисом Винчевским и Филиппом Кранцом (Ромбро). Был восстановлен распавшийся «Союз еврейских рабочих», некогда организованный Либерманом (том II, § 47), и учрежден особый рабочий клуб. Под руководством Кранца и Винчевского издавался с 1885 года журнал на идише под названием «Дэр Арбайтер-Фрайнд», где проводились и социалистические и анархические идеи в духе германского анархиста Иогана Моста, жившего перед тем в Лондоне. Еврейский рабочий клуб устраивал иногда антирелигиозные демонстрации, как, например, публичные обеды в пост Иом-Кипура, что приводило к столкновениям с ортодоксами и лондонским раввинатом. Борьба «отцов» и «детей» в лондонском гетто была в полном разгаре.

Жизнь лондонского гетто нашла свое отражение в произведениях беллетриста, который сам стоял между восточной и западной культурой. Израиль Зангвиль (1864-1926) родился в Лондоне, в семье выходцев из Польши, поселившихся в Англии задолго до великого переселения 80-х годов. Он получил образование в лондонской «Свободной еврейской школе», затем стал в ней учителем и, наконец, бросил учительство ради высшего призвания — писательства. Его талант бытописателя проявился с наибольшей силой в обширном романе «Дети гетто: картины из жизни своеобразного народа» («Children of the Ghetto», 1892). Гетто Восточного Лондона представлено здесь во всех чертах своего быта; оно описано в том оригинальном английском стиле — смеси юмора и лирики, реализма и фантазии, — которым Зангвиль владел в совершенстве. Сам автор стоит на грани гетто, овеянный романтическими чарами старого мира, но умом всецело принадлежащий новой европейской культуре. «Наше лондонское гетто, — говорит он в прологе к роману, — представляет собою поэтический уголок: душистые розы отживающего романтизма до сих пор еще цветут в сырой атмосфере лондонской практической жизни. За некрасивой и как бы окаменелой внешностью этого особого мира скрывается другой, внутренний мир, полный фантастических видений, как миражи Востока. Но в этом заколдованном мире встречаются и энергичные личности, которые решаются перешагнуть заповедную черту, отделяющую их от более широкой и полной жизни, несмотря на гневные возгласы и проклятия, раздающиеся им вслед со стороны постепенно уменьшающегося большинства их собратьев». Психология пограничного обитателя двух миров влечет Зангвиля к смешанным типам, к тому синкретизму идей и культур, о котором мечтали в разных видах Дизраэли-Биконсфильд, Сальвадор и Дармстетер. Он находит такие универсальные синкретические типы в «мечтателях гетто» прежнего времени — в Уриеле Акосте, Спинозе, Соломоне Маймоне, которых он изображает наряду с самобытными мистиками — Саббатаем Цеви и Бештом («Dreamers of the Ghetto» и «Ghetto Tragedies», 1898). После распространения сионизма Зангвиль занял видное место в еврейском национальном движении.

Рядом с этим «мечтателем гетто» стоит трезвый западник Клод Монтефиоре (род. в 1858 г.), из аристократии лондонского Вест-Энда, теолог-рационалист и реформист. Возвращение к библейскому иудаизму и отречение от всей позднейшей исторической традиции — таков идеал Клода Монтефиоре, развитый им в ряде лекций и проповедей («Aspects of Judaism», 1895) и в форме дидактического комментария к Библии («Bible for home reading», 1896-1899). Лишенный национального покрова и сведенный к абстрактному «теизму», библейский иудаизм позже сочетался в уме Монтефиоре с евангельским учением, и он поднял старый вопрос о слиянии основных идей иудейства и христианства. Его товарищем по части пропаганды «либерального иудаизма» был Израиль Абрагамс (1858-1925), проповеди которого также напечатаны в сборнике «Аспекты иудаизма». Лучшая историческая работа Абрагамса «Еврейская жизнь в средние века» («Jewish life in Middle Ages», 1896) составлена по образцу культурно-исторического труда Тидемана. Вместе с Монтефиоре Абрагамс основал в 1889 г. научный трехмесячник «Jewish Quarterly Review», английский двойник парижского «Revue des etudes juives». В этом журнале помещал свои исследования, между прочим, лектор Т алмуда в Кембриджском университете Соломон Шехтер(1847— 1915), который прославился открытием каирской «Генизы», где оказались затерянный еврейский подлинник Притчей Бен-Сиры и многие акты из эпохи Гаонов. Выходец из Румынии, Шехтер писал свои научные труды по-английски («The Wisdom of Ben-Sira», «Saadyana», «Studies in Judaism», 1896-1902). Для разработки истории евреев в Англии было учреждено в 1887 г. специальное Историческое общество (Jewish Historical Society of England), которым руководили Люсьен Вольф и Джозеф Джекобс. Вольф был выдающимся публицистом, печатавшим политические статьи как в общих, так и в еврейских журналах (особенно в лондонском еженедельнике «Jewish World»). Из его исторических работ наиболее известна монография о Манассе бен-Израиле («Manasseh ben Israel’s Mission to Cromwell», 1901). Джекобс был организатором «Русско-еврейского комитета» и всей той газетной кампании, которая привела к английским протестам против российских гонений на евреев. Его труды по ранней истории английского еврейства («Jews of Angevin England», 1893), как и другие его работы, по части еврейской истории, этнографии и статистики («Sources of Spanish-Jewish History», 1894; «Studies of Jewish Statistics»), содержат немало научного материала.

«Восточный ветер» внес свежую струю и в неподвижную атмосферу еврейской жизни в Голландии. Через эту страну также ежегодно проходили партии эмигрантов из Восточной Европы, которые по пути в Америку останавливались в порту Роттердама и часто оставляли в стране группы семейств. От этого притока переселенцев еврейское население Голландии увеличилось за последние два десятилетия XIX века (в 1881 г. было 82 000, а в 1899 г. — 104 000). Половина всех голландских евреев находилась в Амстердаме. Их гражданские права никем не оспаривались, а участие их в политической жизни страны было слишком незаметно, чтобы возбуждать политические страсти на национальной почве. Здесь были одинаково слабы и сила притяжения, и сила отталкивания между еврейским и христианским обществом. Эта взаимная сдержанность при формальном гражданском равенстве предохраняла обе стороны от конфликтов, причинявших столько горя евреям соседней Германии.

Не убереглась, однако, от модной болезни антисемитизма католическая соседка Голландии, Бельгия. Туда зараза была занесена из родственной по языку и религии Франции. В тот самый год (1898), когда антисемитизм шумел на улицах Парижа в связи с «делом Дрейфуса», горсть бельгийских антисемитов пыталась поднять такое же движение у себя дома. Клерикалы, заседавшие в сенате, требовали отказа в натурализации еврейским переселенцам. При обсуждении в сенате законопроекта о разносном торге антисемиты уверяли, что все евреи в Бельгии занимаются этой профессией в ущерб нормальной торговле. На это сенатор-еврей Гирш возразил, что коробейников в стране насчитывается 17 000, а евреев во всей Бельгии только 9000, считая в том числе жен и детей, т. е. менее 2000 семейств, — следовательно, они не могли монополизировать разносный торг. В том же году клерикалы пытались воскресить юдофобию при помощи одной из тех средневековых церемоний, о которых Европа давно забыла. В Брюсселе заседал католический конгресс, в котором участвовали высшие сановники церкви различных стран. В воскресенье, 17 июля, члены конгресса устроили торжественный крестный ход по улицам по случаю «чуда», совершившегося в этот день в 1370 году: евреи тогда будто бы прокололи церковную гостию для оскорбления символа тела Христова, но из хлебного символа потекла кровь, и обнаруженные святотатцы были сожжены на костре во славу Божию. Память этого мнимого чуда праздновалась теперь шествием по улицам Брюсселя десятитысячной толпы, с кардиналами и епископами во главе. Либеральные и радикальные газеты протестовали против этой манифестации, ворвавшейся из мрака XIV века в современность; местами либералы и социалисты устраивали контрдемонстрации против поповской затеи. Вскоре, однако, эта мгновенная вспышка антисемитизма погасла: эпидемия ослабела в своем французском гнезде после ликвидации дрейфусиады, а в Бельгии с ее горстью евреев антисемитизм был более смешным, чем грустным явлением. Маленькая бельгийская колония продолжала мирно жить в своих прежних гнездах — Антверпене, Брюсселе, Льеже, Генте, увеличиваясь притоком переселенцев из России, так как Антверпен лежал по пути эмигрантов в Америку. В этом городе евреи фигурировали и среди местного крупного купечества, и в рядах рабочего пролетариата.

Вне сферы влияния антисемитизма оставалась Италия, где 40 тысяч евреев терялись среди 33 миллионов христиан. Итальянские евреи использовали в полной мере свою гражданскую свободу. Они заседали среди избранников народа в палате депутатов (число их колебалось там между би 15) и в сенате; они занимали на государственной службе высокие посты, не исключая и министерских. Вовлеченные в круг общегражданской жизни, евреи забыли не только о своем недавнем гетто, но и о том, чему гетто служило только устарелой внешней оболочкой, — о своей национальной организации, от которой уцелели только полупустые синагоги. На месте старых невзрачных синагог в Риме, Милане, Флоренции, Ливорно, Турине воздвигались великолепные «храмы», часто с реформированным богослужением, музыкальными хорами и органом, но в этих храмах молились немногие. Религиозный индифферентизм при отсутствии национального самосознания оказал свое действие. Раввинский институт в Падуе, связанный с славным именем С. Д. Луццато, был перемещен в Рим (1887), но перемена места не содействовала его возрождению. Еврейская наука в Италии заглохла: еврейские умственные силы уходили в итальянскую науку и литературу. Из них особенно прославился антрополог-психиатр Чезаре Ломброзо, наделавший много шуму своей теорией о психофизических особенностях преступных типов и о родстве гениальности с помешательством. Иммиграция из Восточной Европы была ничтожна в Италии, которая сама посылала в Америку массы своих эмигрантов.

В Швейцарии вынужденная эмансипация евреев (том II, § 52) улучшила их гражданское положение, но отношение к ним христианского общества не изменилось. Тут не было модного боевого антисемитизма, но сохранилась старая взаимная отчужденность, не устраненная наружной ассимиляцией. Патриархальное население кантонов пыталось еще местами установить стеснительные законы для евреев. Нашелся и удобный повод, уже испытанный в Германии: покровительство животным. Некоторые кантоны воспретили убой скота по еврейскому обряду, будто бы мучительный для животного, и этим лишили многих евреев возможности питаться мясом. Швейцарский Союзный Совет признал это постановление противным конституционному принципу религиозной свободы. Поднявшаяся в стране агитация привела к референдуму, который дал такой результат: 11 кантонов против 10 и 188 668 голосов против 116 592 высказались за запрещение — и запрет «шехиты» стал законом для всей Швейцарии (1893). Таким образом, ортодоксальные швейцарские евреи были поставлены в такое же положение, как их единоверцы в Саксонии: они были вынуждены либо стать вегетарианцами, либо привозить «кошерное» мяса из-за границы по высокой цене. Число евреев в Швейцарии к концу XIX века дошло до 10 000, из коих свыше 3000 были уроженцами России. Кроме обычных эмигрантов, шла из России в Швейцарию школьная эмиграция: вытесненная из высшей и средней школы еврейская молодежь ежегодно направлялась сотнями в учебные заведения Цюриха, Берна, Лозанны и Женевы, где доступ иностранцам был не так труден, как в Германии. Большинство юных странников по окончании образования возвращалось на родину, но часть оставалась в Швейцарии и впоследствии натурализировалась там. В национальном отношении коренные швейцарские евреи приближались к точке замерзания, но теплое течение с востока не позволяло им дойти до этой точки. Шум революционных кружков молодежи будил сонных швейцарцев. С 1897 года город Базель стал излюбленным местом сионистских конгрессов. Раскаленная национальная атмосфера этих конгрессов и горячие прения в социалистических кружках должны были растопить лед и в сердцах туземцев.

Близость России и доносившиеся оттуда вопли гонимых не давали заснуть и евреям Скандинавии. Еврейская колония в Швеции, в конце века достигшая 4000 человек, сосредоточивалась преимущественно в Стокгольме, а столь же незначительная колония Дании — в Копенгагене. Обе скандинавские колонии пользовались всеми благами гражданской равноправности, не страдая от змеиных укусов антисемитизма. Малочисленность и незаметность евреев избавляли их здесь от неприятностей, которые испытывали слишком заметные в христианском обществе евреи Германии.

§ 27 Юдофобская Румыния

Между Восточной и Западной Европой находилось гнездо самой жестокой юдофобии в стране, прикрывавшей плащом «конституции» политическое варварство. Под модным покровом правового государства правительство Румынского королевства создало для евреев такой ад бесправия, который роднил эту страну с ее единоверной соседкой Россией. Темная масса крестьян, эксплуатируемая помещиками-«боярами»; столь же темное и фанатичное православное мещанство, стремящееся выжить евреев из городов; чиновничество сплошь продажное, от полицейского стражника до министра, — такова христианская Румыния. Четверть миллиона людей, которые в этой феодально-крестьянской стране стремились стать движущей промышленной силой, но жестокими законами отбрасывались на дно хозяйственной жизни, в область мелкой торговли, мелкого ремесла и пауперизма, и обрекались на культурную отсталость, — такова еврейская Румыния последних десятилетий XIX века. Придунайское королевство представляло собою миниатюру своей северной соседки с тем отличием, что в России угнетение евреев гармонировало с общим деспотическим режимом, против которого боролось либеральное общество, между тем как в «конституционной» Румынии дружно издевались над евреями и общество и власть, причем мнимо «либеральные» министерства упражнялись в этом ревностнее, чем консервативные. Эта миниатюра России была тем безобразнее своего оригинала, что в Румынии лишение евреев гражданских прав совершалось путем нарушения международного обязательства.

Мы уже знаем (том II, § 53), как Румыния обманула великие державы Европы, которые на Берлинском конгрессе 1878 года согласились признать ее независимость под условием предоставления гражданского равноправия евреям. Объявив «иностранцами» всех евреев, даже родившихся в стране, румынское правительство и парламент создали политическую фикцию: класс «туземных иноземцев», которые не состояли подданными ни одного государства, кроме Румынии, где они платили все налоги и отбывали воинскую повинность, как туземцы, но не пользовались даже всеми личными правами иностранцев. Каждому из этих фиктивных иностранцев в отдельности предоставлялось право ходатайствовать перед парламентом о натурализации, но такие ходатайства удовлетворялись лишь в исключительных случаях: кроме натурализованных в 1879 г. 800 солдат, участвовавших в турецкой войне, были натурализованы за все следующие двадцать лет не более 600 человек. Это грандиозное мошенничество, в котором участвовали и правительства и народные представители, не вызывало активного отпора со стороны великих держав, представители которых подписали Берлинский трактат. Видя, что у евреев нет заступников (Биконсфильд умер уже в 1881 г.), румынские законодатели становились все смелее в своих экспериментах. Стоило им в каком-либо законе поставить оговорку, что данным правом пользуются только румынские подданные, чтобы лишить еврея самых элементарных прав и поставить его в такое положение, что он мог завидовать действительному иностранцу, имеющему защиту в лице посла или консула своего государства. Еврея стесняли больше всего в области хозяйственной: покупать землю в сельских местностях ему, как «иностранцу», запрещалось, к свободным профессиям его допускали с большими ограничениями, а когда он поневоле предавался торговому посредничеству и низким промыслам, его объявляли паразитом и подвергали всяким репрессиям.

Если румынские правители были оригинальны в изобретении фикции «туземного иностранца», то в подробностях они точно копировали систему бесправия, которая в те годы практиковалась в России. Можно было думать, что между Петербургом и Бухарестом существовало по этому поводу «сердечное соглашение», что министерство Братиану осведомлялось у своих коллег из министерства Игнатьева или Толстого, какие драконовские меры против евреев стоят на очереди, для того чтобы немедленно вводить их у себя дома. В Румынии, разделявшей болезнь пьянства с Россией, был очень развит питейный промысел. Нужда заставляла многих евреев заниматься продажею спиртных напитков в городских и сельских кабаках. С целью сосредоточить этот выгодный, хотя и непочетный, промысел в руках христиан, закон запрещал торговать спиртными напитками в деревнях лицам, не имеющим там земельного ценза с избирательным правом, то есть евреям. Это заставило еврейских торговцев переместить свои питейные заведения в близкие местечки, часто посещаемые крестьянами. Тогда правительство разъяснило (в циркуляре 1881 года), что запрещение винной торговли евреям распространяется также на местечки, соединенные с сельскими общинами в один округ. Это распоряжение отняло источник пропитания у многих тысяч еврейских семейств. Евреям запрещалось также торговать табаком на правах казенных агентов в этой государственной монополии, торговать аптекарскими товарами и заведовать аптеками, занимать места биржевых и торговых маклеров. В акционерных обществах большинство членов правления должно было состоять из «румын», т. е. нееврейских пайщиков. Даже фабричные рабочие подвергались ограничениям: через пять лет после открытия какой-либо фабрики две трети ее рабочих должны были состоять из румын, хотя бы фабрика была основана евреем-капиталистом при помощи еврейских рабочих.

Вся эта полицейская регламентация оправдывалась одним принципом: «Румыния — для румын-христиан». Всякий кусок хлеба, заработанный евреем даже честным трудом, вырван изо рта румына; следовательно, еврея надо травить до тех пор, пока он не уйдет из страны. Румынский Гаман, министр-президент Иоан Братиану пояснил свою политику следующей басней. Исхудавшая от голода лисица пролезла через щель в ограде внутрь виноградника, досыта наелась и так растолстела, что не могла вылезть обратно; тогда хозяин сада загнал лису в уголок и морил ее голодом до тех пор, пока, она не отощала, а затем выпустил ее через ту самую щель, через которую она пробралась в сад. Так, говорил Братиану, мы поступаем с евреями; они пробрались в Румынию, голодные, нуждающиеся, у нас разжирели, а теперь не могут и не хотят выбраться из нашей страны; поэтому мы их истощим так, чтобы они могли поскорее уйти от нас. Этот звериный анекдот был пущен в ход, чтобы оправдать одно из самых жестоких решений румынских законодателей: запрещение евреям заниматься разносною торговлею. Самая бедная часть еврейского населения занималась этим жалким промыслом: бедняк, скопивший несколько монет, несчастная вдова или старик инвалид, не имевшие капитала для открытия лавки, покупали наиболее ходкие дешевые товары и, нося их в коробках на плечах, продавали в деревнях и городах с ничтожным заработком. Этим промыслом кормилось в одном Бухаресте не менее 400 семейств, а во всей стране около 5000 семейств, т. е. 25 000 человек. И вот правительство внесло в парламент законопроект о запрещении разносного торга евреям. Когда закон был принят в палате депутатов и перешел в сенат, евреи подали сенаторам петицию, в которой обрисовали положение пяти тысяч семейств торговцев, обреченных на голодную смерть в случае издания такого закона. Тогда правительство предъявило сенату заявления христианских купцов с выражением благодарности министрам за благой почин в деле уничтожения еврейской торговли. И сенат принял законопроект (1884). Началась расправа. Полиция хватала на улицах расносчиков-евреев, сажала в тюрьму, предавала суду для наложения штрафа. Газеты сообщали о случаях голодной смерти и самоубийств в семьях несчастных коробейников в Бухаресте, Яссах и других городах.

С одинаковым усердием отстраняли еврея и от простейших, и от интеллигентных профессий. В тот самый год, когда тысячам бедняков запретили разносный торг, евреям-юристам было запрещено выступать на суде в качестве поверенных и даже состоять помощниками или секретарями у адвокатов, так как адвокатура есть привилегия лиц, пользующихся политическими правами. Евреев—врачей, инженеров, техников не принимали на общественную службу. Было решено затруднять молодежи доступ к высшему и среднему образованию и тем вовсе закрыть им путь к свободным профессиям. Тут наблюдалось поразительное сходство с российской политикой в той же области. Ход дела в обеих странах был почти одинаков. С 60-х годов увлеченная духом времени еврейская молодежь, против воли ортодоксальных родителей, устремилась в общие начальные училища, гимназии и университеты. К началу 80-х годов во всех румынских школах оказалось в среднем около 15% учащихся евреев, а в городах с густым еврейским населением (Яссы, Бухарест и др.) эта пропорция доходила до 30 и даже 50%, то есть соответствовала процентному отношению горожан-евреев к христианам. Румынские патриоты ужаснулись: школа объевреится, евреи превзойдут в образованности румын и будут соперничать с ними в области свободных профессий. Надо было пресечь «зло» в корне. Минуя законодательные учреждения, министр просвещения издал циркуляр, чтобы еврейские дети («дети чужой национальности») принимались в начальные и средние учебные заведения лишь после того, как будут приняты все желающие из детей румынской национальности, по числу оставшихся вакансий. Это совершилось в то же лето 1887 года, когда и в России аналогичный циркуляр решил участь еврейской учащейся молодежи. В 1893 г. парламент освятил произвол министра особым законом, а затем этот закон был распространен и на высшие учебные заведения.

Вытесненным из государственной школы евреям оставалось только открывать свои частные училища. Такие школы, начальные и средние, скоро появились в различных местах; еврейские дети охотно посещали их, избавленные от глумления со стороны христианских товарищей и учителей-юдофобов. Правительство заметило, что заветная цель — лишить евреев образования — таким образом не будет достигнута, и стало измышлять всевозможные придирки, чтобы закрыть еврейские училища. Так как в них соблюдался субботний отдых вместо воскресного, то министр просвещения пригрозил директорам, что он будет закрывать те школы, где будет нарушаться закон о воскресном отдыхе. Директоры должны были уступить и решили праздновать два дня в неделю, но министр возразил, что школьная программа требует, чтобы учебные занятия шли шесть дней в неделю. Тогда решили открывать школы по субботам только для преподавания еврейской религии, но министр и этим не удовлетворился, так как общий учебный план не устанавливал особого дня для религиозного обучения... Так издевались над евреями, над их стремлениями к европейскому образованию.

Наихудшим издевательством было то, что людей, лишенных всех прав гражданства в качестве «иностранцев», заставляли давать солдат для румынской армии, т. е. отбывать повинность, вовсе не обязательную для иностранцев. Сначала евреев вовсе перестали брать в армию, для того чтобы окончившие службу не могли претендовать на обещанную им натурализацию (1879-1882). Но, видя, что великие державы не обращают внимания на явное нарушение статьи Берлинского трактата о равноправии, румынские правители решили, что можно брать евреев в солдаты и потом не давать им гражданских прав. При обсуждении вопроса в парламенте (1882) некоторые депутаты выразили опасение, что это повлечет вмешательство держав, которые потребуют натурализации, по крайней мере, для отслуживших свой срок солдат; но министр-президент Братиану цинично ответил: «Нынче во всей Европе существует реакция против евреев даже там, где она раньше не проявлялась. Кто теперь заступится за них? Не Австро-Венгрия ли или Германия? Что же касается России, то ведь об этом никогда и речи не могло быть». Закон был принят, и евреев стали не только призывать в войска, но и ловить уклоняющихся. Их брали даже в большей пропорции, чем румын. В 1895 году в румынской действующей и запасной армии числилось до 30 тысяч еврейских солдат, т. е. около 11% еврейского населения, между тем как христиане давали меньший процент солдат. Эти защитники отечества были так же бесправны и беззащитны в армии, как и в гражданском обществе. В записке, представленной правительству и парламенту военнослужащими евреями (1893), перечислены эти ограничения: евреи не допускаются в школы для подготовки офицеров, ибо офицерский чин для них недосягаем; во многих полках их не производят даже в чин капрала или унтер-офицера; евреи-врачи служат в армии простыми солдатами-санитарами, в то время как их христианские коллеги причисляются к офицерскому сословию.

Лишенные всяких политических прав, не представленные в парламенте и даже в городском управлении, евреи были лишены легальных средств борьбы против этого режима произвола, насилия и обмана. В партии «либералов», лидерами которой были министры-юдофобы, братья Иоан и Дмитрий Братиану, они, конечно, не могли иметь поддержку; с консервативной партией евреи не могли связаться вследствие недоверия к ней, хотя в Румынии консервативное министерство (Карпа) умеряло юдофобскую политику «династии Братиану»[19]. Оставался только путь нелегальной борьбы. Еврейский пролетариат втягивался в социалистическое движение, среди вождей которого выдвинулся Нахум Кац, известный под румынским псевдонимом Доброджеану Герс. Евреев-социалистов полиция, конечно, жестоко преследовала и часто изгоняла из страны на основании закона о высылке «иностранцев, опасных для государственного спокойствия». Этим законом пользовались также для подавления легальной оппозиции; он служил орудием мести за критику юдофобской политики правительства. Так был выслан из Румынии в 1885 году известный ученый Моисей Гастер, лектор румынской литературы при Бухарестском университете; он переселился в Лондон, где был избран хахамом сефардской общины и впоследствии играл видную роль в сионистском движении. Одновременно был выслан за границу еврейский публицист Илия Шварцфельд, боровшийся в печати против официальной юдофобии.

Подавляя всякое свободное слово, сказанное в защиту евреев, правительство давало полную свободу антисемитским агитаторам. В 1895 г. была основана румынская Антисемитская лига, в состав которой вошли некоторые министры, многие депутаты и чиновники в разных городах. Устав лиги вменял ее членам в обязанность «употребить все средства, чтобы сделать положение евреев в Румынии невыносимым для них и содействовать их эмиграции». Пропаганда лиги скоро выразилась в ряде погромов. В Бухаресте студенты вступили в драку с участниками митинга, устроенного еврейскими солдатами-резервистами для протеста против отношения правительства к евреям; были побитые с обеих сторон. Это послужило поводом к уличному погрому, сопровождавшемуся ограблением еврейских магазинов (ноябрь 1897). Одновременно громили евреев в городе Галаце. В мае 1899 г. произошел погром в густо населенном евреями городе Яссы. Следствием этого была паническая эмиграция, которая вызвала скопление беженцев в Вене и Лондоне. Оттуда часть их при помощи местных организаций была направлена в Америку, а прочие были вынуждены возвратиться на родину; но вернувшихся не пропускали обратно через румынскую границу, и они были обречены на дальнейшие скитания.

Бессильное для борьбы против гнета и произвола, румынское еврейство держалось только силою пассивного сопротивления, своею внутреннею сплоченностью. Четыре пятых еврейского населения (в 1899 году оно исчислялось в 269 000 душ) жили густыми массами в городах, а одна пятая — в деревнях. В городах евреи составляли значительный процент населения, доходивший местами до 50% и более (Яссы, Ботошаны и др.). Еврейские общины в Бухаресте и в Яссах насчитывали каждая около 45 тысяч человек. В этих двух общинах с ортодоксией соперничали прогрессивные группы интеллигенции, но в провинции властвовали ортодоксы, преимущественно хасиды, и жизнь здесь протекала, как в соседней русской Бессарабии и Подолии. Разговорным языком был здесь тот же идиш, на котором в Яссах выходили некоторые периодические издания. Тут же основатель еврейского театра Авраам Гольдфаден давал первые свои представления на народном языке. Немногие писали на языке страны. Не было благоприятных условий для развития румыно-еврейской литературы. Лучшие силы уходили за границу. Упомянутый выше изгнанник Шварцфельд писал раньше на румынском языке очерки по истории румынских евреев, рассказы из их быта и газетные статьи об их гражданском положении. Поселившись в Париже, он опубликовал на французском языке книгу «Евреи в Румынии («Les juifs en Roumanie», 1901, под псевдонимом Sincerus), где ярко изобразил позорную политику румынских правителей со времени Берлинского конгресса. Выходцем из Румынии был и вышеупомянутый ученый Соломон Шехтер (§ 26), ставший лектором в Кембриджском университете, а позже директором Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке. В самой Румынии очагами духовной культуры служили те кружки молодежи, которые под влиянием национального движения в России и Австрии увлекались палестинофильством и затем сионизмом. Еврейская эмиграция из Румынии, направлявшаяся по главному руслу в Америку, имела и боковое течение — в сторону Палестины, где эмигранты основали пару земледельческих колоний.

§ 28 Балканские государства

Иначе, чем в Румынии, сложилась судьба евреев в соседних балканских государствах — Болгарии и Сербии, достигших независимости в силу решении Берлинского конгресса. Оба государства, как известно (том II, § 53), формально исполнили возложенную на них конгрессом обязанность гражданского уравнения евреев. В Болгарии численность еврейского населения удвоилась после присоединения к ней в 1885 г. турецкой Восточной Румелии с главным городом Филиппополем (в 1887 г. в обеих частях числилось 24 000 евреев, а в 1900 г. — 33 000). Около 90% этого населения состояло из сефардов, сохранивших свой обиходный эспаньольский язык. Они жили почти исключительно в городах (София, Рущук, Филиппополь, Варна), занимались мелкою торговлею и ремеслом. Как только была обнародована конституция независимой Болгарии, евреи стали пользоваться равноправностью, насколько это было возможно при их бытовой обособленности. Их избирали гласными в городские думы, а иногда и депутатами в парламент или Собрание. Правительство Болгарского княжества (потом королевства) при князе Александре Баттенберге относилось с полным доверием к еврейским гражданам, которые ответили на это порывом патриотизма во время войны с Сербией (1885). Общины Рущука, Виддина и Варны снарядили на свой счет два еврейских легиона в 500 и 300 человек, а десятки еврейских девушек поступили в болгарские отряды сестер милосердия. Начальник рущукского отряда Давид Мизрахи отличился в боях и получил золотую медаль «За храбрость» из рук князя Александра, который приветствовал солдат еврейского легиона как «истых потомков Маккавеев». Было, однако, много трагического в том, что болгарским потомкам Маккавеев приходилось сражаться против сербских, таких же сефардов... Так же внимательно относилось к евреем правительство Фердинанда Кобургского (с 1887 г.), противника русского влияния в Болгарии и юдофобии в частности, Только однажды эпидемия антисемитизма проникла в Болгарию. В 1890 году происходили столкновения между христианскими и еврейскими учащимися в Софийском университете и в гимназиях; тогда же произошла демонстрация против еврея-депутата в Собрании, богатого землевладельца Габбе. В следующем году возник ритуальный процесс против евреев во Враце, но он кончился оправданием подсудимых благодаря энергичной защите известного политика, адвоката Стоилова. По своему культурному уровню еврейская масса стояла выше болгарской. В общих школах евреи учились больше и усерднее; кроме того, имелись особые еврейские школы, содержимые на средства парижского «Альянса», где общие предметы преподавались на болгарском языке, а еврейские на эспаньольском. Несмотря на преобладание сефардов в общинах, главными раввинами страны состояли образованные ашкеназы из Австрии, как историк М. Грунвальд и сионист М. Эренпрейс.

Маленькая сефардская колония в Сербии (от 5 до 6 тысяч человек) жила спокойнее, чем в Болгарии. Конституция страны признавала полное равенство граждан, и правительство князя Милана Обреновича честно применяло этот принцип по отношению к евреям. Обособленные раньше евреи постепенно входили в гражданскую жизнь страны. Один из них (Авраам Озер) был избран депутатом в Скупщину, сербский парламент; некоторые занимали государственные должности. Появились представители либеральных профессий: адвокаты, инженеры, врачи. Масса по-прежнему занималась торговлею, составляя исключительно городское население. В 1895 году 80% евреев обозначали в народной переписи своим родным языком эспаньольский, а сербский — только 3%; но через несколько лет перепись дает уже новые цифры: 27% говорящих по-эспаньольски, 46% по-сербски, а прочие — на немецком и других языках. Тут несомненно играли роль политические соображения, заставлявшие многих признать государственный язык родным. Единственный печатный орган сербских евреев «Друг народа» («El amigo del Pueblo», 1884-1899 гг.) издавался на эспаньольском языке. Из 6 000 сербских евреев четыре тысячи жили в Белграде, остальные — в Нише, Шабаце и других городах. Главным раввином сербских общин состоял известный еврейский писатель Симон Бернфельдиз Берлина (1886-1894).

Неспокойно протекала в это время жизнь евреев в Греции. Десятитысячное еврейское население этой страны распределялось так, что большинство его жило не в центре государства, а на окраинах. Около 4000 жило в городах Фессалии (Ларисса, Воло, Трикала), а около 5000 на острове Корфу и на Ионийских островах; в Афинах находилась небольшая община (около 300 человек), которая только к концу XIX века обзавелась приличною синагогою (1899). Конституция Греческого королевства обеспечивала равноправие всем гражданам, и правительство не отступало от этого принципа, но здесь народ оказался ниже своих правителей. На Корфу, где грекам не нравилась торговая конкуренция евреев, бывали столкновения. В 1891 году там произошел погром на мнимо ритуальной почве. Незадолго до Пасхи был обнаружен труп семилетней девочки Рубины Сарда, дочери еврея-портного, убитой, как потом выяснилось, греко-православными фанатиками. Из тех кругов, откуда вышли убийцы, был пущен ложный слух, что убитая — не еврейка, а христианка, привезенная евреями из албанского города Янина ради совершения ритуального убийства перед Пасхой. На другой день после обнаружения трупа, 14 апреля, возбужденная толпа греков ворвалась с криками мести в еврейские квартиры и принялась бить и грабить. Разогнанная полицией и войском, толпа в следующие дни собиралась вокруг еврейского квартала, не выпуская оттуда никого в город. Три недели евреи сидели в своем квартале, как в осажденном городе: нельзя было выходить на рынок за необходимыми продуктами, торговать и зарабатывать на дневное пропитание. Начались среди осажденных заболевания от истощения; были случаи смерти, но мертвых нельзя было хоронить, так как кладбище находилось за чертою еврейского квартала. Когда осада была снята и евреи стали показываться на улицах, некоторые из них были избиты. Этот террор заставил многих покинуть Корфу; около 1 500 евреев переселилось в Италию и Турцию; большая часть их вернулась на родину только после того, как страсти на острове улеглись. Под влиянием событий на Корфу начались гонения и на другом ионийском острове — Занте, и все его еврейское население (около 250 душ) было принуждено выселиться.

Через несколько лет поднялось антиеврейское движение на политической почве в другом центре греческого еврейства — в Фессалии. Оно было связано с неудачной греко-турецкой войной 1897 года. Военные действия сосредоточивались вокруг Лариссы и других населенных евреями городов. Несмотря на то что еврейские солдаты сражались в рядах греческой армии и понесли много жертв при ее поражениях, против их мирных соплеменников слышались обвинения в туркофильстве. Здесь сказалась обычная подозрительность побежденных и желание выместить на ком-нибудь свою досаду. Антиеврейская агитация не прекратилась и после того, как Фессалия освободилась от турецкой оккупации и туда возвратились греческие власти (1898); в газетных статьях доказывалось, что для водворения порядка и спокойствия в пострадавшей от войны провинции необходимо удалить оттуда евреев, друживших с турками во время оккупации. В еврейских домах производились обыски с целью обнаружить реквизованное имущество греков, скупленное еврейскими торговцами у турок. Подстрекаемые агитаторами толпы «патриотов» устраивали враждебные демонстрации против евреев, переходя местами к кулачной расправе и погрому. В Лариссе избивали евреев, выходивших за двери своих домов или открывавших свои магазины, и здесь повторилось «осадное положение», как на Корфу. То же происходило в городах Воло и Трикала; в последнем злоумышленники подожгли синагогу. Тяжело было евреям жить в терроризованном крае, и многие решили эмигрировать. Из одной Лариссы выселилось около ста семейств, треть всего еврейского населения. Они двинулись в большие еврейские центры турецкой Греции — Салоники и Смирну.

В сравнении с этими карликами балканской диаспоры еврейская колония в Европейской Турции могла казаться гигантом: она насчитывала к концу века до 200 000 человек. Самые большие общины находились в Салониках (75 000), Константинополе (65 000) и Адрианополе (17 000); средние общины были в Монастыре (6000), албанской Янине (4000), Серресе, Ускюбе и других городах. Положение евреев в этой части Оттоманской империи было лучше, чем в некоторых странах «христианской культуры». Роль козла отпущения, которую евреи играли в России и Румынии, выпала в Турции на долю несчастных армян, которых турки периодически громили, особенно в Армении. Евреи слыли лояльными гражданами, и султан Абдул-Гамид неоднократно отмечал их патриотизм. Действительно, при своих скромных политических требованиях туземные евреи могли быть вполне довольны своим положением. Их не отличали от мусульман и греков в том минимуме гражданских прав, который отпускался на долю турецких подданных. Вообще турки относились без вражды к евреям, и только греческое население не ладило с ними. По-прежнему (том II, § 54) в Константинополе, Смирне и Салониках поднималась агитация темных людей с целью инсценировать ритуальный процесс, но благодаря бдительности властей эти греческие затеи кончались неудачею. Особенно обострилась греко-еврейская экономическая борьба в центре обеих национальностей, Салониках. Здесь евреи составляли большую половину всего населения, что наложило особую печать на физиономию этого международного порта. Во всех областях хозяйственной жизни чувствовались здесь труд и ум евреев. Евреи владели крупнейшими банками, и они же в Салоникском порту монополизировали тяжелый труд грузчиков и чернорабочих. Путешественников поражали эти красивые осанистые фигуры потомков древних сефардов, сгибавшиеся под тяжестью пароходных грузов. По субботним дням кипучая торговая жизнь Салоник замирала: отдыхали банкиры, богатые негоцианты, мелкие торговцы, ремесленники и портовые грузчики. Сильная примесь ашкеназов — эмигрантов из России, Австрии и Румынии вносила разнообразие и движение в застывшую сефардскую культуру. Рядом с языком ладино слышался идиш. Но туземный сефардский элемент все-таки оставался преобладающим. Еврейские газеты и журналы обыкновенно печатались на эспаньольском языке еврейскими буквами («El Tiempo», «El Telegrafo» и другие в Константинополе и Салониках). В многочисленных школах парижского «Альянса» еврейские дети воспитывалась на французский лад и легко усваивали этот язык, родственный их испанскому диалекту. Росло поколение европеизованной молодежи, но без широкого национального кругозора, с обычною наклонностью к ассимиляции, которая за невозможностью ассимилироваться с турками вырождалась в поверхностный космополитизм левантинского типа.

ГЛАВА V. ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ И НОВЫЕ ЦЕНТРЫ В АМЕРИКЕ И ПАЛЕСТИНЕ (1881-1900)

§ 29 Американская иммиграция восьмидесятых годов

Конец XIX и начало XX века являются эпохою великого переселения в истории еврейского народа. Со времени изгнания из Испании не было такого передвижения в диаспоре, как после российских погромов 1881 года. Преследования в России и Румынии и бедность в австрийской Галиции выгоняли ежегодно из родины десятки тысяч людей, искавших спокойного угла и хлеба в далеких странах. Перенаселенные западноевропейские страны не могли приютить всю эту массу эмигрантов, и она отправлялась дальше, во внеевропейские страны. Главный поток еврейской эмиграции шел в Соединенные Штаты Северной Америки, куда в ту пору направлялись миллионы безработных или политически угнетенных из всех стран Старого Света: ирландцы, итальянцы, германцы, поляки и эмигранты других национальностей. Меньшие группы евреев переселялись в Канаду, Южную Америку и в английские колонии Южной Африки. Небольшое, но в национальном отношении особенно важное течение эмиграции направлялось на древнюю родину рассеянного народа, в турецкую Палестину; оно было связано с идеалом национального возрождения, который в ту пору проявился с необычайной силой. Все эти передвижения положили начало перемещению центров диаспоры. Усилился рост внеевропейского еврейства, которое до тех пор стояло в стороне от главной дороги истории. Огромный новый центр созидался в Америке, а среди развалин Азии, колыбели общей и еврейской цивилизации, пробудилась жизнь, предвещавшая исторический поворот в судьбах Востока.

Главная масса переселенцев шла из России. Эта именно масса, вместе с родственными ей группами из Галиции и Румынии, довела американскую диаспору до таких размеров, что она стала второю по величине после российского центра. От разрушения России построилась Америка — можно было бы сказать в стиле Талмуда. Через 400 лет после Колумба странствующий Израиль вновь открыл Америку как обетованную землю массовой иммиграции. До 1881 года североамериканские Соединенные Штаты были дальним глухим углом диаспоры, где числилось до четверти миллиона еврейских жителей; это население образовалось в результате почти четырехвекового переселения из Европы сначала сефардов, а потом ашкеназов; за последние же двадцать лет XIX века число евреев возросло до полутора миллиона, а за первые десятилетия XX века до четырех миллионов. С лихорадочною быстротою совершался этот процесс пересадки миллионов людей. В муках рождался центр диаспоры за океаном. Кто видел из года в год океанские пароходы, вокзалы железных дорог и морские гавани всего мира, переполненные бедствующими эмигрантами с женами и детьми, кто слышал стоны этой обездоленной массы, гонимой людскою враждою и голодом на край света, где ей предстояла жестокая борьба за существование, тот знает о муках родов новой еврейской Америки. Но при всей стихийной эмиграции из Восточной Европы в Америку в этом движении был и значительный элемент идеализма. Если бедствующие массы искали в Америке куска хлеба и гарантии от насилий, то группы сопровождавшей их интеллигенции ждали чего-то большого в новом отечестве. В тот критический год (1881-1882), когда в России составлялись кружки «американцев» и «палестинцев», в интеллигенции боролись два течения: вековечная мессианская тоска тянула одних на старую родину, а жажда политической свободы влекла других в великую республику за океаном. И те и другие связывали осуществление своих стремлений с земледельческой колонизацией: нужно привязаться к земле путем непосредственной ее обработки и таким образом создать здоровую основу общежития для своих братьев в новом или обновленном отечестве. В начале исхода из России впереди эмигрантов, направлявшихся в Америку, шли также пионеры земледельческой колонизации, но огромные массы переселенцев нашли в промышленной стране более прямое применение своему привычному труду: не земледелие, а фабричная промышленность, ремесло, торговля стали основою еврейской хозяйственной жизни в капиталистической Америке.

Весною 1882 года на юге России образовалась организация «Ам-олам» («Вечный народ»), члены которой, большею частью революционно настроенные молодые люди, ставили себе целью основать в Америке сельскохозяйственные колонии или свободные сельские коммуны. Не успела еще эта молодежь приступить к осуществлению своего плана, как очутилась в вихре массового эмиграционного движения, имевшего характер панического бегства. Скопившиеся в Бродах тысячи беженцев (выше, § 13 и 22) были после долгих бедствий эвакуированы при помощи западноевропейских благотворительных организаций и отправлены в Америку. Так было положено начало тому эмиграционному потоку, который с тех пор непрерывно, в течение десятков лет, тянулся из Восточной Европы к берегам Америки. По прибытии в гавань Нью-Йорка для скитальцев начинались новые мытарства, которые претерпевали при массовой иммиграции переселенцы всех национальностей. Каждую вновь прибывшую партию задерживали в порту для врачебного осмотра и строгого допроса, а затем признанных годными выпускали на берег. На первых порах бедные эмигранты ютились в огромных казармах Кэстел-Гарден в порту и ежедневно отправлялись в город на поиски работы.

Переселенцы, приезжавшие без всяких средств или с очень скудными сбережениями и вдобавок не знавшие английского языка, нуждались в помощи особой организации для приискания работы и для подготовления к ней. Для этой цели образовалось в Нью-Йорке «Общество помощи еврейским иммигрантам» («Hebrew Immigran Aid Society», сокращенно HIAS). Душою этого общества был редкий человеколюбец Михаил Гей л ьприн, польский уроженец, который пережил революцию 1848 года в Венгрии и затем переселился в Соединенные Штаты, где стал видным журналистом и соредактором Американской Энциклопедии. Он вникал во все нужды эмигрантов, заботился о трудовой помощи и о моральной поддержке для них. Обыкновенно же помощь благотворительных учреждений («United Hebrew Charities») выражалась в благодеяниях сомнительного свойства. Многие фабриканты и содержатели ремесленных мастерских брали нуждающихся переселенцев на работу за плату, вдвое меньшую против той, которую получали туземные рабочие, и таким образом эксплуатировали своих бедных братьев, пользуясь их беспомощностью. Вызванное этой конкуренцией пришельцев общее понижение заработной платы навлекло на них гнев американских рабочих, которые видели в них представителей дешевого труда, вроде презираемых китайских «кули». Однако с течением времени пришлые еврейские рабочие приспособились к местным требованиям своего класса: вступали в профессиональные союзы и отстаивали свои интересы в борьбе с работодателями путем стачек. Эмигранты из радикальной интеллигенции много содействовали превращению профессионального рабочего движения в социалистическое в то время, когда социализм был еще очень слабо развит в Америке.

Эмиграция из России, имевшая в начале восьмидесятых годов характер бегства, вошла впоследствии в нормальную колею. За десятилетие 1881-1890 гг. переселилось в Америку из России, Галиции, Румынии и других стран около 400 000 евреев. Большинство их устроилось в Нью-Йорке, но образовались также значительные колонии в Чикаго, Бостоне, Филадельфии и других городах восточных штатов; в западные штаты шли меньшие группы иммигрантов. Во всяком случае, через Нью-Йорк проходила почти вся переселенческая масса и здесь получала свою первую американскую отделку. В Нью-Йорке, как и в Лондоне, еврейские эмигранты селились в определенных кварталах, в нижней части города (Down Town), образуя таким образом добровольное гетто. Пришлые обитатели Нижнего Города были сильны именно этою сплоченностью больших однородных масс на определенном месте. Они жили крайне скученно, в огромных многоэтажных домах, снизу доверху набитых жильцами (tenement houses). Здесь шла жестокая борьба за существование при необходимости приспособляться к условиям нового быта; борьба сопровождалась большими страданиями, но должна была окончиться победою. Пришлые массы распределялись по разным отраслям труда. Новички занимались мелкою разносною торговлею, «педлерством». Эмигрант, не приученный к определенной профессии, привезший с собою или получивший от благотворительного общества несколько долларов, покупал на эти деньги корзинку с товаром и ходил с ним по улицам, из дома в дом, а иногда по пригородам и деревням и таким образом зарабатывал на дневное пропитание. Иным удавалось от этих заработков делать сбережения, и тогда они меняли кочевой торг на оседлый, превращаясь из «педлеров» в лавочников, а с течением времени в содержателей крупных магазинов. Не одна богатая торговая фирма в Нью-Йорке и других городах выросла на основе, некогда заложенной в корзине бедного «педлера». Имена «миллионеров» из бывших «педлеров» были у всех на устах, и рассказы о таких превращениях кружили голову многим предприимчивым беднякам из переселенческой массы.

Однако значительная часть этой массы предавалась физическому труду на фабриках и в больших ремесленных мастерских. Особенности американской индустрии сглаживали различие между фабрикою и мастерскою: и фабричный рабочий и ремесленник являлись здесь только мелкими винтами в сложном механизме производства, так как система разделения труда дробила всякое производство на множество отдельных простейших работ, к которым быстро приучались даже люди, не имевшие понятия о данном ремесле в целом. Не нужно было быть портным, чтобы работать в портняжной мастерской, где из десятков рабочих один кроил материю, другой на машине делал швы или петли, третий пришивал пуговицы, четвертый гладил утюгом. Белошвейное и портняжное дело было наиболее распространенным в еврейских кварталах Нью-Йорка. За ним следовало табачное дело — изготовление папирос и сигар, ставшее главною отраслью женского и детского труда. В этих производствах конкуренция доводила заработную плату до минимума. Содержатель мастерской из старых эмигрантов, нередко сам бывший раньше объектом эксплуатации и пробившийся из нужды к обеспеченному существованию, эксплуатировал труд своих рабочих из «зеленых», новичков, заставляя их работать по 12-15 часов в день за мизерную плату. Это называлось, как в Лондоне, «sweating system» (система выжимания пота). Но часто и сам хозяин мастерской, «босс» («баалебос»), жил не лучше своих рабочих. Не легко было и положение лиц свободных профессий — врачей, инженеров, конторщиков, журналистов, так как при более высокой оплате такого труда его труднее было найти. Интеллигентам часто приходилось начинать свою карьеру в Америке с грубого физического труда и заниматься самыми разнообразными профессиями. Один из таких эмигрантов, впоследствии написавший книгу о «великом переселении» 80-х годов, дает перечень работ, которые он сам проделал в первые семь лет своего пребывания в Соединенных Штатах: «Я был попеременно землекопом, фермерским батраком, контролером на железной дороге, владельцем бакалейной лавочки, конторщиком в банке, студентом медицины, санитарным инспектором, управляющим домами, городским учителем, редактором еженедельной газеты и, наконец, сотрудником нескольких больших американских газет». Только на долю немногих выпал подвиг насаждения сельского хозяйства в Америке, о чем мечтали в России первые интеллигентные вожди эмиграции.

Первые опыты колонизации оказались неудачными. Молодые люди из упомянутых кружков «Ам-олам», прибывшие в 1881-м и следующем году в Америку, с жаром принялись за осуществление своей мечты, но наткнулись на неодолимые препятствия. Первые колонии, устроенные частью в виде сельских коммун в штатах Луизиана, Дакота и Орегон («Кремье», «Бетлехем», «Монтефиоре» и др.), пострадали от плохого выбора места и неопытности колонистов. То земля оказывалась в болотистой местности, затопляемой разливом Миссисипи, то мешали климатические условия: ветры и частые засухи. Колонисты работали дружно, с увлечением, но не могли устоять против этих внешних условий при недостаточной материальной поддержке, которую оказывало им нью-йоркское «Общество помощи эмигрантам». К 1885 году все эти колонии распались. Дольше всех боролась за свое существование образцовая колония «New Odessa», основанная одесскою группою пионеров на средства, собранные упомянутым выше Гейльприном. Был куплен в западном штате Орегон участок земли с необходимейшим земледельческим инвентарем и устроена колония, где около полусотни молодых людей образовали сельскую коммуну (1883). Они занялись хлебопашеством, не заметив в своем увлечении, что соседние фермеры занимаются главным образом скотоводством и молочным хозяйством, более подходящими к местным условиям. Пришлось заняться подсобным промыслом — рубкою леса и доставкою дров для соседней железной дороги; но когда лес на купленном участке был вырублен и выяснилась необходимость прикупки новой земли для обработки, не оказалось нужных для этого денег. Несколько лет бились колонисты, терпя нужду и не решаясь обзавестись семействами, которых нечем было бы кормить. Наконец терпение истощилось, и постепенно колония «Новая Одесса» — создание идейного энтузиазма — была покинута ее основателями. Некоторые колонисты по бедности не имели средств на проезд по железной дороге, и они прошли пешком огромный путь от СанФранциско до Нью-Йорка, от Великого океана до Атлантического в течение трех месяцев (1888 г.).

Более прочными оказались сельские колонии, устроенные в Нью-Джерси, одном из оживленных восточных штатов, недалеко от крупнейшего центра страны — Нью-Йорка. В 1882 году там сразу возникли три колонии, расположенные в небольшом расстоянии друг от друга: Альянс, Кармель и Розенгайн, заселенные первоначально выходцами из России в количестве 70 семейств. Близость к большим городам облегчала сбыт продуктов поселенцам, занимавшимся преимущественно садоводством и виноградарством. Однако и здесь не обошлось бы без кризиса, если бы колонисты и их покровители не додумались до простой мысли: присоединить к сельскому хозяйству подсобный городской промысел — фабрикацию белья. Учрежденные в колониях фабрики-мастерские для шитья рубашек давали дополнительный заработок семьям колонистов, которые занимались этим делом зимою и в другие свободные от сельских работ промежутки. Благодаря этому колонии продержались и с течением времени превратились в поселения полугородского типа. На этой комбинации деревни с городом выросло благосостояние новой колонии Вудбайн (Woodbine), основанной в том же штате позже (1891). Устроенная при поддержке барона Гирша, эта колония превратилась в промышленный еврейский городок, окруженный цепью ферм на окраинах. Вообще там, где колонизация привилась, она приняла характер американского фермерства, и немногие еврейские фермы, разбросанное в различных штатах Северной Америки, были единственным результатом грандиозной мечты пионеров-идеалистов.

§ 30 Американская иммиграция девяностых годов

1891 год был таким же тревожным моментом в истории американской иммиграции, как и 1882-й. Изгнание из Москвы и усиление репрессий в России вызвали новое бегство за океан. Испугавшись наплыва бедных масс, вашингтонское правительство приняло более строгие меры к ограничению иммиграции: люди без средств и без определенного источника заработка не спускались на американский берег и отсылались на пароходах обратно в Европу. На острове Elis Island в нью-йоркском порту, где производились осмотр и допрос переселенцев, разыгрывались потрясающие сцены, оправдывавшие данное ему прозвище «Остров слез». Тем не менее большая часть эмигрантской массы попала в Соединенные Штаты (в 1891-1892 гг. из России, Румынии, Галиции и других стран прибыло наибольшее число евреев: около 200 000). Нью-йоркское гетто оживилось: мастерские и фабрики наполнились «зелеными», усилилась работа благотворительных учреждений. Комитет фонда барона Гирша и другие организации работали изо всех сил для расселения эмигрантов по разным городам и доставления им работы, но все старания могли только отчасти сократить размеры бедствий, вызванных внезапным наплывом десятков тысяч необеспеченных людей. Наступивший в Америке с 1893 года длительный промышленный кризис, следствием которого было общее сокращение иммиграции из Европы, отразился и на еврейской иммиграции: ежегодное число переселенцев из России вернулось к среднему уровню (около 30 000 в год за период 1893-1900 гг.), но вместе с румыно-галицийскими выходцами Америка все-таки ежегодно принимала до 60 000 евреев. К 1900 году в Соединенных Штатах образовалось уже полуторамиллионное еврейское население, из которого не меньше одной трети было сосредоточено в Нью-Йорке.

Еврейская эмиграция в Америку, составляя часть общеевропейской (12-15%), отличалась от нее по своим целям. Ирландцы, итальянцы, немцы или поляки обыкновенно уезжали в Америку временно, на заработки, без семьи; накопив в течение нескольких лет известную сумму денег, такие пришельцы возвращались на родину. Евреи же уезжали в Америку в поисках нового отечества взамен своей жестокой родины, уезжали навсегда либо с семействами, либо без них, но с твердым намерением вызвать их тотчас после своего устройства в новой стране. До приезда своих семейств этот авангард эмиграции отсылал им значительную часть своих заработков. Когда вместе с деньгами семья получала от своего кормильца и «шифскарты» (пароходные билеты) на переезд в Америку, сношения эмигранта со старой родиной прекращались: он становился постоянным жителем Соединенных Штатов. По законам республики он мог стать американским гражданином после пятилетнего пребывания в стране. Этот акт натурализации совершался очень охотно, и превращение бесправного подданного российской деспотии в полноправного гражданина свободной республики было делом повседневным.

Новые граждане принимали живейшее участие в политической жизни страны, особенно в парламентских и коммунальных выборах. По мере роста еврейского населения оно приобретало все большее политическое значение. Во время выборов президента республики, когда обыкновенно соперничали две кандидатуры — республиканской и демократической партий, еврейские голоса в больших городах, особенно в Нью-Йорке, могли давать перевес кандидату той или другой партии. Сознание своей гражданской равноценности привязывало еврея к его новому отечеству. Во время войны между Соединенными Штатами и Испанией из-за острова Кубы ( 1898) много еврейских добровольцев вступило в ряды американской действующей армии. В Нью-Йорке патриотическая еврейская молодежь составляла большую часть сформированного там пехотного полка, а в Филадельфии образовался чисто еврейский легион. Евреи сражались также в рядах регулярной армии, сухопутной и морской. Штаты, как известно, победили Испанию в этой войне, и результатом победы было то, что Испания лишилась Кубы и своих последних вестиндских владений в Америке. Так евреи содействовали изгнанию Испании из этой части Нового Света, открытой ею за четыре столетия перед тем, в год изгнания евреев из Испании. Потомки сефардов и эмигранты из России, страны новой инквизиции, явились тут орудием в руках исторической Немезиды.

Еще в конце первого десятилетия русско-еврейской эмиграции (1890) один из ее активных участников писал: «Тот, кто видел, как бедный, забитый, запуганный обитатель пресловутой «черты оседлости», над головою которого всегда висел дамоклов меч грубой расправы, который дрожал перед полицейским надзирателем или городовым, — кто видел этого еврейчика, превратившегося в свободного и гордо держащего голову еврея американского, не дающего себя в обиду никому на свете, ставшего гражданином и полном смысле этого слова, — кто видел эту чудную метаморфозу, тот не может сомневаться в великом значении эмиграционного движения». Наблюдатели того времени отмечают ту быстроту, с какою менялись в Америке внешний быт и привычки пришлых еврейских масс. Патриархальный еврей литовского или польского местечка после нескольких лет пребывания в стране сбрасывал с себя старомодный костюм и заменял его коротким пиджаком или рабочей блузой для того, чтобы не прослыть «гринером», над которым издевались уличные мальчишки; постепенно исчезали длинные бороды и пейсы мужчин и парики женщин. Влияние нового быта коснулось даже одного из устоев религии — субботнего покоя. Фабричные рабочие после некоторых колебаний решались работать по субботам, так как везде, кроме мастерских, содержимых ортодоксальными евреями, соблюдался воскресный отдых. Необходимость нарушать субботний покой удерживала, однако, многих от поступления на фабрики; люди постарше предпочитали заниматься мелкою торговлею, чтобы иметь возможность прекращать работу в дни своих национальных праздников.

Вообще в первом поколении эмигрантов религиозный строй жизни не подвергся существенным переменам. Скопление однородных масс в тесных кварталах и жизнь среди земляков поддерживали консервативные наклонности в этой среде. В силу давнего обычая выходцы из одного города или округа соединялись на новых местах в земляческие группы, устраивали для себя особые молитвенные дома и различные союзы взаимопомощи. В Нью-Йорке (как некогда в Константинополе после испанского изгнания) существовали сотни молелен, носивших имена различных землячеств: были молельни виленцев, ковенцев, житомирян, кишиневцев и т. п. Эти синагоги помещались обыкновенно в наемной квартире частного дома и служили не только местом молитвы, но и клубами, где земляки собирались для дружеских бесед и деловых переговоров. Родной язык, идиш, господствовал в еврейских кварталах и туго уступал место английскому языку, который усваивался учащеюся молодежью в школах. Курсы английского языка устраивались также для эмигрантов старшего возраста, которые после дневных трудов охотно изучали язык страны, нужный и рабочему на фабрике, и «педлеру» на улице при объяснениях с неевреями. Между собою же они говорили на родном языке, пополняя его техническими английскими терминами и ходячими выражениями, от чего получился особый англизированный диалект идиша. На этом языке издавались газеты еврейских кварталов Нью-Йорка и других больших городов. К концу 90-х годов существовало около 15 таких газет, еженедельных и ежедневных. Наиболее распространенными были «Идише Газетен», «Идишес Тогблат», «Идише Цайтунг», а из социалистической прессы «Арбетер-Цайтунг» (1890-1902) и «Форвертс» (с 1897 г. до настоящего времени), а также ежемесячный журнал «Цукунфт» (1892-1897 гг., возобновлен в 1902 г. и выходит до сих пор).

Образование большого еврейского пролетариата в Америке создало почву для социалистической пропаганды. Подавленная революционная энергия прибывшей из России молодежи прорывалась здесь сначала в форме анархизма. Зажигательные речи германского анархиста Моста, совершавшего агитационные поездки по Америке, увлекали тех, которых российский деспотизм лишил возможности жить и работать на родине. Было много революционного идеализма среди еврейских анархистов, но также много либертинизма, который вчерашнему «ничего нельзя» противопоставлял сегодняшнее «все можно». Анархисты призывали к террору против капиталистов и представителей власти, устраивали антирелигиозные демонстрации в форме публичных увеселений в пост Иом-Кипур и вообще стремились сразу пересоздать человеческое общество. Каждую стачку рабочих они старались превратить в народное восстание, которое открыло бы путь «мировой революции». В своих журналах («Варгайт», «Фрайе Гезелшафт» и «Фрайе Арбетерштимме», 1889-1900) «пионеры» анархизма из учеников Моста копировали идеи его знаменитого нью-йоркского журнала «Фрайгайт». Между ними и еврейскими социал-демократами происходила отчаянная борьба в собраниях и в партийной литературе. Лишь в 90-х годах социал-демократия окрепла и приобрела влияние на еврейской улице; ее партийные органы «Арбетер-Цайтунг» и «Форвертс» были и в литературном отношении лучше других изданий на идише. Здесь сотрудничали многие выдающиеся деятели социалистического движения в Америке: Абрагам Каган, Луис Миллер (Бандес), Абр. Лесин (Вальд), приехавшие из Лондона Филипп Кранц и М. Винчевский (выше, § 26) и другие, среди которых было немало бывших анархистов.

Развилась и художественная литература на народном языке. Поэтом нью-йоркского гетто стал Морис Розенфельд (1862— 1925). Бедный эмигрант из Сувалкской губернии, заброшенный переселенческой волной сначала в Лондон, а потом в Нью-Йорк, Розенфельд попал в одну из тех больших портняжных мастерских, где хозяева, пользуясь нуждой «зеленых» рабочих, заставляли их работать за гроши, по «sweating system». В подмастерье портного открылся поэтический талант, и он начал слагать свои стихи в те долгие часы работы, когда усталая рука с иглою или утюгом судорожно бегала по кускам материи, среди вздохов таких же измученных белых рабов, погоняемых окриками грубого хозяина. Жертва национального и социального рабства, Розенфельд изображал в ярких стихах оба эти элемента еврейского горя, но его оригинальность и сила сказались больше в изображении социального момента. Странник, бежавший из полицейского государства в свободную республику и вдруг попавший в когти хищного капитализма, обрушивает весь свой гнев на это чудовище, терпимое в странах высшей культуры. Его описание швейной мастерской в лондонском или нью-йоркском гетто не уступает в силе известной «Песни о рубашке» Томаса Гуда:

Es rauschen in Shop asei wild die Maschinen As oftmol vergess ich in Rausch, dos ich bin. Ich wer in dem schrecklichem Tummel verloren. Mein Ich wert botel, ich wer a Maschin.

Ich arbet un arbet, un arbet on Cheschbon, Es schäft sich un schäft sich, un schäft sich on Zol. Far wos? un far wemen? — Ich weiss nit, ich freg nit, — Wie kumt a Maschine zu denken amol?..

Нельзя без волнения читать грустную думу поэта о маленьком сыне, которого отец может видеть только спящим, ибо возвращается с фабрики поздно вечером, когда ребенок уже спит, и уходит на работу рано утром, когда ребенок еще спит («Mein Jüngele»). Грозное пророчество об опустошительной революции, как возмездии режиму капитализма слышится в стихотворении «A Newue». Увлеченный догмою новейшего социализма, Розенфельд, однако, умеет чувствовать и внеклассовое национальное горе еврейства. Его пленяет поэзия прошлого, цельность и внутренняя красота древней Иудеи, как контраст изломанности диаспоры. Сочетание социализма и сионизма является в его стихах поэтическим прологом к политическому движению, охватившему часть еврейской молодежи в Америке и России в начале XX века (партия «Поале-Цион»). Сам поэт к этому времени успел освободиться от нужды: успех его стихов, изданных также в английском переводе и расхваленных критикою, дал Розенфельду возможность всецело посвятить себя литературной деятельности.

Еще две поэтические души были потрясены переходом от российского рабства к американской капиталистической «свободе»: Давид Эдельштадт (1866-1892) и Иосиф Бовшовер (1873— 1915). Уроженец чисто русского города Калуги, писавший свои первые детские стихи на русском языке, Эдельштадт попал в 1881 г. в Киев и оттуда эмигрировал в Америку с группой «Ам-олам». Мальчик поступил на фабрику в Цинциннати, затем переселился в Нью-Йорк и сделался страстным бардом анархизма. Весь жар юной души, изведавшей грозу и бурю без капли личного счастья, он влил в свои зажигательные стихи на народном языке, призывавшие к борьбе за освобождение трудящихся «под красным флагом». Поэт, который «не жил, а горел», умер от чахотки в возрасте 26 лет. Его сменил на посту Бовшовер, прибывший в 1890 г. из хасидского города Любавичи. Он примкнул к американской партии анархистов и писал свои боевые стихи одновременно по-еврейски и по-английски. Несколько лет он бил в набат, призывая на штурм старого мира, но не выдержал: душевная болезнь, длившаяся до конца жизни, заставила умолкнуть его мятежную музу.

Рядом с певцами скорби нового гетто выступали его прозаические бытописатели. Превращение еврейского эмигранта в американского гражданина, «зеленого» в «желтого», является главною темою их произведений, часто написанных в юмористическом тоне. Упомянутый выше социалистический журналист Аб. Каган был одновременно публицистом и новеллистом. Молодой школьный учитель из питомцев Виленского учительского института, он еще в России был вовлечен в революционное движение и должен был покинуть родину, чтобы ускользнуть из рук политической полиции. Он был среди пионеров 1882 года, поселившихся в Нью-Йорке, писал по-английски в различных газетах и журналах, участвовал в организации самостоятельной еврейской группы социал-демократов и в создании ее прессы на народном языке. Из его новелл на английском языке обратила на себя особенное внимание повесть «Иекель» («Jekel, a tale of the Ghetto», 1895), где изображен комический тип эмигранта, старающегося усвоить внешние манеры настоящего янки. Позже Каган, ставший редактором газеты «Форвертс», всецело втянулся в журналистику на идише, в которой занимал видное место. Новеллисты Леон Кобрин и Израиль Либин (Гуревич) рисовали сцены из нью-йоркской жизни, которую они сами познали во всех темных углах еврейского квартала. Печатая свои рассказы в местных жаргонных газетах, плативших своим сотрудникам ничтожный гонорар, они были вынуждены добывать себе хлеб тяжелым физическим трудом. Кобрин работал в швейной мастерской и хлебопекарне, но оказался негодным к физическому труду, потому что его голова постоянно работала над воспроизведением картин из жизни. Либин остался разносчиком газет и после того, как его собственные рассказы, часто весьма талантливые, печатались в продаваемых им газетах.

Новый еврейский Нью-Йорк создал и свой народный театр. Поставщиком пьес для этого театра был тот самый Яков Гордин, который накануне погромов 1881 года основал в Елисаветграде «Духовно-библейское братство» (выше, § 22). После распадения этой неудачной секты Гордин увлекся идеями Льва Толстого, а в 1891 г. переселился в Соединенные Штаты, где пытался основать земледельческую колонию-коммуну по образцу толстовских колоний в России. Потерпев и здесь неудачу, он стал писать на идише драмы для народного театра в Нью-Йорке («Миреле Эфрос» и др.), а также переделки произведений европейских классиков. Труппы Якова Адлера и других талантливых артистов воспользовались этими пьесами для создания народного театра, ставшего большою культурною силою в еврейской Америке.

В стороне от этой эмигрантской литературы стояла литература оседлых американских евреев старой германской формации, которых новые пришельцы с Востока называли «ягудим». Эта аристократия Нью-Йорка и других больших городов, имевшая свои особые религиозные конгрегации, имела и свою журналистику на английском языке (еженедельники «American Hebrew», «Jewish Messenger», «Jewish Comment» и ежемесячник «Менора»). «Американско-еврейское историческое общество» издавало периодические сборники («Publications»), содержавшие исследования по истории евреев в Америке. В научной литературе выдвинулись в то время лишь немногие силы, большею частью выходцы из Германии и Австрии. Таковы были теолог-реформист Кауфман Колер, Готгард Дейтш, Ричард Готгейль и Сайрус Адлер. К концу девяностых годов они соединились с еврейскими учеными из Европы для издания монументальной «Еврейской энциклопедии», вышедшей в двенадцати томах («Jewish Encyclopedia», Нью-Йорк, 1901-1906).

В ассимилированных кругах американского еврейства единственным динамическим элементом духовной жизни являлась религиозная реформа. Главным ее двигателем был упомянутый раввин Колер, преемник своего тестя Давида Эйнгорна в роли проповедника реформированного «храма» в Нью-Йорке. В 1885 г. созванная им раввинская конференция в Питсбурге приняла следующую радикальную программу: чистый иудаизм должен служить образцом прогрес-

сивной религии, совместимой с выводами современной науки; в Моисеевом Законе обязательны только его общечеловеческие моральные заповеди и связанные с ними обряды, но не национальные нормы; талмудическое законодательство совершенно необязательно, так как оно противоречит современному миросозерцанию; признавая доктрину бессмертия души, реформисты отвергают чуждые иудаизму верования в телесное воскресение мертвых, в ад и рай; они рассматривают евреев не как нацию, а как религиозный союз наряду с союзами христиан и мусульман; социальные законы Библии могут разрешить современную проблему классовой борьбы (последний пункт, несомненно, имел связь с тогдашней социалистической агитацией среди российских иммигрантов в Америке). В 1889 году было создано объединение реформированных раввинов в организации под именем «Центральная конференция американских рабби», во главе которой стоял до дня своей смерти патриарх реформы Исаак Вайз (том II, § 55). Члены конференции собирались ежегодно и издавали свои научные ежегодники. Конференция 1897 года откликнулась на тогдашнюю сионистскую агитацию следующим решительным заявлением своего председателя Вайза: «Честь и положение американского Израиля повелительно требуют, чтобы нынешнее собрание, выражающее чувства американского еврейства, кроме идиосинкразии новых иммигрантов, засвидетельствовало, что оно всецело отвергает всякую попытку восстановления еврейского государства». В этом заявлении характерно указание на «идиосинкразии новых иммигрантов», под которыми подразумевались и национальное и социалистическое движения, тревожившие покой ассимилированных «ягудим».

Однако и в этой ассимилированной среде пробуждалось иногда сознание, что двигающимся непрерывной цепью густым массам из Восточной Европы суждено сделаться строителями будущего американского центра. Такое смутное сознание вдохновило юную поэтессу Эмму Лазарус (1849-1887) на стихи, полные национального пафоса. Дочь плантатора из сефардов, личный друг известного поэта-философа Эмерсона, Эмма Лазарус впервые почувствовала свою связь с еврейством в тот момент, когда в гавани Нью-Йорка появились перед ней измученные фигуры беженцев из России. В ней пробудился пафос мученичества ее далеких предков, испанских изгнанников. Она изучила еврейский язык, Библию, историю своего народа, стала писать стихи и рассказы на национальные темы («Songs of a Semite», «The banner of the Jew», «By the waters of Babylon», 1882— 1887 г.), проникнутые любовью к народу-страдальцу и верою в его возрождение. В ряде статей под апостольским заглавием «Послание к евреям» («Ап Epistle to the Hebrews») она высказала свои взгляды на еврейскую проблему в духе романтического сионизма. Вместе с М. Гейльприном поэтесса принимала горячее участие в деле помощи русско-еврейским переселенцам, бедствовавшим в нью-йоркском гетто. Ранняя смерть оборвала деятельность Эммы Лазарус, пришедшей из аристократического общества в юдоль плача Нижнего Города, чтобы делить горе со страдающими братьями.

§ 31 Новая колонизация Палестины

Две катастрофы в истории диаспоры — изгнание из Испании конца XV века и погромы в России конца XIX века — повлекли за собою массовую колонизацию Палестины. Странствующие сефарды и ашкеназы старой эмиграции заселяли города Палестины, святые места нации; новые же эмигранты из России положили основание сельской колонизации в запущенной стране. Пионеры XVI века переселялись на древнюю родину, перешедшую под власть Турции, с глубокою верою в близость «времен чудес», и эта мистическая вера служила источником мессианского пафоса, питавшим следующие поколения. Пионеры XIX века шли из России под влиянием национального порыва, с ясною верою в возможность возродить еврейскую Палестину путем упорного труда, экономической и политической борьбы. Старая городская колонизация создала ряд общин монастырского типа, молившихся среди святых развалин; новая колонизация создала ряд земледельческих колоний с бодрым трудовым населением, как зародыш нормального общежития, оживив вместе с тем мертвые палестинские города.

Встреча новых поселенцев с потомками старых была встречею двух различных миров. Когда группа молодых пионеров из образовавшегося в России союза «Билу» (§ 22) прибыла летом 1882 года в Палестину, она увидела запущенную страну, арабских крестьян, или «феллахов», ведущих хозяйство примитивными способами, а порою кочующих в степи под видом бедуинов; увидела пилигримов всех исповеданий и священников, торгующих религией вокруг святых мест. Тридцатитысячное еврейское население ютилось в четырех внутренних городах (Иерусалим, Хеврон, Сафед, Тиверия) и двух приморских (Яффа в Иудее и Хайфа в Галилее). Оно состояло большей частью из семейств осевших пилигримов — набожных старцев из всех стран света, которые переселялись в Святую Землю, чтобы провести там остаток жизни в молитве и изучении Торы. Эти люди, жившие на счет всемирной благотворительности, «хадуки», были своеобразными монахами, которые составляли тормоз для всякого живого общественного и культурного дела. Стражи святых могил, привратники мира загробного, они не могли понимать тех, которые прибыли в Палестину не для того, чтобы умирать в ней, а чтобы жить и насаждать новую жизнь, не для того, чтобы плакать у руин иерусалимской «западной стены», а для того, чтобы строить новый Иерусалим. Недоверчиво относились к пришельцам из России и турецкие власти, охранявшие «мертвую страну у ног Иерусалима» от всяких свежих веяний. Испугавшись слухов о предстоящей массовой иммиграции, турецкое правительство в 1882 г. распорядилось, чтобы в Яффе спускали на берег только отдельных пассажиров-евреев, снабженных особым письменным разрешением («тескере») из Константинополя. Все эти препятствия, однако, не устрашили пионеров, мечтавших стать авангардом нации на пути возрождения древней родины.

Летом 1882 года к яффскому берегу прибывали пароходы с небольшими группами эмигрантов нового типа. В них роль вождей играли интеллигентные молодые люди из российского кружка «Билу». Несколько их товарищей остались в Константинополе для ведения переговоров с турецким правительством о свободном пропуске переселенцев в Палестину и о предоставлении им земельных участков для обработки, но переговоры ни к чему не привели. Многим из самих «билуйцев» пришлось испытать последствия турецких репрессий: в Яффе их не спустили на берег, и они были вынуждены, как некогда израильтяне в пустыне, сделать кружный путь через Порт-Саид в Египте и оттуда пробраться в страну предков. Порабощенная родина предстала перед сынами порабощенного народа. Предстояла борьба долгая, мучительная: нужно было завоевать родную землю плугом и лопатой, упорным трудом, возделыванием тысячелетних руин. И переселенцы горячо взялись за дело. Часть их работала в качестве поденщиков на яффской пригородной ферме «Микве Израиль», уже давно основанной парижским «Альянсом» для привлечения туземных евреев к сельскому хозяйству. Другие приобрели пустынный участок земли недалеко от Яффы и основали там первую в Иудее земледельческую колонию под именем «Ришон Лецион» («Первинка Сиона»). Вскоре обе группы соединились и стали работать вместе в Ришоне. Много горя и нужды перенесли эти пионеры колонизации. В непривычных условиях климата и почвы, часто страдая от зноя, лихорадки и глазных болезней, они работали с тем напряжением сил, которое возможно только при сознании высокой цели. Им приходилось вспахивать каменистую почву, к которой веками не прикасался плуг, рыть колодцы и в безводной стране добывать воду из глубоких недр земли, строить себе дома для жилья, а до того ютиться в палатках осенью и зимою — вообще жить и работать в совершенно примитивной обстановке. Не все выдержали этот суровый труд, но многие устояли на посту строителей новой Палестины. В том же году прибыли две партии переселенцев из Румынии и основали две колонии: «Самарин», или «Зихрон Яков», близ Хайфы и «Рош-Пина» близ Сафеда. В 1883 г. русские евреи заселили колонию «Петах Тиква» близ Яффы, основанную раньше для туземных евреев, но пустовавшую за недостатком способных работников. В том же году возникла колония «Иесуд-Гамаала» в Галилее, а в следующем «Экрон» и «Гедера» в Иудее. В «Экроне» поселились опытные землепашцы из южнорусских колоний, а в «Гедере» (Катра) группа «билуйцев», работавших раньше в Ришоне.

Материальное положение этих колоний было чрезвычайно тяжелое. Воссоздание сельского хозяйства в запущенной стране требовало громадных денежных средств, сверх напряженного личного труда колонистов. Большая часть земель в гористой Иудее годилась не для хлебопашества, а для виноградарства, но так как виноградник дает годные плоды только спустя несколько лет после своего насаждения, то необходима была помощь со стороны, пока колонист начнет получать доходы от своего труда. А между тем поддержка извне сначала была ничтожна. У кружков «Ховеве-Цион» в России (выше, § 22) было много энтузиазма и мало денег, а у богатых евреев Запада не было национального интереса к Палестине. Колониям грозил полный упадок. В это время пришел им на помощь один из крупнейших представителей западной плутократии, у которого кроме интересов биржи оказался интерес к родине его далеких предков. Член парижского банкирского дома Ротшильдов, барон Эдмонд спас дело колонизации своими миллионами, и никогда еще ротшильдовские деньги не были употреблены с такой пользой, как в данном случае. Узнав в 1884 г. о критическом положении новых палестинских колоний, Эдмонд Ротшильд сначала распорядился выдавать значительные денежные пособия семьям бедных колонистов, а потом постепенно принял все колонии на свое попечение. Он стал тратить миллионы франков на реорганизацию хозяйства в них: вместо не подходящего для местной почвы хлебопашества в поселениях Иудеи, под руководством опытных агрономов, было заведено виноградарство с целью развить виноделие в стране по французскому образцу; в галилейских же колониях, кроме хлебопашества, стали заниматься садоводством. Везде строились дома для колонистов и для их общественных учреждений: синагоги, больницы, школы и приюты. Сами колонисты получали за свой труд определенную плату, по числу членов каждой семьи, и таким образом превратились из самостоятельных хозяев в нечто среднее между арендаторами и батраками. Всеми колониями заведовала назначенная Ротшильдом администрация. Однако большие успехи не были в первые годы достигнуты в «баронских колониях». Система опеки деморализовала и опекаемых и опекунов. Назначаемые из Парижа администраторы, большей частью равнодушные к воодушевляющему колонистов национальному идеалу, обращались с ними как с батраками, нуждающимися в строгой дисциплине, вмешивались в их внутреннюю жизнь, карали неугодных им лиц сокращением пособия и даже удалением из колонии. Среди колонистов развились угодничество, с одной стороны, и бунтарство — с другой. Наиболее смелые, тяготившиеся зависимостью, боролись с администрацией и поднимали против нее «восстания», которые подавлялись силою, иногда при помощи турецкой полиции. Хуже всего было то, что понизилась трудовая энергия колонистов, так как у них не было того импульса к труду, который дается сознанием независимости, уверенностью, что они обрабатывают собственную землю и непосредственно пользуются плодами своего труда. Не было импульса к основанию новых колоний, и у палестинофилов в России, мечтавших о быстром возрождении Сиона, опустились руки.

Так шло дело до конца 80-х годов. Но затем наступила полоса оживления. В 1890 г. в России было легализовано еврейское «Палестинское общество» (официальное название — «Общество для вспомоществования евреям-земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине»), объединившее все существовавшие до тех пор нелегально кружки «Ховеве Цион». Комитет общества находился в Одессе, и во главе его стояли первые идеологи «автоэмансипации» Л. Пинскер и Лилиенблюм. К ним примкнул новый деятель, углубивший их идеологию: Ашер Гинцберг, впервые выступивший тогда в литературе под псевдонимом Ахад-Гаам. Общество наметило себе широкую колонизационную и духовно-культурную деятельность в Палестине и для этой цели организовало свое управление в Яффе. Не успело оно еще приступить к планомерной работе, как в России разразился кризис 1891 года и вновь раздался клич исхода. Тысячи изгнанников из Москвы и других мест устремились в страны Западной Европы, в Америку и Палестину. В обществе укрепилось мнение, что Палестину могут успешно колонизировать не бедняки, нуждающиеся в чужой помощи, а состоятельные люди, желающие приобрести там большие поместья, развить промышленность и привлекать к делу еврейских и арабских рабочих в деревне и в городе. Быстро образовались в разных местах России кружки и паевые товарищества, посылавшие в Палестину своих делегатов для скупки земли. Но маленькая полупустынная турецкая провинция оказалась неподготовленною к этому нашествию капиталистов-грюндеров. Страна благочестивых паломников наполнилась покупателями земель и маклерами, посредниками между будущими помещиками и продавцами-арабами. Началась бешеная земельная спекуляция. Турецкие и арабские землевладельцы (эфенди) поднимали цену своих участков, недобросовестные посредники обманывали и продавцов и покупателей, и многие сделки расстроились. Между тем местные турецкие власти, встревоженные нашествием новых «завоевателей», дали знать в Константинополь, и оттуда получилось распоряжение, чтобы возобновить прежнее запрещение русским евреям приобретать недвижимость в Палестине и даже приезжать туда больше чем на три месяца. Турецкие запреты можно было обходить путем «бакшиша», взятки чиновникам, или покупки земли на имя нерусских подданных, но препятствия со стороны примитивных хозяйственных условий страны оказались непреодолимыми. Разорение и разочарование были результатом этого похода грюндеров на отсталую турецкую провинцию, лишенную всякой промышленности и всего необходимого для быстрого экономического роста. Все эти неудачи отмечал в своих статьях «Правда из Палестины» вышеупомянутый публицист Ахад-Гаам, посетивший страну весною 1891 года. Он предостерегал от беспорядочной форсированной колонизации, не считающейся с хозяйственными и политическими условиями страны.

Горький опыт уже тогда показал, что Палестина не выдерживает массовой иммиграции и что дело колонизации может тут развиться крайне медленно. Новые пионеры старались избегать ошибок своих предшественников и имели больший успех.

В последнее десятилетие XIX века в Иудее и Галилее основывались новые сельскохозяйственные колонии на средства частных лиц или товариществ, а также при поддержке одесского комитета «Палестинского общества» (Реховот, Хедера, Мишмар-Гаярден, Кастиния, Метула). В старых же колониях продолжалась борьба за независимость от опеки барона Ротшильда и его администрации. К самому концу века (1899-1900) борьба увенчалась некоторым успехом: большая часть колоний перешла в ведение «Еврейского колонизационного общества», основанного бароном Гиршем первоначально для устройства колоний в Аргентине. Парижский комитет этого общества, отпуская значительные суммы для поддержки палестинских колоний, постепенно освободил колонистов от административной опеки и предоставил им самоуправление. С той поры колонии быстрее развиваются и становятся крепким ядром будущего еврейского центра на родной земле. Невелико было это ядро. В 1900 г. в Палестине было около 30 еврейских колоний с населением в 5600 человек, но за те же два десятилетия возросло и городское население: оно доходило до 50-60 тысяч, из которых около половины жили в Иерусалиме, а прочие распределялись по старым и новым городским поселениям (Яффа, Хайфа, Тиверия, Сафед, Хеврон, Акко, Газа). Здесь рядом с набожными бездельниками, питавшимися из кассы «халуки», рядом с мелкими торговцами и бедными ремесленниками появились представители индустрии и свободных профессий.

Крайне медленно совершалось также обновление в области духовной культуры. Не успела еще народиться в Палестине новая интеллигенция, которая могла бы занять место отжившей раввинско-хасидской касты, враждебной всякому свободному творчеству (том II, § 54). Появились только некоторые переходные типы в литературе: талмудисты, писавшие не на схоластические темы, а по вопросам дня. Таков был Михель Пи нес, который раньше воевал с Лилиенблюмом-реформистом, а теперь приветствовал в нем глашатая лозунга «Домой!». Пинес поддерживал дело новой колонизации Палестины, но требовал от ее пионеров строгой религиозной дисциплины, что, конечно, было невозможно для свободомыслящей молодежи. С такими же требованиями выступал даровитый писатель Вольф Явиц в издававшемся им в Иерусалиме журнале «Гаарец» (также «При гаарец», 1891-1895). Впоследствии Явиц обратился к историографии и приобрел известность как автор единственной истории еврейского народа, выдержанной в строго ортодоксальном духе («Toldot Israel», девять томов до конца эпохи Гаонов, Варшава— Лондон, 1904-1922). Единственным палестинским писателем, плывшим против ортодоксального течения, был Элиезер Бен-Иегуда (Перельман, 1857-1922), один из первых пропагандистов палестинской идеи, поселившийся в Иерусалиме еще до начала новой колонизации. Превращение древнего языка из литературного в разговорный стало заветной мечтой Бен-Иегуды, которую он стремился осуществить на деле. В своем кругу он говорил только по-древнееврейски. В своем еженедельном журнале «Гацви» Бен-Иегуда стремился приспособить библейский язык к современности путем введения в него многих терминов из позднейших еврейских диалектов и родственного арабского языка. С той же целью «расширения языка» Бен-Иегуда предпринял монументальное издание «Словаря еврейского языка» («Milon halaschon haibrith»). Развитие древнееврейской устной речи имело важное значение для сближения двух ранее чуждых друг другу элементов палестинского населения: ашкеназов и сефардов, говоривших на двух различных «жаргонах» — немецком и испанском. Заслуги Бен-Иегуды не избавили его, однако, от преследований со стороны иерусалимских фанатиков: ведь он был первый в святом городе, который открыто нарушал законы о пище, о субботнем покое и т. п. На него доносили властям, его журнал неоднократно запрещался, и редактора сажали в тюрьму. Благочестивцы читали только старый еженедельник «Га-хавацелет», редактор которого Израиль-Дов Фрумкин подчинялся цензуре ортодоксов. В Иерусалиме издавался также научный ежегодник «Иерушалайм» (с 1882 года), где помещались исследования по истории Палестины редактора А. М. Лунца и других палестиноведов.

В области поэзии Палестина создала в это время только несколько национальных гимнов, из которых самым популярным стал «Гатиква» («Надежда»), эта марсельеза сионизма. Автором ее был выходец из Галиции Нафтали Имбер, который написал еще ряд стихотворений о возрождении Сиона (сборник «Баркаи», 1886). По иронии судьбы этому певцу Сиона суждено было покинуть любимую страну и искать счастия в Англии и Америке, где он умер после долгих скитаний и бедствий (1909).

§ 32 Колонии в Аргентине. Иммиграция в Канаду и Южную Африку

Еще одна страна манила к себе взору странствующего Израиля: Аргентина. Был момент, когда жаждавший прикосновения к земле странник, разочаровавшись в возможности широкой колонизации среди руин древней родины, устремился к плодородным полям южноамериканской республики, имевшей скудное население на огромных пространствах. До великого переселения восьмидесятых годов в Аргентине жило не больше одной тысячи евреев. В 1889 г. эмиграционная волна забросила туда партию из 800 подольских и бессарабских евреев, которых пароходные агенты заманили в эту далекую страну, посулив им там золотые горы. Пришельцы застали в столице страны Буэнос-Айресе горсть соплеменников, преимущественно представителей иностранных торговых фирм. Часть новых переселенцев осталась в столице, а прочие пытались устроить земледельческую колонию. Но они были совершенно одиноки и беспомощны на далекой чужбине, среди населения, состоявшего из испанцев или «гаучосов», помеси испанцев и туземных индейцев; им трудно было приспособиться к быту страны, соединявшей политические формы современной республики с феодализмом аристократии и низкою культурою народных масс. Тогда на эту экзотическую страну обратил внимание барон Гирш, искавший убежища для гонимых русских евреев. Выше (§ 20) уже было рассказано, какие фантастические планы связывались с переселением евреев в Аргентину во время панической эмиграции из России в 1891-1892 гг. Несбыточность мечты о перемещении огромных масс из российской Испании в бывшую американскую Испанию скоро обнаружилась, но в скромных размерах земледельческая колонизация Аргентины все-таки осуществлялась, хотя и с большими трудностями.

Много ошибок наделали и колонисты и колонизаторы Аргентины. Еще прежде, чем купленные агентами Гирша участки земли были приготовлены для новых поселян и снабжены жилищами и необходимым сельским инвентарем, туда хлынули тысячи эмигрантов, которые целый год жили в гостиницах и наскоро устроенных палатках, дожидаясь постройки домов. Назначенная Гиршем администрация долгое время колебалась в решении вопроса о системе расселения колонистов. Колонисты желали селиться целыми деревнями, в которых можно было бы образовать общины с религиозными и всякими культурными учреждениями; некоторые же администраторы, мало считавшиеся с национально-духовными потребностями поселенцев, склонялись к принятой в Аргентине системе хуторского хозяйства, при которой семьи поселян рассеяны по хуторам или фермам, где каждый имеет свои поля, виноградники, лес и пастбища возле своего дома, но зато отделен большим расстоянием от других таких же хуторян. После долгих колебаний было решено устраивать еврейские колонии в трех провинциях: Санта-Фе, Энтре-Риос и Буэнос-Айрес, а затем предоставить колонистам селиться по желанию целыми деревнями и заводить там свои общины. Так было устроено в первые годы (1892-1894) около трех тысяч человек в колониях Мозесвиль, Мориция, Клара (по имени барона Гирша и его жены) и СанАнтонио. В следующие годы из России прибывали новые партии переселенцев, организованные там петербургским комитетом «Еврейского колонизационного общества»; многие из них прибыли из земледельческих еврейских колоний Южной России. Но и после всех усилий население колоний в Аргентине не превышало 7000 человек к концу XIX века. Таков уж медленный ход всякой сельской колонизации, особенно при непривычных условиях климата и почвы. Много труда было потрачено на приспособление к земледелию в стране с субтропическим климатом, на обработку девственных земель, дававших обильный урожай, который, однако, часто истребляется бичом Аргентины — налетом саранчи. И тем не менее колонисты преодолели все эти трудности: они превратили дикие степи в цветущие нивы и по праву могли назвать своею землю, орошенную их потом. Они положили начало дальнейшему заселению

Аргентины евреями. За сельскою колонизацией, вскоре приостановившеюся, пошла городская. Значительно выросла еврейская община в Буэнос-Айресе (10 000 членов в начале XX века).

Другим путем шла эмиграция в Канаду. В этом британском доминионе Северной Америки до 1881 года жило не более 3000 евреев, преимущественно потомки английских и южнофранцузских сефардов. Они имели свои маленькие общины в Монтреоле и Торонто, главных городах двух провинций — Квебек и Онтарио, из коих в первой преобладало старофранцузское население, а во второй английское. Пользуясь гражданским равноправием, эти старожилы ассимилировались с окружающим населением и причисляли себя в официальных переписях не к еврейской национальности, а к «последователям иудейской религии». Еврейская «национальность» появилась в Канаде со времени великого переселения из Восточной Европы. Иммиграция в Канаду с тех пор связана с движением больших переселенческих масс в Соединенные Штаты: излишек этих масс, не допускаемый в Нью-Йорк (как, например, во время строгостей 1891— 1892 годов) или не находивший там работы, искал счастья в соседнем британском доминионе. Здесь, в Монтреоле, Торонто и Виннипеге, пришельцы занимались обычными американскими профессиями: «педлерством», мелкой торговлею и ремеслом, преимущественно портняжным. Лишь небольшие группы устроились в земледельческих колониях (например, колония «Гирш», возникшая в 1891 г.) или на частных пригородных фермах. К концу XIX века еврейское население Канады доросло до 16 000 душ. Этот «наплыв» чужих не нравился туземцам, особенно из французских католиков провинции Квебек. Во время процесса Дрейфуса монтреольские журналисты, вдохновляемые конфрерами из парижских клерикальных газет, вели сильную юдофобскую агитацию. Это, однако, не остановило роста иммиграции, которая в начале XX века приняла гораздо более крупные размеры. В культурном отношении еврейская Канада являлась как бы колонией Соединенных Штатов: нью-йоркские еврейские газеты на народном языке и театральные труппы обслуживали и канадскую колонию; но позже последняя обзавелась и своей прессой на идише. Ассимиляция в Канаде затруднялась тем, что тут господствовали две национальности — английская и французская и пришельцам приходилось бы ассимилироваться на двоякий лад; здравый смысл подсказывал евреям, что лучше оставаться самими собой. Поселенцы новой формации уже официально, в государственных переписях, причисляли себя к членам «еврейской национальности».

Британские владения Южной Африки — Капланд, Наталь, Оранжевая республика и Трансвааль — тоже имели незначительное еврейское население до эмиграции 80-х годов. В прежние времена сюда приезжали крупные еврейские купцы из Англии или Голландии и селились главным образом в Капштадте или Кэптоуне, местопребывании английской администрации. Эти предприимчивые люди основывали заводы и торговые фактории для разработки и вывоза естественных богатств страны, где белые составляли меньшинство населения, а рабочий класс состоял из туземных цветнокожих племен — кафров, зулусов, малайцев. Добыча угля, металлов и алмазов из рудников Трансвааля и Оранжевой республики составляла главную отрасль промышленности. Во второй половине XIX века, когда большая голландско-бурская колония Трансвааль выделилась в самостоятельную республику, центр еврейских поселений стал перемещаться туда. Это передвижение усилилось с открытием золотых копей в Трансваале (1872) и возникновением новой отрасли промышленности — добычи золота. Начавшийся вскоре после того исход евреев из России направил в Южную Африку некоторых предпринимателей из российских выходцев, очутившихся в Лондоне, а за богатыми или разбогатевшими людьми потянулись и бедняки. На новых местах эти эмигранты занимались торговлею среди кафров и часто хорошо зарабатывали в местах, прилегавших к золотым приискам. В центре приисков находился новый город Иоганнесбург, который стал притягательным пунктом для переселенцев из России. В Иоганнесбурге и Претории образовались еврейские общины, в которых преобладали выходцы из Литвы.

Гражданское положение евреев в бурской республике Трансваале не было так благоприятно, как в английских владениях Южной Африки. Консервативные буры под управлением своего президента Крюгера ввели конституцию (1890), которая существенно ограничивала права всех «уитлендеров» — иностранцев, а также иноверцев: католиков и евреев (буры, как все голландцы, исповедовали реформатское учение). Иноверцы не допускались на ответственные государственные должности и не могли избираться в члены Народного Совета, Фолксраада; учащие и учащиеся католики и евреи фактически исключались из государственной школы, где обучение велось в протестантском духе. Характерен для узости кругозора бурских правителей следующий курьезный случай: при освящении новой синагоги в Иоганнесбурге приглашенный на торжество президент республики Крюгер произнес приветственную речь и объявил синагогу открытою «во имя Господа нашего Иисуса Христа» (1891). «Уитлендеры» не мирились со своим положением и не раз поднимали протесты против правительства; среди протестующих против правовых ограничений были и евреи. Некоторые из них участвовали в вооруженном восстании и попали в тюрьму; один из заключенных, Лионель Филипс, был приговорен к смертной казни (1896). Митинги протеста и петиции в Фолксраад заставили наконец президента Крюгера идти на уступки: он предложил парламенту изменить ту статью конституции, где говорилось, что гражданским полноправием пользуются только христиане-протестанты, в том смысле, чтобы вместо слова «протестанты» значилось: «те, которые верят в божественное откровение, выраженное в Библии». Но члены Фолксраада отвергли эту уступку (1899). Между тем, отчасти в связи с вопросом об «уитлендерах», вспыхнула англо-бурская война (1899-1900). Евреи сражались в обеих армиях: английские подданные воодушевлялись мыслью, что они борются за равенство против пережитков средневековья; евреев же, сражавшихся в рядах буров, могли двинуть местный патриотизм или экономические интересы. Результатом ожесточенной войны было, как известно, присоединение обеих бурских республик, Трансвааля и Оранжевой, к Великобритании. В начале XX века (1904) число евреев в Южной Африке было уже довольно значительно: оно составляло около 50 000 человек, из коих в Капланде жило 20 000, в Трансваале — 15 000, а прочие в Оранжевой Колонии и Натале.

ОТДЕЛ ВТОРОЙ

НАЦИОНАЛЬНОЕ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ (1897-1914)

ГЛАВА I. НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ (1897-1905)

§ 33 Герцль и «Еврейское государство»

Антисемитская реакция в Европе вызвала великое переселение еврейских масс и поколебала идеологию ассимилированной интеллигенции. Массовые переселения, как признаки перелома в истории парода-странника, всегда сопровождались духовными кризисами в обществе. В прежние времена эти кризисы имели окраску религиозную, выражаясь в мистико-мессианских формах; в конце XIX века внутренний кризис получил окраску политического мессианства, соответствовавшую духу времени. В момент нового перемещения центров диаспоры, естественно, возникал вопрос: нельзя ли переместить центр нации из диаспоры в Палестину, в родную страну Израиля? Пробудилась вековечная тяга нации к своей исторической колыбели, и во мраке враждебной чужбины рисовалось светлое будущее «страны без народа, возвращенной народу без страны».

Идея воссоздания национального центра в Палестине проявилась в палестинофильстве 80-х годов в России. Лилиенблюм, Пинскер, Леванда, разочарованные в надеждах на гражданскую эмансипацию, провозгласили лозунг: «Мы везде чужие, нужно вернуться домой!» Этот элементарный ответ на сложную еврейскую проблему был заманчив для многих как теория, но на практике имел незначительные последствия. Большое эмиграционное движение не могло уместиться на узкой колее палестинской колонизации, проложенной пионерами, энтузиастами идеи. Ежегодное переселение нескольких сот человек в Палестину, при эмиграции десятков тысяч в Америку, не оправдывало надежд на перемещение народного центра из диаспоры на историческую родину. Грандиозная мечта превратилась в мелкое колонизаторство Одесского палестинского комитета и в скромную ахад-гаамовскую теорию «духовного центра». В Австрии, втором пункте концентрированной диаспоры, идеи Смоленского и Пинскера еще удерживались в венском национальном кружке «Кадима». Руководитель этого кружка Натан Бирнбаум, издававший в Вене сионистский журнал «Selbstemanzipation» (выше, § 11), выступил в 1893 г. с брошюрой на немецком языке: «Национальное возрождение еврейского народа в его стране. Призыв к добрым и благородным среди всех народов». Это был убедительный и трогательный призыв, но он не был услышан, так как автор не мог указать конкретных способов той помощи, которую он требовал от лучших людей всех народов. Вскоре из той же Вены раздался более громкий клич человека, который раньше стоял в стороне от национального движения, но вовлеченный туда напором событий отдался новой идее со всем жаром души, просветленной внезапным откровением.

Теодор Герцль (1860-1904), член ассимилированной еврейской семьи в Будапеште, пережил в свои студенческие годы первые вспышки антисемитизма в Вене и в родной Венгрии: процесс Ролинг-Блох и Тисса-эсларское дело 1883 года (выше, § 7 и 10). Тогда он еще не реагировал на трагедию своего народа. Он ничем не выделялся из среды национальных марранов, которых антисемитизм заставлял еще более скрывать свое национальное лицо. После неудачной попытки пристроиться в судебном ведомстве молодой юрист обратился к литературной деятельности. Он сделался сотрудником либеральной венской газеты «Neue Freie Presse» и обратил на себя внимание своими серьезными, полуфилософскими фельетонами. В 1891 году Герцль жил в Париже и посылал оттуда в газету обширные письма о политической жизни Франции. В течение нескольких лет венская публика зачитывалась этими блестящими отчетами о заседаниях французского парламента и картинками из жизни мирового города (они позже были собраны в отдельной книre под заглавием «Das Palais Bourbon»). Герцль в это время интересовался европейскою политикою как зритель, а не как участник. От еврейских же интересов он был совсем далек, как все еврейские журналисты, работавшие в общей либеральной прессе. Впервые в нем пробудилось национальное чувство, когда в Париже ему пришлось быть свидетелем взрыва антисемитизма в связи с делом Дрейфуса. Свыкшись с антисемитизмом в Германии и Австро-Венгрии, Герцль не мог мириться с мыслью, что и Франция, родина Декларации прав человека, также заражена этим недугом. Дрейфусиада убедила его в фатальной неизбежности антисемитского движения во всех странах. Он сам сделал такое признание в одной из позднейших речей: «Сионистом сделал меня процесс Дрейфуса, чему я был свидетелем в 1894 году. Я жил тогда в Париже в качестве газетного корреспондента и присутствовал при разборе дела в военном суде до того момента, когда заседания суда объявлены были закрытыми. Как сейчас вижу еще подсудимого в его темном артиллерийском мундире со шнурами... В моих ушах еще звучат яростные крики толпы на улице, у здания военной школы, где он был разжалован: «Смерть ему, смерть жидам!» Смерть всем евреям за то, что в их среде нашелся один изменник! Но был ли он действительно изменником?.. В деле Дрейфуса было нечто большее, чем судебная ошибка: было желание огромного большинства народа во Франции осудить именно еврея и в его лице всех евреев. С тех пор возглас «долой евреев!» стал боевым кличем толпы, и где? — в республиканской, современной, цивилизованной Франции, через сто лет после Декларации прав. Дело Дрейфуса можно сравнить в истории лишь с отменою Нантского эдикта. Эдикт великой революции отменен. Если по такому пути пошел передовой, высоко цивилизованный народ, чего же можно ждать от других народов?» И Герцль пришел к убеждению, что «для евреев нет никакого другого исхода и спасения, кроме возвращения к собственной нации и переселения на собственную землю». Эту мысль развил он в своей книге «Еврейское государство» («Der Judenstaat»), написанной в 1895 году. Герцль сам признается, что до этого момента он «был совершенно чужд своему народу», не знал о положении еврейских масс в России и даже не был знаком с сочинениями Гесса и Пинскера, которые высказали подобную мысль задолго до него.

Герцль еще не имел достаточно данных для положительного обоснования своей национальной идеи, но отрицательный мотив был налицо: «Нация есть историческая группа людей с явными признаками общности, объединяемая наличностью общего врага. Враг делает нас народом помимо нашей воли». Враг существует везде, где есть диаспора, а потому из враждебных стран нужно уйти в свое государство. Старая, как еврейский голус, мессианская мечта облеклась в уме Герцля в современные политические формы. В отличие от своих предшественников, стремившихся путем колонизации постепенно закрепить за собой территорию Палестины в надежде потом добиться государственной автономии, он решил строить здание сверху: сначала нужно добиться от великих держав публичного акта, признающего право еврейского народа на определенную территорию, а потом приступить к массовому заселению ее выходцами из диаспоры. При этом имелись в виду две территории: Палестина или Аргентина, так как в последней тогда началась усиленная колонизация на средства барона Гирша.

В книге «Еврейское государство» Герцль развил план осуществления своей идеи в таких деталях, которые придают этому произведению характер социальной утопии, вроде опубликованных тогда романов Беллами и венского журналиста Герцка («Фрейланд», 1890). Он сам писал тогда в своем дневнике (май 1895 г.): «С некоторого времени я занят одним делом, имеющим огромное значение. Оно похоже на грандиозную мечту. Если роман не станет делом, то дело может стать романом». В этом проекте Герцль предлагал учредить в Англии две большие организации: Союз евреев (Society of Jews) и Еврейскую компанию (Jewish Company). Союз ведет переговоры с державами об уступке евреям нейтральной территории и вырабатывает конституцию для нового государства (автор рекомендует либо демократическую монархию, либо аристократическую республику). Еврейская компания организует переселение, которое будет продолжаться несколько десятилетий; она создает финансовый орган в виде акционерного банка по типу английских колонизационных банков, получающих «чартер» на заселение той или другой территории вне Европы. Главное правление Еврейской компании находится в Лондоне, «под защитою великой, в данное время не антисемитской, державы» (отсюда и вышеприведенные английские названия союза и компании). Автор проекта объясняет, что не имеет в виду превратить евреев в народ исключительно земледельческий, а считает более подходящею для них широкую торговопромышленную деятельность, конечно на почве сельского хозяйства.

Герцль предвидел много возражений со стороны противников этого смелого проекта: одни будут считать его неосуществимым, утопичным, а другие нежелательным, даже вредным. Против принципиальных возражений он выдвигает в названной книге следующие доводы: «Я не считаю еврейский вопрос ни социальным, ни религиозным, хотя он имеет и ту и другую окраску. Это — вопрос национальный, и, чтобы разрешить его, надо сделать его вопросом мировой политики, который будет разрешен в совете культурных народов. Мы — народ, единый народ (Wir sind ein Volk, ein Volk). Мы везде честно старались раствориться в окружающей нас среде, сохраняя только веру наших предков. Но напрасно мы являемся верными, часто даже чрезмерными, патриотами. В наших отечествах, где мы живем много веков, нас называют чужаками. Кого в стране надо считать чужим, зависит, конечно, от воли большинства: это вопрос силы, как все в международном общении... А при настоящем положении вещей в мире и, вероятно, еще долго сила будет впереди права». Герцль признает, что полная ассимиляция с окружающими народами могла бы разрешить еврейский вопрос, если бы она стала массовым явлением и была бы доведена до конца, но так как массы не хотят или не могут ассимилироваться, то они должны удалиться в особое государство; это облегчит остающимся в диаспоре возможность слияния с господствующими нациями и положит конец антисемитизму. Отсюда первоначальная формула герцлевского сионизма: «Создать правоохраненное убежище для тех, которые не хотят или не могут ассимилироваться».

Написав в Париже брошюру «Еврейское государство», Герцль не спешил ее опубликовать. Он решил раньше посоветоваться с друзьями, а также изложить свой проект некоторым богатым филантропам, от которых ожидал содействия. Летом 1895 года он вел устные и письменные переговоры с бароном Гиршем, покровителем колонизации Аргентины, стараясь склонить его к своему политическому плану; но финансист-практик не мог отнестись к такому плану иначе как к фантазии. Близкие друзья тоже сомневались в успехе проекта Герцля. Только один из них, живший в Париже Макс Нордау, сразу примкнул к Герцлю и проникся его настроением. В том пути, который привел обоих писателей к еврейской национальной проблеме, было много общих этапов. Макс Нордау (1849-1923), родившийся в Будапеште в семье еврейского учителя Гавриила Зюдфельда, был старше своего земляка Герцля и во время их встречи в Париже пользовался большею литературною славою. Он тоже начал с газетных фельетонов, но потом как врач-психиатр перешел к вопросам социальной психологии. В ряде бойко написанных книг Нордау раскрывал изнанку блестящей европейской культуры. В 1883 г. в Европе нашумела его книга «Условная ложь культурных людей» («Die conventionellen Lügen der Kulturmenscheit»), а позже его «Парадоксы» и «Вырождение» (Entartung, 1892). Как и Герцля, еврейский вопрос начал интересовать жившего в Париже Нордау в первый год дрейфусиады. И когда венский журналист явился к нему с проектом создания еврейского государства, парадоксальный ум Нордау воспринял эту идею как единственный радикальный способ решения вековой проблемы. Он сделался верным сподвижником Герцля в деле пропаганды политического сионизма, и имена обоих писателей фигурировали всегда рядом в качестве признанных вождей сионистской партии.

Весною 1896 года «Еврейское государство» Герцля вышло в свет в Вене, куда автор возвратился после долгого пребывания в Париже. В столице Австрии тогда волновались по поводу образования антисемитского большинства в городской думе и повторного избрания Люэгэра в бургомистры вопреки воле императора (§ 8). Овладевшее еврейским обществом отчаяние должно было немало способствовать успеху книги Герцля. Старые союзы палестинофилов в Галиции, Румынии и России горячо откликнулись на призыв нового политического Мессии. В письмах к нему из этих кругов определенно указывалось, что речь может идти лишь об одной территории для будущего еврейского государства, о Палестине. Тогда Герцль, раньше колебавшийся между Палестиной и Аргентиной, поднял знамя Сиона. Он видел пред собою готовую армию, прежние кружки «Ховеве Цион», и надеялся втянуть ее в новую политическую организацию.

Чтобы доказать реальность своих казавшихся утопическими планов, Герцль начал зондировать почву в дипломатических кругах относительно возможности концессии в Палестине. В июне 1896 г. он побывал в Константинополе и вел там секретные переговоры с агентами турецкого правительства. Здесь, в кругу продажной султанской камарильи, он убедился, что нелегко будет добиться от Абдул-Гамида каких-либо концессий прямыми путями, а придется прибегать к дипломатическим хитростям. Он отправился в Лондон, чтобы подготовить здесь вторую операционную базу для своей дипломатической экспедиции. Известный писатель Израиль Зангвиль ввел гостя в клуб «Маккавеев», и здесь Герцль произнес речь, которую начал с сенсационного сообщения, что «план основания еврейского государства очень серьезно обсуждается правящими особами», между тем как еврейские общественные деятели Запада считают этот план затеей фантазеров. Он решительно высказался против прежней системы «инфильтрации» в Палестину мелких групп колонистов, ибо без официальной и международно признанной хартии на массовое заселение страны поселенцы рискуют быть выброшенными оттуда. Через несколько месяцев он говорил в Вене, в собрании Австро-Еврейского союза (Oesterreichisch-Israelitische Union), что тяжелое финансовое положение Турции может побудить султана дать евреям нужные концессии за крупный заем, который должны реализовать еврейские финансисты Европы. Каково было настроение аудитории, перед которою Герцль рисовал такие перспективы, видно из вступительных слов его речи: «Некоторые из вас слышали, вероятно, что я хочу основать еврейское государство, и вы явились сюда, чтобы посмотреть на этого смешного чудака, затеявшего столь необыкновенное предприятие». И он старался опровергнуть мнение о химеричности своего плана, а также отбросить более тяжелый упрек: что такой план может усилить антисемитизм, подрывая доверие к местному патриотизму евреев и выставляя их единой нацией вопреки догме ассимиляции.

Последним мотивом объясняется выступление венского главного раввина М. Гидемана против политического сионизма. Ученый историк еврейской культуры опубликовал небольшой трактат «Национальное еврейство» («Nationaljudenthum», Wien, 1897), где доказывалось, что нынешнее понятие «еврейская нация» есть порождение антисемитизма, который везде выдвигает начало расовой или национальной индивидуальности. В действительности же, по мнению Гидемана, евреи со времени утраты своего государства никогда не считали себя нацией, а являлись только религиозным союзом, носителем высоких мировых идеалов. По своему духу «еврейская религия антинациональна» и стремится к универсализму, так что превращение еврейства из религиозного союза в национальный было бы шагом назад, возвращением в первобытное состояние. Тем большей реакцией является политический сионизм, который призывает евреев к созданию собственного государства и вторгается в предначертания Бога, давшего Израилю особую миссию в диаспоре. С таким же протестом против национальной концепции еврейства выступил лондонский главный раввин Натан Адлер. В своих ответах на критику Гидемана Герцль и Нордау не могли выставить веских доводов в пользу позитивной национальной идеологии; Герцль имел неосторожность повторить свое негативное определение нации, как «группы людей, связанных между собой наличностью общего врага», и тем как бы подтвердил довод своего противника, что национальное еврейство есть лишь порождение антисемитизма. Полемика свелась к личным упрекам: Герцль сообщил, что во время печатания «Еврейского государства» Гидеман прочитал присланные ему автором корректурные листы и ответил, что не находит в них ничего подлежащего исправлению. Это означало, что, выпуская свой полемический трактат, раввин действовал под чьим-то давлением. Несомненно, пастырь делал это в угоду пастве — венской еврейской общине, которая испугалась призрака «национального еврейства» среди разгара антисемитских страстей в столице Австрии и попыталась отогнать этот призрак раввинскими заклинаниями.

Для борьбы за идею политического сионизма Герцль стал издавать в Вене, с июня 1897 года, еженедельный орган «Die Welt». Он должен был служить орудием пропаганды и в особенности подготовки учредительного конгресса сионистов. Чтобы превратить политический сионизм в народное движение, нужно было пустить в ход весь аппарат партийной агитации, и Герцль оказался наиболее пригодным для этого человеком. Знакомый по своим наблюдениям газетного корреспондента со всем парламентским механизмом Европы и с приемами политических партий, блестящий оратор, очаровывавший публику одною своей наружностью, Герцль был как бы создан для управления народными массами. Там, где не могли влиять его идеи, влияла его личность, несокрушимая воля и сила внушения. В короткое время он, вместе с небольшой группой единомышленников в Вене, подготовил созыв всемирного конгресса сионистов. Для возбуждения интереса к конгрессу распускались слухи об успешных дипломатических шагах, предпринятых для осуществления проекта еврейского государства.

Конгресс был назначен первоначально в Мюнхене, в августе 1897 года. Как только весть об этом распространилась в печати, ассимиляторы подняли шум. Раввины главных общин в Германии (Берлин, Бреславль, Франкфурт, Мюнхен) опубликовали в газетах декларацию, где, между прочим, говорилось: «Стремления так называемых сионистов основать в Палестине национально-еврейское государство противоречат мессианским заветам иудейства, сохранившимся в Св. Писании и позднейших религиозных источниках. Иудаизм обязывает своих последователей служить со всею преданностью отечеству, которому они принадлежат, и способствовать его национальным интересам всем сердцем и всеми силами. С этой обязанностью не находятся, однако, в противоречии благородные стремления, направленные к колонизации Палестины еврейскими земледельцами, ибо они не имеют никакого отношения к основанию еврейского государства, поэтому как религия, так и любовь к отечеству возлагают на нас обязанность просить всех, сердцу которых близко благо еврейства, чтобы они держались вдали от вышеупомянутых сионистских стремлений и в особенности от все еще подготовляемого, несмотря на все отговаривания, конгресса». Для всех было ясно, что эта декларация публиковалась не столько для еврейского, сколько для христианского общества, и Герцль был совершенно прав, когда в своей статье «Protestrabbiner» (16 июля 1897 г.) иронизировал над «унизительными уверениями, имеющими целью вымолить благоволение врагов». Он подхватил ту фразу в декларации, где говорится о преданности евреев отечеству, «которому они принадлежат», чтобы отметить раболепие людей, считающих себя принадлежностью отечества, вместо того чтобы считать отечество принадлежностью всех свободных граждан. Вскоре правление еврейской общины в Мюнхене известило устроителей конгресса, что община не желает, чтобы конгресс сионистов состоялся в этом городе. Пришлось переменить место, и конгресс был назначен в швейцарском городе Базеле.

§ 34 Первые конгрессы сионистов (1897-1900)

В последние дни августа 1897 года в городском доме Базеля совершилось историческое событие. Представители евреев разных стран собрались и выразили свою волю, чтобы часть еврейского народа возродилась как нормальная нация на своей древней родине. Такое собрание имело бы еще более важное мировое значение, если бы оно состояло из избранников большинства народа и могло бы провозгласить существование еврейской нации во всем мире, то есть опровергло бы ложь XIX века о небытии еврейской нации. Созванный под знаменем «еврейского государства», партийный конгресс должен был ограничиться прокламированием условного национального бытия еврейства, в зависимости от приобретения им собственной территории. Но и в этой форме манифестация имела историческое значение. В той самой Западной Европе, где со времен парижского Синедриона евреи не переставали твердить, что они больше не претендуют на титул нации, вдруг раздался призыв к национальному возрождению. Базель 1897 года искупил грех Парижа 1807 года.

29 августа открылись заседания конгресса в присутствии 200 делегатов и 300 гостей и газетных корреспондентов. Делегаты из России, представители «Ховеве Цион» и Одесского палестинского комитета (М. Усышкин и др.) еще не играли на этом конгрессе подобавшую им активную роль. В их собственной среде не было единогласия по основному вопросу: продолжать ли прежнюю мелкую колонизацию Палестины или возобновить ее в больших размерах только после получения международной гарантии на образование там еврейского центра. В других группах тоже замечались разногласия между старыми «палестинцами» и новыми «сионистами». Разногласия на время утихли под влиянием вступительных речей Герцля и Нордау, вызвавших всеобщий энтузиазм. На делегатов действовала импозантная обстановка конгресса, при открытии которого старейший делегат, д-р Липпе из Румынии, напомнил о возвращении вавилонских пленников по указу древнего царя Кира и предложил послать приветственную телеграмму турецкому султану. Предложение, имевшее определенную дипломатическую цель, было единогласно принято, и многим мечтателям казалось, что этим уже положено начало политическим переговорам. В своей программной речи[20] Герцль старался слить разнородные течения в сионизме для привлечения всех к общей работе. Он значительно расширил рамки своей политической программы хорошим афоризмом: «Сионизм есть возвращение к еврейству, предшествующее возвращению в еврейскую землю»; он хотел этим сказать, что одна надежда на политическое возрождение приведет ассимилированного еврея к национальному самосознанию. Воздав должное пионерам палестинской колонизации, он, однако, доказывал, что вести ее дальше на старых началах бесцельно для народного дела: если ежегодно в Палестине будут водворяться десять тысяч поселенцев, то переселение туда всех девяти миллионов евреев потребует 900 лет, а между тем турецкие власти не допустят даже такой скромной иммиграции и возобновят свои репрессии против «прокрадывающихся» в страну. Только путем политического соглашения с Портой на началах взаимных услуг можно добиться легального массового заселения евреями Палестины и основать там прочный национальный центр. Задача конгресса — изыскать такие пути и дать свою санкцию на соответствующие политические переговоры.

Самое сильное впечатление на конгресс произвела большая речь Макса Нордау «Об общем положении евреев». Все еврейство было представлено в этой речи в виде физически и душевно больного организма, и суровый психиатр раскрывал перед слушателями источники болезни. Везде, говорил он, существует особое «еврейское горе» (Judennot) в форме, неизвестной другим народам. В Восточной Европе, где сосредоточено большинство нашего народа, оно выражается в тяжелой борьбе за материальное существование, отягчаемой политическим гнетом и гражданским бесправием. В Западной Европе, где гражданская эмансипация облегчила евреям борьбу за существование, еврейское горе имеет моральный характер: здесь еврей, искренне ассимилируясь с окружающими народами, всегда чувствует себя в атмосфере вражды или отчужденности. «Народы, эмансипировавшие евреев, сами обманулись в своих чувствах. Эмансипация не вытекала из сознания, что человечество тяжко согрешило против этого племени, причинив ему ужаснейшие бедствия, и что пора искупить тысячелетнюю вину; она явилась только следствием прямолинейного французского рационализма XVIII века. Был установлен правильный силлогизм: каждый человек имеет естественные права, еврей — человек, следовательно, и еврей не может быть лишен своих естественных прав. Так была провозглашена эмансипация евреев во Франции не из братского чувства к ним, а потому что этого требовала логика». То же сделали и другие нации, воспринимая принципы французской революции и вводя у себя свободные политические учреждения. Поместив в конституциях принцип гражданского равенства, цивилизованные христианские народы не освободились, однако, от унаследованных ими недобрых чувств по отношению к евреям. А между тем эмансипированный еврей устремился всей душой к слиянию с христианским обществом. Он разрушил свою крепость — средневековое гетто, где укрывался от окружающей враждебной среды, но, когда он пришел с братским чувством к пародам, его оттолкнули, как чужого. Равноправный по букве закона, он признается неравным в жизни. Антисемитизм новейшей формации создал для евреев ад на земле. «Эмансипированный еврей не имеет под собою опоры; он робок в отношениях к окружающим и неуверен в сокровенных чувствах даже своих друзей; лучшие силы его уходят на подавление или сокрытие своеобразных черт своего характера, ибо он боится, что эти черты обличат в нем еврея. Он никогда не бывает самим собою в мыслях и чувствах, в тоне голоса, в каждом взгляде, каждом движении». Эти «новые марраны» страдают больше прежних испанских марранов, ибо те стремились искупить свою ложь тайным исповеданием иудейства, а у этих в душе вытравлено все еврейское. Для этого душевно больного еврейства нужно найти исцеление, которое заключается только в сионизме.

Нарисованная Нордау мрачная картина произвела потрясающее действие; многие плакали, а по окончании речи оратор сделался предметом восторженных оваций. Всем казалось, что диагноз еврейской болезни сделан авторитетнейшим врачом и что конгресс призван установить систему лечения больного народа, чтобы спасти его от медленного умирания. Обсуждение этой системы, программы сионизма, привело к следующим резолюциям: «Сионизм стремится создать для еврейского народа обеспеченный публичным правом родной угол» (öffentlich-rechtlich gesicherte Heimstätte). Для достижения этой идеи конгресс имеет в виду: 1) целесообразное заселение Палестины евреями-земледельцами, ремесленниками и промышленниками, 2) объединение всего еврейства посредством местных и общих организаций, сообразно законам каждой страны, 3) укрепление в еврейском народе национального чувства и самосознания, 4) подготовительные меры к получению согласия правительств на осуществление целей сионизма». Так установилась «Базельская программа», конституция политического сионизма. Затем были установлены основы партийной организации сионистов: периодически созываемый конгресс есть верховный орган партии, избирающий центральный комитет из представителей разных стран и постоянный исполнительный комитет в Вене; членом партии признается всякий уплачивающий в кассу ее древний шекель, ежегодный взнос в размере приблизительно одной германской марки. До следующего конгресса исполнительному комитету поручалось создать финансовые органы сионистской партии: Колониальный банк и Национальный фонд. Главою комитета был избран Герцль, который в качестве подготовителя и затем председателя конгресса выказал необыкновенные организаторские способности. Только благодаря его умению управлять народным собранием Базельский конгресс с его разнородным и разноязычным составом получил вид европейского парламента. Внушительная фигура Герцля покоряла ему волнующиеся массы.

Собравшийся через год в том же Базеле второй конгресс сионистов (28-31 августа 1898 г.) был многолюднее первого (385 делегатов) и отличался более деловым характером. Годовой промежуток между двумя конгрессами был временем сильной пропаганды сионизма. На Западе многие примкнули к этому движению в его новой политической форме. В России шла страстная борьба между «политиками» и «практиками». Делегаты из России поехали на конгресс наиболее подготовленными и имели влияние на принятые им решения. В президиум конгресса были избраны, кроме Герцля и Нордау, известный врач-окулист Макс Мандельштам из Киева и лондонский хахам Моисей Гастер. В своей вступительной речи Герцль на этот раз говорил не столько об отдаленных целях сионизма, сколько о ближайших задачах. Во внутренней жизни он выдвинул необходимость «завоевания общин» сионистами, т. е. увеличение их числа в составе правлений общин и различных учреждений для того, чтобы от имени народа не могли выступать самозваные представители, вроде вышеупомянутых «протест-раввинов», которые «молятся о Сионе и борются против Сиона». Во внешней политике рекомендовался простой коммерческий принцип («do ut des»: нужно оказывать турецкому правительству финансовые услуги и получить взамен хартию («чартер») на заселение Палестины; для этого нужно учредить Колониальный банк, который откроет свои операции, как только соберется достаточная сумма денег. Макс Нордау снова произнес сильную речь об общем положении евреев за истекший год. Печальные события этого года — антисемитские демонстрации во Франции в связи с пересмотром дела Дрейфуса, погромы в Алжире и Румынии — дали ему возможность подкрепить свой довод о безнадежности положения в диаспоре. Его речь изобиловала злыми обличениями против сытых и равнодушных к судьбе своей нации евреев Запада, считающих себя евреями на том основании, что они посещают синагогу раз в год, в Иом-Кипур, едят «кошер» и любят цитировать остроты Гейне («Auch-Juden», «Bauch-Juden»).

На втором конгрессе уже обнаружился начавшийся процесс расслоения сионистской партии. Кроме упомянутых разногласий между «политиками» и «практиками», появилась еще оппозиция со стороны социалистического крыла (Н. Сыркин и др.). Началось также расхождение между свободомыслящими и ортодоксами по вопросу о культурной деятельности партий. Раввины из России боялись, что вольнодумные сионисты будут насаждать нечто вроде германских религиозных реформ, и просвещенным западным раввинам (Гастер и Эренпрейс) приходилось успокаивать их уверениями, что культурная работа не будет вторгаться в область религии. Между политиками и практиками был достигнут компромисс в форме решения, что дальнейшая колонизация Палестины должна идти планомерно, с разрешения турецкого правительства и под наблюдением особой комиссии, избранной конгрессом.

Последнее решение обязывало сионистскую экзекутиву предпринять шаги к получению согласия султана на массовую колонизацию Палестины. Герцль пустил в ход все свое дипломатическое искусство для достижения этой цели. Он возобновил переговоры с сановниками султана, которые, по обычаю турецкой дипломатии, хитрили, то обнадеживая вождя сионистов, то уклоняясь от прямого ответа. Не видя возможности прямо воздействовать на султана, Герцль прибег к героическому средству. Узнав о готовящейся поездке германского императора Вильгельма II в Палестину через Константинополь, он отправился в столицу Турции во главе депутации из членов сионистского центрального комитета (Вольфсон, Боденгеймер), был принят императором в аудиенции (18 окт. 1898 г.) и просил его о содействии великому историческому делу, в смысле воздействия на султана. Через две недели (2 ноября) депутация снова представилась императору в самом Иерусалиме. Вождь сионистов обратился к Вильгельму II с речью в высоком историческом стиле, знаменательном в беседе потомка Хасмонеев с потомком рыцарей-крестоносцев: «Депутация от сынов Израиля приближается с глубоким благоговением к германскому императору в стране, некогда принадлежавшей нашим предкам. Нынешнее сионистское движение стремится разрешить еврейский вопрос, считаясь с возможностями нашего времени... Земля наших предков пригодна для колонизации и обработки. Вы, ваше величество, видели эту землю: она вопиет к людям, чтобы они ее возделывали. А среди наших братьев имеется ужасающий пролетариат; эти люди рвутся к земле, которую они могли бы обработать. И мы имеем возможность совершить благое дело, удовлетворяя обеим нуждам, страны и народа. Мы считаем это дело столь хорошим, столь достойным участия самых великодушных людей, что решаемся просить ваше императорское величество о вашей высокой помощи. Мы бы, конечно, не осмелились на это, если бы в наших мыслях было что-либо такое, что могло бы причинить ущерб или обиду властителю этой страны. Дружба вашего императорского величества с его величеством султаном настолько известна, что не может быть сомнения относительно намерений тех, которые обращаются к вам с просьбою о милостивом посредничестве». Герцль закончил свою речь приветствием «могущественному царю мира, вступившему в вечный город».

На речь вождя сионистов «царь мира» — не настоящего, а «вооруженного» — дал ответ неопределенный. Едва ли Вильгельм II годился для роли посредника между турецким султаном и еврейским народом, к которому он не питал никаких симпатий. Слушая восторженную речь Герцля, он мог думать, что если Палестина пригодна для колонизации евреев, то еще лучше было бы заселить ее немцами и тем усилить там политическое влияние Германии. В этом заключалось трагическое недоразумение встречи еврейского рыцаря идеи с германским рыцарем «бронированного кулака»...

Словесная дипломатия не приводила к цели. Приходилось наладить финансовый аппарат сионистской организации — Колониальный банк, чтобы привлечь турок звоном золота. В 1899 г. банк был зарегистрирован в Лондоне (The Jewish Colonial Trust), но открытие его операций состоялось позже, когда подписка на его акции дала требуемый для этого минимум капитала (четверть миллиона английских фунтов, при основном капитале в два миллиона). Акции покупались большею частью небогатыми людьми, и бедный русский еврей часто тратил последние десять рублей на покупку одной акции, думая, что этим и уплатою партийного шекеля он приобщается к строительству родной земли. Только об этом скромном успехе и о своих аудиенциях у высоких особ мог возвестить Герцль в своей речи при открытии третьего конгресса сионистов в Базеле (15-18 августа 1899 г.). Теперь он счел нужным яснее формулировать главную цель образуемого финансового органа: получение от турецкого правительства «чартера», или колонизационной концессии, в Палестине, в форме договора между Портою и Еврейским Колониальным банком, как юридическим лицом, легализованным в Англии. Третьему конгрессу был представлен проект колонизации на близком к Палестине острове Кипре, находившемся под властью Англии. Проект был внесен Давидом Тритчем, пропагатором идеи «большой Палестины», т. е. еврейской колонизации в соседних с Палестиною странах. Однако настроение большинства делегатов было таково, что одно обсуждение «кипрского проекта» казалось изменою родной земле. Поднялись сильнейшие протесты, и проект был снят с очереди. Так же бесплодно для прямой цели сионизма прошел четвертый конгресс, собравшийся в августе 1900 года в Лондоне. Переменою места конгресса надеялись привлечь к делу внимание английского общества и главным образом лондонских богачей. Цель не была достигнута. Населенный русско-еврейскими эмигрантами Ист-Энд, или Уайтчепель, восторженно встретил глашатаев избавления, но аристократический Вест-Энд оставался равнодушным; некоторые из ассимиляторов протестовали даже в печати против занесения еврейского национального вопроса в Англию, где люди иудейской веры считают себя по национальности только англичанами.

Трибуна конгресса оказалась недостаточною для агитации, и приходилось усилить литературную пропаганду. Она велась главным образом в официальном органе партии «Die Welt». Нордау обнаруживал особенный полемический задор в своих речах и статьях. В речи, произнесенной в Берлине (1898), он воскликнул: «Еврейство будет сионистично или его не будет!» Ему чужды были те национальные течения, которые тогда возникали в русском еврействе вне политического сионизма. И Нордау и Герцль знали только альтернативу: ассимиляцию или исход из голуса. Глубоко прочувствовав трагедию западного еврея, которую они сами пережили, оба вождя сионизма изобразили ее в двух пьесах, имевших большой агитационный успех на сцене. Герцль в драме «Новое гетто» («Das neue Ghetto», 1898) рисует адвоката, которому еврейское происхождение испортило судебную и политическую карьеру; неудачи толкают его, ассимилированного, обратно к соплеменникам; он высоко держит голову в столкновениях с антисемитами, и это стоит ему жизни: его убивают на дуэли. Он умирает с восклицанием: «Вон из гетто!» В сходной по сюжету драме Нордау «Доктор Кон» (1899) талантливый еврей-математик, не могущий добиться кафедры в университете из-за своей национальности, влюбляется в христианскую девушку, дочь еврея, который давно крестился и ассимилировался; но брат девушки, германский офицер-антисемит оскорбляет Кона и затем убивает его на дуэли. Умирая, герой говорит: «Каждый еврей в отдельности не всегда ясно понимает, что ненависть врагов навязывает ему почетное звание представителя своего народа».

В 1901 г. Герцль прибег еще к одной форме пропаганды своей идеи: к утопической повести. Он опубликовал книгу «Altneuland» («Старо-новая страна»), где в форме «романа» изложил то, что раньше проектировал в «Еврейском государстве». На заглавном листе книги значится то motto: «Если вы захотите, это не будет сказкою». В повести рисуется счастливое состояние Палестины через двадцать лет после получения «чартера» и начала массовой колонизации. Палестина из пустынной страны превратилась в цветущий и культурнейший уголок земного шара и привлекает к себе туристов, как Швейцария. Города-сады украшены великолепными зданиями новейшей архитектуры; железные дороги изрезывают всю страну: канал, соединяющий Мертвое море с Средиземным, дает при падении воды в котловине Иордана огромный источник электрической энергии для освещения и фабричных машин. Страна покрыта сельскохозяйственными фермами, фабриками и заводами. Живут там не только евреи, но и люди всех национальностей, переселившиеся из Европы и Америки, так что страна имеет космополитический характер. Там говорят на всех языках, и даже у самих евреев нет единого языка, ибо их древний национальный язык употребляется только в синагоге и частию в школе и литературе. Все люди здесь равны, все живут в идиллической дружбе, храмы всех религий украшают Иерусалим и другие святые места; радость, довольство и взаимная любовь царят в этой счастливой Аркадии, где за два десятка лет успели устроиться миллионы евреев и людей других наций... Критик этой утопической повести Ахад-Гаам задал вопрос: где же тут еврейское государство и еврейская культура? Герцль хотел нарисовать еврейский космополис только в виде контраста европейскому государству с культом господствующей национальности и подавлением меньшинств, но также без отпечатка еврейской национальной культуры.

§ 35 Политический сионизм до смерти Герцля (1901-1904)

Все резче становился контраст между мрачной действительностью и мечтою политического мессианства. Страдания евреев в России возрастали из года в год. Здесь напряженно ждали разрешения на массовое переселение в Обетованную Землю. Герцль и его товарищи по венскому исполнительному комитету опять предприняли шаги к воздействию на турецкое правительство. В 1901 г. было решено вступить в непосредственные переговоры с султаном Абдул-Гамидом. Для этой цели Герцль привлек к делу старого знатока Турции, венгерского путешественника Германа Вамбери, который во время своих странствований по Востоку под маскою мусульманина (он был родом еврей из Пресбурга) сблизился в Константинополе с придворными кругами и сделался доверенным лицом принца Гамида, впоследствии султана. Вамбери дал Герцлю нужные рекомендации, чтобы облегчить ему доступ к халифу правоверных. В мае 1901 г. Герцль поехал в Константинополь, в сопровождении двух членов исполнительного комитета (Вольфсон и Марморек), и был принят султаном в продолжительной аудиенции. Ему удалось внушить султану доверие к лояльности сионистов и заинтересовать его крупною финансовою помощью, которую сионистская организация готова оказать Турции в награду за «чартер». Герцль произвел на Абдул-Гамида впечатление «пророка» и был отпущен милостиво, с предложением изложить письменно свой план заселения Палестины. Полный радужных надежд, Герцль вернулся в Вену и немедленно отправился в Париж и Лондон, с целью добыть от еврейских миллионеров суммы, необходимые для покупки «чартера» (два миллиона фунтов).

Но банкиры остались глухи к призывам вождя сионистов «оказать историческую помощь». Когда он через год (июль 1902 г.) вторично появился в Константинополе, он был принят по делу великим визирем и приглашен наряду с иностранными дипломатами к селямлику во дворце, но дело не подвинулось вперед. Переговоры с великим визирем выяснили следующее разногласие: Герцль требовал уступки сплошной территории для евреев в Палестине, а ему предлагали расселение их в различных пунктах Турецкой империи, что оказалось неприемлемым.

Собравшийся в конце 1901 года в Базеле пятый конгресс сионистов не мог услышать ничего отрадного от своего вождя. Было только доложено о состоявшемся открытии Еврейскою Колониального банка в Лондоне при незначительном основном капитале. Конгресс постановил учредить Национальный фонд для закупки земли в Палестине, но и тут нельзя было рассчитывать на крупные поступления. Чувствуя свое бессилие во внешней политике, конгресс уклонился в сторону обсуждения экономических и культурных вопросов в диаспоре. Доклад Нордау о шаткости экономического положения евреев и о хозяйственно беспочвенных массах («Luftmenschen») обнажил самое больное место народной жизни. Зангвиль в остроумной речи бичевал систему филантропии Еврейского колонизационного общества в Париже, которое бросает народу подачки из миллионов барона Гирша и не способно возвыситься до большого национального дела. Снова разгорелись страстные дебаты вокруг вопроса о включении культурной деятельности и вообще «текущей работы» (Gegenwartsarbeit) в программу сионизма. Усилилась оппозиция со стороны ортодоксальной фракции «Мизрахи», боявшейся культурных новшеств, и молодой «Демократической фракции» (Леон Моцкин и др.), требовавшей культурной реформаторской работы в Палестине и в голусе. Герцль и другие лидеры центра считали всю культурную работу только вредным отвлечением энергии от прямой цели: переговоров о территории для колонизации.

Неудача переговоров с Турцией заставила Герцля избрать другой путь: вести переговоры с английским правительством об уступке подвластной ему территории близ Палестины. Естественно, мысль обратилась к находившемуся под английским протекторатом Египту и той полосе, которая отделяет его от Палестины. Через лондонских друзей Герцль добился согласия английского правительства пре-

доставить сионистской организации концессию на Синайском полуострове, в малозаселенной арабской области Эль-Ариш. Представитель Великобритании в Египте лорд Кромер назначил своего уполномоченного в комиссию, которая должна была исследовать местность со стороны ее пригодности к колонизации. Комиссия пришла к благоприятным заключениям, и Герцль, полный надежд, ободренный обещанием поддержки со стороны некоторых финансистов, лично отправился в Каир для окончания переговоров с лордом Кромером. Но вдруг египетское правительство раздумало: оно объявило, что не может дать требуемую концессию, так как Эль-Ариш после заселения его будет нуждаться в орошении водою Нила, которая необходима для орошения Египта и не может быть отвлечена в сторону. Неизвестно, чем кончился бы опыт колонизации пустынного Эль-Ариша в случае соглашения сторон, но самая идея не была лишена исторического обаяния. Поселение хотя бы небольшой части потомков древнего Израиля в местах, связанных с мировою легендою Синая, между страною фараонов и Обетованною Землею, было бы событием большой моральной важности и, кроме того, могло бы облегчить колонизацию самой Палестины.

Переговоры о возвращении евреев в Синайскую пустыню, куда их древние предки бежали от египетских фараонов, закончились в ту роковую весну 1903 года, когда в стране российских фараонов произошла новая катастрофа: кишиневская резня. Идея исхода из российского Египта, хотя бы в пустыню, стала на очередь дня. Герцль почувствовал сильную потребность заглянуть в дом рабства — съездить в Россию и убедить фараонов, что им выгодно содействовать исходу Израиля по плану сионистов. Официальная цель его поездки состояла в том, чтобы просить об отмене репрессий против сионистской партии, принятых тогда министром Плеве, но имелось в виду и нечто большее: побудить петербургское правительство к дипломатическому содействию сионистам в их переговорах с турецким правительством. В начале августа Герцль прибыл в Петербург и имел несколько бесед с Плеве. Он успел убедить подозрительного министра-жандарма, что «содействие сионистскому движению совпадает с интересами русского правительства». Плеве ответил, что русское правительство сочувствует сионизму, поскольку он ведет к усилению эмиграции евреев из России, но будет преследовать его, если движение будет направлено к национальному объединению евреев в самой России. Герцль покинул Петербург с очень слабыми надеждами...

А между тем наступило время шестого конгресса сионистов в Базеле (23-28 августа 1903 г.). Нужно было хоть чем-либо смягчить горечь от неудач политического сионизма. И вот Герцль хватается за новую соломинку. Английский министр колоний Иосиф Чемберлен предложил уступить евреям по «чартеру», на правах внутренней автономии, землю в британских владениях Восточной Африки, в полудикой области Уганда. Открывая конгресс, Герцль предупредил, что речь идет не о замене Палестины какой-либо другой территорией, а только о подсобной колонизации, необходимой для немедленного облегчения участи бедствующих масс. Несмотря на эту оговорку, имевшую целью предупредить слишком страстные прения, они разгорелись с такою силою, что конгрессу и всей организации грозил взрыв изнутри. Оппозиция, в которой преобладали делегаты из России, доказывала, что проектом Уганды отменяется конституция сионизма — Базельская программа, где говорится только о Палестине, что новый путь есть «сионизм без Сиона», что вожди являются предателями народного дела, отступниками от национальной идеи. Герцль, Нордау и другие западные лидеры твердили, что Уганда есть только «приют для ночлега» (Nachtasyl — выражение Нордау), что это «политический путь» к Сиону и что неудобно отвергнуть великодушное предложение Англии. После крайне бурных прений был поставлен на голосование вопрос об условном принятии английского предложения, с тем чтобы предварительно была послана в Уганду экспедиция для исследования страны. Голосовали поименно, и каждый делегат должен был отвечать: ja (да) или nein (нет). Из 500 делегатов только 185 ответили «нет». Исход голосований произвел потрясающее впечатление на оппозицию. Все делегаты этой группы (Neinsager) демонстративно покинули зал заседания; многие громко плакали. Было что-то глубоко трогательное в этом волнении людей, прибывших из страны погромов и плакавших над крушением надежд на новую жизнь в Палестине. Раскол сионистской партии казался неминуемым. На конгрессе Герцлю удалось предотвратить эту опасность. Он с пафосом заявил в своей заключительной речи: «С этого места заявляю и лично ручаюсь, что ничто не будет изменено в Базельской программе, созданию которой я содействовал. Если забуду тебя, Иерусалим, да отсохнет моя правая рука!»

Клятва вождя несколько успокоила отчаявшихся палестинцев, но после разъезда с конгресса они решили организовать свои силы для противодействия угандскому проекту. Организатором их был энергичный деятель российских «Ховеве Цион» и член исполнительного комитета сионистской организации Менахем Усышкин. В своем воззвании к членам партии Усышкин бросил западным вождям упрек, что они «ослеплены политиканством и дипломатией». Вместе с другими оппозиционными членами исполнительного комитета он устроил в Харькове совещание, которое послало Герцлю ультиматум: отказаться от африканского проекта еще до созыва следующего конгресса. Это вызвало негодование среди сторонников Герцля и глубоко оскорбило самого вождя. Чтобы на деле доказать свою верность идеалу Сиона, Герцль возобновил свои дипломатические попытки в Константинополе, рассчитывая, что султан станет уступчивее, если узнает о готовности Англии дать «чартер» сионистам. В начале 1904 года Герцль ездил в Рим, где представился итальянскому королю Виктору-Эмануилу и заручился его сочувствием к сионизму; он имел беседы с кардиналами и самим Папой Пием X, которых заверил, что сионисты не имеют в виду присвоить святые места в Палестине.

Герцль лихорадочно метался во все стороны, спасая свой идеал, но он работал уже из последних сил. Непрерывный труд и волнения в течение ряда лет надорвали его здоровье: у него появились припадки сердечной болезни. На конференции большого Акционскомитэ в Вене (апрель 1904 г.) состоялось примирение между оппозицией и вождем партии, но больное сердце уже не поддавалось психическому лечению. 3 июля (20 Таммуза) 1904 года Теодор Герцль скончался на курорте близ Вены. 44 года прожил он, и из них последние десять отдал всецело на служение родному народу. В эти годы он горел одной идеей — и сгорел. Он имел двойника в еврейской истории: Соломона Молхо. Как Молхо пришел к своим гонимым братьям из среды религиозных марранов XVI века, так пришел Герцль из среды национальных марранов XIX века. Подобно Молхо, который одновременно произносил мессианские проповеди в синагогах и вел переговоры об освобождении Палестины от турок с Римским Папою и германским императором, Герцль-публицист организовал партию и вел дипломатические переговоры со всеми потентатами Европы.

Экзальтированный мистик XVI века был сожжен на костре инквизиции; Герцль сгорел на жертвеннике, им же для себя воздвигнутом, в огне политической борьбы. С ним кончилась героическая эпоха сионизма, одна из красивейших в истории еврейских мессианских движений. Если б Герцль дожил до эпохи после мировой войны, до Бальфуровской декларации, английского мандата на Палестину и арабского террора, он мег бы поверить, что его утопия становится реальностью, но он едва ли мог бы признать, что предлагаемое ныне Англией миниатюрное еврейское государство соответствует идеалу, нарисованному им когда-то в «Еврейском государстве» и в утопическом романе «Altneuland.

§ 36 Духовный сионизм Ахад-Гаама

Политический сионизм не давал ответа на национальную проблему во всей ее широте. Будучи по рождению продуктом реакции против антисемитизма, стремясь утолить боль оскорбленного еврейского сердца, он обладал всеми свойствами доктрины по существу мессианской, рассчитанной только на субъективные силы веры и воли. «Если вы захотите, это не будет сказкой», — говорил Герцль, веривший, что при чрезвычайном напряжении народной воли можно превратить сказку еврейского государства в действительность. На вопрос, что будет с еврейством, если внешние препятствия и чужая воля не будут преодолены силою народной веры и воли, политический сионизм не давал ответа. Исторически мыслящие умы не могли мириться с этим условным национализмом, противоречащим опыту двух тысяч лет: вы будете нацией только в Сионе, а в диаспоре вы обречены на растворение в окружающем мире. Действительное решение еврейской проблемы должно было основываться не на впечатлениях одной эпохи, лично пережитой данным поколением, а на историческом опыте всех веков. Нужно было углубить и расширить проблему, включить ее в цепь исторической эволюции. В этом отношении первым коррективом к политическому сионизму явился духовный или культурный сионизм Ахад-Гаама.

Ахад-Гаам (Ашер Гинцберг, 1856-1927) начал свою деятельность в промежуток времени между появлением палестинофильства и политического сионизма. Выйдя из хасидских кругов Украины и пройдя весь круг еврейских знаний, он дополнил их общеевропейскими знаниями и был приверженцем научной философии эволюционизма. В 80-х годах он поселился в Одессе и близко сошелся с первыми идеологами палестинофильства Лилиенблюмом и Пинскером. Он примкнул к организации «Ховеве Цион», но очень скоро проложил свой путь в национальном движении. В 1889 г. он под псевдонимом «Ахад-Гаам» (Один из народа) выступил в газете «Га-мелиц» со статьей, в которой доказывал, что палестинофильство шло до сих пор «не тем путем» (статья так и озаглавлена: «Lo ze haderech»), каким следовало идти. Недостаточно провозгласить лозунг заселения родной земли и ждать спасения от отдельных групп колонистов и их покровителей, а необходимо превратить это в живое стремление всего народа, возбуждая в нем волю к возрождению вообще. Прежде чем приготовить страну для народа, нужно приготовить народ для страны, для свободной национальной жизни. Мысль о необходимости развития национального самосознания через палестинский идеал лежала в основании образовавшегося в Одессе, под главенством Ахад-Гаама, кружка «Сыны Моисея» («Бне-Моше»). Этот кружок, развившийся потом в небольшую лигу масонского типа, имел свои ложи в разных местах (1889-1897). В программе лиги говорилось: «История евреев во время рассеяния, особенно в последнее столетие, доказала, что мы не можем жить среди чужих народов одновременно как люди и члены особой нации, участвовать во всех областях гражданской жизни и оставаться народом самобытным по воззрениям и нравам. Горе нам и в плохие и в хорошие времена! Бедствия портят наш человеческий характер, а благополучие — наш национальный дух; первые внушают другим презрение к нам, а второе внушает нам самим презрение к собственной нации. Перед нами путь жизни и путь смерти. Чтобы жить, мы должны строить себе особое жилище в надежном месте, в родной стране. Но прежде всего наша лига должна завоевать сердца людей путем морального воздействия: она должна расширить понятие национальности и превратить его в возвышенный нравственный идеал».

Лига «Бне-Моше», призванная подготовить поколение пустыни для вступления в Обетованную Землю, проявила слабую деятельность, но творец ее работал неустанно, все более совершенствуя свою национальную программу. Влияние Ахад-Гаама усилилось после краха панической колонизации 1891 года (§31), когда он своей «Правдою из Палестины» открыл обществу глаза на бесцельность индивидуальной колонизации, могущей только повредить народному идеалу. Национальное обновление не столько в Сионе, сколько через Сион — становится догмою Ахад-Гаама. В статье о Пинскере он связывает свою доктрину с идеей «Автоэмансипации» следующим образом: Пинскер, призывавший вначале к образованию «надежного убежища» для еврейства на какой угодно свободной территории, был потом вовлечен в дело колонизации Палестины, но под конец жизни убедился, что и таким способом нельзя достигнуть собирания диаспоры, и незадолго до смерти склонился к мысли, что в Палестине можно создать только небольшой культурный центр нации. Ахад-Гаам развил эту смутную идею Пинскера в ясную формулу. «Национальный центр должен быть надежным убежищем не для евреев, а для иудаизма. Влияние такого центра на все точки окружности будет обновлять национальный дух и укреплять в сердцах национальное чувство». Все сводится таким образом к «перемещению центра» или к созданию пункта притяжения, куда направлялись бы все центростремительные силы нации.

В этих тезисах, получивших историко-философское обоснование в серии «Фрагментов» («Perurim») Ахад-Гаама, дается, в сущности, новая эволюционная теория еврейского мессианизма. Древний политический мессианизм превратился в средние века в мистический и стал мертвою догмою пассивного ожидания; Герцль хотел воскресить в нем политический элемент в модернизованной форме, возлагая надежды на внешний дипломатический акт, который произведет революцию в еврейской истории; Ахад-Гаам в такую революцию не верит и допускает возможность обновления только путем духовной эволюции. Мистика ортодоксов и утопия новых политиков уступают у него место научному методу. Сила его доктрины заключается в диагнозе болезни века, более глубоком, чем диагноз, сделанный в эффектных конгрессных речах Макса Нордау. Ахад-Гаам еще раньше изобразил психологию ассимиляции в своей статье «Рабство в свободе» (1891). Эмансипированные западные евреи, считающие себя свободными гражданами, являются, в сущности, рабами, ибо в процессе ассимиляции они порабощают народам-хозяевам свою народную индивидуальность. Они отрицают свою национальность и связь с Сионом из опасения, что их заподозрят в недостатке гражданского чувства или местного патриотизма. Отвергая идею национального возрождения, ассимиляторы носятся с теорией возрождения человечества через еврейство: евреи должны оставаться рассеянными среди народов мира для того, чтобы выполнить свою миссию — распространить в мире чистый монотеизм. Эта теория, по мнению Ахад-Гаама, вытекает также из самоунижения ассимилированных евреев, считающих себя годными только в качестве орудия усовершенствования других народов. (В действительности теория миссии была только суррогатом догмы мессии, в смысле мессианской роли еврейства для спасения человечества.)

Черты духовного сионизма выяснялись все более по мере того, как росло движение сионизма политического. Из своих личных наблюдений на первом Базельском конгрессе, где он присутствовал как гость, Ахад-Гаам вынес то же гнетущее впечатление, какое несколькими годами раньше вынес из колонизационной горячки в Палестине, кончившейся крахом. В западном движении он видел увлечение дипломатией, возбуждение несбыточных надежд, которое должно привести к разочарованию. В ликующий хор славословий по адресу венского мессии ворвался резким диссонансом предостерегающий голос Ахад-Гаама: «Спасение еврейства придет через пророков, а не через дипломатов». «Горька правда, — пишет он после первого конгресса, — но оно все-таки лучше легковерия. Мы должны сознаться, что собирание рассеянного народа в одном пункте — дело сверхъестественное. Естественным путем мы, может быть, когда-нибудь дойдем до основания еврейского государства; возможно, что евреи со временем размножатся в Палестине и заполнят ее, но ведь и тогда большинство нации останется рассеянным и раздробленным в чужих странах. Собрать же наших заброшенных братьев со всех концов земли может обещать только религия, полагающаяся на чудесное избавление. Если так, если еврейское государство и прекращение диаспоры не одно и то же, если все сводится к водворению лишь небольшой части народа в Палестине, то каким образом сионизм устранит материальное горе еврейства?» Что же касается морального горя, о котором говорил Нордау на конгрессе, то оно разно понимается в Западной Европе и Восточной. На Западе это — горе ассимилированных, пораженных реакцией антисемитизма и страдающих от обиды отвергнутой любви; на Востоке же начинают понимать, что горе еврейства скрывается гораздо глубже: в необходимости подчинять свою национальную культуру десяткам чужих культур, по числу стран диаспоры, вследствие чего народ теряет свое лицо и становится многоликим. На Западе знают горе евреев («zarat hajehudim), от которого ищут спасения в еврейском государстве; на Востоке сознают горе еврейства («zarat hajahadut»), от которого можно отчасти избавиться путем воссоздания духовно-культурного центра в Палестине, хотя бы для некоторой части народа. Палестинофильство не менее, чем сионизм (политический), лелеет идеал еврейского государства и верит в возможность его осуществления в будущем, но сионизм ищет в нем спасения от бедствий, ищет покоя и политического почета, между тем как палестинофильство видит в нем только надежное убежище для иудаизма, культурный узел для укрепления народного единства. Сионизм поэтому начинает свою работу с политической пропаганды, а палестинофильство с национальной культуры».

В таком духе откликался Ахад-Гаам в своем ежемесячном журнале «Гашилоах» (Берлин—Одесса, 1896-1903) на все решения сионистских конгрессов и на действия венского исполнительного комитета. На утопию Герцля в «Алтнеуланд» он ответил вышеупомянутой критической статьей, где доказал, что ничего еврейского нет в идеальной картине герцлевского еврейского государства. Написанная с тонкой иронией, статья попала прямо в цель: Герцль был сильно задет ею, а его друг Нордау выступил против смелого критика с резкой полемикой. Значительная часть сионистов в России находилась под влиянием ахад-гаамизма. На съезде российских сионистов в Минске (август 1902) имел большой успех доклад Ахад-Гаама о «культурной проблеме», которая не раз вызывала раздоры на всемирных сионистских конгрессах. Для устранения поводов к разногласию, докладчик предлагал создать общееврейскую культурную организацию которая находилась бы в контакте с сионистской организацией. Цель ее — «собирание нашей духовной диаспоры», наших творческих сил, рассеянных в чужих литературах, от чего оскудело наше национальное творчество. Национальное воспитание через школу и литературу должно стоять на первом плане и в диаспоре и в Палестине. «Основание в Палестине одной высшей школы наук или искусств, одной академии для языковедения и литературы, приблизит нас к цели скорее, чем сто земледельческих колоний, ибо колонии суть только камни для здания будущего, а высший центр для научных сил и творческих талантов может обновить дух всего народа и оживить все наше национальное достояние». Однако и здесь Ахад-Гаам является строгим монистом и централистом: как Палестина для него — единственный истинно-национальный центр, так и древнееврейский язык — единственный национальный язык; еврейская литература на чужих языках и даже на обиходном языке народных масс не составляет органической части национальной литературы. Этот чрезмерный ригоризм не оправдывался историческими прецедентами: ведь сам исторический иудаизм сохранился в различных внешних оболочках, от древней иудео-эллинской литературы и арамейского Талмуда до еврейско-арабской философии средневековья и «науки иудаизма» нового времени.

В эпоху новых мессианских увлечений, напоминавшую времена саббатианства, нужен был этот предостерегающий голос трезвого мыслителя, который, подобно Саспортасу и Эмдену, боролся против новых утопий, усыпляющих народ и готовящих ему страшное пробуждение. Ахад-Гаам много сделал для отрезвления умов своих современников в России, которые под гнетом рабства и преследований были наиболее восприимчивы ко всяким политическим фантазиям. Он учил, что национальное возрождение — не случайный произвольный акт, а длительный процесс, в котором постепенно центростремительные силы берут верх над центробежными. Он прояснил и углубил национальное самосознание, которое в политическом сионизме затемнялось шумихой конгрессных речей и дипломатических толков. Но он углубил это сознание только в одном направлении, не пытаясь расширить его до тех мировых пределов, которые установлены историей для национальной эволюции еврейства.

§ 37 Автономизм диаспоры как группы национальных меньшинств

Сионизм в обоих видах, политическом и духовном, исходил из принципа «отрицания голуса», т. е. из убеждения, что еврейская диаспора («голус», «галут») не может развиваться как единая нация, и поэтому поставил центр еврейства вне диаспоры, в Палестине. Разница была лишь в том, что политический сионизм обрекал всех евреев вне «еврейского государства» на денационализацию, а сионизм духовный обусловливал дальнейшее национальное бытие диаспоры влиянием того избранного меньшинства, которое создаст в Палестине центр чистой национальной культуры, источник духовного питания для всего рассеянного народа. Но в это же время появилась доктрина, которая установила национальный центр внутри диаспоры и признала ее жизнеспособной при условии соблюдения принципа автономизма, регулировавшего всю внутреннюю жизнь рассеянного еврейства в течение многих веков. Это учение распространялось в России и в Австрии параллельно с новым сионизмом, сначала в виде теории, а потом вошло в программы еврейских партий, признающих необходимость борьбы за национальные права еврейских меньшинств во всех странах диаспоры[21].

Учение автономизма, или «духовного национализма», опирается на опыт еврейской истории всех веков, в отличие от сионизма, как результата разочарования в опыте XIX века — эпохи эмансипации и ассимиляции, завершившейся реакцией и антисемитизмом. Автономизм исходит из того часто забываемого факта, что диаспора возникла гораздо раньше падения древнего Иудейского государства, долгое время существовала рядом с ним и, таким образом, является постоянным фактором еврейской истории. И древняя восточная диаспора, и позднейшая европейская имели свои национальные центры, из которых наиболее крупные пользовались духовною гегемонией над остальными. Повсюду еврейство в целом, кроме некоторых совершенно отпавших частей, сохраняло свой национальный облик. В течение многих веков весь еврейский быт окрашивался в религиозный цвет и старая автономия гетто сосредоточивалась вокруг синагоги, что дало повод новейшим идеологам ассимиляции считать еврейство только религиозною группою, распределенною между различными нациями. В этом была коренная ошибка декларации парижского Синедриона 1807 года о том, что «еврейство ныне не составляет нации», — ошибка, ставшая догмою XIX века. Новейшее развитие национального движения показало, что еврейство есть жизнеспособная нация, распределенная между различными государствами, и что религия есть только одна из ее функций. Секуляризованная в современном духе, еврейская национальная идея состоит в том, что все политически раздробленные части народа составляют единую культурно-историческую нацию, которая повсеместно должна, вместе с другими национальными меньшинствами в разноплеменных государствах, отстаивать свои национально-культурные права — автономию общины, школы и языка. В странах, где гражданская эмансипация уже достигнута, предстоит борьба за национальное признание, а в еврейских центрах Восточной Европы борьба должна вестись одновременно за гражданские и национальные права. Облегчением в бедствиях может служить давний фактор еврейской истории: перемещение центров путем эмиграции из одной страны в другую, где условия борьбы за существование более благоприятны. Так в последние десятилетия эмиграция из России создала большой еврейский центр в Северной Америке и меньший в Палестине. Последний может сделаться источником национальной энергии для всей диаспоры лишь при условии, что и диаспора будет организована на началах культурной автономии. Сионизм, сведенный к реальным возможностям, является только одним из пунктов национальной программы; нельзя ввязывать судьбу вездесущего народа с удачею или неудачею устройства части его в былом историческом гнезде.

Доказательством жизненности диаспоры является самый факт национального ее пробуждения после опасного кризиса XIX века, когда антитезис ассимиляции восстал против устарелого тезиса обособления или гетто. Этот век отрицания кончается при явных признаках нарождения нового синтеза, который стремится сочетать начала гуманизма и национализма, гражданственность и автономию. Благоприятным для евреев представляется общее стремление всех малых наций к самоопределению. В государствах с разнородным рациональным составом меньшинства добиваются признания своей автономии, территориальной или персональной. Народы к началу XX века добиваются такой же декларации прав для нации, какую дала Великая французская революция индивиду, «человеку и гражданину». Национальное государство с гнетом господствующей нации над подчиненными должно превратиться в «государство национальностей», в политический союз равноправных народов. И если национально-культурная автономия войдет в конституции всех правовых государств, как вошло гражданское равенство, то еврейская нация в будущем будет не менее обеспечена от денационализации, чем прежние ее поколения, которые обеспечивали свою самобытность стенами гетто. Формы же современной еврейской автономии выработает сама жизнь. Единицей самоуправления должна сделаться светская народная община, а не синагогальный приход (Kultusgemeinde) западного типа. Общины обвиняются в союзы в каждом государстве, создавая центральные органы самоуправления. Союзом таких союзов будет всемирное еврейство, имеющее свои общенародные конгрессы. Свобода родного языка распространяется как на древний национальный язык, так и на обиходные языки, или «жаргоны», отдельных групп диаспоры, из коих идиш является родным языком большей половины еврейского народа в Европе и Америке. Национальная школа должна занимать место в системе публичного воспитания рядом с государственною школою. Все это даст новому еврейству ту национальную стойкость, какою обладало старое.

Отношения доктрины автономизма к другим общественным течениям различны. К ассимиляции она относится безусловно отрицательно, видя в ней коренное заблуждение XIX века, унизительный отказ от своей национальной личности в угоду народам-хозяевам. В сионизме автономисты осуждают принцип «отрицания голуса», обрекающий большую часть еврейства на фатальное вырождение. В положительной программе сионизма они различают утопические и реальные элементы, вполне примыкая к делу строительства обновленного центра в Палестине, но предостерегая против отвлечения всех сил в эту сторону в ущерб организации диаспоры. Ближе всего стоит автономизм к духовному сионизму, поскольку последний стремится создать в Палестине на основе нормального хозяйства резервуар чистой еврейской культуры, который может освежить и диаспору.

В России жизнь очень скоро оправдала направление автономистов. Когда в революционный 1905 год там образовался междупартийный «Союз для достижения полноправия еврейского народа», в программу его вошел пункт о национальных правах (см. дальше, § 42). Под этим влиянием требование национально-культурных прав в диаспоре было включено и в программу сионистской организации в России («синтетический сионизм»). Около того же времени принцип культурной автономии был принят и еврейскими социал-демократическими группами.

То, что произошло в России, повторилось и в Австро-Венгрии, типичном многонациональном государстве, где евреи больше всего страдали от того, что на них претендовала каждая из борющихся территориальных наций — немцы, чехи, поляки и венгры, причисляя к себе евреев своей территории. Здесь особенно ясно выступало единственно верное решение еврейского национального вопроса: евреи принадлежат не к окружающим нациям, а к своей собственной. В Австрии к направлению автономизации примкнул публицист, который раньше пребывал среди вождей сионизма, вышеупомянутый Натан Бирнбаум. На первом Базельском конгрессе он еще читал реферат в партийном духе («О сионизме как культурном движении»), но после двухлетнего опыта в штабе политических сионистов, в ближайшей свите Герцля, Бирнбаум разочаровался в их идеале. После второго конгресса он вышел из сионистской организации и в своих статьях, которые с 1902 года печатались под псевдонимом Матиас Ахер, доказывал несостоятельность дипломатического сионизма и «отрицания голуса». Диаспора, по мнению Бирнбаума, имеет еще достаточно сил для борьбы за национальное существование, особенно в своем ядре, в огромных массах восточного еврейства. Русские, польские и румынские евреи с их колониями в Америке и других частях света сохранили самый яркий признак национальности — свой родной язык, идиш: этот язык надо культивировать, как могучий фактор народного единства, наряду с древним национальным языком, занимающим место только в литературе и школе. Бирнбаум в эти годы неустанно проповедовал необходимость всееврейской организации для отвергаемой сионистами голусной работы. «Израиль идет впереди Сиона» («Israel geht vor Zinon»), — говорил он в 1905 году. Вскоре он нашел путь практического осуществления своей программы: в борьбе за национальное равноправие евреев среди других национальностей Австрийской монархии, перед которыми (избирательный закон 1907 года открыл более широкие перспективы парламентской защиты своей культурной автономии (дальше, § 46).

§ 38 Социалистические партии

Наряду с национальной идеологией развивалась социалистическая. Она выдвигала классовый принцип то против национального, то в сочетании с ним. В действительности освободительную тенденцию имели все движения той эпохи: и сионизм, и автономизм, и еврейский социализм, но в страстной борьбе партий каждая оспаривала у других освободительную миссию. Еврейский социализм был продуктом Восточной Европы, и прежде всего России. Западные социалисты еврейского происхождения даже избегали обсуждения еврейского вопроса на интернациональных конгрессах (выше, § 4 и 8). По их стопам шли и русско-еврейские социалисты в ту эпоху, когда там еще не было организованного рабочего движения. Ассимилированная еврейская интеллигенция, игравшая пионерскую роль в русских революционных кружках, считала космополитизм неприкосновенной догмой, а ко всякому национальному движению, даже освободительному, относилась как к «буржуазной реакции». Положение изменилось с девяностых годов XIX века, когда окрепло еврейское рабочее движение среди густых масс «черты оседлости» и на сцену выступили вожди из пролетариата.

Еврейское рабочее движение возникло в конце 80-х годов в Литве (Вильна, Минск), среди рабочих, занятых преимущественно в кустарных ремесленных мастерских. Вскоре оно распространилось в растущих фабричных центрах Литвы и Польши (Белосток, Сморгонь, Варшава, Лодзь). Сначала нелегальные рабочие кружки ставили себе только профессиональные цели (профессиональные рабочие союзы в то время еще не разрешались законом): они имели свои «стачечные кассы» и часто путем стачек добивались увеличения заработной платы или сокращения рабочего дня в мастерских и торговых заведениях. Но результаты этой экономической борьбы были в общем незначительны, так как в «черте оседлости» преобладали мелкие ремесленные и торговые заведения, где и хозяева и работники (подмастерья, приказчики) были пролетариями по своему социальному положению. И тех и других давил политический режим: гражданское бесправие, ограничения в выборе местожительства и занятий. Скоро выяснилось, что нельзя отделить экономическую борьбу от политической, от борьбы против самодержавного режима, и с середины девяностых годов рабочие кружки получают все более революционную окраску.

Это социально-освободительное движение должно было служить необходимым дополнением к национально-освободительному, но узкопартийные тенденции мешали их взаимодействию. Классовый принцип по догме марксизма противопоставлялся национальному. Интеллигентные вожди рабочих масс старались привить им революционный социализм в космополитической форме. Рабочим внушали недоверие к национальной интеллигенции, как «буржуазной». Им твердили, что и «всякая интеллигенция — классовая», что «всякая идея, увлекающая в данное время ту или другую группу интеллигенции, создалась на почве материальных потребностей данного класса». Потомкам народа, пережившего тридцативековую эволюцию идей, среди которых был и этический социализм пророков, внушали убеждение, что «история движется только борьбою классов» и что «разрушение идеализма должно идти рядом с разрушением аристократизма»[22]. Отрицая вообще национальный принцип, эти проповедники марксизма признавали, однако, необходимость создания отдельной организации еврейских рабочих, по причинам культурным и политическим: среди еврейского пролетариата можно вести успешную пропаганду лишь на его родном языке, на идише, и, кроме того, нужно выставлять для него особые политические требования, как, например, отмену специальных правовых ограничений, которые делают рабочего-еврея жалким парнем даже среди его христианских товарищей. Было поэтому решено объединить все еврейские рабочие кружки в особую организацию под именем «Allgemeiner jüdischer Arbeiter-Bund in Russland und Polen».

В сентябре 1897 года, спустя месяц после первого Базельского конгресса сионистов, состоялась в Вильне первая конференция еврейского рабочего союза, ставшего известным под сокращенным именем «Бунд». Маленькой группе делегатов пришлось совещаться тайно, так как русская полиция, зная о переходе еврейских социалистов к революционной борьбе, жестоко преследовала такие «опасные» собрания. Были организованы тайный центральный комитет «Бунда» в России и бюро пропаганды за границей, в тогдашнем гнезде русских революционеров Женеве. Первый издавал на народном языке журнал «Арбейтерштимме», а второй — «Идишер арбейтер». В 1898 г. Бунд вошел в состав учрежденной тогда Российской социал-демократической рабочей партии на правах автономной группы, действующей самостоятельно только в вопросах, касающихся еврейского пролетариата. Среди вождей российской партии также занимали видное место еврейские социал-демократы, стоявшие на точке зрения строгого интернационализма и ассимиляции, и представители Бунда являлись для них «националистами». А между тем Бунд на первых порах не имел национальной программы, и только на следующих партийных съездах он пытался установить такую программу, стараясь примирить ее с ортодоксальным марксизмом. Сначала преобладала тенденция ограничить национальный элемент в программе только употреблением еврейского народного языка, как орудия пропаганды. На третьем съезде Бунда (в Ковне, 1899 г.) было отвергнуто предложение добиваться национальных прав наряду с гражданскими, чтобы не отвлечь внимания пролетариата от классовых интересов в сторону общенародных. Горячие прения по этому вопросу произошли на четвертой конференции Бунда (1901 г., в Белостоке). Тут была принята следующая резолюция с характерной оговоркой: «Съезд признает, что понятие «национальность» применимо и к еврейскому народу. Считая, однако, преждевременным выставление при нынешних условиях требования национальной автономии для евреев, съезд находит в настоящее время достаточным бороться за отмену всех исключительных законов против евреев, протестовать против проявлений угнетения еврейской национальности, избегая раздувания национального чувства, могущего лишь затуманить классовое самосознание пролетариата и ведущего к шовинизму».

На том же съезде Бунд принял резолюцию о своих отношениях к общероссийской партии: «Представляя себе Российскую социал-демократическую рабочую партию как федеративное соединение социал-демократических партий всех наций, населяющих Российское государство, съезд постановил, чтобы Бунд, как представитель еврейского пролетариата, вступил в нее как федеративная часть». Это решение, как и само признание еврейской национальности, вызвало крайнее недовольство среди вождей российской партии, которых ее ассимилированные еврейские члены уверяли, что нет никакой «еврейской нации». В партийном органе «Искра» шла бесконечная полемика по поводу «сепаратизма» Бунда. Глава левого крыла партии Ленин, впоследствии знаменитый диктатор, выступил с резкой статьей против федеративных притязаний еврейских социалистов. «Совершенно несостоятельная идея об особом еврейском народе, — писал он, — реакционна по своему политическому значению. Во всей Европе падение средневековья и развитие политической свободы шли рука об руку с политической эмансипацией евреев, с переходом их от жаргона к языку того народа, среди которого они живут, и вообще несомненным прогрессом ассимиляции их с окружающим населением... Еврейский вопрос стоит именно так: ассимиляция или обособленность. Идея еврейской национальности противоречит интересам еврейского пролетариата». Столь же усердно полемизировал с Бундом во имя пролетарской ассимиляции Ю. Мартов (Цедербаум). Эта полемика велась накануне исторического съезда в Лондоне (летом 1903 г.), на котором Российская социал-демократическая партия раскололась на большевиков и меньшевиков. Характерно, что наиболее видные еврейские социалисты остались в группе меньшевиков (лидеры ее Мартов, Дан-Гурвич и Троцкий-Бронштейн, лишь позже перешедший к большевикам), между тем как возглавленная Лениным группа большевиков имела в своих рядах лишь немногих и второстепенных еврейских членов.

На этом же съезде российской партии произошел раскол между нею и автономною группою Бунда. Подавляющим большинством голосов съезд отверг предложение о национально-федеративной организации партии и о широкой автономии Бунда; вследствие этого бундовские делегаты ушли из съезда и Бунд вышел из состава Российской социал-демократической партии. Еврейские рабочие «черты оседлости» и ее близкие к народу вожди остались в Бунде как самостоятельной организации, а ассимилированная интеллигенция предпочла числиться в российской партии. События следующих годов — политические погромы, с одной стороны, и революция 1905 года с другой — заставили Бунд вернуться в общую партию (1906), но вместе с тем ему пришлось определить свою национальную программу: в 1905 году, когда все еврейские партии выставили требование национальных прав, Бунд принял решение о требовании ограниченной «национально-культурной автономии» только в смысле признания прав еврейского народного языка в школе и в публичных учреждениях.

Таким образом, постепенно национализировалась и та идеология, которая по марксистской догме была враждебна национальному принципу. Это объяснялось новыми веяниями среди западной социал-демократии, особенно в Австрии. Конгресс австрийских социал-демократов в Брюнне (1899), стремясь развязать узел национального вопроса в пестрой монархии, признал вполне законными автономистские стремления национальных меньшинств, рассеянных среди территориальных наций. Австрийский социалист Шпрингер (Реннер) развил свою теорию «персональной автономии» для таких экстерриториальных народностей, сводящейся, в сущности, к тому типу общинного самоуправления, который давно установился в еврейской диаспоре. Это общее стремление сочетать социализм с национально-освободительным движением нашло живой отклик среди сионистов и автономистов. Между 1901 и 1905 годами возникли три таких идейных направления в различных кружках, постепенно формировавшихся в партии или фракции: 1) «Поалэ-Цион» (Рабочие Сиона), мечтавшие об идеальном сочетании национализма и социализма в строящейся свободной Палестине и считавшие культурную работу в голусе лишь временной задачей на пути к этому высшему идеалу; наиболее последовательным из их теоретиков был молодой Бер Борохов из Екатеринослава; 2) «Сионисты-социалисты», которые сначала выработали очень радикальную теорию: истинный социализм среди евреев может быть осуществлен только на особой национальной территории, ибо в диаспоре еврейские массы, вытесняемые из крупной индустрии, не могут «пролетаризоваться» и вести правильную классовую борьбу; 3) группа «Возрождения», которая отодвигала на дальний план идеал территориализма и считала ближайшей задачей борьбу за максимум национальной автономии в диаспоре. Эта последняя группа организовалась после революции 1905 года в Еврейскую социалистическую партию; члены ее назывались также «сеймистами», так как в их программе национальной автономии был пункт о еврейском сейме, как центральном органе самоуправления общин. Главным идеологом этой группы был талантливый публицист Хаим Житловский, писавший преимущественно на народном языке и имевший наибольшие заслуги в деле пропаганды еврейской национальной идеи в социалистических кругах[23]. Всем этим группам или просто идейным направлениям предстояли еще различные превращения под влиянием переворотов первых десятилетий XX века, как будет изложено в следующих главах.

§ 39 Литературный ренессанс

С национально-политическим движением был связан литературный ренессанс, давший особенно богатые плоды в России. Если в середине XIX века такой ренессанс был вызван просветительным движением «гаскалы», то к концу века направляющей силой в литературе стала идея национального возрождения. Новый путь шел теперь от гуманизации к национализации, или, точнее, к синтезу обеих. Этот процесс, начавшийся еще в 80-х годах (выше, § 22), созрел к концу следующего десятилетия. Сближение интеллигенции с народом сказалось прежде всего в том, что литература на обоих еврейских языках, иврите и идише, европеизировалась, а литература на русском языке национализировалась по своему духу. Совершенствовались и формы обоих еврейских языков, и усиливалось оригинальное творчество как в поэзии, так и в идеологической публицистике.

Оживилась прежде всего периодическая печать. К началу 90-х годов прежние еженедельники на древнееврейском языке преобразовались в ежедневные политические газеты европейского типа («Гамелиц» в Петербурге и «Гацефира» в Варшаве). Через несколько лет научно-литературные сборники, выходившие раз в год, уступают место более живому, откликавшемуся на вопросы дня, ежемесячному журналу «Гашилоах», выходившему с 1896 года под редакцией Ахад-Гаама в Одессе (с 1903 года редактировался И. Клаузнером). Этот журнал имел большое влияние на миросозерцание молодежи на рубеже двух веков. Литература на народном языке, прежде скромно ютившаяся в ежегодниках, получила свой живой еженедельный орган («Der Jud» в Варшаве, 1899-1902) и наконец свою первую ежедневную газету («Der Fraid» в Петербурге, с 1903 года), за которою последовал ряд новых бойких газет в Варшаве и других центрах «черты оседлости». Прежний боевой орган эмансипации «Восход» (еженедельник и ежемесячник) все более приближался к национальному направлению, а другой петербургский еженедельник на русском языке «Будущность» (1899-1903) — к сионизму. Но гегемония явно переходила от этой интеллигентской литературы к той, которая непосредственно влияла на массового читателя при помощи древнего книжного языка и живой народной речи.

В идейной публицистике царил тогда Ахад-Гаам, система которого изложена выше (§ 36). Он чутко откликался на волнующие вопросы дня и на вечные проблемы иудаизма, или, точнее, — связывал те и другие в одно органическое целое, в цепь эволюции. Эти отклики, собранные в трех томах его книги «На перекрестке дорог» («Al paraschat derachim», 1895 -1904), находили путь к уму и сердцу того читателя, который стоял на распутье и не знал, куда идти: по пути прежнего одностороннего «просвещения» или нового синтеза гуманизма и национализма. В журналистике первое место занимал редактор варшавской «Гацефира» Нахум Соколов, примкнувший после некоторых колебаний к политическому сионизму. Целое поколение читателей в глухих местах Польши и Литвы воспиталось на его статьях, где европейское и еврейское сочеталось в удивительной гармонии. В литературной критике представителем модернизма был Давид Фришман (1864-1922), который в своих критических отзывах преподавал еврейскому читателю правила эстетики («Tohu wa’bohu», Варшава, 1885: «Michtavim al dvar ha’safrut», 1898). В переводных и оригинальных рассказах и поэмах Фришман также много сделал для усовершенствования нового стиля древнего языка. Особняком стоит в еврейской литературе Миха-Иосиф Бердичевский (1865-1921). Его жизненный путь от родины Бешта в Подолии до Бреславля и Берлина вызвал в его душе кризис, подобный пережитому Соломоном Маймоном. Учение Ницше вызвало в бывшем хасиде и талмудисте бунт человека против еврея, индивида против коллектива. Бердичевский возмущался гипертрофией духовности, книжности в еврейской культуре и страстно полемизировал против «духовного сионизма» Ахад-Гаама. В своих исканиях он нашел какой-то мост между ницшеанством и мистицизмом. В своих рассказах из хасидского быта он с тоскою рисует примитивную цельность хасидской психики, как контраст к душевной разорванности современного интеллигента[24]. В последние годы жизни Бердичевский нашел успокоение в волшебном царстве Агады, Мидраша и старой мистической литературы. Он подверг их легенды поэтической обработке и преподнес их читающей по-немецки публике под псевдонимом Бин-Горион («Die Sagen der Juden», «Der Born Judas», 1913-1916).

Литературный ренессанс в полном смысле этого слова проявился в области чистой поэзии на древнем национальном языке. И язык, обновленный фалангой поэтов XIX века, и самое содержание возрожденной еврейской поэзии достигли высшего совершенства в творчестве Хаима-Нахмана Бялика (1873-1934). Уроженец маленького местечка Волыни, прошедший суровую школу бедности в доме родных и строгую талмудическую школу в бет-гамидраше, Бялик дошел до вершин раввинской науки в прославленной воложинской иешиве, но скоро свернул на обычный путь «гаскалы». Здесь он попал в полосу идей Ахад-Гаама, увлекавших иешиботскую молодежь в начале 90-х годов. В области поэзии на юношу имели влияние, между прочим, стихотворения Фруга. Но Бялику суждено было превзойти своего писавшего по-русски предшественника и по национальной форме, и по содержанию своего творчества. Фруговская песнь скорби о гонимом народе превратилась у него в песнь гнева и печали о народе, внутренне порабощенном, неспособном откликнуться на боевой призыв освобождения. До первого Базельского конгресса поэт-сионист разразился следующей филиппикой:

Как сухая трава, как поверженный дуб,

Так погиб мой народ, истлевающий труп.

Прогремел для него Божий голос с высот, —

И не внял, и не встал, и не дрогнул народ...

Но после конгресса сионистов поэт с умилением приветствует «Званых в Сионе» в стихотворении, полном надежд и веры в национальное обновление. В призыве к возрождению Сиона видел «чудо» и старший поэт скорби Фруг, переживший уже разочарование прежнего палестинофильства. «Народ мессии ждет, — писал Фруг по поводу Базельского конгресса (стихотворение «Чудо» в «Сионидах»):

Народ грезе смутной верит и чуда ждет;

Но разве чудо не свершилось уже пред нами?

Кто они, В ком сердце пламенно забилось,

Чтобы зажечь в ночной тени нам путеводные огни?

Скоро, однако, душу старшего поэта стали одолевать сомнения. В своем символе сионской веры («Credo») Фруг молился с тоской, надеждой и тревогой о том, чтобы не повторилась обычная в еврейской истории трагедия псевдомессианства:

Чтобы скитальца на родное лоно

зовущая теперь звезда Сиона

Не была одной из тех падучих звезд,

Что столько раз являли свой блеск мгновенный

В ночь его печали — и гасли в тьме ночной.

Бялик поднимается до вершин творчества, когда воспевает героизм духа старого еврейства. Самые вдохновенные строфы, волнующе скрытой в них святой тоской, относятся к тихой обители духа — старому бет-гамидрашу, где в иешиве, среди фолиантов Талмуда, протекала ранняя юность поэта (1898):

Если познать ты хочешь тот родник, откуда мученики-братья

Твои черпали силу в черный день, идя с весельем на смерть,

Как на престол вступая на костры и умирая с криком: Бог единый!..

И если хочешь видеть ту твердыню, где прадеды укрывали клад любимый,

Свою святую Тору, — то иди в убогую молитвенную школу:

Узришь там одинокие колосья — ряд голов нахмуренных, иссохших.

То дети голуса, согбенные ярмом, пришли забыть страданья за Гемарой,

За древними сказаньями — нужду, и заглушить псалмом свою заботу.

Ничтожная и жалкая картина для глаз чужих, но ты почуешь сердцем,

Что предстоишь у дома жизни нашей, у нашего хранилища души...

То искра от великого огня, его зажгли твои отцы на жертвеннике вечном.

И, может быть, их слезы нас домчали до сей поры: они своей молитвой

У Господа нам вымолили жизнь и, умирая, жить нам завещали...[25]

В стихотворении «На пороге бет-гамидраша» поэт, измученный житейскою борьбою, опять ищет спасения у этого заветного порога, в храме своей юности, в старом пустеющем гнезде, покидаемом молодыми птенцами. Он плачет и о разрушении своей души, и о развале этого «убежища вечного народа, сени мощного духа», откуда теперь разбегается молодежь к чужим порогам, блуждая, отталкиваемая враждебною средою или — что еще хуже — поглощаемая ею и погибающая для нации. В поэме «Подвижник науки» («Hamatmid», 1895 г.) изображен отживающий тип иешиботника, который днем и ночью сидит над фолиантами Талмуда и в заунывном напеве древнего текста изливает всю тоску души, не знавшей любви, юных порывов, радостей жизни:

Так учит нас Рава... Так учит Аббайя...

И шепотом хриплым весь мир заглушая,

Не слышит он сам, как в груди, погибая,

Рыдает и молит живая душа.

Личность гибнет в этом подвиге назарея древней науки, но ведь нация спасалась такими подвижниками. Создаст ли новая жизнь таких рыцарей духа? Поэт не уверен в этом, как будто не сознавая, что он сам и ему подобные носители старого духа под новой оболочкой творят тот синтез старого и нового еврейства, в котором заключается тайна национального возрождения. Позже, с момента кишиневского погрома (1903), дух поэта вновь омрачается, и в его песнях звучат зловещие ноты Кассандры.

В отличие от этого певца национальной скорби, поэт-индивидуалист Саул Черниховский (род. в Крыму в 1875 г.) вносит в свое творчество жизнерадостные мотивы. Он преклоняется перед статуей Аполлона («Lenochach pessel Apollo») и приносит греческому богу покаянную молитву иудея, отрицавшего внешнюю красоту и земные радости. Он считает себя вольным эллином среди ригористов старого еврейства. Эротическая лирика и идиллия еврейского сельского быта составляют главное содержание поэзии Черниховского. По мастерству стиха он занимает место рядом с Бяликом: его переводу поэмы Лонгфелло «Гайавата» мог бы позавидовать любой переводчик, оперирующий богатыми средствами современного европейского языка.

Древнееврейский язык все более обновляется в произведениях стихотворцев и прозаиков, группирующихся большею частью вокруг ежемесячника «Гашилоах». Но в области романа и новеллы гебраисты имеют сильных соперников в лице пишущих на идише, которым гораздо легче воспроизводить картины народной жизни на ее обиходном языке. Здесь ветеран народной литературы, Менделе Мохер-Сфорим (С. Абрамович), развернул всю мощь своего таланта в одесский период своей жизни (1881-1917). Его повесть «Волшебное кольцо» («Wünschfmgerl») представляет собою классическую картину еврейской жизни в царствование Николая I и в следующую эпоху просвещения. Автор писал ее одновременно на народном и древнем языке («Beemek ha’bacha», в журнале «Гашилоах» с 1896 г.), выбиваясь из теснин библейской речи путем расширения ее терминами и оборотами из позднейшей литературы. К этой эпопее прошлого примыкает большая автобиографическая повесть «Schlojmo reb-Chaims», в которой сочетание эпоса и лирики производит чарующее впечатление. В серии рассказов, рисующих общественный хаос новейшей эпохи погромов и эмиграционного движения («Bijemei ha’raasch», «Bijeschiba schei mata» etc.) преобладают юмор или ирония стороннего наблюдателя, ибо сам художник, деятель эпохи «гаскалы», не нашел своего пути среди нового поколения, устремившегося в национальном направлении, к сионизму и родственным ему течениям.

Полувековая творческая работа стяжала Абрамовичу титул дедушки еврейской литературы («Der Seide»). Он мог видеть уже успех своих литературных детей и внуков, выдвинувшихся в народной литературе. Даровитый юморист Шолом-Алейхем (Соломон Рабинович, 1859-1916) огласил своим громким смехом юдоль плача «черты оседлости». Сначала он пробовал свои силы в области психологического романа («Стемпеню», «Иосель Соловей», 1889-1890), желая создать противовес сенсационным лубочным романам Шомера-Шайкевича и других «жаргонных» сочинителей, но скоро он нашел свой настоящий путь — бытописателя-юмориста. В коротких очерках, сцепляющихся в большие серии под именем главного героя-рассказчика («Менахем-Мендель», «Тевье дер-Милхикер», 1903-1905), он изображает простодушные типы обитателей Мазеповки и Касриловки — типичных местечек «черты», какими они являются в своих бедных патриархальных гнездах и в больших городах, куда попадают иные из них в поисках куска хлеба. Наивный, веселый бедняк, оценивающий все мировые явления с высоты своего муравейника или с добродушным смехом повествующий о своих злоключениях, — таков излюбленный герой Шолом-Алейхема. «Маленькие люди с маленькими понятиями» («Kleine Menschelech mit kleine hassogois»), трагикомические фигуры гетто в образе торгового посредника, вечного искателя коммерческих предприятий Менахем-Менделя, или «смеющегося философа» Тевии Молочника — все они характеризуют перелом в старом быту, совершившийся под влиянием хозяйственных и культурных перемен конца XIX века.

Наиболее вдумчивый народный писатель того времени, варшавянин Леон Перец (1851-1915), писал свои первые рассказы и поэмы в духе эпохи просвещения. Он воспроизводит типы темных людей Польши, завороженных гипнозом хасидизма, бездельников-«бат-ланим», набрасывающих всю тяжесть семейных забот на своих более практичных жен, вскрывает социальные недуги — эксплуатацию рабочих хозяевами и жуткую картину голодающих масс рядом с немногими сытыми («Erzählungen und Bilder», «Reisebilder», 1890-1900). Но постепенно он переходит от социальных явлений к психологическим проблемам, от реализма и сатиры к символизму и той хасидской романтике, которую раньше обличал. Он находит здесь под мистическою оболочкою следы глубокого миросозерцания и создает свой культ цадика — цельной гармоничной натуры, стоящей над обыденной жизнью и поэтому обаятельной для всех, желающих очиститься от житейской тины. «Народные рассказы» Переца («Volkstümliche Geschiten», 1909) представляют собою поэтическую переработку хасидских легенд, которыми еще насыщена атмосфера еврейской Польши. Если реалист Шолом-Алейхем рисует с добродушным юмором внешний быт еврейского городка с его «маленькими понятиями», то обратившийся в символиста Перец поэтически освещает самую душу народную, проявляющуюся в наивном миропонимании этих мистиков. Под конец своей жизни он совершенно углубляется в отвлеченный символизм.

Более непосредственно, чем юморист и символист, постиг эпическую красоту патриархального быта младший их современник Шолом Аш (род. в Кутно, Варшавской губернии, в 1881 г.). Его повесть «Городок» («А Städtel», 1904), названная «поэмою», но написанная обыкновенною прозою, воспроизводит жизнь типичного еврейского местечка Польши в спокойном идиллическом тоне, как изображен домашний быт греков у Гомера или старонемецкий быт в «Германе и Доротее» Гете. Здесь нет ни юмора, ни критики, ни символики, а есть непосредственное чутье старого, крепкого уклада жизни, еще не тронутого бурею времени в глухих уголках еврейской Польши. От этого эпоса Аш перешел к драме и новелле, но эта деятельность его развилась уже после революции 1905 года.

Медленнее совершается развитие стихотворной поэзии на живом языке народа, занявшем столь видное место в беллетристической прозе. В этой области пробовал свои силы Фруг. Первые его стихи на идише носят еще юмористический фельетонный характер, так как поэт сначала относился свысока к народному просторечию, но позже он более привязывается к своей «жаргонной» музе, и порою содержание его народных стихотворений возвышается до лирического пафоса лучших его произведений на русском языке. Вначале своей литературной деятельности писал стихи на народном языке и Перец, но лирика его составляла перепевы из Гейне, а бытовые поэмы были заслонены более талантливыми прозаическими произведениями этого писателя.

Некоторое оживление замечалось и в научной литературе. К концу века усиливается работа, составляющая продолжение деятельности западных творцов еврейской науки. С 90-х годов систематически разрабатывается история евреев в Польше и России. Появляется ряд исследований и монографий по еврейской истории, преимущественно на русском языке (в петербургском ежемесячнике «Восход» и др.). По сравнению с произведениями западной «науки иудаизма» еврейская историография в России сделала шаг вперед: она рассматривает еврейскую историю не только как историю иудаизма, а под аспектом социологическим, как историю живого народа, который творил свою социальную и духовную жизнь на всех этапах Востока и Запада на протяжении тысячелетий, подчиняясь законам эволюции всего человечества.

ГЛАВА II. ПОГРОМЫ И РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ (1903-1907)

§ 40 Кишиневская резня и начало политических погромов (1903)

Двадцатилетняя реакция в России вскормила революцию. Оглушенная ударом начала 80-х годов, русская революция очнулась к началу XX века, после окончательного крушения надежд на перемену политического курса со стороны правительства Николая II. Усилилось движение среди рабочих и студентов, участились забастовки на фабриках и «беспорядки» в университетах, оживилась революционная пропаганда в подпольной и заграничной печати. В 1898— 1900 гг. сформировались две большие российские партии: социал-демократов и социалистов-революционеров. Последняя допускала и террор как орудие борьбы с царизмом, подавлявшим всякую идейную пропаганду мерами полицейского террора. Весною 1902 года жертвою революционного террора сделался министр внутренних дел Сипягин, убитый в здании Государственного совета. Царь ответил на это назначением на тот же пост еще худшего реакционера, бывшего директора Департамента полиции В. Плеве. Этому человеку суждено было сыграть роковую роль в мартирологе русского еврейства.

Можно было заранее предвидеть, что в новое революционное движение втянется значительная часть еврейской молодежи. Наиболее истерзанные царским режимом, евреи давали для революционной армии бойцов в пропорции, превышавшей их численность в стране, но и эта пропорция едва соответствовала их страданиям. Социалисты-евреи вступали обыкновенно в Российскую социал-демократическую партию или в свой Бунд, исповедуя учение Маркса и признавая только планомерную классовую борьбу, но их было немало и в русской партии социалистов-революционеров, где некоторые выдвинулись в рядах вождей (Гершуни, Гоц и др.). Непосредственное участие в террористических актах евреи редко принимали. Один такой акт был совершен единолично членом Бунда, рабочим Гиршем Ленертом в Вильне. Возмущенный дикою расправою местного губернатора фон Валя над еврейскими рабочими, устроившими демонстрацию 1 мая 1902 года (полиция публично секла их розгами в присутствии губернатора), Лекерт стрелял в грубого сатрапа; губернатор остался цел, а мстителя за народную честь повесили. После этого усилились аресты среди еврейской молодежи повсеместно, тысячи томились в тюрьмах и ссылались в Сибирь. В жандармском уме Плеве созрел дьявольский план: отвлечь народное недовольство от правительства в сторону «инородцев», особенно евреев, и таким образом скомпрометировать русское освободительное движение, как дело еврейских рук, чуждое русскому народу. Для этого надо было снять плотину, некогда поставленную правительством против погромного потопа, и дать возможность юдофобам организовать где-нибудь внушительный кровавый погром. «Утопить революцию в еврейской крови» — такова была формула страшной идеи, которая с 1903 года проводилась жандармами Николая II в моменты сильнейших подъемов русского освободительного движения.

В горючем материале для юдофобского поджога недостатка не было. Одно из гнезд поджигателей находилось тогда в Кишиневе, столице Бессарабии. Здесь 50-тысячное еврейское население жило раньше рядом с христианским (60 тысяч) без тех столкновений, которые были бы естественны при темноте и грубом суеверии молдаванских и русских соседей. Семена юдофобии начало тут сеять русское чиновничество, просвещенное в духе официозного «Нового времени». Местный акцизный чиновник, обрусевший молдаванин Крушеван хотел сделать карьеру на юдофобской агитации и стал издавать с 1897 года в Кишиневе газету «Бессарабец», которая вскоре так отличилась в деле служения реакции, что получила субсидию от правительства. В течение нескольких лет в листке Крушевана велась разнузданная агитация против евреев, которых одновременно обвиняли и в капиталистической эксплуатации христиан и в социализме, в ритуальных убийствах и в подготовлении «безбожной» революции. Эта печатная агитация была тем опаснее что «Бессарабец» был единственною газетою для всей Бессарабии, ибо правительство здесь других газет не разрешало.

В начале 1903 года Крушеван и его компания нашли повод усилить свою пропаганду. В местечке Дубоссары, соседней Херсонской губернии, был найден исколотый труп русского мальчика Рыбаченко, который — как выяснило потом судебное следствие — был убит своими родными с целью получения его доли наследства; по признанию соучастника, убийца истязал труп «под жидов», как это рисуется в ритуальной сказке, для того чтобы свалить вину на евреев. Еще раньше, чем следствие открыло истинных виновников, в «Бессарабце» появились зажигательные статьи, в которых говорилось, что виновность евреев в ритуальном убийстве не подлежит сомнению, и христианское население прямо призывалось к мести. Была попытка погрома в Дубоссарах, отраженная местными евреями. Но все это было только прелюдией к организованному кровавому погрому в Кишиневе.

То, что творилось в Кишиневе перед Пасхой 1903 года, носило следы кипучей работы тайной организации, подготовлявшей какой-то адский план. Преступная организация гнездилась в местном русском клубе, где собирались преимущественно губернские чиновники. По городу разбрасывались печатные листки, в которых говорилось, что царским указом разрешено учинить кровавую расправу над евреями в течение трех дней христианской Пасхи. Тщательно подготовленный пожар вспыхнул в условленный момент, в воскресенье 6 (19) апреля, в первый день православной Пасхи и предпоследний день еврейской. В полдень, когда зазвонили церковные колокола, банды мещан и мастеровых, как бы по сигналу, рассыпались по городу и стали разрушать еврейские квартиры и магазины. Полиция и расставленные на улице войсковые части не разгоняли толпу громил, а только изредка кого-нибудь арестовывали и отправляли в полицейский участок, откуда его скоро отпускали. Это укрепило в толпе убеждение в верности слухов о «разрешении бить жидов». По улицам двигалась огромная толпа пьяной черни; в воздухе стоял клич: бей жидов! С вечера пошла полоса убийств. Разбойники, вооруженные дубинками, топорами и ножами, убивали евреев в домах и на улицах. Но и тут власти молчали; зато когда в одном месте группа евреев, вооружившись палками, пыталась отогнать злодеев, полиция обезоружила защитников. В 10 часов вечера погром остановился; ночью в главном штабе погромщиков совещались о дальнейшем плане военных действий, и было решено дать полную волю громилам. В течение всего дня 7 (20) апреля в Кишиневе шла резня. Евреев убивали целыми семьями, многих не добивали и оставляли корчиться в предсмертных конвульсиях; некоторым вбивали гвозди в голову или выкалывали глаза: малых детей сбрасывали с верхних этажей на мостовую, женщинам отрезали груди. Многие женщины были изнасилованы. Пьяные банды врывались в синагоги и рвали в куски, топтали и грязнили священные свитки Торы. В одной синагоге старый шамес (служитель), одетый в молитвенную ризу, своею грудью заслонил от осквернителей ковчег со свитками, и был убит у дверей святыни.

Бессарабский губернатор фон Раабен, которого еврейская депутация просила о защите со стороны армии, ответил, что ждет распоряжений из Петербурга. Только к вечеру такое распоряжение получилось в телеграмме министра Плеве, и тотчас на улицах появились большие отряды войска, готовые стрелять в погромщиков. Толпа увидела, что срок милости кончился, и немедленно рассеялась. Только на окраинах города, куда войска еще не поспели, резня и грабеж продолжались до поздней ночи. К утру третьего дня Пасхи погром прекратился. Жертвами его были: 45 убитых евреев, 86 тяжелораненых, до 500 легкораненых, 1500 домов и магазинов были разрушены или разграблены. Пострадала больше всего бедная часть населения, так как богатые семьи часто за крупные деньги покупали охрану полиции, которая не допускала громил к их домам. На громадное количество еврейских жертв насчитывалось всего двое убитых христиан.

Крик ужаса раздался в России и за границей, когда пришли вести о кишиневской резке. Либеральные газеты резко протестовали против позорных деяний, совершенных при попустительстве власти. Плеве поспешил закрыть рот печати жестокими цензурными репрессиями. Всей русской прессе правительство навязывало лживую версию своего официального сообщения, в котором организованный погром был представлен как результат случайной праздничной драки, где зачинщиками были евреи. Но в заграничной прессе появились страшные разоблачения. Лондонская «Times» опубликовала копию секретного письма Плеве на имя бессарабского губернатора, где за две недели до погрома губернатору предписывалось в случае антиеврейских «беспорядков» не прибегать к оружию, дабы не возбудить враждебных чувств к правительству в русском населении, еще не затронутом революционной пропагандой. Газеты Европы и Америки были полны сообщениями об ужасах Кишинева. Западные евреи собирали миллионные пожертвования в пользу пострадавших, и в этом был их косвенный политический протест. В России прозвучало лишь несколько одиноких протестов (Толстой, Короленко и др.). По рукам ходили списки послания Льва Толстого, незадолго до того отлученного от православной церкви. «После первых сведений в газетах, — писал Толстой, — я понял весь ужас того, что произошло, и испытал одновременно острое чувство жалости к невинным жертвам жестокости населения, изумление перед зверствами всех этих так называемых христиан, отвращение к этим так называемым культурным людям, которые подстрекали толпу и сочувствовали ее действиям. В особенности я почувствовал ужас перед главным виновником — нашим правительством с его духовенством, которое будит в народе зверские чувства и фанатизм, и с его бандой чиновников-разбойников. Кишиневское преступление — это только прямое следствие той пропаганды лжи и насилия, которую русское правительство ведет с такой энергией».

Глубоко потрясено было катастрофою русское еврейство. Смешанное чувство гнева и стыда овладело еврейским обществом: гнев на виновников бойни, стыд за братьев, дававших себя убивать без сопротивления, без серьезных попыток самообороны против людей-зверей. Поэт Фруг в стихотворении на народном языке излил свою скорбь по поводу физического бессилия нации и взывал к доброму еврейскому сердцу о помощи несчастным:

Brüder, Schwester, hot rachmones!

Groiss un schrecklich is di Noit,

Giebt di Toite oif tachrichim, giebt di lebedige Broit...[26]

Бялик выразил чувство национального негодования с необычайною силою в «Сказании о Немирове» («Massa Nemirow» — так была первоначально названа по цензурным мотивам поэма, действительное название которой было «В городе резни»). Это — сплошной вопль против народа-смиренника. Бог говорит пророку:

Огромна скорбь, но и позор велик,

И что из них огромней, человек, реши ты сам...

Вы бьете в грудь и плачете,

и жалобно кричите Мне: грешны.

Да крикни им, чтоб грянули угрозы

Против Меня и неба и земли,

Чтобы, в ответ на муки поколений,

Проклятия взвилися к горней сени

И бурею престол Мой потрясли...

Жуткий завет дан поэту:

Не оскверни водой рыданий

Святую боль твоих страданий,

Но сбереги нетронутой ее,

Лелей ее, храни дороже клада,

И вырастет взлелеянное семя,

И жгучий даст и полный яда плод,

И в грозный день, когда свершится время,

Сорви его и брось его в народ!..

Поэт угадал душевное настроение народа, в котором кишиневский погром пробудил чувство мести и борьбы. Революционное настроение молодежи сильно поднялось. Всех охватил порыв к организации самообороны. Немедленно после катастрофы 6-7 апреля кружки самообороны стали формироваться в разных местах Украины и Литвы. Плеве узнал об этих приготовлениях и смутился: увидел, что кровавая расправа, предпринятая с целью запугать еврейских революционеров, приводит к обратным результатам. В циркуляре к губернаторам министр поспешил уведомить, что «никакие кружки самообороны терпимы быть не должны» и что власти обязаны принимать меры «к предупреждению насилий и подавлению беспорядков». Как показали позднейшие события, второй пункт нигде не соблюдался, но зато первый исполнялся с неумолимою жестокостью: при дальнейших погромах войска прежде всего расстреливали отряд еврейской самообороны.

Боль и стыд за дни Кишинева вооружили руку юноши-идеалиста, Пинхаса Дашевского, против ближайшего виновника резни, Крушевана. Студент Киевского политехникума, сионист-социалист, Дашевский приехал в Петербург, где тогда находился Крушеван, с целью отомстить мерзкому наемнику юдофобии, который зажег кишиневский пожар и еще продолжал свое преступное дело (в это время он при поддержке Плеве издавал в Петербурге юдофобский листок «Знамя»), 17 июня Дашевский в центре столицы, на Невском проспекте, напал на Крушевана и ножом нанес ему рану в шею. Рана оказалась настолько легкою, что пострадавший, отказавшись от скорой помощи в ближайшей еврейской аптеке, отправился домой, но Дашевского задержали и предали суду. На предварительном следствии он прямо заявил, что хотел убить Крушевана, чтобы отомстить за кишиневскую бойню. Дело разбиралось в окружном суде при закрытых дверях. Суд приговорил обвиняемого к тяжкому наказанию: к пятилетним принудительным работам в арестантских ротах. Кассационную жадобу защиты (Оскара Грузенберга) Сенат оставил без последствий. Юноша, выразивший в безумном порыве священный гнев народа-мученика, пошел в оковах в среду уголовных преступников, а подстрекатель к массовым убийствам продолжал свое дело под покровительством высшей власти.

Полицейский ум Плеве быстро сделал вывод из дела Дашевского. Он понял, что кишиневская резня должна воспламенить еврейское национальное чувство и революционизировать сионистов, и поэтому направил аппарат репрессий против национальных организаций. В июле 1903 г. был разослан всем губернаторам «совершенно секретный» циркуляр, в котором предписывалось принять решительные меры против пропаганды идей сионизма, который отклонился от своей первоначальной цели, переселения евреев в Палестину, и «направил свою деятельность на укрепление еврейской национальной идеи, проповедуя сплочение в замкнутые организации на местах их нынешнего пребывания». На основании этого циркуляра полиция в разных местах воздвигла гонения на сионистов: запрещали продажу акций Палестинского Колониального банка, сборы в Национальный Фонд, собрания и съезды сионистских кружков. Вскоре борьба с еврейским национально-революционным движением привела к новой катастрофе.

В бойком торговом городе Белоруссии, Гомеле, где евреи составляли большую половину населения, сионисты и бундисты сформировали свои отряды самообороны на случай погрома. Им удалось прекратить драку крестьян с евреями на рынке, которая грозила перейти в погром, причем был убит один крестьянин (29 августа 1903 г.). Гомельские христиане, в особенности рабочие при железной дороге, не могли мириться с нарушением установленного порядка, по которому христиане должны бить евреев, а не наоборот. Через два дня (1 сент.) из железнодорожных мастерских вышла толпа русских рабочих и начала громить еврейские дома и синагоги: к ним присоединилась и часть мещан. На площади буянов встретил отряд еврейской самообороны в несколько сот человек. Погромщики, несомненно, отступили бы перед смелым отпором обороняющихся, но в этот момент появились солдаты и дали ружейный залп в сторону евреев; трое защитников пало на месте и несколько было ранено. Видя поддержку со стороны войска, погромщики ободрились и с большим рвением продолжали дело разрушения. Везде цепь солдат охраняла их от еврейских групп самообороны; смелых защитников, пытавшихся прорвать цепь, солдаты отгоняли ружейными прикладами и штыками, а погромщикам не мешали бить, разрушать и грабить. К вечеру погром прекратился, дав следующие результаты: 12 убитых и тяжелораненых евреев, 8 убитых и раненых христиан, много евреев избитых и легкораненых, около 250 разграбленных еврейских квартир и лавок. Арестовано было полицией гораздо больше евреев, чем христиан.

Через несколько дней в Гомель приехал могилевский губернатор, созвал представителей еврейского общества в Городскую думу и произнес такую речь: «Вы сами виноваты во всем случившемся. Евреи теперь стали руководителями, зачинщиками во всех антиправительственных движениях. Весь этот Бунд и социал-демократия — все евреи. Вы пропагандируете среди нецивилизованного населения непокорность, борьбу с правительством, но масса русская этого не хочет и обращается против вас самих». Устами губернатора говорил сам Плеве. В появившемся после погрома лживом «правительственном сообщении» все случившееся в Гомеле было представлено как результат нападения евреев на русских горожан и солдат, вследствие чего «обороняющиеся» солдаты вынуждены были стрелять. Вывод гласил: «причина беспорядков — крайне враждебное и вызывающее отношение к христианам со стороны местных евреев». Так извращалась правда в официальном акте, так превращали героев самозащиты в виновников насилия.

Осенью 1903 года было закончено судебное следствие по делу о пасхальном погроме в Кишиневе. Следствие велось так, чтобы замести все следы предварительной организации погрома. Были тщательно изъяты из следствия все представители власти и русского общества, участие которых с очевидностью выяснилось на допросах, и суду преданы были только наемные убийцы или добровольцы разбоя из простонародья, в числе 400 человек. Боясь, что на суде откроется истина, министерство юстиции по соглашению с Плеве распорядилось, чтобы нашумевшее в Европе дело разбиралось при закрытых дверях. Во время судебных прений, отголоски которых проникали за стены закрытого зала суда, гражданским истцам из лучших представителей адвокатуры удалось доказать, что на скамье подсудимых сидят только слепые орудия преступления, между тем как подстрекатели толпы не привлечены к суду. На этом основании они требовали, чтобы дело было направлено к доследованию. Суд отказал им в этом. Тогда адвокаты, после внесения мотивированных заявлений, стали один за другим покидать зал заседаний. Наиболее видный из гражданских истцов, русский адвокат Карабчевский, сказал в своем заявлении: «Весь Кишинев был превращен во время эксцессов в громадный цирк древности, где пред глазами любопытных зрителей из администрации и армии, перед празднично одетой толпой, сгонялись на арену с одной стороны безоружные жертвы, а с другой на них напускались разъяренные звери, пока не последовал сигнал: конец! — и ужасающее зрелище сразу прекратилось». После ухода гражданских истцов суд свел все дело к обычному уголовному преступлению и приговорил первую группу подсудимых к каторжным работам, но гражданские иски разоренных евреев были оставлены без удовлетворения. Когда спустя полгода потерпевшие предъявили в Сенате гражданские иски к уволенному после погрома губернатору фон Раабену и его помощникам, как виновникам их разорения, ответчики цинично заявили, что «убытки евреев в несколько раз покрыты пожертвованиями из России, Западной Европы и Америки», — и высшее судилище империи тоже отказало в гражданских исках. Правительство не хотело создать прецедент возмещения убытков, причиненных его агентами разгромленным евреям, ибо «это поставило бы представителей администрации в безвыходное положение», как наивно объяснял кишиневский губернатор: пришлось бы увеличить государственный бюджет на миллионы рублей, чтобы расплачиваться за официальных попустителей погромов.

§ 41 Японская война (1904)

За годом первых политических погромов последовали годы японской войны и первой русской революции. На другой день после объявления войны (10 февраля 1904 г.) орган русских евреев «Восход» писал: «Не время теперь растравлять старые раны. Постараемся, поскольку это в наших силах, забыть и недавнее изгнание из Порт-Артура[27], и кишиневский и гомельский погромы, и многое, многое другое. Пусть еврейские родители не задумываются теперь над горькою участью своих детей, оставленных за бортом учебных заведений. Простыми солдатами пойдут евреи в бой, и кровь их будет так же обильно литься, как русская». Евреи пошли в рядах русской армии на Дальний Восток, чтобы сражаться за славу Николая II и за присоединении Маньчжурии к Сибири, где они не имели права жительства. Число еврейских солдат на фронте было весьма значительно, так как уроженцы западных губерний зачислялись преимущественно в сибирские полки и оказались теперь близкими к театру войны. Несоразмерно велик также был процент евреев-врачей из запаса: их мобилизовали в первую очередь потому, что они не занимали никаких государственных должностей и оказались свободными — для жертвы на полях сражения. Между тем как десятки тысяч бесправных сражались за престиж России на Дальнем Востоке, правительственный пресс не переставал давить их братьев в тылу. Из ряда мест вне «черты оседлости» администрация стала выселять семейства мобилизованных запасных солдат и врачей на том основании, что с отъездом главы семьи жена и дети теряют право жительства, обусловленное его профессией. Это показалось диким даже в Петербурге; последовало распоряжение, чтобы до окончания войны семьи мобилизованных были оставлены на местах жительства.

Но общественная юдофобия усиливалась, разжигаемая шовинизмом военного времени. Раздраженная неожиданными победами японцев, реакционная пресса («Новое время» и другие) распускала слухи, будто евреи тайно помогают «родственным им по расе» (?) японцам, чтобы отомстить России за кишиневскую резню; евреи будто бы вывозят золото за границу, закупают лошадей для Японии, собирают для нее деньги на броненосцы, натравливают Англию и Америку на Россию. Было ясно, что тут действовала шайка бессовестных агитаторов в роде Крушевана, желающая вызвать погром под модным предлогом об «измене» евреев. Эти злостные слухи намеренно распускались в марте 1904 г. перед Пасхою, как годом раньше была пущена в ход дубоссарская ритуальная легенда. «Поджигатели принялись за свое дело», — писал в те дни журнал «Восход», сообщая о панике среди еврейского населения на юге. В Кишиневе опасались повторения погрома, что вызвало усиленную эмиграцию в Америку; в Одессе зловещие слухи волновали евреев, которые стали тайно готовиться к самообороне. Тревога проникла и в заграничную прессу. Правительство, однако, само сообразило, что военное время неудобно для возобновления внутренней войны. Губернаторам были разосланы циркуляры о принятии решительных мер для предупреждения всяких пасхальных эксцессов. Новый бессарабский губернатор Урусов и одесский градоначальник обратились к русскому населению с серьезными предостережениями. Это подействовало. Как только местные власти убедились, что погромы запрещены свыше, агитация прекратилась, и в апреле газеты могли уже сообщить, что «Пасха везде прошла спокойно»[28].

Утром 28 июля 1904 года, на площади перед Варшавским вокзалом в Петербурге лежал окровавленный труп всесильного министра Плеве, убитого бомбою русского террориста в момент, когда он ехал с докладом к царю в Петергоф. Революция подняла голову. После двух лет бешеного полицейского террора, после попыток отвлечь внимание общества от реформ сначала погромами, а потом внешнею войной (Плеве стоял за объявление войны Японии, надеясь заглушить революцию патриотизмом), призрак революции грозно встал над страною. Правительство смутилось пред надвигающейся бурей и стало искать путей для примирения с народом.

В начале сентября на пост министра внутренних дел был назначен виленский генерал-губернатор Святополк-Мирский, считавшийся либеральным администратором. Он объявил, что будет стремиться к установлению «доверия» между правительством и обществом; еврейской депутации в Вильне он обещал руководствоваться в еврейском вопросе справедливостью и «добротой». Однако с первых же дней добрый министр оказался бессильным перед вновь разлившимся потоком злобы. Пошла серия «мобилизационных погромов». Мобилизуемые русские запасные, раздраженные предстоящею отправкою на поля смерти в Маньчжурии, направляли свой протест по линии наименьшего сопротивления. Пьяные солдаты вместе с городской чернью разрушали еврейские дома, били жильцов, грабили имущество. Кровавый погром произошел в городе Александрии (Херсонская губ.) в дни 19 и 20 сентября. Толпа громил ворвалась в синагогу, переполненную молящимися по случаю святого дня Иом-Кипура и избила 20 человек; среди тяжелораненых были студенты и гимназисты. Через месяц мобилизованные разгулялись на севере, в Могилевской губернии. В Могилеве на Днепре буйство солдат и местных хулиганов приняло большие размеры: пострадали самые бедные еврейские кварталы, где жертвою грабежа сделались и семейства запасных, ушедших на войну (29 октября). В Витебской губернии солдаты громили местами без различия национальности и даже нападали на полицию. Власти, по-видимому, боялись слишком грубо усмирять «защитников отечества», чтобы не испортить дальнейшую мобилизацию.

В те же октябрьские дни 1904 года в сессии киевской судебной палаты, заседавшей в Гомеле, начался разбор дела о прошлогоднем местном погроме. Изготовленный еще при Плеве обвинительный акт поражал своей грубой тенденциозностью. Все дело было представлено как антирусский погром, устроенный евреями из мести за кишиневскую резню; русские будто бы только оборонялись против вооруженной еврейской самообороны. Среди привлеченных к суду 60 обвиняемых было 36 евреев, т. е. разгромленной части населения. Под давлением общественного мнения правительство вынуждено было допустить разбор гомельского дела при открытых дверях, но председателю суда дана была инструкция не допускать в судебных прениях никаких политических разоблачений. В качестве защитников обвиняемых выступили лучшие еврейские и русские адвокаты (Винавер, Слиозберг, Кальманович, Ратнер, Куперник, Соколов, Зарудный и др.). Почти три месяца длился процесс — борьба между адвокатурой, желавшей раскрыть правду, и коронным судом, старавшимся ее затемнить. Произвол председателя суда заставил и тут защитников и гражданских истцов демонстративно покинуть зал суда после резких протестов против председателя. Дело закончилось в январе 1905 года присуждением половины обвиняемых, христиан и евреев, к легким наказаниям: тюремному заключению на небольшие сроки, причем суд постановил ходатайствовать о смягчении и этих наказаний, уравняв и здесь оборонявшихся с нападавшими. По поводу этого приговора русский юридический журнал «Право» писал: «Правда отчетливо выступает даже в этом приговоре. Если и евреи и христиане в убийстве, насилиях и грабежах виновны лишь в самой малой мере (иначе как объяснить крайнюю мягкость наказания?), то у всякого неминуемо должен возникнуть вопрос: кто же истинный виновник всех ужасов, творившихся в Гомеле? Ответ может быть только один: кроме христиан и евреев, есть еще третий виновник — политиканствующая бюрократия. Этого виновника не было на скамье подсудимых, но он осужден. Именно этот виновник убоялся справедливости и прикрыл ее общей амнистией».

Так кончились эти роковые два года еврейской истории, годы еврейских погромов в Кишиневе и Гомеле и разгрома русской армии в Порт-Артуре и Мукдене. Эти тревожные годы выгнали из России в Америку около 125 тысяч еврейских эмигрантов. К концу двухлетнего кошмара политический горизонт стал проясняться: набежала волна освободительного движения, в которое русские евреи бросились со всем пылом мучеников. Но им не суждено было пережить без страшных погромов даже праздник российской революции.

§ 42 Революция 1905 года

«Политическая весна», в форме попытки правительства Святополка-Мирского примириться с либеральным обществом, легализировала освободительное движение. Заговорщики, мечтавшие о монархической конституции, провозгласили свой запретный лозунг. В ноябре 1904 года съезд земских деятелей в Петербурге вынес резолюцию о необходимости участия народных представителей в законодательстве. Многолюдный митинг, под видом банкета адвокатов и литераторов, провозгласил такую же резолюцию, прибавив к ней требование «отмены всех национальных и вероисповедных ограничений». Пользуясь ослаблением полицейских строгостей, печать заговорила свободнее. Объявлялись программы разных политических союзов. Правительство туго шло на уступки. Оно резко осудило «шумные сборища», требовавшие изменения «незыблемых начал нашего государственного строя», но в то же время — в царском указе 25 декабря 1904 года — оно обещало ряд частичных реформ: улучшение правового положения крестьян, расширение деятельности земства, государственное страхование рабочих, смягчение полицейских и цензурных строгостей, а также «пересмотр законов, ограничивающих права инородцев» с сохранением лишь тех из них, «которые вызываются насущными интересами государства и явною пользою русского народа». Проведение полу реформ было поручено органу бюрократии — Комитету Министров: участие народных представителей было отвергнуто.

Освободительное движение толкало Николая II на новые уступки, которые вырывались у него каждый раз малыми дозами, после отчаянного сопротивления. «Кровавое воскресенье» 9 (22) января 1905 г. в Петербурге положило начало открытой революции, в которой переплелись социально-экономические и политические требования. Попытка забастовавших петербургских рабочих, направившихся огромною массою к Зимнему дворцу с петицией к царю о скромных реформах, кончилась катастрофою. Петиционеры, шедшие с крестами и хоругвями, под предводительством священника Гапона, были встречены ружейными залпами царской гвардии. Пало много жертв из участников манифестации и из публики — среди них и несколько евреев. Поведение царя, ответившего пулями на мольбу о реформах, вызвало в столицах и провинции ряд антиправительственных манифестаций, фабричных забастовок и террористических актов.

Революционное движение в западных губерниях не обошлось без заметного участия евреев, среди которых было много организованных рабочих из Бунда и других социалистических партий. В Одессе рабочий Штильман стрелял в полицмейстера и причинил ему рану; в Могилеве на Днепре еврейский юноша стрелял без результата в полицмейстера, которого считали виновником бывшего там предыдущею осенью погрома. Такие случаи давали повод правительству (после январских событий либеральный Святополк-Мирский был уволен и заменен консервативным Булыгиным) оправдывать преследование евреев, как «зачинщиков революции». Только председатель Комитета Министров Витте сделал обратный вывод из факта революционности евреев. В заседании комитета он заявил, что «замечаемое ныне среди евреев враждебное отношение к правительству вызывается тяжелыми материальными условиями, в которых живет большинство русских евреев под гнетом ограничительных законов»; он предупреждал, что полицейской власти придется еще «с повышенною энергией вести борьбу с антиправительственною деятельностью евреев, пока не осуществится возвещенное указом облегчение участи инородцев».

Между тем после этого указа в еврейском обществе начался петиционный поход на правительство, с целью вынуждения более радикальных реформ. В феврале были посланы на имя Витте несколько массовых петиций о равноправии. В петиции от имени 32 еврейских общин (Петербург, Вильна, Ковно, Гомель, Бердичев, Кишинев и др.) говорилось: «Все евреи в России проникнуты в настоящую минуту одною мыслью: что жестокая система бесконечных ограничений и стеснений подрывает самую основу их существования, что так дольше жить нельзя. Измученные всем пережитым, евреи ждут своего полного раскрепощения, ждут решительной отмены всех исключительных законов, чтобы свободные и равные со всеми они могли рука об руку с прочими гражданами великой страны работать для ее блага и преуспеяния». В записке виленской группы к последнему пункту было прибавлено: «Как культурная нация, мы требуем тех прав национально-культурного самоопределения, которые должны быть предоставлены всем народам, входящим в состав русского государства».

Освободительное движение в России разрасталось. Образовались профессиональные союзы железнодорожников, инженеров, адвокатов, кое-где начались грозные забастовки на железных дорогах, волновалось студенчество. В ответ слышались выстрелы солдат и свист казацкой нагайки. На полицейские репрессии отвечали красным террором с крайнего крыла социалистической партии. В Москве был убит генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович (17 февр.). Бросая разрывную бомбу в одного из подлейших членов дома Романовых, социалист-революционер Каляев едва ли подозревал, что он является орудием исторической Немезиды, покаравшей московского Гамана и за поругание еврейства. Подъем революционной волны в связи с неудачами японской войны испугал Николая II, и он сделал еще одну уступку. В день 18 февраля (3 марта) были опубликованы три акта: царский манифест, осуждавший революционную «смуту» в момент «кровопролитной войны на Дальнем Востоке» и призывавший всех «благомыслящих людей» к борьбе с «внутренней крамолой»; затем рескрипт на имя министра внутренних дел Булыгина, возвещавший о решимости царя «привлекать достойнейших, избранных от населения людей к участию в обсуждении законодательных предположений», т. е. созвать совещательное собрание народных представителей; наконец, указ Сенату о дозволении частным лицам и учреждениям заявлять правительству о своих «предположениях, касающихся усовершенствования государственного благоустройства». Русское прогрессивное общество широко воспользовалось данною ему свободою заявлений о требуемых реформах. Полился поток резолюций и деклараций с требованием одной коренной реформы — отмены самодержавия и введения парламентской конституции. Еврейские учреждения тоже примкнули к этой декларационной кампании. Старейшее «Общество просвещения евреев» в Петербурге приняло следующую резолюцию: «Правильная, соответствующая культурным особенностям еврейского народа, постановка образования евреев возможна только при условии полного уравнения их в правах с остальным населением России. Как прочная гарантия свободного культурного развития и полного равенства национальностей, необходимо участие в законодательной власти и контроле над управлением страной народных представителей, избираемых на началах всеобщей, прямой и тайной подачи голосов всеми гражданами без различия национальности, исповедания и состояния». По такому типу составлялись и декларации других общественных учреждений, из которых каждое связывало свою задачу с основным требованием создания конституционной России.

Назрела потребность в создании национальной политической организации, которая регулировала бы борьбу за еврейское равноправие. На съезде еврейских общественных деятелей, состоявшемся в Вильне в конце марта 1905 г., был учрежден «Союз для достижения полноправия еврейского народа в России», поставивший себе целью: «Осуществление в полной мере гражданских, политических и национальных прав». Национальные права определены в программе союза так, как они определялись в теории автономизма: «Свобода национально-культурного самоопределения во всех его проявлениях: в широкой автономии общин, свободе языка и школьного обучения». То была первая в новейшей истории программа еврейского объединения, которая поставила национальные права рядом с гражданско-политическими, первая попытка освободительной борьбы еврейской нации, а не «религиозной группы», причисленной к господствующим нациям, как было в Западной Европе. Центральный комитет «Союза полноправия» находился в Петербурге; в состав его были избраны представители различных направлений, объединившихся на указанной программе (М. Винавер, Г. Слиозберг, Ш. Левин, Б. Гольдберг, С. Дубнов, Л. Брамсон, М. Ратнер и другие, в числе 22 членов). Первые практические резолюции союза гласили: требовать всеобщего избирательного права при выборах в будущий парламент с гарантией представительства национального меньшинства в каждом округе; воздействовать на русское общество в том смысле, чтобы в общих резолюциях о гражданском равенстве определенно выставлялось требование равноправия еврейского народа. В частности, первый съезд союза решил предложить всем еврейским гласным в Городских думах отказаться от этого звания, которое досталось им не по выбору, а по назначению местной администрации (выше, § 20), что признано оскорбительным для национального достоинства. В силу этой резолюции еврейские гласные во многих Городских думах демонстративно отказывались от своего звания с заявлением протеста против лишения евреев избирательных прав.

Порабощенный народ устремился к свободе, но темные силы реакции готовили ему страшную месть за его участие в освободительном движении. Навстречу революционной волне, увлекшей лучшую часть русского общества, поднялась грязная волна «черных сотен», ставших «опорою трона». «Acheronta movebo» — эту угрозу стала систематически осуществлять царская власть в отчаянной борьбе с революцией. Выпуская Ахерон черни против либеральной интеллигенции и «жидов», реакция достигала трех целей: непосредственно устрашала либералов и социалистов, демонстрировала нежелание «народа» заменить самодержавие конституцией и старалось компрометировать все освободительное движение, как дело инородцев, особенно евреев, дело ненациональное. Началась открытая погромная агитация под лозунгами: «Бейте революционеров и жидов!» В прокламации южнорусского «Общества националистов» говорилось: «Крики «долой самодержавие!» суть крики тех кровопийц, которые называются жидами, армянами, поляками. Берегитесь жидов! Все зло, все горе нашей жизни — жиды. Скоро настанет чудное время, когда жидов в России не будет. Долой изменников! Долой конституцию!» Погромы готовились открыто к пасхальному сезону. Из многих городов телеграфировали в газеты: «Ждут погромов». Кое-где губернаторы принимали меры против эксцессов, но во многих местах подготовление погромов явно поощрялось военными и гражданскими властями, в особенности политической полицией — жандармскими или охранными отделениями. В апреле 1905 г. в фабричном городе Белостоке, центре еврейского рабочего движения, казаки били прохожих евреев на улицах, врывались в синагоги и квартиры, искали оружия. В дни Пасхи крестьяне громили евреев в местечке Дусяты (Ковенской губ.). На юге, в Мелитополе, пьяная толпа громила и поджигала еврейские магазины, а затем начала разрушать и русские дома, но самооборона, состоявшая из еврейской и русской молодежи, прекратила буйство. В Симферополе черносотенцы распустили слух, будто еврейский мальчик, сын аптекаря, бросил христианскую икону в нечистое место; начался погром, встретивший отпор сначала со стороны вооруженной еврейской молодежи, а потом и со стороны местного гарнизона.

В одном месте кровавая расправа с евреями на политической почве была тщательно подготовлена, и здесь повторилась трагедия Кишинева. В волынской столице Житомире, где в революционных демонстрациях участвовали вместе и евреи и русские, бросалась в глаза особенная активность еврейской молодежи, и черносотенцы решили на этой почве дать сражение «бунтарям». Распускались слухи, что евреи, обучаясь стрельбе за городом, целятся в портрет царя и готовятся «резать христиан». Евреи действительно вооружались для самообороны, и открытые упражнения молодых людей в стрельбе давали повод для упомянутых слухов. В пасхальные дни разыгрался кровавый спектакль. В течение трех дней (6-8 мая) город был во власти пьяных банд, которые грабили, убивали и увечили евреев, уверенные в том, что царь не накажет тех, которые истребляют его врагов, требующих свободы. Еврейская самооборона в Житомире проявляла чудеса храбрости там, где ей не мешали полиция и войска. Среди павших героев самообороны оказался русский студент Блинов, самоотверженно выступивший в защиту избиваемых. Черные звери набросились на Блинова с криком: «Хоть ты и русский, но социалист и хуже жидов!» Юношу забили до смерти при помощи солдат и полицейских.

В один из этих дней разыгралась потрясающая трагедия в Троянове, близком к Житомиру местечке. Узнав о том, что в Житомире громят евреев, 14 смелых еврейских юношей из соседнего города Чуднова вооружились револьверами и отправились на помощь своим братьям. По дороге, в Троянове, их поджидала толпа русских крестьян, возбужденная слухами, что идут «жиды-резуны» для истребления русских. Толпа напала на юношей и зверски убила десять человек на глазах местных евреев. «Нас было 14 товарищей, — рассказывает один из спасшихся. — Ехали мы из Чуднова в Житомир. В Троянове нас окружили, обыскали, все забрали и стали бить топорами, дубинами. Я видел, как мои товарищи один за другим падают мертвыми. Пока явился урядник, осталось в живых четверо: я и еще три человека. Урядник приказал везти нас в житомирскую больницу, но по дороге меня вырвали у стражников и стали опять истязать. Тогда стражники стали говорить, что они будут за меня отвечать, так как им приказано доставить меня в Житомир. «Ну, если так, — сказали крестьяне, — мы его отпустим, но прежде эта собака должна посмотреть на своих жидков». И меня поволокли к убитым товарищам. Я увидел десять трупов... Никогда не забуду этой картины: кто лежал с отрубленной головой, у кого живот распоротый, отрезанные руки... Я впал в беспамятство». На кладбище Троянова до сих пор можно видеть десять могил юных мучеников, которые должны стать священными для всего еврейства.

После гибели русского флота в войне с японцами у Цусимы революционное движение усилилось, и евреи отвечали на погромы интенсивным участием во всех революционных выступлениях. Получился заколдованный круг: как наиболее угнетаемые царским режимом, евреи не могли не броситься в освободительное движение, но за это черная Россия мстила им погромами, которые еще больше толкали их в ряды крайне левых партий. В летние месяцы 1905 г. пошла полоса «солдатских эксцессов». Возбужденные поражениями русской армии в Маньчжурии, солдаты и казаки решили вознаградить себя легкими победами над «внутренними врагами», какими выставлялись евреи в прокламациях черносотенцев. Они избивали евреев на улицах Минска, Брест-Литовска, Седлеца и Лодзи (в июне). В Лодзи солдаты стреляли в участников смешанной польско-еврейской рабочей манифестации. Кровавую баню солдатчина устроила в Белостоке (13 июля): в течение целого дня она на улицах палила из ружей по мирным прохожим из евреев, убив с полсотни человек и изранив еще больше. В южном городе Керчи устройство погрома взяли на себя гражданские власти. В ответ на мирную политическую манифестацию против самодержавия, в которой участвовала и еврейская молодежь, градоначальник и жандармский полковник устроили контрманифестацию, которую назвали «патриотическою». С портретом царя на знамени и с пением гимна «Боже, царя храни» толпы «патриотов» с большой примесью воров и хулиганов громили еврейские дома и, во имя любви к отечеству, расхищали имущество. Когда же вооруженная еврейская самооборона стала действовать против громил, она была рассеяна градом пуль со стороны солдат, уложивших на месте десяток героев (13 августа). Позднейшее расследование выяснило, что погром был тщательно подготовлен полицейско-жандармскою властью, которая по этому делу сносилась по телеграфу с Департаментом полиции в Петербурге. То были репетиции последовавших затем повсеместно октябрьских погромов.

§ 43 Октябрьские погромы (1905)

Под шум революционных и контрреволюционных манифестаций решался правительством вопрос о народном представительстве, обещанном царским указом 18 февраля. В комиссии, заседавшей под председательством министра Булыгина, был выработан проект совещательного народного собрания; туда не предполагалось допускать еврейских депутатов, так как казалось правильным, что люди, лишенные гражданских прав, не должны пользоваться политическими правами. Проект вызвал сильнейшие протесты во всех кругах еврейского общества. В июне появились в печати многочисленные резолюции протеста от имени еврейских общин Петербурга, Риги, Вильны, Кишинева, Житомира и многих других городов; некоторые из них отличались особенною резкостью тона. Профессор Московского университета князь Сергей Трубецкой, явившийся к царю во главе земской и городской депутации, упомянул в своей речи, что не следует никого исключать из народного представительства: «Нужно, чтобы не было бесправных и обездоленных». Правительство заколебалось, боясь «еще более раздражить евреев», и Совет Министров исключил из проекта пункт о недопущении евреев к выборам в будущее народное собрание. В июльских совещаниях о проекте Государственной Думы, происходивших в Петергофе под председательством Николая II, коснулись и еврейского вопроса. Сановники из камарильи требовали недопущения «вредной еврейской нации» в Думу, но ответственные государственные деятели (министр финансов Коковцев и др.) стояли за допущение, и царь закончил прения замечанием: «...оставить проект (с поправкою в пользу евреев) без изменения». Так случилось, что высшее политическое право участия в народном представительстве было дано людям, лишенным свободы передвижения и прочих элементарных прав гражданина.

В августе была опубликована первоначальная конституция, по которой Государственная Дума была цензовой по составу и совещательною по деятельности, но без ограничения избирательных прав евреев. «Теперь, — писал «Восход», — еврей имеет право быть народным представителем, по не имеет права жительства в месте нахождения Государственной Думы, в столице». Еврейское общество, кроме левого его крыла, готовилось уже к выборам в плохую Думу с целью добиться через нее более совершенной конституции. но бурный ход событий толкал к более решительным действиям. Политические митинги в высших учебных заведениях, получивших академическую автономию, звали на штурм самодержавия. Автономные советы профессоров стали принимать евреев в школу без прежних процентных ограничений, и горячая волна еврейской молодежи влилась в бушующее море российского студенчества. Пошла полоса новых забастовок — студенческих, фабричных, железнодорожных. Подготовлялась генеральная всероссийская забастовка. Армия освободительного движения решила остановить железные дороги, фабрики и всякую деятельность в стране с целью вырвать у самодержавия демократическую конституцию и немедленное признание политических свобод. Но в то же время и черный стан контрреволюции готовил Варфоломеевскую ночь для «бунтарей», и в особенности евреев. Организовывался «Союз русского народа», скопище непримиримых реакционеров, полицейских агентов и прочих «царских слуг». О замыслах этой преступной организации узнали только после того, как кровавое ее дело совершилось и раскрылись нити, связывавшие банды погромщиков с «высшими сферами» в Петербурге[29].

Наступил достопамятный октябрь 1905 года. Началась железнодорожная забастовка, а затем в промышленных центрах остановилось все производство. Столкновения революционеров с войсками и полицией участились. В Петербурге раздался грубый окрик шефа полиции Трепова: «патронов не жалеть», но расстрелять всю армию революционеров оказалось невозможным. В последнюю минуту самодержавие дрогнуло перед натиском народа и уступило. 17 (30) октября 1905 года вышел царский манифест, обещавший народу все гражданские свободы (неприкосновенность личности, свободу слова, печати, собраний и союзов) и законодательную Думу с более демократическим избирательным правом. О равенстве граждан всех национальностей в манифесте ничего не говорилось. Однако и в этой неопределенной форме манифест произвел огромное впечатление. Везде начались торжественные манифестации по случаю превращения страны деспотизма в конституционное государство, и в этих торжествах деятельное участие принимали евреи. Но тут же на ликующий освобожденный народ набросились заговорщики контрреволюции. Как будто по данному сигналу, повсюду выступили черные сотни, банды погромщиков под именем «патриотов», и началась страшная кровавая оргия, длившаяся целую неделю (18-25 октября, 1-7 ноября н. с.). Главными жертвами этой долгой Варфоломеевой ночи были евреи. В течение одной недели были произведены около 50 кровавых погромов в разных городах (Одесса, Киев, Кишинев, Калараш, Симферополь, Ромны, Кременчуг, Чернигов, Николаев, Екатеринослав, Каменец-Подольск, Елисаветград и др.) и до 600 меньших эксцессов на всем пространстве «черты оседлости» и в некоторых пунктах вне «черты».

Всех поражали строгая планомерность и однообразие в исполнении кровавого дела. Обыкновенно наблюдалась такая картина: по поводу октябрьского манифеста прогрессивная часть общества устраивает по улицам шествие с соответствующими эмблемами и речами, часто с красными флагами и лозунгами левых партий; одновременно из разных углов выходят участники «патриотической манифестации», большею частью люди из подонков общества, сыщики, переодетые полицейские, с портретом царя под национальным флагом, с пением царского гимна и криками: «Ура, бей жидов; жиды свободы захотели, против царя нашего идут, чтобы своего посадить на его место!» Этих манифестантов-«патриотов» сопровождают полиция и солдаты. Как только евреи пытались обороняться, войска стреляли в них. Это давало возможность громилам спокойно, методически совершать свое дело избиения и разрушения, переходя из дома в дом, с одной улицы на другую. В столице юга Одессе погром продолжался четыре дня. Проявленный здесь героизм еврейской самообороны, достаточный для отражения громил, оказался бессильным против оружия полиции и солдат. Свыше 300 убитых, тысячи раненых или изувеченных, 140 вдов, 600 сирот, больше 40 000 материально разоренных — таков был итог сражения, данного евреям в Одессе. Приблизительно по такому же плану совершались погромы в десятках других городов, с некоторыми вариациями в отдельных местах (в Нежине, например, погромщики заставили еврейскую общину с ее раввином, под угрозою смерти, привести публичную присягу в верности царю). В сотнях же городов, местечек и сел погромы ограничивались разрушением и грабежом имущества. Даже в некоторых городах вне «черты оседлости» были разгромлены небольшие еврейские общины (Саратов, Воронеж и др.). Здесь подвиги черных сотен были направлены против русской интеллигенции и студенческой молодежи, но число погромов и их жертв было значительно меньше, чем в «черте оседлости».

Жестокая контрреволюция, разразившаяся в самый момент объявления октябрьского манифеста, толкала революцию к крайностям террора и анархии. Все были глубоко возмущены предательскою политикою Николая II, который одной рукою подал сигнал примирения с либеральным обществом, а другою воткнул ему нож в спину. Не только левые, но и умеренные демократические партии не верили в исполнение царских обещаний. Начался хаос. Политические забастовки и рабочие стачки, в том числе и организованные еврейским Бундом, приняли анархический характер; разгорелось крестьянское аграрное движение с разгромом помещичьих усадеб; в Польше и Прибалтике царил революционный террор; в Москве вспыхнуло декабрьское вооруженное восстание рабочих. Правительство Витте—Дурново жестоко подавило это восстание, и по всей стране пошли аресты, казни, карательные экспедиции. Вокруг царя орудовала реакционная камарилья, настраивая его на юдофобский лад. Когда ему представилась депутация от «Союза русского народа» и просила не давать евреям равноправия, царь ответил: «Я подумаю»[30].

Через месяц после погромных вакханалий съехались в Петербург делегаты «Союза полноправия еврейского народа». На этом втором съезде (22-25 ноября) проявилась вся сила народного гнева. Съезд отверг предложение о посылке к графу Витте депутации с просьбою о немедленном признании гражданского равноправия евреев и принял следующую резолюцию: «Ввиду фактов, неопровержимо доказывающих, что последние, ужасающие по размерам и количеству жертв, погромы произведены при явном попустительстве, а во многих случаях при прямом участии и руководительстве полиции и местной высшей администрации; что правительство, не смущаясь чудовищными преступлениями своих органов, местных представителей власти, не устранило от должности ни одного из тех, на кого падает обвинение, и не приняло мер к преданию их суду; ввиду того, что граф Витте неоднократно высказывал, что правительство не находит возможным в настоящее время провозгласить равноправие евреев будто бы в интересах самих евреев, против которых такая мера могла бы усилить возбуждение народных масс, тогда как в действительности погромы вызваны именно бесправием евреев, — съезд постановил, что посылка депутации к графу Витте и ведение с ним переговоров были бы бесцельны, а следует обратить все усилия на то, чтобы организовать русское еврейство для борьбы за его полноправие, примыкая к общему освободительному движению». Лозунг борьбы за национальные права нашел на втором съезде союза яркое выражение в смелой резолюции о созыве еврейского учредительного собрания: «Безотлагательно приступить к созыву всероссийского еврейского Национального собрания для установления, согласно воле всего еврейского населения, форм и принципов его национального самоопределения и основ внутренней его организации».

§ 44 Государственная Дума и погромы 1906 года

С наступлением 1906 года началась избирательная кампания. Многие думали, что первый русский парламент, вопреки противодействию правительства, должен сыграть роль авторитетного учредительного собрания и именем народа освятить великие принципы свободы и равенства. Задачу организации еврейских выборов в Государственную Думу взял на себе «Союз полноправия евреев», который занялся этим вопросом на своем третьем делегатском съезде в Петербурге (февраль 1906 г.). Было отвергнуто необдуманное предложение делегатов левого крыла союза — бойкотировать выборы в Думу, которая, по их мнению, «будет оплотом реакции» (что потом не оправдалось). Было решено принимать самое деятельное участие в выборах, проводить везде кандидатов-евреев, а где это невозможно — подавать голоса за нееврея, если он обяжется поддерживать в Думе гражданские, политические и национальные права еврейского народа. Избирательная кампания протекала при тяжелых условиях. Полицейские власти пользовались введенным во многих местах военным положением для того, чтобы препятствовать широкой предвыборной агитации, а с другой стороны — черные сотни пугали евреев погромами к приближавшейся Пасхе. В Варшаве польские шовинисты грозили евреям насилиями за «дерзкое намерение» избирать своих собственных кандидатов в Думу наряду с христианскими. В то же время еврейские социалистические группы (Бунд и др.) проводили тактику бойкота Думы и часто мешали выборам. Тем не менее опасения не сбылись: пасхальные погромы не состоялись, еврейское общество проявило на выборах большую активность, и в результате в Думу были избраны 12 депутатов-евреев. Наиболее деятельными из них были: Максим Винавер, один из лидеров русской Конституционно-демократической партии («кадетов») и председатель еврейского «Союза полноправия»; Шемария Левин из лидеров сионистской партии и общественный деятель

Леон Брамсон, примкнувший к демократической русской группе «трудовиков». Все еврейские депутаты стояли на национальной платформе «Союза полноправия». Решением 4-го съезда союза (май 1906 г.) они обязывались совещаться и действовать согласованно по вопросам, касающимся евреев, не образуя, однако, особой парламентской фракции.

27 апреля (10 мая) собралась первая Государственная Дума. В ней господствовало то конституционно-демократическое большинство, к которому по своим политическим симпатиям примыкали большая часть еврейского общества и 8 из 12 его представителей в Думе (трое депутатов примыкали к «трудовикам», а один был беспартийный). Естественно было ожидать, что такой парламент без труда разрешит вопрос о еврейском равноправии, вытекающем из обязательного начала равенства граждан. К несчастью, это ожидание не сбылось. Вся короткая сессия Думы прошла в непрерывной борьбе оппозиции с правительством, во главе которого теперь стоял старый реакционер Горемыкин. В ответ на тронную речь Дума указала, что «ни свобода, ни порядок не могут быть прочно укреплены без равенства всех граждан перед законом». Но в декларации правительства не было ни слова о гражданском равенстве, и это умолчание свидетельствовало, что правительство не намерено идти на уступки в еврейском вопросе. Депутат Винавер в сильной речи, произнесенной по этому поводу, сказал: «С этой кафедры, с которой говорилось так много о политических свободах, мы, евреи, представители одной из самых истерзанных национальностей в стране, ни разу не сказали о себе ни слова, потому что нам казалось уже несоответствующим говорить здесь о гражданском неравенстве. Теперь нам становится ясным, что правительство и дальше собирается идти по тому же пути, по которому шло до сих пор, и мы должны объявить: доколе вы будете попустителями гражданского рабства, не будет умиротворения в стране». Однако силою событий обсуждение вопроса о равноправии было отодвинуто на второй план, так как Думе пришлось заняться, кроме аграрного и других общих вопросов, прениями по запросу о погромах, как составной части «еврейской политики» правительства. В мае был внесен запрос об участии Департамента полиции в погромах 1905 года, но не успел еще министр внутренних дел Столыпин ответить на этот запрос, как разразился новый кровавый погром: в Белостоке.

В этом центре еврейского рабочего движения, где в 1905 г. полиция и войско дважды исполняли функцию избиения евреев, был подготовлен новый антиеврейский заговор. Случайный террористический акт, убийство полицмейстера неизвестным лицом, дал повод заговорщикам осуществить свой замысел. 1 (14) июня, во время церковной процессии, откуда-то раздался провокаторский выстрел, и в толпе пущен был слух, что «анархисты-евреи стреляют в крестный ход». Тотчас разразился погром, в котором городской черни усердно помогали солдаты. От избиения евреев и грабежа их имущества перешли к резне. Зверски убивали мужчин и женщин, людей разрубали в куски, вбивали гвозди в голову; солдаты расстреливали бегущих евреев на улицах, стреляли в окна домов. Восемьдесят убитых и сотни раненых были жертвами реакционной ярости. На другой день Государственной Думе было доложено о белостокской резне, и тут же, после горячих речей Левина, Родичева и других депутатов, было решено предъявить правительству срочный запрос и поручить парламентской комиссии расследовать дело на месте. В Белосток немедленно выехали три депутата и по возвращении представили Думе отчет обо всех ужасах, виденных ими по свежим следам. Этот правдивый отчет неопровержимо установил, что белостокское злодейство было тщательно подготовлено как контрреволюционный акт и что беспощадно расстреливалось мирное еврейское население.

Под впечатлением новой резни дебатировался в Думе ответ правительства на запрос об октябрьских погромах 1905 года. На объяснения министра внутренних дел Столыпина возражал бывший кишиневский губернатор, либеральный депутат Урусов. Бывший бюрократ раскрыл скандальные тайны. Он рассказал о существовании тайной типографии при Департаменте полиции, где печатались «патриотические» прокламации, призывавшие к истреблению евреев; он цитировал слова заведовавшего делом жандармского офицера: «Погром можно устроить какой угодно: и на десять человек и на десять тысяч...» Свою речь Урусов кончил словами: «Опасность не исчезнет, пока на дела управления и на судьбы страны будут влиять люди, по воспитанию вахмистры и городовые, а по убеждениями погромщики». Дума приняла формулу перехода к очередным делам, резко осуждавшую политику правительства. Страстный характер носили прения в Думе по поводу доклада комиссии о последнем погроме в Белостоке. Правительство возмутило либеральную Думу своим лживым официальным сообщением, в котором евреи выставлялись виновниками погрома; всех поразила наглость высших военных властей, выразивших в особом приказе благодарность войскам белостокского гарнизона за славную службу во время погрома», т. е. за расстрел евреев. Речи еврейских депутатов Якубсона (ездившего в составе парламентской делегации в Белосток), Винавера и Левина дали исход накипевшему гневу. Думский Мирабо, Родичев, пригвоздил к позорному столбу официальных виновников бойни. Дума приняла формулу перехода, заклеймившую систему гнета и террора, которая создала «беспримерное в истории культурных стран положение»; резолюция требовала немедленного выхода министерства в отставку. Но царь решил дать отставку самой Думе. Через два дня (9/ 22 июля), когда депутаты явились к зданию Думы, оно оказалось запертым, а на дверях красовался царский манифест о роспуске Думы, которая «уклонилась в непринадлежащую ей область и занялась расследованием действий от нас поставленных властей». Следствием этого акта произвола было «Выборгское воззвание» всей парламентской оппозиции, призывавшее народ не платить податей и не давать солдат правительству, разогнавшему народных представителей. Под воззванием подписались также все еврейские депутаты, за что впоследствии поплатились тюремным заключением и лишением избирательных прав.

Революционный террор, затихший во время заседаний Думы, возобновился после ее разгона. Покушения на жизнь административных лиц (самым ужасным был взрыв бомбы на даче Столыпина, назначенного при роспуске Думы премьером), экспроприации, анархические рабочие стачки — стали обычными явлениями. На это правительство ответило чудовищными репрессиями: был учрежден военно-полевой суд, который в течение пяти месяцев (с сентября 1906 г.) подверг смертной казни свыше 1000 «политических преступников», в том числе и многих евреев. По отношению к евреям сверх того продолжалась и тактика провокации. Начальник охранной полиции в городе Седлеце, Тиханович, провоцировал погром (27-28 августа), жертвами которого были 30 убитых и 150 раненых евреев. Поводом послужили загадочные выстрелы, направленные на военный караул, после чего войска открыли беспорядочную стрельбу на улицах и бомбардировали еврейские дома.

Несмотря на официальный рапорт другого агента местной охранки, жандармского ротмистра, что для погрома евреи не дали никакого повода и что это была только подготовленная военно-полицейская экзекуция, виновник ее Тиханович не только не был наказан, но еще получил от варшавского генерал-губернатора благодарность «за энергию и распорядительность».

В то время как местные власти так просто расправлялись с «еврейской революцией», центральное правительство пыталось ослабить ее некоторым смягчением еврейского бесправия. Правительство Столыпина обещало «безотлагательно рассмотреть, какие ограничения, как вселяющие раздражение и явно отжившие, могут быть отменены немедленно и какие, касающиеся существа отношений еврейской народности к коренному населению, являются делом народной совести и должны быть переданы в законодательные учреждения» (циркуляр 24 августа 1906 г.). Но царь отказался утвердить это решение Совета Министров. Напрасно Столыпин убеждал Николая II в необходимости некоторых уступок в еврейском вопросе с целью «успокоить нереволюционную часть еврейства», напрасно указывал на неудобство создавшегося положения, при котором «общество и еврейство» будут вправе говорить: «Совет Министров единогласно высказался за отмену некоторых ограничений, но государь пожелал сохранить их». Царственный тупоумец, ведший Россию к гибели, не соглашался на уступки. Молва гласила, будто он ответил: «Пока я царствую, не бывать в России равноправию евреев». Николай II всецело находился тогда под влиянием так называемого «второго правительства» придворных реакционных сановников, которые опирались на «Союз русского народа». Этот союз, занимавшийся специально устройством еврейских погромов, был скоро признан в царской грамоте «опорою трона».

Осталась еще надежда на новую Думу, которая должна была собраться в феврале 1907 года. Выборная кампания везде велась под давлением администрации и ее черных «союзников», стращавших евреев погромами в случае успеха еврейских кандидатов. Состав второй Думы получился ненормальный: усилились два крайних фланга — правый и левый, реакционеров и социалистов, а конституционно-демократический центр ослабел. От евреев прошли в Думу только три депутата, люди малоизвестные, так как депутаты первой Думы, привлеченные к суду за «Выборгское воззвание», не могли выставить свои кандидатуры. Вся деятельность нового парламента протекала в бесплодной борьбе левого и правого его крыльев. Еврейским вопросом занимались только в «Комиссии о свободе совести». Правительство внесло законопроект об отмене всех вероисповедных ограничений, «кроме еврейских», а комиссия постановила исключить это изъятие для евреев и таким образом провести еврейское равноправие под флагом свободы совести. Но и тут надежда не оправдалась: вторая Дума скоро была распущена под предлогом раскрытого заговора ее социал-демократической фракции. Совершился государственный переворот 3 (16) июня 1907 года: прежний избирательный закон, дававший возможность представительства демократическим элементам и угнетенным нациям, был изменен так, чтобы в Государственной Думе было обеспечено консервативное большинство из дворян и духовенства. Началась эпоха новой реакции, направленной против всех завоеваний революции.

ГЛАВА III. ЕВРЕЙСКИЙ МИР В НАЧАЛЕ XX ВЕКА ДО МИРОВОЙ ВОЙНЫ

§ 45 Германия (1901-1914)

В то время как в России юдофобия усиливалась в борьбе ожесточившегося царизма с освободительным движением, в Германии замечалась убыль воинствующего антисемитизма. В последние два десятилетия XIX века западный антисемитизм пережил свою бурную юность, а в начале нового века вступил в полосу степенной зрелости. Уличный антисемитизм уже мало кого привлекал. Это обменялось не ослаблением юдофобских чувств в немецком обществе, а напротив — склонностью к более серьезному и целесообразному их проявлению. Антисемитизм ушел с шумной поверхности жизни в глубь ее и там продолжал свое разрушительное дело. В консервативных кругах общества он в такой «корректной» форме считался признаком хорошего тона. «В сущности, всякий порядочный человек есть антисемит», — говорил один из лидеров консервативной партии. Консерваторы простили антисемитизму грех его юности, игру в социализм, и сделали его орудием своей сословной политики: юнкерской, феодально-аграрной, капиталистической. По этому пути легальной борьбы с еврейством шли и реакционные правительства Германии, в особенности Пруссии. Министры не только фактически нарушали обеспеченное конституцией гражданское равноправие евреев, но даже не стеснялись, в ответах на запросы оппозиции, заявлять с трибуны рейхстага, что так и должно быть, ибо если государство признало формальное равноправие евреев, то христианское общество еще не признало их гражданской равноценности.

В заседании прусской палаты депутатов (февраль 1901 г.) министру юстиции Шенштедту был предъявлен запрос: почему он не назначает евреев-юристов на судейские должности и даже не утверждает в должности нотариусов достойнейших кандидатов из их среды? Министр ответил: «Я не отрицаю превосходных качеств еврейских нотариусов, их честности, добросовестности, сознания долга, но я не могу не принимать в соображение тот факт, что значительная часть христианского населения относится к евреям с недоверием, между тем как именно должность нотариуса, к которому обращаются по самым интимным делам, требует особенного доверия. То же приходится сказать о назначении евреев судьями». Прусская палата депутатов, состоявшая в большинстве из представителей привилегированных сословии, косвенно одобрила ответ министра в принятой ею резолюции: «На будущее время министерство при утверждении нотариусов будет руководиться, как и до сих пор, соображениями об интересах всего населения». Еврейские общины Берлина, Франкфурта, Кенигсберга и других прусских городов обратились к имперскому канцлеру, прусскому министру-президенту Бюлову с протестом по поводу антиконституционного заявления министра юстиции, но тот даже не удостоил их ответом.

В том же году евреи Великого герцогства Гессен-Дармштадт подали в ландтаг петицию, в которой жаловались, что еврейские кандидаты на должности судей и прокуроров постоянно устраняются, а назначается лишь тот из кандидатов, который соглашается принять крещение. Как в старое, доконституцинное время, — писали петиционеры, — господствует порядок, при котором измена религии поощряется, а верность ей карается. В ответ на эту жалобу гессенский министр юстиции Дитмар повторил объяснение своего прусского коллеги: принципиально он верен конституции, но в каждом отдельном случае он должен считаться с настроением населения, которое, например в деревнях, может быть недовольно назначением еврея на должность судьи. То же делалось и в Саксонии, Мекленбурге, Брауншвейге, Вюртемберге. Исключение составляла Бавария, где евреи чаще назначались на должности городских судей, прокуроров и нотариусов.

Во всех государствах Германии евреев в армии не допускали на офицерские должности. Это принималось евреями как выражение недоверия к их патриотизму и особенно огорчало тех, которые были не совсем свободны от прусского культа армии. Обидно было солдату, дослужившемуся до офицерского чина, продолжать службу в нижнем чине и выйти таковым в запас армии. На неоднократные запросы оппозиции в прусском ландтаге и других парламентах Германии военные министры давали обычный ответ: они не могут влиять на офицерские корпорации, которые не выбирают евреев своими членами, не признают их товарищами. Это было естественно: прусское юнкерство не могло брататься с людьми, предки которых не прославились подвигами кулачного рыцарства. Но евреев вытесняли также из той области, где они, потомки древнейших рыцарей духа, были бы более всего на месте: выдающихся ученых перестали назначать на должности ординарных профессоров в высших учебных заведениях; многим давали титул профессора, но к кафедре не допускали. Тут была вина не только министров просвещения, но и факультетских советов, избегавших ставить еврейские кандидатуры, так как антисемитизм был распространен и среди профессоров. В гимназиях и реальных училищах, содержимых на счет муниципалитета, евреи занимали должности учителей, но в низшие народные школы им всячески преграждали доступ. Уже принятым учителям и учительницам из евреев поручали здесь обыкновенно преподавать математику и естественные науки, но не немецкий язык и историю, столь важные для патриотического воспитания молодежи.

Эта дружная работа правительственного и общественного антисемитизма снова заставила немецких евреев призадуматься. Основанные раньше «Союз борьбы с антисемитизмом» и «Центральный союз германских граждан иудейского исповедания» успеха не имели. Призывы христианских вождей первого и апологии или судебные жалобы второго не достигали цели. Было ясно, что нужна более активная самопомощь, не рассчитанная на пробуждение добрых чувств в людях, одержимых злыми инстинктами. К такой самопомощи звал евреев Мартин Филиппсон, историк и вождь берлинской общины, сын известного публициста Людвига Филиппсона. Он предложил созвать съезд (Judentag) для создания постоянного политического органа, который должен завоевать для евреев фактическое равноправие, как раньше было завоевано равноправие бумажное. В своем воззвании к еврейскому обществу (1901) Филиппсон говорил тоном самообличения ассимилятора: «Мы старались избегать всего, что выставляло нас перед светом в качестве евреев. Мы заботились лишь о том, чтобы не бросаться в глаза, не напоминать никому о нашем самостоятельном существовании. Чего мы добились, всякий знает. Именно на трусов, прятавшихся за кустами, грубый антисемитизм излил всю чашу ненависти, презрения и дикости». Еврейство в Германии должно создать свою политическую организацию, с целью бороться против умаления своих гражданских прав всеми законными путями: через имперское правительство, рейхстаг, правительства и ландтаги отдельных государств; при парламентских выборах евреи не должны избирать кандидатов партий, не защищающих равноправия. Проект Филиппсона испугал многих «рабов в свободе»: ассимилированные евреи боялись, что их обвинят в политическом сепаратизме и что они лишатся симпатий умеренных либералов, которые являлись только умеренными антисемитами. Идея политического объединения встретила сочувствие лишь в тех кругах общества, которые колебались между ассимиляцией и сионизмом. Эти нерешительные люди учредили новый «Союз немецких евреев» (Verband der deutschen Juden). На съезде союза в Берлине (октябрь 1905 г.) говорилось много покаянных слов об отречении еврейской интеллигенции от своего народа; даже руководитель «Центрального союза немецких граждан иудейского исповедания», адвокат Евгений Фукс, говорил, что «эмансипация породила ассимиляторство в худшем смысле слова: растворение без остатка в окружающем мире». Но из этого признания не был сделан настоящий вывод: что существует еврейский народ, долженствующий вести свою народную политику. Умеренные ассимиляторы приняли резолюцию о солидарности в деле защиты еврейского равноправия в Германии в тот самый год русской революции, когда «Союз для достижения полноправия еврейского народа в России» выставил лозунг борьбы за «гражданские, политические и национальные права» (выше, § 42). Эта неопределенность программы германского «Фербанда» обрекала его на бессилие и вскоре привела к тому, что стерлась граница между ним и «Централферейном», который продолжал свою борьбу с антисемитизмом от имени немцев иудейского исповедания.

На свое экономическое положение германские евреи не могли жаловаться. Преобладающий у них торгово-промышленный класс был весьма зажиточен. По профессиональной статистике 1907 года число самостоятельных хозяев составляло у евреев большую половину, а служащих и рабочих меньшую, между тем как у христиан самостоятельных была только одна четверть. В крупных центрах (Берлин, Франкфурт, Бреславль и др.) плательщиков подоходного налога по высшим ставкам было среди евреев процентуально гораздо больше, чем среди христиан. Люди свободных профессий: медики, инженеры, адвокаты — хорошо зарабатывали, если им удавалось достигнуть популярности, и тогда не имели повода жалеть, что их не пускают на государственную службу; их могло огорчать только то, что они не попадали в ряды чтимой в Германии бюрократии и щеголять титулом «тайных советников», которым наивно гордились даже прославленные в науке профессора. Однако большинство лиц свободных профессий, которые вследствие сильной конкуренции оставались без занятий, рвалось на государственную службу. Часто нужда и желание сделать карьеру толкали этих людей на путь крещения. Национальное марранство оставалось естественным орудием самосохранения в этой среде, как мимикрия у животных[31].

Против этого порока поднял свой голос немецкий писатель, которому сионизм внушил мысль, что могут быть интеллигентные евреи и без немецкой национальной маски. Известный экономист В. Зомбарт наделал в то время много шуму своей книгой «Евреи и хозяйственная жизнь» (1910), где он ярко изобразил историческую роль евреев в развитии европейского капитализма начиная с XVII века. Это исследование с коррективами, внесенными в него научной критикой, могло бы иметь важное социальное значение, если бы автор во второй части своей книги не сделал плачевной попытки объяснить экономическую роль евреев не социальным их положением в диаспоре, а какими-то расовыми и психическими особенностями еврейской нации. Но если тут Зомбарт сделал методологическую ошибку, то в оценке современного положения евреев в Германии он оказался проницательнее многих еврейских политиков. В ряде публичных лекций, прочитанных им в разных городах и напечатанных потом в книге «Будущность евреев» («Die Zukunft der Juden», 1912), Зомбарт развивает следующие мысли: если все старания евреев слиться с окружающими народами привели к обратному результату, выразившемуся в антисемитизме, то еврею остается испытанный исторический путь — оставаться самим собою, быть верным своей нации; Агасфер, ищущий смерти и не находящий ее, должен решиться жить как вечный еврей. Еврейство должно «употреблять всю силу своей воли, чтобы наперекор всему миру сохраниться как самостоятельный народный организм, как «Judenvolk». «Ведь еврейский народ, — говорит Зомбарт, — представляет собою один из ценнейших видов человеческого рода. Большой пробел образовался бы в человечестве с исчезновением этого вида. Со времен пророков еврейский народ внес высокую этическую ноту в хор человечества и делает это поныне через лучших своих сынов». Зомбарт приветствует заметное на Востоке национальное возрождение еврейства и осуждает немецких евреев, которые все силы души напрягают, чтобы проникнуть в немецкое общество, считая для себя честью сделаться чиновниками или офицерами. Как ни обидно поведение прусской бюрократии или юнкерства, не желающих иметь евреев в своей среде, но еще обиднее для достоинства еврея его домогательства пробраться в эту среду. «Пусть военная каста пополняется из потомков военных людей». Новейший антисемитизм есть продукт трений между евреями и окружающей средой, участившихся после взаимного сближения, — следовательно, меньше будет трений, если евреи не будут врываться в христианское общество. Парадоксом звучали эти слова в ушах ассимилянтов. Они обвиняли Зомбарта в пособничестве антисемитизму, как раньше трусливо обвиняли в этом сионистов. Большие либеральные газеты, избегавшие говорить о еврейском вопросе, чтобы не напомнить миру о еврейском происхождении их издателей или редакторов, больше всего ругали Зомбарта, который отозвался о такой тактике с заслуженным презрением.

«Союз немецких евреев», ежегодно публиковавший резолюции протеста против лишения евреев чести быть офицерами прусской армии, не подумал о том печальном явлении, что 600 000 германских евреев не имели своих народных представителей ни в имперском рейхстаге, ни в ландтагах отдельных государств Германского союза. Те немногие депутаты-евреи, которые попадали в парламент в качестве членов немецких либеральных или социалистических партий, были связаны догмою отрицания еврейской нации и уже по своему мандату не могли считать себя ее представителями. Во время прений по еврейскому вопросу они очень редко выступали, предпочитая более авторитетные выступления лидеров своих партий, но национал-либералы молчали, а среди прогрессистов или свободомыслящих уже не было таких горячих защитников равноправия, как прежде Риккерт и Рихтер. Социал-демократический депутат рейхстага (в сессии 1902-1906 гг.), Эдуард Бернштейн, был в то время еще далек от интересов еврейства, но нечто от библейского этического социализма было в его учении «ревизионизма», в стремлении заменить в марксизме абсолютный принцип классовой борьбы идеей «сотрудничества классов» и водворить таким образом социальный мир.

В еврейских общинах Германии все еще стояли друг против друга либералы и ортодоксы, окаменелые памятники былых реформационных битв. В конце XIX века радикалы реформы в Берлине подняли агитацию с целью ввести воскресное богослужение в синагогах для тех, которые по своей профессии не могут отдыхать и посещать синагогу по субботам. Против этого восстали не только ортодоксы, но и умеренные либералы. Возгорелась страстная полемика между сторонниками и противниками «второй субботы». Петиция радикалов была отклонена раввинами и большинством членов «собрания представителей» берлинской общины (1898). Через десять лет была сделана новая попытка оживить религиозный либерализм. Созданное в 1908 г. «Объединение либерального еврейства» («Vereinigung fur das liberale Judentum in Deutschland») поручило комиссии из раввинов и ученых мирян составить перечень основных принципов иудаизма (Richtlinien), совместимых с современным миросозерцанием. Проект установил три обязательные догмы: единый чисто духовный Бог справедливости и любви, богоподобие человека в смысле стремления к духовному совершенству, единое человечество, как совокупность детей Божиих, и приближение его к мессианскому идеалу мира и справедливости на земле. Из практических законов иудаизма проект оставлял в силе обряды обрезания, субботы и праздников и смешанное богослужение на еврейском и немецком языках. Однако и этот проект сокращенного иудаизма не был одобрен на конференции объединения в Познани в 1912 году: опасались усиления религиозного раскола.

Более воинственною оказалась та «ортодоксия разрыва» (Trennungs-Orthodoxie), которая в общинах давно стремилась отделиться от «совета нечестивых» реформистов. В том же 1912 г., когда либералы отказались от новой реформы во избежание раздоров, непримиримые ортодоксы Германии, Австрии и России созвали в Катовице съезд раввинов и мирян, на котором была учреждена всемирная организация «Агудас Исроел» («Союз Израиля») для объединения всех «верных закону» и «устройства жизни в духе Торы». Под Торою тут подразумевался весь исторический балласт, от казуистики Талмуда до конституции «Шулхан-аруха». Наступившая скоро война помешала «Агуде» широко развернуть свою деятельность, но после войны эта «воинствующая синагога», имевшая свои центры во Франкфурте и Варшаве, Вене и Иерусалиме, повела систематическую борьбу уже не против ослабевших либералов, а против нового национального движения, в особенности сионизма, поскольку оно не шло под знаменем ортодоксальной Торы.

Влияние национального движения сказалось в том, что даже среди немецких ассимилянтов пустила корни еретическая для них раньше идея солидарности евреев всех стран. Близость Германии к гнездам еврейского горя побудила берлинцев создать организацию с целью оказания помощи евреям Восточной Европы и Ближнего Востока, в особенности Палестины. В 1901 г. был учрежден в Берлине «Союз помощи немецких евреев» («Hilfsverein der deutschen Juden»), главным деятелем которого стал энергичный боец против антисемитизма, публицист Пауль Натан. С первых же шагов союз столкнулся с такими катастрофами, как кишиневский погром 1903 г. и всероссийские погромы 1905 г., и в борьбе с последствиями этих несчастий обнаружил чрезвычайную энергию: через союз прошли миллионные суммы, собранные в Германии и других странах в пользу разгромленных. Натан ездил в Петербург для объяснений с министрами Витте и Столыпиным, но ничего не мог сделать для смягченна юдофобского курса. С тех пор «Союз помощи» сосредоточил свою деятельность на помощи эмигрантам из России и на учреждении еврейских школ на Ближнем Востоке, особенно в Палестине. Здесь берлинские культуртрегеры соперничали с парижскими: они стремились онемечить еврейскую школу, как парижский «Альянс» стремился ее офранцузить. К этому берлинский союз был вынужден в силу взятых им на себя перед германским правительством обязательств в деле распространения немецкой культуры в Азии, где Германия тогда стремилась усилить свое влияние постройкою Багдадской железной дороги. В 1912 г. Hilfsverein приступил к устройству «техникума» в Палестине для поощрения промышленности растущего там еврейского центра, но тут вышло столкновение между руководителями союза и сионистами из-за языка преподавания (дальше, § 53).

Политическое положение евреев в самой Германии оставалось неизменным до конца эпохи. Еще за два месяца до вспышки миро-

вой войны в рейхстаге и в прусском ландтаге шли обычные прения по запросам о нарушении еврейского равноправия. В ландтаге вождь радикальных социал-демократов Карл Либкнехт отметил антисемитскую политику министерства народного просвещения, которое не назначало на вакантные кафедры профессоров из выдающихся по своим научным заслугам еврейских доцентов. В рейхстаге всплыла опять старая тема о недопущении евреев в офицерство. На этот раз военный министр ответил, что такое отношение к евреям действительно противно конституции и что на будущее время отличившиеся евреи будут по возможности зачисляться в офицеры резерва. Это было сказано в начале мая 1914 г., а через три месяца десятки тысяч еврейских солдат двигались в рядах германской армии к русской и французской границам, чтобы приобщиться к morituri мировой войны...

§ 46 Австро-Венгрия (1901-1914)

В раздираемой национальными распрями империи Габсбургов двухмиллионное еврейское население[32] находилось и в начале XX века пока в положении непризнанной нации, которую тянули в свои ряды борющиеся стороны и награждали толчками «друзья» и враги. В немецкой Австрии, особенно в Вене, пангерманский антисемитизм пожинал плоды многолетнего труда. Под маскою «христианского социализма» он хозяйничал в городском управлении столицы, при бургомистре Люэгере, и задавал тон в нижнеавстрийском ландтаге. В Галиции царил антисемитизм польский, давивший евреев в области экономической и стремившийся обезличить их в политической. Пользуясь еврейскими голосами на выборах в рейхстаг и сейм в ущерб русинам, польский режим в Галиции сеял рознь между обеими угнетенными им нациями. В Богемии евреи, памятуя эксцессы 1897 года, осторожно лавировали между чехами и немцами и официально причисляли себя к чешской национальности в тех округах, где она составляла большинство населения. Система «причисления» к чужой нации вызывалась по-прежнему тем, что австрийский закон не признавал евреев особой национальностью и ее разговорный язык — идиш галицко-буковинских масс — обиходным народным языком. Этим пользовались поляки, включая сотни тысяч еврейских избирателей в состав своей национальной курии и приобретая таким образом перевес над русинами; то же делали немцы и чехи в своей взаимной борьбе. Русинские политические деятели и честный чешский политик Томас Масарик, вождь партии «реалистов», поощряли стремление лучших евреев к прокламированию своей собственной национальности и созданию своей избирательной курии, но этому стремлению мешало многое: австрийский закон, угрозы господствующих территориальных наций и внутренняя язва — противодействие со стороны ассимиляторов, отрекавшихся от еврейской национальности.

Положение должно было измениться с того момента, как в Австрии повеяло новым духом и назрела парламентская реформа, тесно связанная с национальными вопросами. В октябре 1905 г. австрийское правительство, напуганное русской революцией, уступило демократическому движению и обещало ввести всеобщее избирательное право вместо прежней сословно-цензовой системы. 1906 год прошел в приготовлениях к этой реформе. Обсуждавшийся в рейхсрате проект признавал в Австрии восемь наций по признаку языка (немцы, чехи, поляки, русины, словаки, сербохорваты, итальянцы, румыны) и распределял между их представителями места в имперском парламенте путем сочетания всеобщего избирательного права с сложной системой национальных курий. Только евреи, занимавшие по своей численности пятое место среди народностей Австрии, не могли иметь своих собственных депутатов в рейхсрате. Тут наконец почувствовалось национальное бесправие еврейства. Сионисты, автономисты из Еврейской народной партии (Натан Бирнбаум) и еврейские социалисты-сепаратисты, выделившиеся из польской социалистической партии, агитировали за признание евреев особой национальностью и обеспечение ей представительства в парламенте. Около 250 петиций с такими требованиями было послано правительству и депутатам рейхсрата во время обсуждения законопроекта. Русинская фракция в рейхсрате поддерживала эти требования евреев, желая ослабить польское засилье в Галиции, но все другие фракции, в особенности польская, противились этому. Поляки решительно заявили, что не допустят «третьей нации» в Галиции наряду с собою и русинами. Они нашли поддержку в раболепных «поляках Моисеева закона», ассимилированной части еврейской интеллигенции и крупной буржуазии; ассимиляторы запугивали темную хасидскую массу местью со стороны поляков и склонили ее к протесту против выделения евреев в особую национальную группу. Ввиду такого раскола в самом еврействе, поколебавшееся было правительство решило оставить законопроект без изменения. Были только внесены некоторые поправки в план распределения избирательных округов в Галиции и Буковине, что давало евреям возможность в особенно густонаселенных ими местах проводить своих кандидатов в рейхсрат исключительно своими голосами или при помощи русинов.

Новый закон был опубликован 26 января 1907 т., и вскоре началась бурная избирательная кампания. Страсти особенно разгорелись в Галиции и Буковине. Поляки требовали, чтобы еврейские избиратели голосовали за польских кандидатов и обещали поддержку только тем еврейским кандидатам, которые обяжутся по избрании войти в состав польской парламентской фракции в рейхсрате («коло») и подчиняться ее дисциплине. Ассимиляторы и несознательные массы пошли на эти унизительные условия, но еврейские националисты выставляли везде своих кандидатов под лозунгом борьбы за еврейские национальные права. Они могли смело рассчитывать на успех в 6-7 округах, но польские власти производили такое давление на выборы и местами так грубо фальсифицировали их, что избранными оказались только четыре кандидата еврейской национальной партии (от Галиции сионисты Адольф Штанд, Габель и Малер, от Буковины — д-р Штраухер). Кроме того, прошли в рейхсрат десять ассимиляторов, ставленников немецких и польских партий (Камилл Куранда и Офнер от Вены, Натан Левинштейн и другие от разных округов Галиции). Общие выборы дали успех двум крайним флангам: христианским социалистам и социал-демократам; получился «черно-красный» парламент, без сильного либерально-демократического центра. Президентом рейхсрата был избран лидер христианско-социальной партии, друг Люэгера, Вейскирхнер (июнь 1907 г.). Польское «коло» заставило своих еврейских членов в рейхсрате подать голос за этого антисемита. Ассимиляторы этим не смутились: ведь они и на общих выборах голосовали за явных антисемитов из польского шляхетства. Они сами не считали себя представителями еврейства и, как ставленники христианских партий, должны были действовать по их указке.

Действительные избранники еврейства, четыре депутата непризнанной нации, не примкнули ни к одной из парламентских фракций, а составили свою особую национальную фракцию в рейхсрате: «Еврейский клуб». В своем воззвании «Еврейский клуб» обещал добиваться признания еврейской национальности в Австрии, ее равноправности и равноценности, в согласии с программой Еврейской народной партии, а в общих вопросах держаться строго демократической и прогрессивной политики. Это обещание еврейские депутаты ревностно исполняли. Они часто выступали с речами по общегосударственным вопросам, вносили запросы по поводу всякого нарушения прав евреев и унижения их национального достоинства, а на выпады «христианских социалистов» давали смелые ответы, к каким не привыкли в австрийском парламенте. При всей численной слабости еврейской парламентской фракции правительству приходилось считаться с нею, так как она при голосовании могла давать перевес той или другой половине парламента (в рейсхрате все немецкие фракции вместе с итальянскою имели 257 депутатов, а все славянские — 255).

Иная картина наблюдалась в галицийском сейме, где хозяйничали поляки, сильные благодаря сохранившемуся здесь сословноцензовому избирательному праву. Ведя отчаянную борьбу с равными по численности русинами в Восточной Галиции (здесь числилось приблизительно по три миллиона в каждой национальности), поляки получали перевес в сейме часто при помощи покорных им еврейских депутатов. Эти «домашние слуги» поляков (Hausjuden) доходили в своем раболепии до крайностей. Они работали дружно вместе с клерикально-шляхетской «Всепольской партией» и новой шовинистической партией «Народовых демократов», которая стала оплотом антисемитизма как в Галиции, так и в русской Польше. В начале 1908 г. «Всепольская партия» выпустила воззвание, в котором один пункт гласил: «Проникнутые глубоким убеждением, что истинный прогресс достигается только мирным сотрудничеством всех классов населения, в громадном большинстве своем принадлежащего к католической церкви, мы признаем, что вся публичная жизнь населения должна быть направляема в духе христианской морали». Под этим воззванием подписались, рядом с рыцарями панполонизма и клерикализма, еврейские общественные деятели и депутаты сейма (Левинштейн, Гольд, Колишер и др.), которые не могли не знать, как «христианская мораль» польских панов и ксендзов отражается на судьбе бедствующих, униженных еврейских масс Галиции. Довольные такими покорными слугами своей политики, поляки с тем большей яростью накидывались на тех евреев, которые осмеливались проводить свою национальную политику. Во Львове и Кракове народовые демократы так же громко кричали о недопустимости «третьей нации» в Галиции, как в Варшаве, — о том, что они не потерпят «второй нации (еврейской) над Вислой». Фанатики полонизма не могли представить себе польскую государственность без ополячения инородцев. Так как русинские крестьянские массы не поддавались ополячению и порою резко реагировали на гнет сеймовой шляхты (убийство галицийского наместника графа Потоцкого в 1908 г.), то весь ассимиляторский аппетит поляков обрушился на евреев. Даже польские социалисты, чуждые антисемитизма, не допускали мысли о признании еврейской национальности. Еврейские социалисты, требовавшие такого признания, должны были выйти из состава польской социалистической партии с клеймом раскольников, «сепаратистов». Лидер польско-галицийских социалистов, депутат рейхсрата Дашинский, не признавал ни еврейской нации и ее языка, ни ее права на культурную автономию.

А между тем еврейское национальное движение все росло. Студенты в австрийских университетах записывались при регистрации «евреями» по языку и национальности, вопреки нелепому австрийскому закону, спорившему с историей. Их преследовали, исключали из университетов, требуя, чтобы они приписались к какой-либо законом признанной нации, но «бунтовщики» не уступали. Большая демонстрация была устроена во время народной переписи, в декабре 1910 года. Несмотря на предупреждение правительства, что граждане обязаны обозначать в переписных листах только один из признанных «обиходных языков» (Umgangssprachen), среди евреев раздался клич об отказе от официальной лжи. Сионисты, народники и социалисты в публичных собраниях призывали всех заносить в рубрику языка в переписных листах слово «еврейский». Во многих городах Галиции и Буковины еврейские комитеты по переписи облегчали населению процедуру заполнения листов. Успех был значительный: в Черновицах три четверти еврейского населения, а в ополяченном Кракове одна четверть обозначили своим обиходным языком еврейский. Во всей Галиции с Буковиной около половины еврейского населения прокламировали свой народный язык с демонстративною целью, зная, что австрийские власти не примут этого во внимание, а суд может еще покарать за такую вольность. Многие действительно были оштрафованы; иные не устояли и заменяли на листках еврейский язык польским. Так составлялась национальная статистика в «государстве национальностей».

В 1909 г. ландтаг в Буковине обсуждал проект нового избирательного закона для этой области, где стотысячное еврейское население занимало видное место рядом с признанными четырьмя нациями: немцами, румынами, русинами и поляками. При обсуждении вопроса о национальных куриях ландтаг высказался за предоставление евреям отдельной курии. Австрийское правительство, запутавшееся в бесконечных национальных распрях, может быть, одобрило бы это решение для маленькой окраины государства, если бы евреи единодушно его отстаивали; но тут вмешались в дело влиятельные ассимиляторы. Два депутата рейхсрата, Ку ранда из фракции немецких прогрессистов и Левинштейн из польского коло, просили министра-президента Бинерта, чтобы правительство не утвердило решения ландтага, которое «стесняет свободу еврея в выборе национальности». Эти два депутата недаром отстаивали ту свободу торговли национальностью, благодаря которой они сами попали в рейхсрат — один как немец, а другой как поляк. Представители Еврейской национальной партии ходатайствовали об утверждении буковинского решения, но им пришлось выслушать от министра возражение, что раз часть евреев не признает своей национальности, то и правительство не может признать ее, тем более что жаргон не причислен официально к обиходным языкам. И решение ландтага осталось без последствий. Однако в следующем году австрийское правительство допустило создание еврейской избирательной курии в аннексированной тогда турецкой провинции Боснии. Представительство в боснийском ландтаге определялось по религиозному признаку: католики, православные, мусульмане и евреи могли выбирать своих депутатов пропорционально своей численности, и 12 000 боснийских евреев имело право на два места в ландтаге (одно из них — для раввина). Тут выручил конфессиональный принцип: как религиозную группу евреев признавали, как национальность отвергали.

Борьба националистов и ассимиляторов внутри еврейства привела к катастрофе во время парламентских выборов 1911 года. В галидийском городе Дрогобыче соперничали на выборах в рейхсрат два кандидата: сионист и упомянутый ставленник поляков Левинштейн. Последний одержал победу при помощи той грубой фальсификации выборов, в которой польские власти в Галиции были виртуозами: избирателей-сионистов отгоняли от урн или браковали по ничтожным поводам поданные ими бюллетени, а за Левинштейна принимались даже фиктивные бюллетени. Возмущенные этим, еврейские националисты бурно выражали свой протест. Группа протестантов, преимущественно рабочие, разрушила бюро Левинштейна, где орудовали агенты-подделыватели, и двинулись к зданию, где подавались избирательные листки, чтобы там обнаружить подлог. Но по дороге она была остановлена полицией и войском, которое по приказу начальника-поляка стреляло в толпу. 20 человек было убито и еще больше ранено (19 июня 1911 г.). Весть об этом злодействе потрясла еврейский мир: в борьбе за национальность пролилась братская кровь. Эти фальсифицированные выборы принесли поражение еврейской национальной партии. Польские депутаты вынуждены были сдерживать свою юдофобию в рейхсрате, чтобы не испортить своих отношений к еврейским сочленам в «коло»; та же сдержанность соблюдалась и в галицийском сейме — но в хозяйственной жизни польская администрация в Галиции проводила прежнюю тактику вытеснения евреев из различных профессий.

Экономический национализм поляков был еще хуже политического. Он был главною причиною той галицко-еврейской нищеты, которая вошла в пословицу. Весь край был покрыт сетью потребительных сельских обществ, устроенных польскими патриотами главным образом для того, чтобы отнять грошовый заработок у мелкого торговца-еврея. Монополизация соляных копей и винного промысла в Галиции отняла хлеб у многих тысяч еврейских семейств, кормившихся от этих промыслов. Получив в свое ведение винную торговлю (1911), галицийские власти выдавали концессии на содержание шинков в первую очередь полякам и отказывали многим еврейским семьям, которые издавна были вовлечены в шинкарскую профессию старым панским режимом. Из 15 тысяч еврейских шинкарей прежнего времени свыше 8000 кормильцев семей были устранены от этого занятия, и около 40 000 человек осталось без хлеба. Две тысячи таких бедняков прибыли в Вену и устроили там уличную демонстрацию протеста. Министры обещали помочь, но не исполнили обещания. Еврейские общественные организации в Вене — Israelitische Allianz, фонд барона Гирша и другие — продолжали свою деятельность по учреждению общеобразовательных и ремесленных школ, товариществ мелкого кредита и бюро помощи эмигрантам, но все это не устраняло нужды, коренившейся в экономической отсталости края и в австро-польском режиме.

Спокойнее с внешней стороны жилось в это время евреям в другой густонаселенной ими части империи, в Венгрии (число евреев в Галиции и Венгрии в ту эпоху было почти одинаково: приблизительно по 900 000 в каждой). В Будапеште были так заняты борьбою за независимость от Вены и внутреннею борьбою с сепаратизмом славянского населения, что некогда было заниматься старым еврейским вопросом. В политических партиях, проникнутых идеей единого мадьярского государства, утвердилось мнение, что евреи наиболее поддаются мадьяризации и, следовательно, более благонадежны в политическом отношении, чем славяне или румыны. И действительно, венгерские евреи, запуганные взрывом дикого антисемитизма 80-х годов прошлого века, не предъявляли правительству никаких национальных требований. Они держались строго в пределах «религиозной группы», демонстрируя это внутренними религиозными раздорами. По-прежнему еврейское население распадалось на общины ортодоксов и «неологов» с отдельными синагогами и культурными учреждениями для каждой. И друзья и враги упрекали венгерских евреев в том, что они образуют как бы две различные конфессиональные группы. Ортодоксы были особенно непримиримы в своей приверженности к устарелым обрядам и обычаям. Они имели значительный перевес над своими противниками. В 1906 г. большая половина крупных общин и три четверти мелких состояли из ортодоксов. Древнее благочестие ютилось преимущественно в глухих местечках, как в России и Польше. У ортодоксов национальная идея тонула в религиозной, а у неологов ее вытесняла ассимиляция. Поэтому некому было здесь вести борьбу за государственное признание еврейской национальности. Обе партии добивались только конфессиональной автономии общин в различных формах.

Венгерское правительство требовало, чтобы съезд выборных от всех еврейских общин выработал проект устройства и самоуправления их, но враждующие партии не могли сойтись. Неологи готовы были идти на соглашение, но ортодоксы не желали восседать в совете нечестивых. В начале 1912 года удалось наконец созвать в Будапеште конгресс представителей обеих партий. На конгрессе раздавались пламенные призывы к единению, к созданию центральной организации общин или одной «канцелярии» вместо двух — реформистской и ортодоксальной. Была принята резолюция о «единстве и неделимости еврейства» в пределах автономных общин. Однако благие намерения не осуществились. На конгрессе были представлены из двух тысяч общин только 243, и в том числе только 26 ортодоксальных. При таком составе конгресса ортодоксы не могли считать себя связанными его решением. Религиозный дуализм в общинном строе венгерского еврейства остался столь же прочным, как дуализм политический в общем строе двуединой империи.

В ассимилированных еврейских кругах Венгрии особенно поражал какой-то утрированный мадьярский патриотизм запуганных людей. Над этими людьми давила всей своей тяжестью ультранациональная Партия независимости, некогда давшая евреям эмансипацию под условием их полной мадьяризации. Еврейские депутаты венгерского парламента пропускались сквозь фильтр этой шовинистической партии. 10-15 таких смиренных мадьяров Моисеева закона сидели в парламенте и голосовали по указке «начальственной» фракции. Требование национальных прав для евреев казалось бы им страшным революционным актом, нарушением старого «торгового договора»: ассимиляция за эмансипацию. Материально обеспеченные венгерские евреи, особенно в столице Будапеште, где еврейская община из 170 000 душ превосходила численностью общины венскую и берлинскую, боялись за свое благополучие в случае новой вспышки антисемитизма. Только постепенно распространившийся сионизм вносил новые понятия в некоторые круги еврейского общества. Но не успело еще еврейское национальное движение развернуться, как грянула мировая война, нанесшая удар всей австро-венгерской монархии и раздробившая еврейский центр в Венгрии.

§ 47 Россия в годы контрреволюции (1907-1914)

В предыдущей главе были уже описаны события бурного времени революции и погромов в России в начале XX века. Государственным переворотом 1907 года (выше, § 44) был нанесен решительный удар освободительному движению. Благодаря изменению избирательного закона, конституция стала слугою самодержавия. Государственная Дума была обеспечена таким правым большинством, которое могло служить верною опорою реакционного правительства. Власть в стране получили те черные сотни, которые в 1905 г. противопоставили революции еврейские погромы. Крайние монархические группы, объединившиеся в «Союз русского народа», открыто выступали с лозунгом отмены конституции. Глава союза, доктор Дубровин, послал поздравление Николаю II по случаю июньского переворота и получил от царя ответ, что отныне «Союз русского народа» будет надежною опорою престола. Пошла полоса контрреволюции. Ежедневно столбцы газет пестрели известиями об арестах политически подозрительных лиц и о казнях революционеров. «Столыпинский галстук» (веревка повешенного по приговору военно-полевых судов) стала эмблемою государственной власти. Зрелище ежедневных казней, длившееся около двух лет (до 1909 г.), исторгло из груди великого старца Льва Толстого отчаянный крик: «Не могу молчать!» Между тем как провинившиеся в революционных увлечениях юноши и девушки, среди которых было немало евреев, уводились на казнь, преступники из черной сотни, участники патриотических погромов 1905-1906 гг., оставались ненаказанными. Большая часть их вовсе не была предана суду местными властями, которые старались скрыть следы своего собственного участия в организации погромов; но и те, которые попадали на скамью подсудимых и осуждались за убийство и грабеж, освобождались от наказания предписаниями из Петербурга. В таких случаях местный отдел «Союза русского народа» посылал прошение на имя царя, через министра юстиции Щегловитова, о помиловании этих участников «патриотических манифестаций», и почти всегда такая амнистия давалась — может быть, в силу тайного договора, заключенного между царским правительством и погромщиками в 1905 г. Зато еврейских участников самообороны против погромов не щадили. В Одессе военно-окружной суд приговорил к продолжительным каторжным работам группу молодых евреев за участие в отряде самообороны в дни октябрьских погромов, или — как превратно формулировал суд — «за участие в сообществе, поставившем себе целью ниспровержение существующего строя путем вооружения еврейского пролетариата для нападения на полицию и войска».

При таких обстоятельствах происходили осенью 1907 г. выборы в третью Государственную Думу. Новый избирательный закон преградил доступ туда наиболее прогрессивным и демократическим элементам, а правительство путем полицейского террора устраняло от выборов многих оппозиционных кандидатов. Вследствие этого многие еврейские кандидаты не прошли. В Думу попали только два депутата-еврея от Ковенской и Курляндской губерний (Н. Фридман и Л. Нисселович), ранее неизвестные в рядах общественных деятелей. В новом парламенте образовалось правое большинство путем сближения консервативного центра в лице партии октябристов с правым крылом реакционеров и «союзников». В еврейском вопросе это правое большинство действовало дружно против малочисленной оппозиции, состоявшей из фракций кадетов (конституционных демократов), трудовиков и горсти социалистов. Свое отношение к еврейскому вопросу реакционная Дума обнаружила в первые же сессии, при обсуждении законопроекта о неприкосновенности личности. По требованию оппозиции свобода передвижения была признана одним из условий неприкосновенности личности, но большинству удалось включить в законопроект такую оговорку: «Никто не может быть ограничен в праве избрания места пребывания и передвижения, за исключением случаев, указанных в законе, и евреев, прибывших в места вне «черты оседлости» (1908). Тут было злостное намерение укрепить институт «черты оседлости», т. е. заключения миллионов людей в определенном районе в виде изъятия из общего правила свободы передвижения.

Тяжелы были не только эти правовые ограничения, но и те издевательства над еврейством, которые при обсуждении еврейского вопроса допускались на правом крыле Думы. Черносотенцы под главенством бессарабского депутата Пуришкевича и курского Маркова, нагло глумились с трибуны над евреями, как, впрочем, и над всеми принципами свободы, равенства и человечности («слюнявый гуманизм» — выражение Маркова). Слова «жиды» и «жидовский» постоянно слышались с правых скамей. В каждый законопроект вносились поправки с целью ограничить или оскорбить евреев. Военному министерству предлагалось добиться исключения евреев из армии, как элемента вредного и ненадежного во время войны, не принимать евреев в студенты военно-медицинской академии ввиду революционной пропаганды еврейских врачей в армии во время японской войны. Октябристы требовали недопущения евреев в мировые судьи, так как это противно началам «христианского государства» (1909). Депутат оппозиции Караулов воскликнул по этому поводу: «Где нет равенства, где есть народы-парии, там нет конституционного строя!» — ас правых скамей ему ответили: «И слава Богу, и не надо». Таким же циничным смехом встретили лакеи деспотизма предостережение депутата Родичева: «Без отмены еврейских ограничений в храм свободы доступа нет». Два еврейских депутата в Думе выбивались из сил, чтобы быть услышанными: обыкновенно прерывали их речи оскорбительными возгласами. В 1910 г. депутату Нисселовичу удалось собрать 166 подписей депутатов под законодательным предложением об отмене «черты оседлости» и внести его в Думу, но это ни к чему не привело, кроме бесплодных прений.

Подталкиваемое реакционной Думой, правительство шло все дальше по пути репрессий. Премьер Столыпин, все более передвигавшийся вправо, забыл о данном в 1906 г. обещании устранить «явно отжившие ограничения, вселяющие раздражение». Он сам и члены его кабинета систематически занимались тем, что раздражали евреев. Депутат Фридман с полным основанием заявил в Думе (февраль 1910г.), что «даже в самое тяжелое время, которое евреи переживали при министерстве Плеве, не было таких жестокостей, какие практикуются в настоящее время». Массовые высылки евреев из запретных городов и деревень приняли эпидемический характер. Весною 1910 г. решили принести Молоху юдофобии целую гекатомбу: выселить из Киева 1200 еврейских семейств. Выселяли с неумолимою жестокостью: малых детей, больных, престарелых. Крик возмущения, вызванный в Европе этими зверствами, заставил правительство приостановить выселение. Избиением еврейских школьников занимался министр просвещения, носивший символическое для эпохи черной реакции имя — Шварц. Существовавшую до революции «процентную норму» в школах он возобновил как «закон», утвержденный царем помимо законодательных учреждений (сентябрь 1908 г.). Евреи опять могли обучаться в высших учебных заведениях только в количестве от трех до десяти процентов. Так как в годы освободительного движения еврейская молодежь хлынула в высшую школу сверх нормы, то было решено постепенно вводить ее в пределы нормы, и во многих учебных заведениях был временно совсем прекращен прием евреев. И снова вереницы молодых людей потянулись да Запад, чтобы приобретать там знание и революционный опыт для борьбы с режимом, лишившим их права на образование. В марте 1911г. царский указ распространил ограничительные нормы и на еврейских экстернов, державших экзамен на получение аттестата зрелости для поступления в университет. Для экстернов это означало не нумерус клаузус, а нумерус нуллус, ибо число экстернов-христиан было ничтожно и процент с него равнялся дроби. Этот закон был издан также без обсуждения в Думе, во время короткого перерыва в ее сессии. Внесенный в Думу срочный запрос по поводу этого воровского способа проведения «закона» был отклонен.

Ярость преследователей, в силу психологического закона, росла по мере преследования. Весною 1911 года «Союз русского народа» решил создать ритуальный процесс-монстр — «дело Бейлиса». Убийство русского мальчика Ющинского из семьи, входившей в состав воровской шайки в Киеве, и обнаружение трупа близ еврейского завода дали юдофобам повод прокричать через Думу на всю страну, что евреи совершили ритуальное убийство. В убийстве подозревали еврея Менделя Бейлиса, служившего при заводе, куда подброшен был труп. Сначала правительство еще колебалось в квалификации «загадочного» киевского преступления, совершенного в воровском притоне, но одно политическое событие вывело его из затруднения. В сентябре 1911 г. в киевском театре, в присутствии царя и министров, прибывших в Киев на церковные торжества, был убит премьер Столыпин. Убийцей оказался сын адвоката и внук известного еврейского писателя, Дмитрий Богров, молодой человек, бывший одно время анархистом и для революционных целей поступивший на службу в полицию. Этого факта было достаточно, чтобы вызвать пароксизм ярости против всех евреев. В Киеве открыто готовилась резня, но правительство сочло неудобным допустить эту массовую казнь в торжественные дни пребывания царя в городе. Кровавого уличного погрома не было, но вместо него начался двухлетний погром на почве кровавого навета.

Министр юстиции Щегловитов решил придать делу Бейлиса ритуальный характер и превратить его в процесс против еврейства. Два года на этой почве велась яростная агитация реакционеров в обществе, на улице, в прессе, в Государственной Думе. Во всем мире процесс возбудил большое волнение, ибо везде знали, что тут речь идет не о мнимо пролитой евреями крови, а только о предлоге пролить невинную еврейскую кровь. Сотни христианских теологов в Европе и Америке публиковали декларации протеста против кровавого навета; все честное и здравомыслящее в русском обществе отворачивалось от юдофобской клики, но устроители судебного спектакля не смущались критикой и были уверены, что он произведет надлежащий эффект. Разбор дела в киевском суде, осенью 1913 года, должен был увенчать успехом труды министра юстиции и черной сотни, но ожидания не оправдались. Несмотря на специально подобранный состав суда, состоявший из коронных судей-юдофобов и присяжных заседателей, темных крестьян и мещан, Бейлис был оправдан. Этому содействовала сильная контрагитация прогрессивных русских кругов, а также подготовленная евреями организация лучших сил адвокатуры и научной экспертизы (О. Грузенберг, московский раввин Як. Мазе и др.). Раздраженный министр Щегловитов возбудил ряд судебных преследований против либеральных газет, и в особенности против петербургского совета адвокатов, который в своей резолюции осудил поведение министерства юстиции в деле Бейлиса. Громкий «процесс адвокатов» разбирался в суде летом 1914 г., за месяц до начала мировой войны, и кончился осуждением 25 видных русских и еврейских адвокатов за «возбуждение народа против правительства».

Усилившемуся гнету новой реакции русское еврейство оказывало гораздо более активное сопротивление, чем в дореволюционную эпоху. В годы освободительного движения сильно поднялось политическое самосознание еврейских масс, а завоеванная конституция при всей своей неудовлетворительности все же давала прогрессивным элементам больше средств для легальной борьбы, чем прежде. С трибуны Думы часто слышалась резкая критика действий правительства, пресса сохранила еще многое из завоеванной свободы слова, а закон об обществах и союзах давал возможность создавать культурные и хозяйственные организации и проводить через них политическую контрабанду. После распадения «Союза полноправия» (выше, § 42), объединившего людей различных направлений, сформировались партии и группы с определенными программами. Сионисты, раньше ограничивавшиеся пропагандою палестинской идеи, приняли на своем съезде в Гельсингфорсе (в конце 1906 г.) программу «синтетического сионизма», который должен бороться и за национально-культурную автономию в диаспоре. В это же время сформировалась и «Еврейская народная группа», принципиальная противница сионизма и искания новых центров вне России. Эта группа (под руководством М. Винавера и Г. Слиозберга) ставила на первый план борьбу за равноправие гражданское, а в области национальных прав ограничивалась требованием общинного самоуправления. Всецело на почве национальной политики стояла третья группа, получившая название «Народная партия» (Volkspartei) и принявшая программу автономизма, развитую С. Дубновым (выше, § 37). Одновременная борьба за гражданские и национальные права, создание автономных общин, объединенных в общинный союз с центральным органом самоуправления, национальная школа с признанием прав обоих языков народа, древнего и обиходного, — таковы главные пункты программы «Народной партии». Вместе с тем партия, исходя из исторической идеи перемещения центров диаспоры, признавала эмиграцию в Америку и колонизацию Палестины важными национальными факторами. В петербургской интеллигенции образовалась еще «Еврейская демократическая группа», которая отличалась от «Народной группы» лишь большим уклоном в сторону политического радикализма. Представители этих четырех групп в Петербурге часто объединялись в различные коалиции. Они работали в постоянном совещании, которое вместе с еврейскими депутатами Государственной Думы направляло еврейскую политику в Думе и вне ее. Вне этой коалиции групп, стоявших на точке зрения общенародной политики, оставались те социал-демократические группы (Бунд и другие), которые ставили классовые интересы выше национальных и не допускали совместной работы с «буржуазными элементами», в большинстве внеклассовыми и вполне демократическими.

Хотя равноправие евреев не было завоевано революцией 1905 года, экономическое положение их значительно улучшилось в годы, предшествовавшие мировой войне. Это объяснялось общим экономическим подъемом в России и ролью евреев в развитии русской индустрии. В польско-литовских провинциях оживилась в это время текстильная индустрия, центрами которой были Лодзь, Белосток и Варшава; евреи здесь принимали деятельное участие не только как предприниматели или рабочие, но еще больше как посредники по сбыту фабрикатов по всей России через целую армию коммивояжеров. Значительно выросли и домашняя индустрия, и ремесло, все более принимая формы фабричного производства. Расширенная свобода хозяйственных союзов дала евреям в руки сильное орудие в борьбе за существование: возникла целая сеть кредитных обществ и кооперативов, которые поддерживали торговцев и ремесленников дешевым кредитом и доставкою орудий производства. Вообще, русское еврейство находилось на пути к хозяйственному оздоровлению, что в связи с его культурным и политическим ростом предвещало более отрадное будущее. Но еще прежде, чем мировая война и ее последствия разрушили эту надежду, ее старались разрушить недобрые соседи в русской Польше.

Здесь в это время властвовала партия «Народовых демократов» (псевдоним феодально-буржуазных шовинистов). Представители ее в Государственной Думе (фракция Дмовского) примыкали в еврейском вопросе к самым ярым юдофобам из русских правых партий. Эти ультрапатриоты с ужасом смотрели на рост еврейства в Варшаве и других польских центрах. Их пугал приток литовских евреев в эти промышленные центры, а лозунг «национальных прав» в устах еврейских политиков казался им дерзким сепаратизмом. Против «Литваков» выдвигалось двоякое обвинение; они русифицируют Польшу, говорят на улицах Варшавы и Лодзи по-русски, а с другой стороны, создают там «вторую Иудею», ибо выступают как сплоченная нация, имеют свою прессу и театр на народном языке и германизируют Польшу своим жаргоном. Главная же цель польских народовцев заключалась в вытеснении евреев из всех отраслей хозяйственной жизни, как это делалось «всепольскими» политиками в Галиции. Послышались призывы: «Не покупайте у евреев!», «Свой к своему!» — и бойкот еврейской торговли проводился как патриотический акт.

Против еврейского национального движения выступали также прогрессивные элементы польского общества. В 1909 году «Польский прогрессивный союз», к которому примкнули и евреи-ассимиляторы, опубликовал следующую резолюцию: «Союз признает евреев не отдельной нацией, а лишь племенно-вероисповедной группой без развитого национального самосознания (?), для которой единственным способом выйти из гетто и получить фактическое равноправие является политическая и культурная ассимиляция. Жаргон не может считаться национальным языком. Ополяченных евреев мы считаем собратьями, евреев обособляющихся — элементом чуждым, а в известных случаях и враждебным». На этот вызов отвечала декларация еврейских националистов и сионистов: «Мы энергично протестуем против обвинения евреев во враждебности к польскому народу. Еврейский национализм по преимуществу культурный и никаких агрессивных стремлений не имеет. Признание гражданских и национально-культурных прав еврейского народа может создать из евреев сотрудников полякам в работе над мирным развитием Польши». Поляки оказались глухи к этим доводам. После кампании экономического бойкота, проведенной в 1909-1910 гг., разгорелась чисто политическая борьба на почве выборов в четвертую Государственную Думу (1912). В Варшаве, где еврейская община выросла до 200 000 человек, еврейские выборщики могли послать в Думу депутата из своей среды, но, уступая болезненному национальному чувству поляков, желавших послать от своей столицы непременно своего, они согласились голосовать за польского кандидата с одним условием: чтобы он не был антисемитом. Несмотря на этот акт великодушия со стороны евреев, польский избирательный комитет выставил кандидата-антисемита из национал-демократов, Кухаржевского. Евреи после этого имели нравственное право выбрать своего кандидата, но они снова проявили уступчивость и решили избрать поляка-социалиста, ибо только в рядах социалистической партии можно было отыскать человека, не зараженного антисемитизмом. Избранным оказался польский рабочий Ягелло. Это вызвало взрыв негодования в высшем польском обществе, оскорбленном вмешательством евреев в «национальные выборы». Усилилась злобная травля евреев, которых в прессе и на улицах называли Бейлисами, намекая на тогдашний ритуальный процесс в Киеве. Экономический бойкот проводился с небывалым ожесточением. Эпидемия юдофобии принимала все более опасные формы, и к началу войны почти все буржуазное польское общество, от клерикалов до «прогрессивных антисемитов» (известные писатели Свентоховский, Немоевский и др.), стояло в полном вооружении против еврейского народа. Из этого лагеря шел боевой клич: «Не может быть двух наций над Вислой!» — смертный приговор двум миллионам евреев, дерзавшим считать себя частью еврейской, а не польской нации. Этот юдофобский яд просочился в начале мировой войны на русско-польский фронт и причинил евреям неисчислимые бедствия.

§ 48 Сионизм и территориализм

В центре национального движения в странах еврейской концентрации, России и Австрии, все еще стоял сионизм, который многим казался единственным радикальным способом разрешения еврейской проблемы. Сионизму удалось преодолеть кризис внутри партии, наступивший еще перед смертью Герцля. Спор между палестинцами и угандистами на шестом конгрессе в Базеле (выше, § 35) завершился на следующем Базельском конгрессе (июль 1905 г.) выделением группы «территориалистов» в особую партию. В России тогда бушевала буря революции, и перед глазами измученного народа попеременно мелькали то огоньки близкой свободы, то страшные тени контрреволюционных погромов. А в это время в мирном Базеле решался вопрос: можно ли изменить идеалу Сиона, чтобы оказать скорую помощь массе, охваченной паническим бегством из России, и приискать для странников тихую гавань где-нибудь вне Палестины, недоступной для большой иммиграции? Палестинизм и территориализм, некогда боровшиеся в умах Пинскера и Герцля, столкнулись здесь на практической арене и затем разошлись в разные стороны. Группа делегатов конгресса с Израилем Зантвилем во главе решила, что всякая свободная территория, предоставленная евреям на правах самоуправления в любой из английских колоний, могла бы стать для народа второй Палестиной. То был «сионизм без Сиона», как иронически говорили противники, «Ционе Цион». Большинство конгресса не могло решиться на такую коренную ревизию партийной программы и приняло следующую резолюцию: «Сионистическая организация непоколебимо придерживается основного принципа Базельской программы о создании законом обеспеченного приюта для евреев в Палестине». Колонизацию Палестины решено было вести пока в скромных размерах, откладывая массовое заселение до момента получения официальной концессии, или «чартера», к чему должны быть направлены усилия центрального комитета партии. Председателем комитета был избран энергичный сподвижник покойного Герцля, кельнский коммерсант Давид Вольфсон, выдвинувшийся в деле управления финансовыми органами партии. В связи с этим сионистская экзекутива переместилась из Вены в Кельн. Пришлось вернуться к системе «малой колонизации». Конгресс сионистов в Гааге (август 1907 г.) постановил учредить общество для скупки и парцелляции земель в Палестине (Palestine Land Development

Company). Пытались возобновить переговоры о «чартере» с турецким правительством, но безуспешно.

Надежды сионистов воскресли в 1908 году, после июльского переворота в Константинополе, превратившего Турцию в конституционную страну. Всем казалось, что с либеральным правительством младотурок можно будет скорее сговориться относительно свободной колонизации Палестины, чем с деспотом Абдул-Гамидом. Но эти надежды не оправдались. Строители новой Турции оказались ярыми нейтралистами, противниками арабской и всякой иной автономии подвластных наций. Младотурки боялись сионизма, как движения, направленного к созданию еврейского автономного центра в Палестине, и предлагали евреям селиться в других провинциях Оттоманской империи рассеянными группами, которые могли бы быстро ассимилироваться с турецким населением. Наступило тяжелое разочарование, и вождь партии Нордау выразил это чувство в своей речи на девятом конгрессе сионистов (в Гамбурге, декабрь 1909 г.): «Мы хотим составить национальность в оттоманском государственном союзе, мы требуем во всяком случае признания нашей национальности, а нам говорят: приезжайте к нам в Турцию, мы расселим вас по всем провинциям государства, но именно в Палестину мы вас не пустим. По отношению к таким взглядам наша гордость, наше самоуважение повелевают нам указать на Базельскую программу. Здесь компромисс недопустим. Если мы хотим идти в Турцию, то для того, чтобы быть палестинскими евреями, а не стать турками где-нибудь в Македонии или Малой Азии. Если бы мы хотели ассимилироваться, то могли бы это сделать ближе и дешевле там, где мы находимся, не тратясь на путевые издержи». Конгресс шумно аплодировал оратору, выразившему оскорбленное чувство национального достоинства, но мало радости было в этих овациях.

Десятый конгресс сионистов в Базеле (август 1911 г.), названный «юбилейным», был далеко не торжественным. В России тогда свирепствовала лютая реакция и подготовлялось дело Бейлиса. Эмиграция усиливалась, а в Америке и других странах иммиграции придумывались меры против чрезмерного наплыва чужих. В Турции также серьезно думали о сокращении еврейской иммиграции. «Наш конгресс называют юбилейным, — говорил Нордау, — не в смысле Jubel, торжества или ликования, ибо теперь меньше чем когда-либо есть основание ликовать. Еврейский народ переживает самые мрачные дни своей истории в диаспоре. Все наши сторожевые посты доносят нам только одно: враги кругом!» В своем отчете исполнительный комитет напомнил о недавнем заседании турецкого парламента, где сионистов обвиняли в политическом сепаратизме в Палестине. Президент организации Вольфсон косвенно опровергал это обвинение, заявив в своей вступительной речи, что Базельская программа не имеет ничего общего с планом еврейского государства, развитым в книге Герцля «Judenstaat» еще до создания сионистской организации. «Не еврейское государство хотим мы создать, а родной приют (Heimstätte) на старой земле наших предков, где мы, не испытывая преследований и притеснений, могли бы национально возродиться». В этом заявлении была не только дипломатия: на десятом конгрессе политический сионизм действительно капитулировал перед практическим и культурным, перед старым палестинофильством и ахад-гаамизмом. Все резолюции конгресса были направлены к одной цели: «укреплению еврейских позиций» в Палестине. Решено было усилить деятельность аграрных и финансовых органов в стране, обеспечить колонистам кредит, заботиться о привлечении больших капиталов для развития индустрии, устраивать учебные заведения с национальным языком преподавания. Пункт о «культуре» снова, как на первых конгрессах, испугал делегатов из ортодоксальной фракции «Мизрахи». Они жаловались, что в яффской еврейской гимназии ученикам преподают Библию, хотя и на национальном языке, но не в духе религиозной традиции, с допущением научной «библейской критики». Мизрахисты успокоились лишь после того, как им была обещана полная свобода в устройстве собственных религиозных школ. Уступкою обстоятельствам было и решение конгресса, обязывавшее сионистскую организацию участвовать вместе с беспартийными учреждениями в деле урегулирования еврейской эмиграции, куда бы она ни направлялась. Тут сионисты впервые признали, что создание народного центра в Палестине есть лишь часть великой проблемы перемещения национальных центров и что эта часть неотделима от целого. Конгресс переместил и свой собственный центр, избранный им исполнительный комитет, из Кельна в Берлин, где президентом организации вместо Вольфсона сделался профессор Отто Варбург.

Последний перед мировой войной всемирный конгресс сионистов, состоявшийся в Вене в августе 1913 года, еще более закрепил переход от политического сионизма к «практическому». Президент Варбург констатировал, что сионизм вступил в новый фазис: после политической пропаганды начального периода сионисты теперь признают, что скромная реальная работа в Палестине есть не только средство, но и цель, ибо она усиливает еврейский элемент в стране и создает конкретную базу для будущего автономного строя. Меланхолически звучала речь выдающегося публициста Нахума Соколова, замещавшего на этом конгрессе Макса Нордау в роли обозревателя исторического момента. Ближе стоявший к глубинам еврейского духа, Соколов давал здесь новый ответ на национальную проблему. «В диаспоре, — говорил он, — хаос, tohu wabohu. Может ли сионизм изменить жизнь диаспоры? Этот фатальный вопрос беспрестанно давит нашу душу. В ответ на этот вопрос я хочу противопоставить печальной картине разброда диаспоры другую картину: диаспору, географически рассеянную, но сплоченную единым живым центром; диаспору со всеми врывающимися в нее извне страданиями, но без малодушия и смирения, без духовного подчинения, без ассимиляции, диаспору с истинно еврейскою солидарностью... Работа принадлежит диаспоре, а импульс Палестине». Тут веяло духом культурного сионизма Ахад-Гаама: еретик был официально признан догматиками сионизма. Конгресс и предшествовавшая ему конференция русских сионистов уделили много внимания вопросу о национальном воспитании, об утверждении господства древнееврейского языка в школе и литературе («гебраизм»). С энтузиазмом был принят проект М. Усышкина об учреждении в Иерусалиме национального университета, который служил бы притягательным пунктом для диаспоры. Под этим впечатлением торжества духовного начала в сионизме закрылся Венский конгресс. Через год вспыхнула мировая война, в которую скоро втянулась и Турция, и только исход четырехлетней борьбы политических титанов открыл перед раздробленной нацией перспективу автономной еврейской Палестины.

Параллельно с сионизмом, как малый поток рядом с большим, шел территориализм. Выйдя из одного пункта — идеология Пинскера и Герцля, которые сначала не различали между Палестиной и другой свободной территорией для национального центра, — оба течения разошлись потом в разные стороны. Израиль Зангвиль и примкнувшая к нему группа делегатов на конгрессе 1905 года выступили из сионистской организации после того, как конгресс отверг идею устройства автономного центра вне Палестины. Это было летом того года, когда контрреволюционные погромы выгоняли из России десятки тысяч эмигрантов, скопившихся во всех гаванях Европы, ожидая отправки в Америку. Тут сама жизнь указала путь территориалистам: нужно направить этот непрерывный эмиграционный поток в какую-нибудь свободную колонию Великобритании или другого государства и устроить там автономное еврейское общежитие с согласия суверенного государства. «Мы хотим, — говорил Зангвиль на конгрессе, — спасти десятки и сотни тысяч эмигрантов и утвердить их на собственной земле как организованное еврейское целое. Еврейская эмиграция — конкретный факт: сто тысяч человек ежегодно покидают Россию. Почему же они должны рассеяться и поглощаться чужими цивилизациями, которые будут уродовать всю их духовную жизнь?» Исходя из этой идеи, Зангвиль в том же году основал в Лондоне «Еврейскую территориалистскую организацию» (Jewish Territorial Organisation, сокращенно Ito). Программа ее гласила: «Цель наша — приобрести территорию на правах автономии для тех евреев, которые не могут или не хотят оставаться в странах, где они теперь живут. Для этого организация стремится вступить в сношения с правительствами, общественными и частными учреждениями, которые могут и желают уступить евреям территорию, создать финансовые учреждения, переселенческие и трудовые бюро и прочие органы, необходимые для указанной цели». В Лондоне образовался Главный совет организации под председательством Зангвиля; в состав его членов входили окулист Макс Мандельштам из Киева и адвокат Ясиновский из Варшавы, лондонский политик Люсьен Вольф, американские нотабли Сульцбергер и Шпильман. Избранная советом географическая комиссия занялась поисками территорий в различных частях света. В 1907 г. комиссия представила созванной в Лондоне конференции территориалистов ряд проектов о колониях в Канаде, Аргентине, Австралии, Африке и Азии. В следующем году была отправлена экспедиция в Киренаику (Ливия в Северной Африке), где существовал еврейский центр еще в древности, но экспедиция вернулась с отрицательным отзывом об этой стране. Потом появился план колонизации турецкой провинции Месопотамии или Ирака, связанной с воспоминаниями вавилонской эпохи еврейской истории; рассчитывали на согласие Турции, которая была заинтересована в том, чтобы колонизаторы затратили большой капитал на орошение запущенной области. Увлекающийся Зангвиль рисовал картину будущей цветущей Месопотамии, почву которой евреи сделают столь же плодородною, «как во времена патриархов и вавилонского Талмуда». Но скоро выяснилось, что и это неосуществимая мечта.

Все эти неудачи заставили территориалистов перенести свою деятельность из области колонизации в область урегулирования эмиграции в главном ее течении — американском. Они задались целью отвлечь поток эмигрантов от Нью-Йорка и восточных штатов в менее населенные западные и южные штаты. Для этого они организовали в больших портах Европы отправку переселенцев в юго-западный американский порт Гальвестон, где особый комитет (Removal Office) размещал прибывших в соседних штатах и приискивал им работу. В Киеве образовалось под руководством Мандельштама Еврейское эмиграционное общество, которое занималось подбором эмигрантов и отправлением их по железной дороге до портов, откуда океанские пароходы отходили на Гальвестон. То была практическая работа, весьма важная в годы роста эмиграции, но она уже далеко отошла от первоначальной цели территориалистов, заключавшейся не в рассеянии, а в концентрации переселенческих масс на определенной автономной территории.

Последней попыткой осуществить первоначальную задачу партии был проект заселения евреями Анголы, большой португальской колонии на побережье Западной Африки (1912). Португальское правительство было заинтересовано в осуществлении этого проекта, ожидая от него промышленного оживления пустынного края, где на четыре миллиона туземцев-негров приходилось только около десяти тысяч европейцев. Лиссабонский парламент принял закон о колонизации евреев в Анголе на следующих условиях: каждому переселенцу дается участок земли, размером до 250 гектаров, для обработки или для промышленных целей, но колонист должен принять португальское подданство и усвоить португальский язык. Еврейское общество и пресса отнеслись недоверчиво к этому плану экзотической колонизации среди негров, в стране с нездоровым климатом, под защитою такого слабого государства, как Португальская республика. Скоро толки об Анголе заглохли, а вместе с тем постепенно распалась и сама территориалистская организация, довольно сильная в своей основе, но слабая на вершине. Она имела большую массу членов в России и других странах, но во главе ее стояли люди с разнородными национально-политическими стремлениями, не спаянные той идеей автономизма и концентрации еврейских переселенческих масс, которая значилась в ее программе. Впрочем, главная причина неудачи заключалась не столько в лицах, сколько в крайней трудности дела. Перемещение центров еврейства есть медленный исторический процесс, а не результат искусственно направленного движения.

§ 49 Борьба идей на Западе

Национальное движение, всемирная организация сионистов и ее периодические конгрессы сблизили восток и запад Европы. Как в период просвещения Западная Европа влияла на Восточную, так теперь ток национальной энергии шел от восточного еврейства к западному и вызывал здесь действие или противодействие. Между тем как в России и австрийской Польше национальная идеология уже завоевала себе твердые позиции, в Германии вокруг нее кипел партийный бой.

В начале XX века еще слышались голоса эпигонов прежнего поколения. Умерший в 1903 г. философ Мориц Лацарус (выше, § 2 и 6) оставил «завещание единоверцам», которое было опубликовано позже под заглавием: «Обновление еврейства» («Die Erneuerung des Judentums», ein Aufruf, 1909). В предисловии к этому маленькому трактату автор с горечью говорит, что не надеется найти отклик на свой призыв среди индифферентных современников на Западе и рассчитывает только на еврейство России и Америки. В чем же секрет «обновления еврейства»? В освобождении чистой веры пророков от ига «Шулхан-аруха», т. е. в том, что повторялось давно реформистами XIX века. Видно, что автор «Этики иудаизма» болеет душой за возвышенную религию, засыпанную «мусором столетий», но не находит новых путей к ее очищению. На склоне лет, слыша гул освободительного национального движения, он не догадывался, что именно оно несет с собой и для индивида свободу религиозной совести, что новые связи национальной культуры могут заменить пришедшую в ветхость ограду религиозных обрядов.

Другой либеральный философ, Герман Коген, тоже не сумел оценить новую стадию в эволюции еврейства и приходил в ужас от успехов сионизма и еврейской национальной идеологии вообще. Ослепленный германским культом государственности, он повторял свой принцип тождества нации и государства (выше, § 2) и видел в самом признании еврейства нацией преступление против суверенитета германской государственной нации и ее культуры. Новые представления о существе национальности вынудили у него только формальную уступку. В 1907 году, в речи на собрании «Союза немецких евреев», Коген развил следующую теорию: о еврейском народе или части еврейской нации внутри германского государства не может быть и речи, ибо государство создает единую нацию и единую культуру, но внутри государственной нации могут быть разные национальности, как антропологические или этнические группы; среди них еврейская группа имеет духовное оправдание своего существования, лишь поскольку она выполняет свою божественную миссию: распространять среди народов чистую идею единого Бога и мессианский идеал нравственно совершенного человечества; вне этого нет никакой еврейской культуры, ибо евреи всецело питаются культурою европейскою, венцом которой является германская. С упорством догматика Коген повторяет во всех своих писаниях этот символ веры, подкрепляя его доводами из своего богатого философского арсенала. Накануне мировой войны он втянулся в конфликт с сионистами. Он дал свою подпись под декларацией берлинских нотаблей против сионизма (февраль 1914 г.) и в особом заявлении мотивировал это тем, что видит в сионизме опасность для высшего религиозного идеала иудаизма. Вызванный учащеюся молодежью на объяснение, старый профессор позже напечатал статью «Религия и сионизм» (1916), в которой выразил свое возмущение безрелигиозностью нового еврейского национализма и его антигосударственностью в смысле отрицания суверенитета германской государственной культуры. Тут против Когена выступил идеолог своеобразного духовного сионизма в Германии, молодой писатель Мартин Бубер.

Внук ученого талмудиста Соломона Бубера в Галиции (§ 11), Мартин Бубер (род. 1878) еще в студенческие годы в Вене был вовлечен в сионистское движение, затем принимал активное участие в конгрессах партии и в ее органе «Die Welt». Близость к кругу политических сионистов в резиденции Герцля не помешала, однако, молодому талантливому публицисту проложить свой путь в сионизме. Он сделался двойником Ахад-Гаама в Германии, но и тут он не копировал творца духовного сионизма, а создал свой особенный, приноровленный к мировоззрению тоскующих по духовному Сиону на Западе. Далекий от эволюционизма и историзма Ахад-Гаама, который не связывал свой духовный сионизм никакими религиозными императивами, Бубер видел в нем религиозную проблему. Он ставил вопрос так: в голусе душа еврея раздвоена между родным и чужим элементом, сионизм должен эту раздвоенность превратить в цельность, но такое обновление духа или, точнее, «превращение» («Umwandlung») должно быть «абсолютным», как было, например, в XVIII веке при возникновении хасидизма. Недостаточен духовный центр в Сионе, испускающий культурные лучи на диаспору, а необходимо озарение каждой индивидуальной души через идею Сиона, как идею цельного еврея. Иудаизм есть «духовный процесс», который совершается в каждую данную эпоху и в настоящий момент должен привести к новому национально-религиозному откровению. В своих «Трех речах о еврействе» («Drei Reden über das Judentum», 1911) и в ряде статей Бубер пытается объяснить свою несколько туманную и иррациональную доктрину. В борьбе Разума с Мифом в иудаизме нужно, по его мнению, отдавать предпочтение мифическому элементу, как это в свое время сделал хасидизм, спасший народную душу от книжного раввинизма. Углубившись в изучение хасидской письменности, Бубер открыл там сокровища глубочайшей религиозности. Он перерабатывал и издавал в стилизованном немецком переводе «Сказки рабби Нахмана Брацлавского» (1906) и «Легенды Баалшема» (1907), раскрывая перед читателями образы цадиков, с которыми верующие советуются о каждом шаге в жизни. В этом хасидском мире, который он и непосредственно наблюдал в Галиции, устарели только формы, но сущность, перемещенная в новую форму, может внести живительную струю в современный иудаизм. Так возник неохасидизм, сделавший Бубера чем-то вроде вероучителя для группы интеллигентов в Германии, искавших возврата к Богу Израиля. Это направление проводилось в сборнике «Vom Judentum», изданном в 1913 г. студенческим кружком «Бар-Кохба» в Праге, ас 1916 года в берлинском журнале Бубера «Der Jude» (с участием Ганса Кона, Гуго Бергмана, Адольфа Бема, Роберта Вельтша, Арнольда Цвейга, Макса Брода и других писателей «молодой Палестины» новой формации).

Система Бубера заключалась не в установлении определенных философских догматов религии, как у рационалиста Когена, а в возрождении религиозности в связи с идеологией сионизма. Полемика между Бубером и Когеном по поводу вышеупомянутой статьи последнего «Религия и сионизм» только углубила пропасть, которая отделяла старого миссиониста от нового духовного мессианиста. Коген, писавший свой ответ Буберу под угаром охватившего Германию военного патриотизма, еще резче подчеркнул в нем свой культ государственной нации, в особенности германской («Все германские умы являются пророками гуманности», — воскликнул он с пафосом, забыв о Лютере, Трейчке и Дюринге) и решительно отмежевался от еврейского национализма, даже духовного. Коген умер весною 1918 года, за полгода до крушения того германского национального государства, которое он так возвеличивал как родину высшей духовной и этической культуры. Он, к счастью, не дожил до возникновения гитлеровской Германии, в которой исчезли «пророки гуманности»: это разбило бы сердце благородного идеалиста. Его посмертный труд «Религия разума по источникам иудаизма» («Die Religion der Vernunft aus den Quellen des Judentums», 1919) должен был, по мысли автора, служить новым «Путеводителем блуждающих», но религиозная философия новокантианца была столь же далека от источников иудаизма, как аристотелевская философия Маймонида, и вдобавок сильно запоздала для поколения, воспитанного в духе научного эволюционизма.

Культурная борьба кипела в германском еврействе в годы, предшествовавшие мировой войне. Старый ассимилятор Людвиг Гейгер воевал с сионистами в редактируемой им берлинской «Allgemeine Zeitung des Judentums» и договорился до утверждения, что сионисты не заслуживают гражданских прав в Германии. В 1913 г. «Централферейн немецких граждан иудейского исповедания» принял резолюцию об исключении из союза тех членов, которые «отрицают немецкое национальное чувство и национально чувствуют себя только евреями». Даже умеренный Мартин Филиппсон в своей «Новейшей истории еврейского народа» назвал идею еврейской национальности «бессмыслицей» («ein Unding»). Колебания национальной идеологии замечались даже среди сионистов; многие полагали, что членом своей нации еврей может чувствовать себя только в Палестине, а в Германии он вправе ассимилироваться с господствующей нацией, культуру которой он усвоил. Известный экономист Франц Оппенгеймер развивал в официозе сионистской партии мысль, что для западных евреев обязательно лишь сознание еврейского происхождения (Stammesbewusstsein), а не национальное сознание (Volksbewusstsein), которое присуще только восточным евреям, ведущим еще национальную жизнь. Здесь смотрели как на чудаков на редактора «всееврейского» журнала «Фрейштатт» в Берлине, Фрица Кауфмана, и его сотрудников (Н. Бирнбаум и др.), которые с 1913 года пропагандировали в Германии идею голусного автономизма.

Натан Бирнбаум продолжал свою борьбу за еврейскую национальную политику и, в частности, за права идиша в Галиции и Буковине. Статьи его от этого времени (собранные в его «Ausgewählte Schriften», том II, Черновиц, 1910) принадлежат к лучшим произведениям еврейской публицистики. Позже, однако, в годы войны, в этом вечном искателе истины произошел какой-то душевный перелом: он сделался строгим ортодоксом, активным членом раввинско-хасидской организации «Агудас Исраель». В своих новых писаниях («Gottes Volk», «Um die Ewikgeit», 1918-1920) он развивает мысль, что Израиль есть народ Божий, которого Бог «облагодетельствовал обилием законов» (выражение Талмуда), и, следовательно, истинный сын народа должен подчиниться строгой дисциплине Закона вплоть до исполнения мельчайших предписаний «Шулхан-аруха». И сам Бирнбаум, бывший «Ахер», показал пример такой субординации. Таким образом, он прошел все три стадии еврейского национализма: политическую (сионизм), культурную (автономизм) и религиозную, но в обратном порядке, ибо в историческом порядке ортодоксальная концепция «народа Божьего» предшествует более широким представлениям о духовной или культурной нации и современному политическому мессианству. В силу религиозной потребности Бубер пришел к хасидизму, а Бирнбаум к раввинизму, не считаясь с историческим фактом вырождения обеих систем. Оба решения вечной проблемы являются тут индивидуальными, а не национальными, ибо опыт истории доказал, что нельзя в век свободной мысли связывать целые поколения императивами абсолютной религиозности, эмоциональной или практической (ведь религиозная эмоция субъективна и относительна). Более реальную попытку примирения иудаизма с свободомыслием сделал либеральный берлинский раввин Лео Бек в своем трактате «Сущность иудаизма» («Das Wesen des Judentums», 1905). Эта книга является как бы ответом на апологию христианства Адольфа Гарнака («Das Wesen des

Christentums»). Бек доказывает, что иудаизм представляет собой «классическую религию дела», в отличие от христианства, романтической религии чувства.

Односторонняя религиозная концепция еврейства на Западе наложила печать особого консерватизма даже на направление научного исследования. Между тем как христианские ученые продолжали заниматься критическим исследованием древнейшей, или «библейской», истории (после Вельгаузена, более осторожный Рудольф Киттель в «Истории народа Израильского», 1909-1912) и в особенности сопоставлением библейских данных с новыми открытиями ассирио-и египтологии, официальная «наука иудаизма» не решалась проникнуть в эту область. Не было кафедр для свободной библейской науки в высших еврейских школах Берлина, Бреславля, Вены и Будапешта, даже поддерживаемых либералами. В научной литературе свобода исследования не шла дальше Талмуда. Не было попыток вывести «священную историю» из ее теологического плена и сделать ее органической частью трехтысячелетней истории еврейского народа. Робкие умы были особенно напуганы злоупотреблением наукою в лекциях и брошюрах известного немецкого ассириолога Фридриха Делича («Babel und Bibel», три выпуска 1903-1904), который воспользовался новыми открытиями, чтобы доказать, что Библия все заимствовала из древневавилонских источников, не исключая даже идеи монотеизма. Успех скандала, который имел этот тенденциозный вывод среди антисемитов, поощрил Делича к новым выпадам: под конец жизни он увенчал свой «научный» труд грубым памфлетом «Die grosse Täuschung» (1920), где Библия представлена книгой скверной и безнравственной. Весь ученый мир осудил этот памфлет, плод больного ума, потрясенного ужасами мировой войны.

В других областях еврейской науки замечалось некоторое оживление после затишья конца XIX века. Учрежденное в 1902 году в Берлине «Общество поощрения еврейской науки» предприняло издание целой серии монографий по всем отраслям еврейского знания (Grundriss der Gesamtwissenschaft des Judentums). Между 1907 и 1914 гг. были изданы труды М. Филиппсона по новейшей истории евреев, Георга Каро по социально-экономической истории в средние века, С. Краусса по талмудической археологии и И. Эльбогена по истории литурги. После Греца не нашлось в Германии историка, который мог бы взять на себя систематический труд по всеобщей истории еврейского народа.

§ 50 Культурное движение и спор языков в России

В большом российском центре еврейства культурное движение имело массовый характер и было связано с реальными вопросами дня. В годы контрреволюции вся энергия, отброшенная от политической борьбы, хлынула в область культурной работы. От всех завоеваний революции, кроме урезанной конституции, уцелели еще остатки политических свобод: свободы слова, союзов и собраний. Это давало возможность учреждать разные культурные общества и устраивать публичные собрания с чтениями и дебатами. В 1908 г. в Петербурге возникло «Еврейское литературное общество» и вслед затем открылось свыше ста отделений его в провинции. Везде происходили многолюдные собрания, в которых дебатировались не только литературные, но и социальные вопросы. Одновременно было учреждено «Еврейское историко-этнографическое общество» (Винавер, Дубнов и др.), которое с 1909 г. издавало в Петербурге научный трехмесячник «Еврейская Старина». Открытые в Петербурге в 1907 году бароном Давидом Гинцбургом Курсы востоковедения представляли собой нечто вроде высшего института еврейских знаний, который, однако, в течение десяти лет оставался в состоянии эмбриона. Старое «Общество просвещения» сосредоточило свою деятельность на создании широкой сети народных школ с русским и еврейским языком преподавания.

В связи с проблемою национального воспитания становился все более актуальным вопрос о языке. Все, кроме ассимиляторов, сознавали необходимость реформы общеобразовательной школы для еврейских детей в том смысле, чтобы все предметы преподавались на родном языке учащихся. Спор шел только о том, какой язык признать родным: обиходный ли язык народных масс, идиш, третируемый противниками как жаргон, или древнееврейский язык, который нужно через школу сделать родным, оживить его и из литературного превратить снова в разговорный. Сионисты держались последнего взгляда: они вводили преподавание на древнееврейском языке, устраивали кружки говорящих по-древнееврейски («Сафа берура») и вообще стремились сионизировать диаспору, как бы готовя народ к исходу в Палестину. Народники требовали, чтобы детей обучали на их материнском языке; демократическая интеллигенция старалась говорить на идише в публичных собраниях и постепенно возвела его в ранг равноправного языка, успешно конкурирующего с русским. Спор между гебраистами и идишистами вышел далеко за пределы школьного вопроса и стал общей национально-культурной проблемой. Ведь язык наряду с территорией является главным устоем национальности, и те, которые не верили в возможность сделать еврейский народ территориальным в Палестине или другом месте, не могли не дорожить языком многих миллионов евреев, как политическим и культурным орудием и как могучим средством против ассимиляции.

Разгорелся спор языков. Обе стороны, гебраисты и идишисты, доходили до крайностей, а нередко и до публичных скандалов: в собраниях крикуны каждой партии требовали от ораторов, чтобы они говорили на признаваемом ею языке. Крайние гебраисты пустили в ход лозунг: «или по-древнееврейски, или по-русски» (Oi ivrith, oi russith), презирая «язык голуса» (на конференции русских сионистов в Гамбурге в 1909 г. докладчику не давали говорить на идише). С другой стороны, многие идишисты выражали свое презрение к «мертвому» древнееврейскому языку и даже его литературе, считая, что отныне только живой язык народных масс должен царить во всех областях жизни. В 1908 году идишисты, по инициативе Л. Переца и Н. Бирнбаума, созвали в буковинском городе Черновице конференцию для обсуждения вопроса о еврейском народном языке. В конференции участвовали, кроме названных инициаторов, известные писатели Шолом Аш, Номберг и Житловский. Радикалы идишизма, преимущественно представители Бунда, требовали признания народного языка единственным национальным языком, между тем как умеренные, в том числе и наиболее видные писатели, предлагали признать его только равноправным с древнееврейским языком. Одержало верх последнее мнение, и конференция приняла резолюцию о признании идиша одним из двух национальных языков («eine nationale Sprache», а не «die nationale Sprache»).

Русское правительство эпохи реакции с тревогою смотрело на рост национально-культурного движения в еврействе и пыталось остановить его, как оно это делало по отношению к однородным движениям украинскому и польскому. Министр Столыпин в циркуляре к губернаторам указывал, что культурно-просветительные общества инородцев содействуют пробуждению в них «узкого национально-политического самосознания» и ведут к «усилению национальной обособленности», а потому всякие общества украинцев и евреев, учрежденные с такою целью, должны быть запрещены. Летом 1911 года были закрыты по распоряжению правительства «Еврейское литературное общество» в Петербурге и все его 120 отделений в провинции, которые развили особенно интенсивную деятельность по устройству библиотек, курсов еврейского знания, публичных собраний и лекций. Однако погром, направленный против еврейской духовной культуры, не так скоро достиг цели, как обычные легальные и уличные погромы. Несмотря на все притеснения, культурная работа продолжалась в различных обществах и нелегальных кружках.

Продолжался и тот литературный ренессанс, который начался в России в конце XIX века и был лишь временно прерван бурею революции. Параллельно шло развитие еврейской литературы и прессы на русском и обоих еврейских языках. Общественное оживление сказалось в росте периодической печати. Наряду с крупными еженедельниками на русском языке («Новый восход», «Рассвет» и «Еврейский мир» в Петербурге) выходили ежедневные газеты на древнееврейском («Гацефира» и «Гацофе» в Варшаве и «Газман» в Вильне) и ежемесячник «Гашилоах» в Одессе. В это время впервые разрослась пресса на идише: «Фрайнд» в Петербурге, «Гайнт», «Момент» и другие ежедневные газеты в Варшаве, имевшие десятки тысяч читателей. Выдвинулся ряд талантливых публицистов, которые часто вопросы дня связывали с высшими проблемами еврейства. Еще откликался на эти вопросы Ахад-Гаам, который своим ясным, спокойным словом смирял буйство радикального политического сионизма, но в своем увлечении гебраизмом не был в такой же мере чуток к росту народной «идишистской» культуры и вообще к задачам голусного автономизма (его

статьи «Отрицание голуса», «Спор языков» и другие, 1909-1910). Односторонним гебраистом был редактор «Гашилоах» Иосиф Клаузнер, который, кроме публицистики и литературной критики, работал еще в области еврейской истории и впоследствии перенес туда центр своей деятельности. В то же время в статьях «Рассвета» гремели максималисты сионизма и крайние «отрицатели голуса» Абрам Идельсони Владимир Жаботинский, лучший пропагандист сионистской партии. Резко враждебен сионизму был социал-демократический Бунд, пресса которого преследовалась цензурой и часто импортировалась нелегально из-за границы. Эта партия имела своего даровитого публициста в лице Владимира Медема (ум. 1923). Сын еврейского военного врача в Минске, окрещенный при рождении, он в студенческие годы вернулся к своему народу, вступил в Бунд и впоследствии усвоил еврейский народный язык. В своих статьях на русском языке и на идише Медем сначала развивал идею «нейтрализма» в споре между националистами и ассимиляторами (1906), но позже он напечатал статью «Tiefer im Leben» (варшавская газета «Лебенсфраген», 1916), где признался, что «логика общественной жизни, более сильная, чем логика человеческой мысли», убедила его в необходимости активной борьбы за национально-культурную свободу, поскольку это составляет потребность еврейских масс. Равнодействующая линия между этими направлениями проходила в публицистике «Фолкспартей» и других демократических групп (журналы «Еврейский мир» и «Ди идише Вельт», где участвовали С. Ан-ский, И. Эфройкин, С. Нигер, М. Ратнер, А. Перельман и др.).

В художественной литературе появилось много новых сил рядом с прежними. Еще очаровательно пела муза Бялика, первое собрание стихов которого (1910) имело огромный успех как в еврейском оригинале, так и в русском переводе Жаботинского. Фаланга даровитых молодых поэтов (Залман Шнеур, Яков Каган, Яков Фихман, Давид Шимонович и др.) напоминала, что вторая юность еврейской музы еще не кончилась. В художественной прозе с древнееврейским соперничал идиш. Абрамович-Менделе занимался ликвидацией своей жизненной работы на обоих языках; Перец все более впадал в символизм (драмы «Ди голдене кейт», «Байнахт афн алтен Маркт»); юморист Шолом-Алейхем достиг наибольшей популярности именно в эти годы, когда появилось собрание его старых и новых произведений. Талант Шолома Аша развернулся в годы, последовавшие за революцией. Его драмы имели шумный успех на еврейской и на русской сцене («Moschiach’s Zeiten», «Der Gott fun nekomme», «Jüchuss» и др.), а его бытовые новеллы составляли дополнение к его эпосу еврейского местечка (§ 39). Новеллист Гирш Номберг (ум. 1928) рисовал жизнь еврейской полуинтеллигеции в отсталой русской Польше («Флигельман» и др. повести), но потом перешел к газетному фельетону на общественные темы. Короткие эскизы Авраама Рейзена из еврейского быта напоминают манеру русского новеллиста Чехова. Давид Бергельсон дебютировал бытовою повестью «Arum Woksal» (1909) и затем писал психологические романы, изображающие типы «мечтателей гетто» на Украине («Noch Alemen», 1913 и др.).

Среди этих писателей, вышедших прямо из еврейских местечек, появилась вдруг фигура Ан-ского (псевдоним Семена Рапопорта, 1863-1920), который многие годы провел за границей, в политической эмиграции, и вернулся в Россию в революционный 1905 год. Этот социалист-революционер превратился в пламенного еврейского народника, перешел от русской повести к еврейской, стал писать на идише и собирать материал по еврейскому фольклору (в 1912-1913 гг. он организовал для этой цели особую экспедицию по «черте оседлости»). Под влиянием Переца он перешел от реалистической повести (автобиографический роман «Пионеры», поэма на идише «Ашмедай» и др.) к символической драме и незадолго до смерти написал свою хасидскую драму «Дер Диббук», которая вскоре сделалась популярнейшею пьесою еврейского художественного театра. Одновременно развилась и литературная критика. Сначала Баал-Махшовос (врач Изидор Эльяшев из Ковны, 1873-1924), а потом Самуил Нигер (Чарный) сделались истолкователями нового литературного творчества в духе лучших традиций европейской художественной критики.

Началось движение и в области еврейской науки. «Еврейское историко-этнографическое общество» в Петербурге издавало тома «Регест», или свод материалов по истории русских евреев, а в своем журнале «Еврейская Старина» (ред. С. Дубнова) давало ряд исторических и этнографических исследований. Статьи по новейшей истории русских евреев печатались также в сборниках «Пережитое» (1908-1912, четыре тома под редакцией С. Гинзбурга). Выдвинулся ряд исследователей в этой области: Юлий Гессен по истории правового положения русских евреев, Израиль Цинбергпо истории еврейской литературы, М. Соловейчик по библейской критике. В Галиции усердно исследовали историю польских евреев: Меир Балабан, автор крупных монографий об общинах Львова и Кракова и многочисленных статей о различных эпохах польско-еврейской истории (на польском, немецком и русском языках); Игнац Шиппер, исследователь экономической истории евреев в Польше в средние века; Моисей Шор, автор монографий о кагальной организации евреев в Польше и об общине Перемышля. Много научных работников группировалось вокруг большой «Еврейской Энциклопедии» на русском языке (16 томов, Петербург, изд. Брокгауз—Ефрон, 1908— 1913). Она составлялась по образцу американской «Jewish Encyclopedia» со многими дополнениями особенно по истории польско-русских евреев, при участии д-ра Л. Каценельсона, барона Д. Гинцбурга, А. Гаркави, М. Вишницера и названных выше научных сил.

§ 51 Франция, Англия и Италия. Пробуждение марранов

В политической истории Франции начало XX века резко отличается от конца предыдущего (выше, § 23-24). Тогда еще неокрепший республиканский режим должен был обороняться от множества врагов из лагеря роялистов и клерикалов, действовавших под модной маской «националистов» или антисемитов. Дело Дрейфуса, «афера» темных сил (l’affaire), разоблачило этих заговорщиков реакции, и они предстали пред судом нации, уставшей от непрерывной смены форм правления, жаждавшей успокоения под сенью демократической республики. В первые годы нового века во главе управления стояли честные республиканцы, президент республики Лубэ и премьер-министры Вальдек-Руссо и Комб, которые решились окончательно раздавить многоголовую гидру реакции. Она гнездилась главным образом в католических монастырях и конгрегациях, в сети церковных школ, которою духовенство покрыло всю страну, направляя народное образование в средневековом духе. Министр Комб, наиболее решительный в борьбе с клерикализмом, нанес ему сильный удар тем, что с одобрения парламента закрыл все эти рассадника суеверия и водворил в стране единую светскую школу (1902). Затем правительство и обе палаты пошли еще дальше: в 1905 г. был издан закон о сепарации — отделении церкви от государства, по которому республика, допуская свободу религиозных культов, «не признает и не поддерживает ни одного из них», а предоставляет попечение о них частным вероисповедным ассоциациям. Все эти акты и разрыв Франции с Ватиканом ослабили политическое влияние клерикальной реакции и ее спутника, антисемитизма. Дрюмон и его компания потеряли прежнее влияние. В 1900 г. партия националистов имела еще большинство в парижском городском управлении, но выборы 1904 года оставили ее в меньшинстве: столица потеряла доверие к политическим дельцам и скандалистам. Общественная атмосфера очистилась.

Оправившись от десятилетнего антисемитского террора, французское еврейство могло бы приняться за обновление своего внутреннего строя, если бы в нем давно уже не иссяк источник национальной энергии. Даже акт сепарации, коснувшийся и еврейской общины, не вызвал в ней той потребности реформ, на которую можно было рассчитывать. За сто лет перед тем Наполеон I ввел еврейскую общину в узду консисторского строя, превратил ее в синагогальный приход, а раввинов — в чиновников, которым позже стали выдавать казенное жалованье. Теперь опека государства была снята: евреи могли везде организовать свои «ассоциации» не только религиозные, но и национальные с известной автономией. Но лозунги «национальных прав», шедшие тогда из революционной России, не находили отклика в ассимилированном французском еврействе. Акт сепарации на первых порах смутил раввинов и прихожан синагог, которые опасались, что при господствующем религиозном индифферентизме общины совсем распадутся после отказа правительства платить жалованье еврейскому духовенству. Скоро, однако, выход был найден: евреи, подобно католикам и протестантам, стали устраивать свои религиозные ассоциации вместо прежних консисториальных общин. В 1906 г. образовалось свыше 60 таких обществ во Франции и Алжире. Был учрежден в Париже Центральный совет общин под главенством великого раввина всей Франции. Духовная жизнь в общинах на короткое время оживилась спором консерваторов с либералами. Группа свободомыслящих в Париже с Теодором Рейнахом во главе, объединилась в «Союз либеральных израэлитов» (Union Israélite Liberale), который пытался, по берлинскому образцу, ввести воскресное богослужение параллельно с субботним, но попытка не имела успеха, так как и тут испугались призрака христианизации. Привилась на практике только одна необходимая реформа: разрешалось ездить в синагогу на субботнее и праздничное богослужение в электрических трамваях, ибо запрет езды делал посещение синагоги невозможным в таком большом городе, как Париж.

Сера и бесцветна была внутренняя жизнь французских евреев в эти годы бурного национального движения в больших центрах еврейства. Успокоившимся после дрейфусиады парижским евреям казалось, что их единоверцы в России бедствуют только потому, что не постигли спасительной мудрости ассимиляции, т. е. национального самоубийства. В этом духе пытался поучать восточных евреев один из членов аристократической семьи Рейнах в Париже, академик-эллинист Соломон Рейнах (брат упомянутого Теодора), который имел дело с эмигрантами из России и Румынии в качестве члена комитетов «Альянс Израэлит» и «Ика» (Jewish Colonisation Association). В ряде статей под заглавием «Внутренняя эмансипация еврейства» (в журнале «Univers Israélite», 1901) он предлагал еврейским массам отказаться от своей национальной обособленности, выражающейся особенно в двух религиозных институтах: субботний покой и законы о пище; суббота мешает евреям работать на фабриках, а пищевые запреты не позволяют бедным употреблять дешевые сорта мяса вроде свинины, а потому надо отказаться от этих обычаев, как и от многих других, мешающих ассимиляции. На этот призыв западного еврея ответил восточный еврей, тоже свободомыслящий, но давно заклеймивший «рабство в свободе»: Ахад-Гаам. В короткой журнальной заметке он напомнил Рейнаху, что внутренне свободны те, которые действуют по убеждению, не считаясь с житейскими выгодами, а внутренне порабощены те, которые ради благоволения чужих отрекаются от своего народа. «Эти благодетели наши, — писал он, — не знают, что мы думаем о том рабстве в свободе, которое в наибольшей доле досталось французским евреям... Мы, верующие бедняки с Востока, придем к вам и освободим вас от вашего внутреннего рабства, которого вы сами не замечаете. Посмотрите: они уже идут, эти восточные странники, и их влияние начинает сказываться в вашем обществе, хотя вы не обращаете на них внимания. Ведь и сановники Древнего Рима с презрением смотрели на странников с Востока, пока те не пришли и перевернули у них все вверх дном». Эти слова были сказаны накануне нового наплыва эмигрантов из России.

Еврейские странники из России стали селиться в Париже значительными группами со времени погромов 1903-1905 годов. Раньше во Францию шла школьная эмиграция: часть молодежи, не допущенной в русские университеты, направлялась в высшие школы Парижа, Нанси, Монпелье. В Латинском квартале Парижа образовалась небольшая колония таких школьных и частию политических эмигрантов, но впоследствии рядом с нею выросло новое гетто, заселенное еврейскими ремесленниками и рабочими, бежавшими из России от полицейского гнета или уличного террора. Пришлые портные, сапожники, столяры продавали свой дешевый труд владельцам роскошных модных магазинов Парижа, а сами со своими семьями влачили полуголодное существование в бедных кварталах, где они селились сплошными массами, как в лондонском Уайтчепеле. В 1910 г. таких пришельцев насчитывалось в Париже около 50 000[33]. Конкуренция пришлого дешевого труда давала себя чувствовать французским рабочим, которые в то время вели упорную борьбу с работодателями через свои профессиональные союзы и синдикаты. На этой почве началась антисемитская агитация среди рабочих; от старого лозунга: «Долой Ротшильдов!» многие готовы были перейти к кличу: «Долой еврейских пришельцев, понижающих заработную плату!» Евреи поняли опасность и вовремя предупредили ее. Многие эмигранты примкнули к рабочему синдикату, сблизились с французскими товарищами и стали устраивать свои собственные организации взаимопомощи. Но все это лишь отчасти смягчало острую нужду в новом парижском гетто. Лучшее будущее сулили обездоленным людям сионисты с одной стороны и социалисты — с другой. Макс Нордау не раз произносил свои агитационные речи в народном университете, которым уже успели обзавестись бедные странники. Были и свои пропагандисты, говорившие на языке покинутой родины — идише. Родная речь Литвы и Волыни звучала на тесных уличках, прилегающих к Rue de Rivoli (эмигранты называли эту улицу по-своему: «Riweles Gass»); еврейские надписи бросались в глаза на вывесках мастерских и лавок. Наперекор Рейнахам из аристократических улиц Парижа, здесь культивировалась национальная самобытность. В том самом городе, где 70 членов наполеоновского Синедриона за сто лет перед тем подписали акт отречения от национального еврейства, пришельцы с Востока провозглашали, что оно еще живо и будет жить.

Наплыв переселенцев из Восточной Европы был еще более заметен в Англии. Еврейский город в восточной части Лондона, Ист-Энд с Уайтчепелем в центре, разрастался с быстротою, необычною для густонаселенной европейской столицы. В этом квартале пришлое еврейское население стало уже численно преобладать над коренным. В первое десятилетие XX века число евреев в Лондоне достигло 150 000, и среди них было около ста тысяч эмигрантов, прибывших преимущественно из России и Румынии в течение последней четверти века. Росло также пришлое еврейское население и в таких провинциальных городах, где его раньше почти не было: в Манчестере (около 25 000 в 1908 г.), Лидсе (15 000), Ливерпуле и Глазгове (по 7000). В 1911 г. общее число евреев в Англии определялось приблизительно в четверть миллиона. Этот рост иммиграции в стране, которая вследствие избытка людей сама была страною эмиграции, воскресил здесь тень еврейского вопроса под видом общего вопроса об иностранцах (Aliens). Пришельцы, слышались голоса, вытесняют английских рабочих из ряда профессий, в особенности излюбленного евреями портняжного ремесла, и вызывают чрезмерную жилищную тесноту в рабочих кварталах. Правительство и парламент не могли игнорировать этот экономический вопрос. В течение трех лет (1902-1905) особая парламентская комиссия занималась исследованием иммиграции и обсуждала «билль об иностранцах» (Aliens bill) в смысле ограничения въезда бедных переселенцев. Билль был направлен против иммиграции вообще, но все понимали, что применение его отразится больше всего на невольных еврейских странниках из Россия и Румынии. Этим объясняются и волнение евреев, и колебания английского правительства, которое не могло легко решиться отказать в приюте гонимым из стран деспотизма и бесправия[34]. Билль был принят парламентом в смягченной форме: была установлена проверка для переселенцев, прибывающих в английские порты, с тем чтобы не допускать к высадке бедняков, не могущих уплатить пять фунтов за себя й по два фунта за каждого члена своей семьи, а также больных или осужденных за уголовное преступление; но все строгости по отношению к бедным переселенцам не распространялись на лиц, «вынужденных эмигрировать из родины вследствие религиозных или политических гонений». Последняя оговорка, имевшая в виду русских и румынских евреев, была внесена по ходатайству Союза англо-еврейских общин (Board of Deputies), указавшего на тогдашние кровавые погромы в России.

Путь эмигрантам в Англию, таким образом, не был отрезан, но был затруднен. Обострение рабочего вопроса в стране удерживало многих от переселения туда. Иногда тень антисемитизма пролетала по стране. В ирландском городе Лимерике католический священник Криг (Creagh) призывал свою паству к бойкоту еврейских торговых заведений, и скоро еврейские торговцы оказались разоренными (1904-1905). В августе 1911 года в углепромышленном районе Кардифа произошли беспорядки. В городе Тредгар и окрестностях, в Южном Уэльсе, бастовавшие рабочие громили еврейские дома и лавки и грабили имущество; в толпе слышались крики, что евреи-домовладельцы поднимают квартирную плату, а лавочники взыскивают судом деньги за товар, отпущенный рабочим в кредит. Как выяснилось потом на суде, кучка евреев была в этом повинна не более, чем христианские домовладельцы и лавочники, но чья-то темная агитация направила толпу против иностранных евреев, как раньше против рабочих-китайцев в угольных копях Кардифа. Вожди рабочих союзов объявили, что в эксцессах участвовали только хулиганы из местных углекопов; суд наказал виновных тюремным заключением и возместил потерпевшим убытки. Антисемитизм иногда проникал и в высшие сферы. В некоторой части прессы велась агитация против евреев-министров в кабинета Асквита: Герберта Сэмюела и Руфуса Айзекса; их обвиняли вместе с канцлером казначейства Ллойд-Джорджем в корыстных целях при заключении договора с компанией беспроволочного телеграфа Маркони. Парламентская комиссия расследовала дело и признала обвинение ложным, а премьер Асквит выразил в парламенте свое возмущение по поводу призывов к «расовым и религиозным страстям», как явления совершенно нового в политической жизни современной Англии (1913). Один из идеологов английского антисемитизма, писатель Честертон, счел нужным заявить, что он не столько антисемит, сколько «асемит», не желающий, чтобы евреи, отрекшиеся от своей национальности, вступали в состав английской нации, ибо еврей не может сделаться англичанином и должен занимать особое положение в обществе.

Лишь немногие представители англо-еврейского общества вынесли из таких явлений асемитизма убеждение в негодности ассимиляционной маски. Некоторые примкнули к сионистскому движению; среди них был один из рода Монтефиоре, Фрэнсис. Убежденным антинационалистом остался Клод Монтефиоре (выше, § 26). Когда в университетах Оксфорда и Кембриджа образовались национальные кружки еврейских студентов, лидер лондонских сионистов, адвокат Бентвич, заявил в печати, что находит этот «сепаратизм» естественным, ибо люди не рожденные англичанами, не могут быть англичанами по национальности или по духу. В ответ на это заявление 25 представителей лондонского еврейского общества (К. Монтефиоре, лорд Ротшильд и др.) опубликовали следующий протест («Jewish Chronicle», April 1909): «Нас глубоко огорчает утверждение, будто евреи не являются всецело англичанами по духу и не могут стать таковыми. Мы считаем опасным то, что еврейская учащаяся молодежь проникается взглядами, которые ведут к отчуждению евреев от прочих англичан и подрывают силу аргументов таких людей, как Маколей, доставивших нам равноправие в Англии. Мы не находим, чтобы было логично требовать прав и обязанностей английского гражданства со стороны лиц, которые не могут вполне слиться с английской нацией и быть англичанами по духу». Для инициатора этого протеста, Клода Монтефиоре, это был прямой вывод из его теории анационального еврейства. В своей книге «Очерки либерального иудаизма» («Outlines of liberal Judaism», 1912) он силится доказать, что даже древний Израиль не претендовал на обычный титул «нации»: это был не избранный народ в обычном смысле слова, а избранное религиозное братство («а religious brotherhood»), «царство священников». В древности евреи были сосредоточены в Палестине, но потом Бог удостоил их великой миссии: рассеяться по свету и поведать ему истинную веру. В отличие от прочих миссианистов, Монтефиоре полагает, что и евангелическое христианство отчасти исполнило эту миссию, но завершить ее должен универсальный иудаизм, очищенный от излишней догматики и обрядности. В своем обширном труде о синоптических Евангелиях («The Synoptic Gospels», 1909) он доказывает необходимость включения в Библию этих книг, проникнутых идеями древних пророков, ибо только тогда Библия обоих Заветов станет универсальною книгою для евреев и христиан и осуществится идея универсального иудаизма. При таком крайнем историческом теологизме Монтефиоре должен был видеть какое-то богохульство в модернизированной идее еврейской нации, и особенно в сионизме. Тут ему пришлось разойтись с своим близким сотрудником по пропаганде «либерального иудаизма» Израилем Абрагамсом,с которым он тогда основал «Еврейский религиозный союз» (Jewish religiosus Union) для реформы не только богослужения, но и догматики. Абрагамс полагал, что «Тора из Сиона» будет только полезна для миссии мировой диаспоры.

Увлекаясь своими теологическими построениями, отрицатели еврейской нации из лондонского Вест-Энда не хотели видеть, что рядом с ними, в Ист-Энде, эта отгоняемая ими тень получает реальные очертания. Еврейский язык в частной и публичной жизни, еврейские газеты и народный театр, особые трэд-юнионы рабочих-евреев, сеть общественных учреждений и партийных организаций — все это придавало Восточному Лондону вид города российской «черты оседлости». Тяжело жилось здесь, в кварталах Уайтчепеля, стотысячной массе давних и новых переселенцев. Практиковалась прежняя «потогонная система» (§ 26) в больших портняжных мастерских и на фабриках готового платья, где за 14-часовый рабочий день обыкновенно платили три шиллинга. Против этой эксплуатации труда боролись путем стачек еврейские профессиональные союзы организованных рабочих, которые по временам действовали солидарно с христианскими рабочими союзами. Когда весною 1912 г. забастовали портные Вест-Энда, состоявшие в большинстве из христиан, еврейские портные Ист-Энда отказались исполнять заказы, переданные им из другой части города, и даже сами забастовали с целью поддержать товарищей.

Национальная идея проникала постепенно в страну, где горсть евреев считалась уже затерянною среди христианских масс: в Италию. Здесь не было и того притока национальной энергии, который приносили с собою в Англию и Францию восточные эмигранты, ибо Италия не была страною иммиграции, а сама посылала свою бедноту в Америку, по пути странствующего Израиля. Все в новом Риме, отмежевавшемся от Ватикана, благоприятствовало ассимиляции евреев. Политическое и гражданское равенство проводилось в полном объеме, по-прежнему евреи часто занимали видные посты на государственной службе. Бывший профессор-юрист, многолетний депутат парламента Луиджи Луццати был министром финансов, а в 1910 г. достиг поста премьер-министра в либеральном кабинете. Синдиком, или городским головою, Рима был избран в 1907 г. популярный муниципальный деятель, член масонского ордена, еврей Эрнесто Натан. Судьбе угодно было поставить во главе нового Рима потомка узников римского гетто после того, как развенчанный глава папского Рима сам сделался узником Ватикана. В качестве представителя итальянской столицы на различных торжествах Натану нередко приходилось произносить и политические речи. В речи по случаю сорокалетия со дня вступления королевских войск в Рим (сентябрь 1910 г.) городской синдик сравнивал свободную столицу новой Италии со старой резиденцией пап и кардиналов, мрачным клерикальным гнездом, где существовали инквизиция для еретиков и замкнутое гетто для евреев. Речь Натана крайне раздражила клерикалов. Они подняли в своей прессе крик об оскорблении главы церкви евреем-масоном. Сам Папа Пий X опубликовал протест против поношения католической веры со стороны представителя враждебной ей власти. Натан ответил в открытом письме к Папе, что не желал оскорбить ничье религиозное чувство, а если он провинился перед Богом, то готов отвечать перед Ним непосредственно, ибо «не признает посредников между Богом и людьми».

Высокое общественное положение Луццати и Натана давало повод агитаторам Ватикана выставлять всю политику итальянского правительства делом рук евреев и масонов. Агитация имела некоторый успех во время итальянско-турецкой войны 1911-1912 годов в Триполи, окончившейся присоединением этой африканской провинции к Италии. Война, всегда возбуждающая дурные страсти под маскою патриотизма, сблизила клерикалов с либералами, и на этой почве появились некоторые ростки антисемитизма. Когда в немецких и английских газетах появились статьи против завоевательной политики Италии, итальянские газеты заговорили о враждебности «еврейской прессы» к Италии и дружелюбных ее отношениях к Турции. Вредных последствий эта агитация не имела. Еврейская депутация с Луццати во главе, представившаяся королю Виктору-Эмануилу III в марте 1912 г., выслушала от него успокоительные слова. Король демонстративно посетил синагогу в Риме и еще одну в провинции и в ответ на приветствия восхвалял «патриотизм и высокие духовные качества евреев». С благополучным окончанием африканской войны, потребовавшей жертв и от еврейского населения, антисемитская вспышка в Италии погасла.

Однако промелькнувшая тень антисемитизма заставила чутких людей призадуматься. Пропаганда сионизма привлекала больше внимания, пробуждалось национальное сознание, особенно среди молодежи. Осенью 1911 года во Флоренции, по инициативе местного раввина С. Маргалиота, состоялся съезд еврейской молодежи, где говорились пламенные речи о духовном возрождении нации, о воссоздании «динамического» иудаизма с его высокими социально-этическими идеалами, о национальном воспитании и развитии еврейской культуры. Было решено объединить ранее существовавшие кружки — «Pro cultura Ebraica» для чтения рефератов по еврейской истории и современным вопросам, открывать школы или курсы для изучения еврейского языка и литературы. Второй съезд союза молодежи, происходивший в Турине в конце 1912г., обсуждал наряду с проблемами национальной культуры и вопрос о колониизации Палестины. На третьем съезде (Рим, февраль 1914 г.) обсуждалось положение 30 000 евреев в присоединенных областях Триполи и Киренаики. Из рядов молодежи национальное движение проникало и в среду людей старшего поколения, расшатывая там догму ассимиляции. Возникла мысль о создании союза еврейских общин Италии, как символа национального единства. Созванный для этого в Риме конгресс представителей общин (май 1914 г.) признал задачею союза «заботу обо всем, что представляет общий интерес для всех общин, особенно же заботу о развитии еврейской культуры». Так началась накануне мировой войны организации еврейства в стране, где в то время числилось около 44 000 евреев, а вместе с населением африканских провинций — 74 000. Мировая война, в которую скоро втянулась и Италия, прервала этот процесс национального возрождения.

Между тем как многие из новых национальных марранов сбрасывали маску ассимиляции, среди потомков старых религиозных марранов в разрушенном углу диаспоры началось брожение, которое может вернуть еврейству оторванную его ветвь. В Португалии до революции 1910 года, превратившей страну в свободную республику, существовала маленькая еврейская колония, образовавшаяся в XIX веке преимущественно из выходцев из Гибралтара, Марокко и других североафриканских стран. Еврейская община в Лиссабоне насчитывала около ста семейств и имела полулегальную синагогу. В силу новой республиканской конституции некатолики получили свободу публичного отправления своего культа, а католикам предоставлялось право перехода в другую религию. Это открывало широкую перспективу перед теми потомками марранов XVI века, которые под католическою маскою сохранили еще в тайне некоторые традиции и обычаи иудейской религии. Такие «крипто-иудеи» оказались в городах Опорто, Браганца, Бельмонте и некоторых других. Привыкшие в ряде поколений скрывать свои иудейские обычаи, они не сразу открывали свое происхождение, но некоторые решились сбросить маску и стали побуждать к этому родных. Накануне мировой войны один из них, капитан Баррос Басто, повел энергичную пропаганду в этом направлении. Вскоре он нашел помощника в лице польского еврея Самуила Шварца из Лодзи, который, занимая должность горного инженера в португальской провинции, сблизился с марранами и изучил их быт. После войны в Опорто уже образовалась под главенством Барроса Басто община из обращенных в иудейство марранов.

§ 52 Румыния, новая Турция и Балканская война

Вторая после России юдофобская страна в Восточной Европе, Румыния, и в начале XX века продолжала ту политику, которой она держалась с тех пор, как ей удалось посредством переименования туземных евреев в «иностранцев» обмануть Европу и нарушить пункт Берлинского трактата о равноправии граждан (§ 27). Эта хитрая выдумка давала румынским правителям возможность угнетать триста тысяч евреев, доводить их до крайних пределов унижения и бесправия. Система гнета все более совершенствовалась и усложнялась. После того как у евреев были отняты самые доходные торговые промыслы, решено было отнять у них и свободу ремесленного труда. В 1902 г. был издан закон, разрешающий заниматься ремеслом лишь тем иностранцам, которые представят доказательство, что и на их родине румынам дозволены такие же занятия. Так как евреи, фиктивные иностранцы, не могли представлять такие «доказательства взаимности» от своего несуществующего государства, то правительство разъяснило, что будут допускаться к занятию ремеслом лишь те из них, которые удовлетворяют следующим условиям: если они докажут, что их родители родились в Румынии и никогда не состояли в иностранном подданстве и что они сами не уклонялись от воинской повинности; таким лицам разрешалось в течение года возбудить ходатайство о натурализации. Было ясно, что эти условия равносильны отказу: очень многие из стариков были уроженцами Южной России, а родившиеся в старых княжествах Молдавии и Валахии при турецком режиме редко регистрировались; ходатайства же о натурализации крайне редко удовлетворялись парламентской комиссией. Еврейские ремесленники опубликовали воззвание, полное отчаяния: «Мы родились в Румынии, но мы объявлены иностранцами. Наше положение гораздо хуже положения действительных иностранцев, ибо мы лишены всякой защиты. Мы — парии, которых всякий может эксплуатировать. Румынами нас признают лишь тогда, когда нас сдают в солдаты или берут с нас налоги. Нас выгнали из деревень, а теперь находят, что нас слишком много в городах. Мы хотим жить по человечески, и если здесь это невозможно, то будем искать другого места, где можно добиться хлеба и свободы».

Правительства европейских держав, подписавших Берлинский трактат, давно уже перестали реагировать на румынские издевательства над этим международным актом, и только правительство Американских Соединенных Штатов было тронуто воплями гонимых с берегов Дуная. Президент Теодор Рузвельт имел искреннее желание заступиться за евреев, но к прямому вмешательству не было официального повода, так как Соединенные Штаты не были в числе сигнатаров Берлинского трактата. Пришлось поэтому идти окольным путем. В сентябре 1902 г. американский статс-секретарь Гей (Нау) разослал представителям Соединенных Штатов при европейских правительствах циркулярную ноту с предложением воздействовать на эти правительства, чтобы они побудили Румынию исполнить свое обязательство об эмансипации евреев. Косвенное вмешательство американской республики объяснялось в этой ноте тем, что Америка страдает от наплыва бедных эмигрантов из Румынии, падающих бременем на общество, но тут же указывалось, что главный мотив заступничества есть желание помочь жертвам насилия. Нота была написана в благородном тоне, от которого уже давно отвыкли в Европе: «Уроки истории и опыт нашей нации показывают, что евреи обладают в высокой степени умственными и нравственными качествами сознательных граждан. Всякая группа иммигрантов может рассчитывать на радушный прием на нашем берегу, если только они прибывают подготовленными физически и умственно к борьбе за существование. Но если они являются сюда как выброшенные из другой страны, разоренные физическим и моральным гнетом и нуждающиеся в общественной благотворительности, то такая иммиграция уже теряет существенные качества, делающие переселение вообще полезным и приемлемым... Наше правительство не может быть молчаливым зрителем такой международной несправедливости, какая совершается в Румынии. Оно вынуждено протестовать против обращения с евреями в Румынии не только потому, что от этого проистекает вред для нашей страны, но и во имя гуманности». На протест великой республики не откликнулись, разумеется, ни Россия, учительница Румынии по части юдофобии, ни союзная с Россией Франция; молчали и державы Тройственного союза. Англия, видя равнодушие континента, решила, что сепаратное вмешательство в румынские дела не достигнет цели. Тем не менее окрик из-за океана был услышан в Румынии и заставил ее правителей на время присмиреть. Чудовищный закон о ремесленниках-иностранцах не применялся к евреям, и вообще ярость репрессий утихла на несколько лет.

В 1907 году на румынских евреев обрушилась большая катастрофа, связанная с поднявшимся в стране аграрным движением. Порабощенное боярами-помещиками крестьянство восстало против своих притеснителей и сначала пошло по линии наименьшего сопротивления: против евреев, живших в деревнях Молдавии. Как в Украине времен Хмельницкого, арендаторами в имениях многих бояр состояли евреи, у которых владельцы взимали высокую арендную плату и тем заставляли их быть соучастниками в эксплуатации крестьян. На этих арендаторов обрушилась первая ярость восставших. Избивали и грабили сначала арендаторов в деревнях (март—апрель 1907 г.), а затем и евреев вообще в соседних городах и местечках. Чтобы отвести от себя грозу, бояре и кровно связанные с ними агенты правительства на местах прямо направляли бунтующую толпу на евреев. Префекты Ботошан и других городов вели в своих округах открытую погромную агитацию, а низшие полицейские агенты и солдаты часто присоединялись к громилам. В Молдавии было разорено несколько тысяч еврейских семейств. Однако после успешных военных действий против евреев крестьяне направились против действительного врага — бояр. В Валахии восстание носило уже чисто аграрный характер: избивали и убивали помещиков, жгли и грабили их богатые усадьбы. Только с этого момента правительство Ионеля Братиану приняло энергичные меры для подавления восстания. Войска действовали свирепо: расстреливали из пушек толпы крестьян, сжигали целые деревни восставших. Аграрное движение утихло. Правительство поспешило успокоить пострадавших бояр обещанием возместить им убытки, невинно же разоренным евреям не только ничего не возмещали, но решили еще наказать их: в парламент был внесен законопроект о запрещении землевладельцам впредь сдавать землю в аренду «иностранцам». Евреям, бежавшим во время паники, власти мешали возвращаться на прежние места жительства.

Эмиграция евреев из румынского Содома усилилась. Шли больше всего в Америку; некоторые группы оставались в Англии и других странах по пути. Усилилась и тяга к сионизму, но так как колонизация Палестины в ту пору почти остановилась, то энергия направилась на национально-культурную работу на местах.

Многое было сделано по этой части сионистами и беспартийными националистами в Румынии по образцу России. Возникли кружки для распространения еврейской культуры, народные школы, периодические издания на идише и на румынском языке в Бухаресте и Яссах. На съездах представителей еврейских общин обсуждался вопрос о создании автономного союза общин, но такое дело нуждалось в санкции правительства, на которую трудно было рассчитывать. Либеральный министр Стурдза в беседе с сотрудником лондонского «Times», Люсьеном Вольфом, очень хвалил сионистов и выразил готовность содействовать им, чтобы они могли вывести побольше евреев из Румынии, но заявил, по примеру русских министров Плеве и Столыпина, что считает «преступною» всякую деятельность, направленную к укреплению еврейской национальности в диаспоре. «Если вы составляете национальность, то по какому праву оспариваете вы утверждение румынского правительства, что вы иностранцы?» — говорил евреям коварный министр, пользуясь еврейским национальным движением для оправдания румынской лжи. Такие заявления оставляли евреям мало надежд на улучшение их положения в румынском аду, а между тем судьбе угодно было еще расширить территорию этого ада и увеличить его еврейское население. Это случилось в годы Балканской войны, нанесшей сильный удар Европейской Турции.

Старая, одряхлевшая Турция была временно обновлена июльским переворотом 1908 года. Творцы этого переворота, младотурки, воспитанные в европейском духе, стремились приобщить свою родину к западной цивилизации в ее светлых и теневых сторонах. Конституционная монархия, умеренный либерализм, гражданское равноправие, но при условии политического первенства турок, без всяких уступок автономистским стремлениям греков, армян, арабов и македонцев — такова была программа младотурецкого комитета «Единение и прогресс», фактически управлявшего страною в первые годы после революции. «Оттоманизация» нетурецких национальностей сделала их противниками правительства, и только евреи на первых порах ему сочувствовали. Туземные сефарды в Константинополе и особенно в своей столице Салониках, цитадели младотурок, были по-своему турецкими патриотами, а более образованные из них, обучавшиеся в восточных школах парижского «Альянс Израэлит», были активными членами партии «Единение и прогресс». Учителя еврейских школ «Альянса» в Турции, получившие свою педагогическую подготовку в специальной учительской семинарии (Ecole Normale Israelite Orientale), были повсюду апостолами ассимиляции и турецкого централизма. На выборах в первый турецкий парламент (ноябрь 1908 г.) евреи шли с партией младотурок. Комитет «Единение и прогресс» дал четыре мандата евреям, и таким образом были избраны в парламент по одному еврейскому депутату от Константинополя, Салоник, Смирны и Багдада. Из них выдвинулись салоникский адвокат Эмануил Карассо и профессор-юрист Ниссим Мацлиах, выступавшие в парламенте по общим вопросам, но совершенно не заботившиеся о защите еврейских интересов. Они не требовали, например, отмены красного паспорта, в силу которого приезжий еврей мог пробыть в Палестине не более трех месяцев. Этот позорный закон, установленный при Абдул-Гамиде, не был отменен конституционным правительством, также боявшимся наплыва евреев на их историческую родину. Когда в парламентских прениях проявилось враждебное сионизму настроение, евреи-депутаты высказались в том же антисионистском духе, как и их младотурецкие товарищи.

В одном из заседаний парламента (март 1911 г.) великий визирь Хакки-паша признал красный паспорт необходимою мерою предосторожности против «фантазий» сионистов, стремящихся создать еврейский центр в Палестине. Еврейский депутат Карассо заявил, что сионистскому движению не следует придавать серьезное значение. Депутат-мусульманин от Дамаска, Риза-бей, доказывал, что сионизм очень опасен для Турции, и при этом предъявил парламенту вещественные доказательства еврейского сепаратизма: флага, печати и марки сионистов с национальными эмблемами; депутат объявил, что имеет от своих избирателей наказ бороться против допущения евреев в Палестину. Чтобы успокоить турецких патриотов, взволнованных этими дебатами, константинопольский хахаад-баши, главный раввин Хаим Нахум, посетил великого визиря, выразил ему благодарность за его речь о сионизме и уверял его в патриотизме еврейских общин. Этот официальный представитель турецкого еврейства, бывший учитель раввинской семинарии, устроенной «Альянс Израэлит» в Константинополе, был избран на пост хахам-баши только благодаря своим связям с вождями младотурок и поэтому старался угождать им. Другой ассимилированный еврейский политик, редактор константинопольской сефардской газеты «El Tiempo» (на эспаньольском языке) Давид Фреско уже переусердствовал и заявил, что евреи стремятся к отделению Палестины от Турции. Это вызвало волнение в турецком обществе. В столице, среди мусульман, ходили вздорные слухи. Даже министр финансов Джавид-бей, родители которого принадлежали к салоникской секте Донме (последователей Саббатая-Цеви, принявших притворно ислам), подозревался в сочувствии сионизму, выразившемся будто бы в его покровительстве сионистскому банку в Турции; но этот лидер новой Турции, потомок мессианистов XVII века, очень мало интересовался еврейским политическим мессианством XX века.

Безраздельному господству младотурок из союза «Единение и прогресс» был положен конец успехами враждебного ему «Либерального союза», в котором участвовали сторонники государственной децентрализации и автономии народностей. Так как евреев отождествляли с младотурками, к которым они всегда примыкали, то в борьбе партий не обошлось без антиеврейской агитации. Во время парламентских выборов 1912 года в некоторых столичных и провинциальных газетах, особенно греческих, появились резкие юдофобские статьи. Положение евреев на новых выборах было очень трудное: опираться всецело на младотурок, все более терявших популярность в стране, было опасно, но неудобно было примкнуть и к «Либеральному союзу», где главную роль играли юдофобски настроенные греки и арабы. Эта-то трудность и вывела наиболее чутких еврейских политиков на верную дорогу: они решили выделиться в особый национальный союз и образовали свой избирательный комитет. Комитет опубликовал «Политическую программу оттоманских евреев», в которой, рядом с принципом единства и нераздельности Турции, был поставлен принцип национальных прав для всех народностей: «Все элементы населения имеют право на сохранение своего национального и религиозного быта, на развитие своего национального языка и культуры. Из равноправия всех групп населения вытекает право каждой национальности на соответственное участие в государственной службе; входящие в состав империи народности должны быть пропорционально представлены в обеих законодательных палатах, а также в административных советах областей (вилайетов)». Так готовились турецкие евреи к новой жизни в тот момент, когда взрыв политических страстей на

Балканах привел к войне, которая положила начало распадению Оттоманской империи.

Осенью 1912 года Болгария, Сербия и Греция, заключив между собою союз, открыли военные действия против Турции с целью захватить и разделить между собою ее европейские владения. Накануне этой войны в балканских владениях Турции числилось около 200 000 евреев, а в трех союзных государствах вместе — до 60 000 (в Болгарии 45 000, в Сербии и Греции приблизительно по 7000 в каждой). В рядах союзной армии сражалось около 5000 еврейских солдат; в турецкой же армии еврейский элемент был незначителен, так как воинская повинность для немусульман была введена лишь недавно, при установлении конституции. К тем молодым евреям, которых война застигла на службе, присоединился в Салониках отряд еврейских добровольцев, проникнутых турецким патриотизмом. Снова повторилась трагедия рассеянного народа: потомки испанских изгнанников на Балканах очутились в двух враждебных лагерях. Печально было положение и мирного еврейского населения Балканского полуострова, превратившегося в сплошное поле сражения. Союзники быстро занимали один турецкий город за другим. В октябре и ноябре сербы заняли Ускюб и Монастырь, болгары осадили Адрианополь, греки захватили сефардскую столицу Салоники. Во всех оккупированных городах еврейское население испытало бедствия войны в гораздо большей мере, чем христианское: с христианами союзники-завоеватели обращались как с братьями по вере или национальности, а с евреями — как с друзьями турок. Реквизиции, грабежи, погромы были обычными явлениями. Лишь в некоторых случаях отряды еврейских солдат из союзной армии могли предохранить своих мирных соплеменников от погрома (например, отряд болгарской армии при взятии Сереса).

Больше всего пострадала 70-тысячная община в Салониках. Здесь издавна кипела «иудео-эллинская» борьба за первенство, в которой евреи опирались на турецкую власть, и это было вменено им в вину после взятия города греческими войсками (ноябрь 1912 г.). Пошли эксцессы, грабежи, были и случаи убийства. Афинское правительство не одобряло эксцессов своей армии, которые могли повредить Греции в ее стремлении присоединить город к своим владениям с согласия европейских держав. Вдобавок за обладание этим большим портом спорили с греками болгары, которые в общем лучше относились к евреям, и прямой интерес греческих политиков был в том, чтобы не оттолкнуть еврейское население города и не бросить его в объятия болгар. Из Афин получилось распоряжение о недопущении дальнейших беспорядков. Греческий король Георг, приняв еврейскую депутацию в Салониках, уверял ее в своих симпатиях к евреям и указал на то, что Греция давно эмансипировала их в своих коренных областях. В таком же духе говорил с салоникским главным раввином премьер-министр Венизелос. Афинское правительство обещало отменить стеснительное для евреев распоряжение оккупационных властей в Салоникском округе о перенесении ярмарочного торга с воскресенья на субботу.

Не успели еще залечиться раны от первой Балканской войны, как возгорелась вторая война — между самими союзниками, не поладившими при дележе турецкой добычи. В июле 1913 г. коалиция из Сербии и Греции, к которой примкнула и Румыния, отняла у Болгарии большую часть завоеванной ею недавно территории; Румыния захватила Силистрию. Разбитая Болгария просила о мире, и он был заключен в Бухаресте в августе 1913 г. По этому договору от Турции была оторвана территория с еврейским населением в 100 000 душ: из них Греция получила район Салоник с 80-тысячным еврейским населением, а Сербии достались Монастырь и Ускюб с десятью тысячами евреев; за Болгарией же осталась небольшая новая территория, ибо занятый ею Адрианополь был вскоре обратно отвоеван турками. Румыния получила болгарскую область Силистрию (Новая Добруджа) с несколькими тысячами евреев.

Положение турецких евреев, перешедших в подданство Болгарии и Сербии, не ухудшилось, так как и раньше в этих государствах равноправие не нарушалось. Менее определенно было положение новых подданных Греции, которая с присоединением Салоникского округа стала распоряжаться судьбою 87 000 евреев вместо прежних 7000. Правительство вело себя корректно по отношению к новым еврейским подданным, но салоникские греки не скоро забыли старую вражду, и местами еще возникали столкновения. Гораздо хуже было положение еврейского населения территории, присоединенной к Румынии, стране принципиального бесправия. До заключения Бухарестского мира, когда румынское правительство еще нуждалось в международной санкции захвата, оно заявляло, что равноправие евреев в Силистрии, или Новой Добрудже, будет сохранено, как при болгарском господстве. Во время мобилизации румынских войск, куда вошли и тысячи евреев, правительство обещало натурализовать всех участников этого похода. Многие поверили обещаниям, и в армию поступило много добровольцев. Но надежды были обмануты. После заключения мира в стране началась такая агитация против натурализации, что министерство Майореску не осмелилось идти против общественного мнения. Агитировала особенно румынская «Культурная лига», которая устраивала в разных городах митинги протеста против равноправия евреев, а местами призывала к погромам. Студенты-антисемиты грозили создать для евреев, добивающихся эмансипации, такое положение в Румынии, при котором «Россия с ее погромами и ритуальными процессами покажется обетованной землей». В самый канун мировой войны, в июле 1914 года, в Румынии еще распространялись листки с призывом громить евреев, под ироническим заглавием: «Давайте евреям права!» Так страна, готовившаяся стать «великой Румынией», готовила новый ад для истерзанной ею нации. На Балканах кипели дурные страсти. Побежденный оттоманизм уступил место панэллинизму, идеалам «великой Болгарии» и «великой Сербии», которые послужили горючим материалом для разгоревшегося вскоре общеевропейского пожара.

§ 53 Рост еврейской Палестины

После неудачи дипломатического сионизма для всех стала очевидна необходимость перехода к сионизму практическому. «Укрепление наших позиций в Палестине» — стало общим лозунгом. Возможное даже при неблагоприятных условиях турецкого режима постепенное увеличение еврейского городского и сельского населения, закупка земельных участков, привлечение капиталов для развития промышленности, расширение сети финансовых, кооперативных и культурных организаций — такова была программа нового сионизма. В конце XIX века, в период идеологических опытов, старались развить только сельскую колонизацию, как основу будущего центра, а теперь решили усилить заселение городов и насаждение там промышленности, что больше соответствовало городскому характеру еврейской экономической деятельности. Заметное оживление городов благодаря переселению туда зажиточных семейств из России было результатом этого поворота. За годы 1900-1914 еврейское население Палестины увеличилось приблизительно на 30 000 человек и достигло почти ста тысяч (при 600 000 арабов). Из них лишь небольшая часть устраивалась в земледельческих колониях, но в сравнении с прежним ходом колонизации был сделан шаг вперед: в 1907 г. в Палестине было 27 еврейских колоний с населением в 7000 душ, а в следующие семь лет — 43 колонии с населением в 12 000 душ. В колониях росло число еврейских сельских рабочих, которые постепенно заменяли арабских рабочих и придавали колониям более цельный национальный характер. Этим достижениям содействовала лучшая организация дела со стороны вождей сионизма, которые теперь больше занимались практической работой, чем политикой. В 1908 году сионисты учредили в Яффе свое Палестинское управление («Палестина-Амт», Misrad) под руководством экономиста Артура Руппина, автора книги «Die Juden der Gegenwart».

«Вторая Алия», как называлась иммиграция после русской революции 1905 года, принесла в Палестину новый человеческий материал: социалистическую молодежь из партии «Поале-Цион», которая прибыла в страну для одновременного национального и социального строительства. При помощи названных сионистских учреждений новые пионеры устраивались в небольших колониях-фермах рабочими артелями или коммунами, преимущественно в Галилее, близ Тивериадского озера (Кинерет, Дагания и др.). Кроме «Поале-Цион», сторонников марксизма и классовой борьбы, в Палестине народилась более идеалистическая партия «Гапоэл гацаир» (Молодой рабочий), которая стояла за национализацию земли. Идеологом этой партии был Арон Давид Гордон (ум. 1922), проповедовавший «религию труда». Прибыв в Палестину уже в пожилом возрасте, он отказался от всех своих интеллигентских привычек и сделался простым сельским рабочим в галилейской колонии. Он создал целую доктрину «обновления человека» («Хидуш гаадам» — название одной из его книг): физический труд на земле обновляет душу человека, а коллективный труд на родной земле оздоровляет душу нации; еврейство в Палестине спасется через прикосновение к своей земле и возвращение к своему древнему национальному языку. Партия «Гапоэл гацаир» пропагандировала свои идеи в палестинском журнале того же имени (с 1906 года), но большое влияние на ход колонизации она приобрела только после мировой войны, когда началось движение пионеров, «халуцим», в связи с третьей «алией» в оккупированной англичанами Палестине (1920).

Оживление городской колонизации выразилось прежде всего в том, что рядом со старым арабским городом в приморской Яффе вырос чисто еврейский город Тель-Авив, который в 1909 г. имел 550 жителей, а через тридцать лет — 150 000. Одним из энергичнейших строителей Тель-Авива был инженер Меир Дизенгоф, ставший потом мэром города, руководителем городского управления. Улицы города обозначались именами выдающихся лиц («Улица Иегуды Галеви», «Монтефиоре», «Герцля», «Ахад-Гаама» и др.), и часто слышалась на них древнееврейская речь, особенно в устах учащейся молодежи, питомцев гимназии «Герцлия», основанной группою учителей-гебраистов. В гимназии, где обучались вместе мальчики и девочки, все предметы преподавались на национальном языке. Многие родители из России и других стран посылали своих детей в Яффу для получения национального воспитания в этой образцовой школе. В начальных училищах преподавание велось также на древнееврейском языке. Особая учительская семинария подготовляла учителей для таких школ нового типа. Обновленная древняя речь переходила постепенно «из уст младенцев» в обиход старших членов семьи, говоривших на еврейско-немецком или эспаньольском языке, и создавала ту национальную атмосферу, о которой мечтали духовные сионисты. Новый пригород Тель-Авив имел благотворное влияние на еврейскую общину в самой Яффе, состоявшую из 12 000 человек (среди 30 000 мусульман и 10 000 христиан). В это время выросла также еврейская община в портовом городе Хайфа (3000 человек), который получил особенно важное торговое значение с постройкою железной дороги Хайфа— Дамаск.

Оживал и старый Иерусалим. Гнездо богомольцев, пенсионеров «халуки» и плакальщиков у «западной стены», город все более становился центром обновленной Палестины. В 1912 г. его население состояло приблизительно из 60 00 евреев, 20 000 христиан и 15 000 мусульман. Результат национального движения сказался в том, что еврейское население, составлявшее в 1881 г. одну треть всего населения Иерусалима, разрослось почти до двух третей. Старозаветные сефарды и ашкеназы, застывшие в традициях минувшего, все еще имели здесь численный перевес, но в динамике жизни с каждым годом все более чувствовалось влияние новых людей. Многочисленные школы, содержимые европейскими обществами, парижским «Альянсом» и берлинским Hilfsverein’oM, давали общее образование тысячам детей, которые раньше получали воспитание в хедерах и иешивах. Специальные предметы часто преподавались в этих школах на древнееврейском языке, в подражание школам сионистов. Художественно-ремесленное училище «Бецалель» (учреждено художником Борисом Шацом в 1906 г.) подготовляло искусных мастеров в стране с примитивными приемами ремесла. В это время увеличилось и еврейское население старых городов: Сафеда (7000), Тивериады (5000), Хеврона (2000); возникали еврейские общины в таких городах, где их раньше не было: в Сайде, или Сидоне, Газе, Акко, Рамле, Беер-Шева. В Наблусе, древнем Сихеме, жил остаток полуеврейского племени самаритян в числе 170 человек, представлявших собою вымирающую религиозную секту с первосвященником во главе; но евреев в этом арабском городе не было.

Реальные достижения в области колонизации были, конечно, ничтожны с точки зрения политического сионизма, ибо при таком медленном росте еврейское население Палестины надолго обрекалось на роль слабого меньшинства. Но культурные сионисты находили удовлетворение в первых успехах национального воспитания и живой еврейской речи. Гебраизм стал культом молодой Палестины, как идишизм для демократических элементов диаспоры. В обоих случаях действовал один и тот же мотив: если нельзя укрепить еврейскую нацию путем территориализма, то необходимо укрепить ее путем культуризма главным образом путем культивирования либо древнего национального языка, либо обиходного народного языка. В то время как в России кипел спор языков между гебраистами и идишистами (выше, § 50), в Палестине шла борьба за суверенитет древнего языка в школе против иноязычных попыток. В 1913 г., когда в Хайфе готовились к открытию еврейской технической школы (Техникум), в ее кураториуме произошел раскол между членами — сионистами и несионистами (из берлинского «Гильфсферейн») из-за вопроса о языке преподавания. Вызванная этим расколом «борьба языков» волновала всю Палестину до наступления мировой войны, которая на несколько лет совершенно прервала строительство страны и даже разрушила многое из ранее построенного.

Некоторое оживление замечалось и в литературе новой Палестины. Переселившиеся писатели вносили борьбу идей диаспоры в страну благочестивых пилигримов. Рядом с прежними журналами ортодоксов («Гахавацелет» А. Л. Фрумкина) и либералов («Гацеви» Бен-Иегуды и «Доар Гаиом») появилась социалистическая пресса («Гапоэл гацаир»). Здесь продолжал свою начатую в России работу радикальный публицист и автор социальных романов Хаим Иосиф Бреннер. Галицийский писатель Самуил Иосиф Агнон писал оригинальные рассказы из старого еврейского быта в стиле раввинских и хасидских легенд; колонист Моисей Смелянский воспроизводил в своих повестях арабско-еврейский быт в новой Палестине. Продолжали свою работу и старые писатели Мардохай бен Гилель Гакоген и Александр Зискинд Рабинович, первый как публицист и мемуарист, а второй как бытописатель и педагог.

Как ни были еще скромны достижения сионизма в Палестине, они уже успели возбудить тревогу среди арабских националистов. Возмущаясь централизмом младотурок, арабские патриоты из палестинских эффенди, богатых землевладельцев, сговаривались со своими соплеменниками в Сирии, Египте и Аравии о воссоздании арабского халифата, некогда разрушенного османскими турками. Организация панарабистов имела свой центр в Каире. Оттуда шла и агитация против сионизма, который оспаривал приоритет арабов в Палестине. В самой Хайфе издавался юдофобский листок «Кармель», призывавший мусульманских и христианских арабов к борьбе против колонизации евреев. Это движение было предвестником той грозы, которая надвигалась на еврейский центр в Палестине после кризиса мировой войны.

§ 54 Рост американского центра

Со сказочной быстротой продолжал расти еврейский центр в Соединенных Штатах Северной Америки. Последние два десятилетия XIX века загнали туда свыше одного миллиона евреев из России, Галиции и Румынии, а первые тринадцать лет XX века около полутора миллиона. К началу мировой войны в Соединенных Штатах образовался больше чем трехмиллионный центр еврейства, самый большой после российского центра. Органически связанное с европейской родиной, американское еврейство чутко откликалось на все ее тревоги. Нигде кишиневский погром 1903 года не вызвал такого потрясения, как в Соединенных Штатах. Чувство жалости к несчастным братьям и ненависти к их мучителям бурно прорывалось в сотнях митингов протеста в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго и многих других городах, в исступленных криках прессы, в призывах к организации помощи разгромленным и осиротевшим. На еврейское горе живо откликнулось и христианское обществе, и прежде всего правительство республики. Государственный секретарь Гей, еще недавно разославший свою бичующую ноту по поводу угнетения румынских евреев, отправил американскому послу в Петербурге МакКормику телеграфный запрос, чем могут друзья в Америке помочь пострадавшим кишиневским евреям. Ответ посла, явно подсказанный правительством Плеве, гласил, что «по официальным сведениям нет никакой нужды и страданий в Юго-Западной России и всякая помощь излишня»; но американцы, имевшие основание не доверять официальным русским сведениям, собрали огромные суммы пожертвований в пользу пострадавших. Комитет еврейского масонского ордена «Бней-Брит» составил петицию на имя царя Николая II о необходимости положить предел гонениям на евреев. Под этой петицией было собрано в 36 штатах больше 12 000 подписей, среди которых значилось много имен парламентариев, губернаторов, епископов и прочих влиятельных лиц. Президент республики Теодор Рузвельт согласился переслать петицию царю, но от русского правительства получилось сообщение, что такой документ оно принять не может. По распоряжению Рузвельта листы петиции со всеми подписями были переплетены и переданы на хранение в архив государственного департамента, на вечную память о том, как отозвалась американская республика на российские зверства и как приняли этот отзыв русский царь и его правительство.

Октябрьские погромы 1905 г. вызвали в Америке еще более громкие протесты. В траурной процессии по этому поводу (4 декабря) двигалась по улицам Нью-Йорка стотысячная масса; в некоторых христианских церквах по пути шествия раздавался траурный колокольный звон. Вашингтонский конгресс в обеих своих палатах принял единогласно следующую резолюцию: «Народ Соединенных Штатов, встревоженный ужасающими известиями об избиении евреев в России, выражает свое сердечное сочувствие всем, пострадавшим за свое происхождение и религию». Резолюция была утверждена президентом Рузвельтом только 26 июня 1906 г., после кровавого погрома в Белостоке, показавшего, что дикие расправы возможны и в конституционной России во время парламентской сессии. Напуганные тревожными слухами из России, ранее устроившиеся в Америке эмигранты посылали своим семьям на бывшей родине пароходные билеты («шифскарты») с приглашением немедленно выехать в Америку. Наступила эмиграционная горячка. Между портами Либавы, Гамбурга и Нью-Йорка тянулась цепь океанских пароходов, переполненных женщинами, детьми, стариками, отправлявшимися в Новый Свет. За четыре года погромов, революции и контрреволюции (1903-1907) из России выехало в Америку больше 400 000 эмигрантов. Невозможность устроить всех в переполненном Нью-Йорке и других восточных штатах заставила американских опекунов иммиграции учредить «Removal Office» для расселения эмигрантов по менее населенным юго-западным штатам республики (см. выше, § 48).

В это время в умах еврейских политиков в Америке созрела мысль о создании постоянной организации для защиты интересов еврейства в Восточной Европе. В ноябре 1906 года образовался в Нью-Йорке «Американско-еврейский комитет» (American Jewish Committee), открывший потом ряд отделений в других больших городах республики. В президиум и исполнительное бюро комитета вошли судья Меир Сульцбергер (президент организации), нью-йоркский банкир-филантроп Яков Шифф, председатель «Еврейского исторического общества» Сайрус (Cyrus) Адлер, популярный адвокат Луи Маршал, нью-йоркский раввин-сионист Л. Магнес и бывший посол в Турции Оскар Штраус. Задача новой организации была определена коротко: «Препятствовать нарушению гражданских и религиозных прав евреев и облегчать положение преследуемых». Не имея возможности прямо влиять на русскую политику, «Американоеврейский комитет» прибег к одному способу косвенного воздействия, который, хотя и не облегчил положения евреев, принес им большое моральное удовлетворение. Комитет поставил на очередь «паспортный вопрос», который привел к активному заступничеству

Соединенных Штатов за права своих еврейских граждан в России, а косвенно — и за евреев вообще в стране бесправия.

С давних пор между Вашингтоном и Петербургом шла дипломатическая переписка о правах американских подданных еврейской национальности, которые во время своего приезда в Россию подвергаются там установленным для евреев ограничениям в праве передвижения и торговли. Отношения между обоими государствами регулировались старым торговым договором 1832 года, который установил равенство сторон при переезде из одной страны в другую, без различия исповеданий. Америка соблюдала этот принцип, давая приют сотням тысяч русских подданных, Россия же грубо нарушала его по отношению к еврейским гражданам Америки. Последних пускали в исключительных случаях, с особого разрешения русского министерства иностранных дел только для кратковременного пребывания в «черте еврейской оседлости», так что свободный американский гражданин сразу лишался свободы передвижения и других элементарных прав. В вашингтонский конгресс часто вносились предложения, чтобы правительство республики решительно потребовало от России отмены этих оскорбительных ограничений; но послы Соединенных Штатов в Петербурге неизменно доносили в Вашингтон, что добиться уступок в еврейском вопросе нет надежды. Русское правительство особенно упорствовало в данном случае потому, что имело основание опасаться, что в случае признания «американского паспорта» бывшие эмигранты из России, натурализованные в Америке, будут возвращаться на прежнюю родину в качестве равноправных людей; вдобавок неудобно было довести до абсурда русскую политику тем, что иностранные евреи будут пользоваться правами, которых нет у туземных евреев.

Так тянулось дело до 1910 года, когда Американо-еврейский комитет поднял в Соединенных Штатах агитацию против поведения русского правительства. В январе 1911г. Союз американско-еврейских общин (Union of American Hebrew Congregations) принял и передал президенту республики резолюцию с требованием расторгнуть торговый договор с Россией, грубо нарушающей права американских граждан и тем умаляющей престиж американской нации[35].

Такие же резолюции принимались законодательными палатами или «легислатурами» отдельных штатов и многолюдными митингами в городах и отсылались в Вашингтон. Все эти призывы возымели свое действие. Предложение о расторжении торгового договора с Россией было внесено в вашингтонский конгресс и горячо обсуждалось в комиссии по иностранным делам. В декабре 1911 года вопрос обсуждался в пленуме палаты представителей. Выступавшие ораторы обеих партий — демократической и республиканской — выражали свое возмущение политикою русского правительства, а многие восторженно отзывались о евреях, как прекрасных гражданах. Палата почти единогласно (301 против 1) приняла следующую «историческую» революцию: «Решено, что народ Соединенных Штатов подтверждает основной принцип, что права наших граждан не должны терпеть ущерб ни на родине, ни на чужбине из-за их расы или религии; что русское правительство нарушило договор, заключенный между Соединенными Штатами и Россией в 1832 году, отказываясь признать паспорта, законно выданные американским гражданам, по причине расы или религии; что, по мнению конгресса, означенный договор должен быть расторгнут по указанным причинам в возможно близкий срок и что для этой цели президент должен сообщить русскому правительству, что означенный договор расторгнут и теряет силу по истечении года со дня такого уведомления». Та же резолюция была принята и сенатом. Отсрочка расторжения договора на год была внесена в резолюцию по настоянию президента республики Тафта, который надеялся, что русское правительство за это время одумается и уступит. Но правительство Николая II не уступило, и 1 января 1913 г. акт расторжения договора вступил в законную силу.

Радость от этой моральной победы омрачалась, однако, тревожными предчувствиями. В то время правительство Соединенных Штатов было серьезно озабочено мыслью о том, как остановить чрезмерный наплыв эмигрантов всех национальностей из стран Старого Света, вносивший расстройство в экономическую жизнь республики[36]. В проектах ограничения иммиграции менее всего имелись в виду евреи. Они вообще считались желательным элементом, так как приезжали обыкновенно не на временные заработки, как итальянцы, поляки или венгры, а на постоянное поселение, весьма часто с семействами или с намерением вызвать сюда свои семейства после личного устройства. Тем не менее общие меры к затруднению иммиграции должны были коснуться и еврейских переселенцев. За ограничение иммиграции стояли с одной стороны нативисты из буржуазии, уроженцы страны, патриоты «американской расы», боявшиеся конкуренции иностранцев, а с другой — «Американская федерация труда», объединявшая много рабочих союзов и боровшаяся против понижения заработной платы пришлыми рабочими. В начале 1913 г. нативистам удалось провести ряд драконовских мер против массовой иммиграции. После долгих и страстных прений в сенате и палате представителей, конгресс принял билль, по которому в Соединенные Штаты пропускаются только переселенцы, имеющие ценз грамотности, т. е. умеющие читать и писать на каком-либо языке, и удовлетворяющие целому ряду условий физического и морального здоровья. Так как принятый билль задевал интересы огромной массы переселенцев всех национальностей, президент республики Тафт не нашел возможным его утвердить и наложил на него временное veto (февраль 1913 г.), сообщив сенату, что не может заставить себя подписать билль, нарушающий старый американский принцип свободы иммиграции. Когда вскоре Тафта сменил на посту президента республики Вудро Вильсон, возникло опасение, что он, как избранник демократической партии, изобиловавшей нативистами, поддержит билль при вторичном его внесении в конгресс. Тогда в стране поднялась сильнейшая агитация против запретительного билля, в которой принимали большое участие еврейские общины и политические организации: устраивались митинги протеста и выносились резкие резолюции. В начале 1914 г. палата представителей в Вашингтоне приняла прежний иммиграционный билль с некоторыми смягчениями: от экзамена грамотности освобождались лица, вынужденные покинуть родину вследствие религиозных преследований (что главным образом касалось евреев из России и Румынии). Биллю предстояло еще пройти через сенат и получить санкцию президента Вильсона, но тут наступили события, которые заставили забыть о нем. Весною 1914 г. началась война Соединенных Штатов с Мексикою, а летом вспыхнула мировая война, приостановившая на ряд лет массовую эмиграцию из Европы.

Во время антииммиграционной кампании обнаружились антисемитские тенденции в некоторых кругах христианского общества, особенно среди американских немцев. Антисемиты пытались бороться с евреями путем бойкота: не принимали их в члены своих обществ и клубов, не пускали в свои гостиницы, рестораны и дачные курорты, объявляя об этом в газетах или на вывесках своих заведений. В некоторых дачных местах и пансионах штата Нью-Йорк попадались надписи: «Сюда евреи не допускаются». Против этих безобразий выступил Американско-еврейский комитет. По его инициативе в легислатуру штата Нью-Йорк было внесено предложение о запрещении подобных манифестаций против принципа равноправия граждан. Легислатура приняла и опубликовала «дополнение к закону о гражданских правах» (апрель 1913 г.), запрещавшее всем содержателям публичных заведений или агентам предприятий закрывать доступ туда кому бы то ни было без формального законного повода, а также публиковать об этом в той или иной форме; нарушители должны быть привлечены к суду «за умаление прав американских граждан».

Во внутренней организованности заключалась тайна той силы, которая в течение трех десятилетий создала из хаоса непрерывно нараставших эмигрантских масс нечто цельное, ядро нового центра диаспоры. Множество мелких общин, приходов и земляческих групп, на которые распадалось почти миллионное еврейское население Нью-Йорка, объединилось в 1909 г. в общинный союз — «Кегиллу» (Kehilla) Такое же объединение совершилось в Филадельфии, имевшей слишком стотысячное еврейское население, и по этому пути централизации готовились идти общины Чикаго (около ста тысяч человек), Бостона (75 000), Балтиморы (50 000) и других больших городов. Объединяя разнородные общественные группы, такие союзы не могли, конечно, уничтожить среди них внутренние духовнокультурные различия. Все еще не изгладилось различие между западными американизованными евреями («ягудим») и восточными при-

тельцами с их народным языком и самобытным строем жизни. В общинах отделялись друг от друга реформисты и ортодоксы; каждая группа имела свои синагоги, школы, раввинов и учителей. Сильную организацию представлял собою Союз реформированных раввинов, устраивавший свои ежегодные конференции (Central Conference of American Rabbis); с ним соперничал, без большого успеха, Союз ортодоксальных раввинов. Только новое национальнокультурное движение являлось залогом сближения отдельных частей еврейства, разъединенных влиянием чужих культур. Тут играли важную роль и сионистические и социалистические организации. Начавшееся еще раньше (выше, § 30) еврейское рабочее движение широко развилось в эти годы, когда ежегодно в рабочую массу вливались десятки тысяч пришельцев из России. Много рабочих кружков объединилось в большой «круг», нечто вроде пролетарского масонского ордена, под названием «Арбейтер-Ринг», который в 1914 году насчитывал около 50 000 членов.

Главным объединяющим фактором был, конечно, общий народный язык выходцев из России, Польши и Румынии — идиш. Десятки ежедневных газет и других периодических изданий на этом языке, выходивших в Нью-Йорке и других больших городах, вводили пришлую массу в круг новой жизни. К той группе народных писателей, которая выступила в конце XIX века, прибавились новые (драматург Давид Пинский, новеллист Иосиф Опатошу и др.). Слабее развивалась литература на английском языке. В этой области можно отметить только одно монументальное произведение: первую обширную «Еврейскую Энциклопедию», предпринятую еще в конце XIX века (выше, § 30) и законченную в начале XX (The Jewish Encyclopedia, 12 больших томов, Нью-Йорк, 1901-1906). Инициатором этого предприятия был австрийский публицист Изидор Зингер, который раньше пытался осуществить его в Париже или Лондоне; в Европе не оказалось достаточно богатой для этого издательской фирмы, которая наконец нашлась в Америке (Funk and Wagnalls) и вдобавок субсидировалась банкиром Яковом Шиффом. Была образована редакционная комиссия из американских ученых (С. Адлер, Г. Дейтш, M. Ястров, С. Шехтер, Р. Готтейл, К. Колер, Д. Джекобс, Г. Розенталь и др.), которая сделала все подготовительные работы при помощи редакторов-консультантов из Европы. Целая армия сотрудников, преимущественно из

Германии, дала возможность в несколько лет соорудить этот монументальный свод еврейского знания. При всех недостатках, неизбежных для первого опыта, и в издании, редактированном вдали от научных центров, «Еврейская Энциклопедия» имела значение крупного национального памятника.

§ 55 Осколки диаспоры вне Европы

Новая диаспора, образовавшаяся вследствие великого переселения конца XIX и начала XX века, имела свой центр в Соединенных Штатах Северной Америки, а периферию — в британских колониях Америки и Южной Африки и в бывших испанских владениях Южной Америки. Среди британских владений на первом плане стояла Канада (§ 32), которая по своей близости к Соединенным Штатам могла бы отвлечь оттуда излишек переселенцев, если бы не обладала двумя особенностями, неблагоприятными для массовой иммиграции: слабое развитие индустрии, затруднявшее превращение мелких ремесленников и торговцев в участников массового фабричного производства, и неприязненное отношение к евреям со стороны французской части коренного населения, сосредоточенной в главном пункте иммиграции — провинции Квебек с ее столицей Монтреолем. Эти обстоятельства дали себя почувствовать, когда огромная волна эмиграции 1905-го и следующих годов забросила в Канаду более крупные группы переселенцев, чем раньше. За одно десятилетие еврейское население Канады увеличилось с 25 000 до 75 000 (при общем населении в семь миллионов); из них значительная часть (около 30 000) устроилась в Монтреоле, который был промышленным центром страны, но вместе с тем и гнездом воинствующего католицизма. В этом свободном доминионе Британии французы могли позволять себе ту роскошь клерикальной юдофобии, которая отнята была у их братьев в тогдашней Франции Комба и Клемансо. Все школы, от низших до высших, находились под опекою католического духовенства, которое воспитывало молодежь в духе крайней религиозной нетерпимости. На некоторых улицах в Монтреоле питомцы иезуитских школ оскорбляли и били прохожих евреев. Католические газеты развивали юдофобскую пропаганду. Лучше было социальное положение евреев в тех канадских провинциях, где преобладало английское население, — в городах Торонто (22 000 евреев) и Виннипег (12 000), но здесь последствия экономической конкуренции заставляли местную власть ограничивать иммиграцию. Каждого вновь прибывшего переселенца подвергали строгому медицинскому осмотру и допросу, требовали предъявления заграничного паспорта, который часто отсутствовал у беженцев из российского ада, и наличных денег, достаточных для первоначального устройства. Все это задерживало рост еврейской колонизации в Канаде.

Замедлился также рост еврейских поселений в английских владениях Южной Африки (§32), которые после англо-бурской войны объединились в Южно-Африканский Союз под управлением английского генерал-губернатора. Образовавшаяся к началу XX века 50-тысячная еврейская колония мало увеличивалась новым притоком из Европы, но ранее поселившиеся могли, после смутного военного времени, спокойно строить свою личную и общественную жизнь. Крупные промышленные и торговые предприятия обогатили многих в этой стране рудников, золотых приисков, табачных и сахарных плантаций, обрабатываемых цветнокожими туземцами — кафрами. Постепенно росли благоустроенные общины в городах Иоганнесбурге (около 10 000 евр.), Капштадте (7000) и Претории. В1910 г. в Иоганнесбурге издавались две еврейские газеты (одна на разговорно-еврейском, другая — на английском языке), а в еврейской школе обучалось свыше 500 детей. В кружках сионистов следили за национальным движением в далекой Европе и периодически посылали туда делегатов на всемирные конгрессы.

Совсем незначительна была еврейская колония в британской Австралии (около 20 тысяч, включая и Новую Зеландию). Она состояла преимущественно из давних поселенцев — английских и германских выходцев и вследствие своей отдаленности мало привлекала эмигрантов из Восточной Европы. В общинах главных городов, Сиднея и Мельбурна, числилось приблизительно по 6000 человек в каждой.

Органическую связь с российской метрополией еще сохранила еврейская колония в Аргентине. Период усиленной эмиграции увеличил прежнее еврейское население, ив1911г. в Аргентинской республике числилось около 100 000 евреев. Приблизительно четверть этого населения жила в земледельческих колониях, около 30 000 жило в столице Буэнос-Айресе, а прочие в других городах. Рожденные в муках земледельческие колонии (§ 32) успешно развивались и давали теперь аргентинскому центру ту устойчивость, которая возможна при крепкой сельскохозяйственной основе. Живя в колониях сплошными массами, а в городах среди отсталого испанского населения, евреи не подвергались процессу ассимиляции в той мере, как в более культурных странах. В Буэнос-Айресе издавались газеты на еврейском языке (идиш) и росло число культурно-просветительных учреждений. Не акклиматизировалась новая диаспора в другой южноамериканской республике — Бразилии, некогда многолюдной колонии сефардских странников. Несмотря на поощрение иммиграции со стороны бразильского правительства, туда переселялись очень немногие, так как тропический климат вредно действовал на здоровье поселенцев. В 1905 г. образовалась небольшая община в столице страны Рио-де-Жанейро. Всего в республике числилось к 1914 году около 3000 евреев. В Мексике и соседних маленьких республиках Центральной Америки числилось около 10 000 евреев, преимущественно случайных выходцев из Соединенных Штатов, но они были рассеяны по стране и очень мало организованы.

Азартная колониальная политика великих европейских держав, достигшая высокого напряжения в начале XX века, внесла бурю в сонную жизнь старых гнезд диаспоры в Северной Африке. Еврейское население Алжира, Туниса и Марокко испытало весь ужас положения между завоевателями-европейцами, которые приносили ему освобождение от невыносимого рабства, и покоряемыми туземцами, которые жестоко мстили евреям за их сочувствие врагам ислама. В давно присоединенном к Франции Алжире, евреи чувствовали это спустя много лет после того, как они получили права французского гражданства, и во время дела Дрейфуса, как мы видели (§ 24), они стояли меж двух огней: между антисемитизмом христиан и религиозным фанатизмом арабов. Сравнительно спокойно совершился переход Туниса под протекторат Франции (1881). Здесь новая власть не повторила алжирского опыта министра-еврея Кремье и не дала туземным евреям (кроме единичных лиц) прав французского гражданства. Этим она избавила евреев от зависти и мести мусульман, которые также не получили прав, но вместе с тем обрекла на первобытное состояние вне гражданского общества 50-тысячное население. Евреям оставляли их старую общинную и даже судебную автономию, которая стала бы прогрессивным национальным началом в сочетании с гражданской свободой, но без нее оставалась только силою консервативною, неподвижною. Часть еврейской молодежи Туниса, получившая образование в местных французско-еврейских школах «Альянса», тяготилась этим положением и обращала свои взоры к Парижу.

Однако положение евреев Алжира и Туниса могло считаться завидным в сравнении с положением их братьев в третьем берберийском государстве — Марокко, которое пользовалось еще самостоятельностью под управлением деспотов-султанов, но уже готовилось стать добычею Испании и Франции. По мере роста иностранного влияния в Марокко туземные евреи (их числилось тогда свыше 100 000), преследуемые во внутренних городах (том И, § 54), все более перемещались в приморские города, особенно в Танжер, чтобы быть ближе к иностранным миссиям. Передовые слои еврейского общества, говорившие по-французски купцы, учителя и ученики школ «Альянса» пролагали путь европейской цивилизации и, в частности, французскому влиянию в этом темном углу Африки. Иноземные симпатии евреев возбуждали против них особенное озлобление мавров в начале XX века, когда близился конец политической независимости Марокко и страну тянули в «сферу своего влияния» различные европейские государства. Во время вооруженного вмешательства Франции в междоусобную войну двух султанов-соперников Абдул-Азиса и Мулей-Гафида (1907) сторонники последнего разгромили евреев в Касабланке и других городах, многих убили и увели в плен. Дорого обошлось евреям утверждение французской власти в Марокко. Злоба против иноземцев вылилась в трехдневный погром, устроенный маврами в еврейском квартале города Феца в апреле 1912 года. В следующем году Франция и Испания поделили между собою свои «сферы влияния» в Марокко; часть побережья с Тетуаном в центре оказалась под протекторатом Испании. В феврале 1914 г. испанский король Альфонс принял в Мадриде депутацию от танжерских евреев, уверял ее в своих симпатиях к евреям и обещал оказывать им покровительство. Так, спустя 422 года после изгнания евреев из Испании, испанский король принял потомков изгнанных в качестве их покровителя и защитника. Готовился акт примирения между двумя исторически разлученными нациями, и возрождение еврейства в Испании могло бы совершиться через марокканских сефардов, которые еще раньше начали селиться в разных местах королевства, — но тут началась мировая война, спутавшая все международные отношения.

Незадолго до этого Италия заняла другую область на северном побережье Африки: Триполитанию, принадлежавшую Турции. Имея там свои торговые интересы и значительные группы своих подданных, Италия одновременно послала ультиматум в Константинополь и военный флот в Триполи. Осенью 1911 года страна была занята итальянцами, а в следующем году был уже заключен договор с Турцией, по которому к Италии отошли Триполитания и прилегающая к ней Киренаика, древняя обитель евреев. Обе провинции соединились под названием Ливия (древняя Lybia.) Еще два десятка тысяч евреев темной Африки перешли под управление цивилизованной страны. Они имели свои небольшие общины в главном городе, Триполи, в Бенгази и других местах, и новая власть признала их прежнюю автономию, включая и право иметь свой суд, как это сделала Франция в Тунисе.

Таким образом в начале XX века вся Северная Африка очутилась под управлением или протекторатом европейских государств. Египет уже давно, с 1882 года, стоял под протекторатом Англии. В 1907 г. в нем находилось небольшое еврейское население: две общины в Каире и Александрии, по десяти тысяч человек в каждой, и мелкие группы в других местах, но этой колонии предстояла большая будущность: мировой порт Александрии, Суэцкий канал и близость обновленной Палестины должны были вернуть древнему еврейскому центру в Египте его былое значение.

Проникновение итальянцев в Абиссинию и упрочение их в области Эритреи пробудили в западном еврействе интерес к судьбе фалашей — затерянных еврейских обитателей древней Эфиопии, исповедующих библейскую религию в смеси со своими особыми преданиями. Обнаружилось, что число фалашей с каждым годом убывает, так как европейские миссионеры многих обращают в христианство. Об этом рассказал путешественник-ориенталист Файтлович, уроженец русской Польши, изучивший восточные языки в Париже. По поручению барона Эдмонда Ротшильда, Файтлович ездил в Абиссинию в 1904 г. и присмотрелся к быту фалашей, число которых он определил в 50 000. Еврейские общественные деятели Европы решили не допустить исчезновения фалашей, сохранивших иудейскую веру, может быть, с древнейших времен. Для этой цели был учрежден комитет «Pro Falachas» во Флоренции, под руководством местного раввина Марголиота. В 1913 г. комитет поручил Файтловичу устроить в итальянской колонии Эритрее семинарию для подготовки молодых фалашей к учительской деятельности в школах, которые будут устраиваться для их соплеменников в Абиссинии.

Новое вторжение Европы в Азию, как результат той же колониальной политики, разбудило давно заснувшую еврейскую диаспору и в этой части света. Палестина была разбужена и частию обновлена усилиями еврейских пионеров; в других провинциях Азиатской Турции — Сирии, Малой Азии, Месопотамии — миссию культурного обновления исполняла европейская дипломатия, преследовавшая свои личные выгоды. Щупальца огромного европейского паука — Багдадской железной дороги, строившейся при взаимном соперничестве Германии и Англии, протягивались уже в это царство угасшей культуры, к развалинам былого Багдадского Халифата, который имел столь недостойного преемника в лице Оттоманской империи. Казалось близким время, когда большие, но мертвые еврейские общины Багдада (52 000), Смирны (18 000), Алеппо (15 000), Дамаска (10 000) вспомнят о своей кипучей юности, об автономном вавилонском центре, об экзилархах и гаонах, и захотят вернуть былую жизнь. В более отдаленном аравийском Йемене, родине ислама, гонимые мусульманскими фанатиками евреи не захотели дольше терпеть и массами переселялись в страну возрождения — Палестину; «теманим» сделались там батраками в еврейских колониях и чернорабочими в городах, но чувствовали себя счастливыми на родной земле и заражались энтузиазмом национального обновления.

Политическое соперничество между Англией и Россией за сферу влияния в Персии привлекло внимание к судьбе евреев в этой стране (их насчитывалось там около 50 000), где они по-прежнему находились в положении изолированных париев. Даже либеральная конституция, вырванная у шаха в 1906 г. и содержавшая обычный пункт о равенстве граждан, не улучшила положения узников еврейских кварталов в Тегеране и других городах Персии. Россия не хотела заступиться за евреев, Англия при всем желании не могла это сделать, ибо ей было невыгодно ссориться с персидским правительством, у которого она домогалась преимуществ перед Россией. Зато в сфере своего бесспорного влияния, в Афганистане (18 000 евреев в Кабуле, Герате и других городах), Англия не допускала угнетения евреев эмирами и местной администрацией, в то время как русское правительство в подвластной ему Бухаре и других ханствах Средней Азии отдавала евреев на произвол туземных властей, а приезжавших оттуда во внутренние города империи подвергала сугубому бесправию. Богатые еврейские купцы из Бухары делали то же, что бедняки-евреи в Йемене: переселялись в Палестину; но в то время как йеменцы становились батраками и чернорабочими, бухарцы строили себе красивые дома в Иерусалиме и заняли там один из лучших кварталов.

Далеко заброшенные осколки диаспоры вИндиииКитае еще ждали своего приобщения к целому. В британской Индии (около 20 000 евреев) стояли еще рядом, не смешиваясь, остатки туземных «израильтян» (Beni-Israel), или «черных евреев», и новые пришельцы из Азии и Европы, селившиеся в Бомбее и Калькутте. Еврейская община Бомбея (ок. 12 000) с ее европейскими учреждениями являлась уже окном в западную диаспору. Такую же роль играла маленькая община европейских евреев в Шанхае для затерянных дробей китайского еврейства. Частию эти осколки рассеянной нации были уже разысканы (китаизованные евреи в городе Кай-Фунг-Фу), частию могли быть обнаружены в недавно еще замкнутом Китае усилием «Общества для возрождения китайских евреев», учрежденного в Шанхае в 1900 году.

ЭПИЛОГ

Еврейский мир после мировой войны. Обзор последних десятилетий (1914-1938)

От автора

Ныне, спустя почти четверть века от начала последней мировой войны, нельзя еще считать законченным вызванный ею кризис в истории человечества. Если в первое десятилетие после заключения мира можно было верить в замирение народов и радоваться союзу их в Лиге Наций, то в следующее десятилетие на горизонте показался призрак раздора, могущего привести к новым внешним и внутренним войнам и снова зажечь пожар мировой войны. На Европу надвигается страшная реакция, уже начавшаяся в некоторых странах и грозящая уничтожением всех прогрессивных идеалов XIX века. После утвердившейся в России левой диктатуры, нанесшей удар свободной демократии, возникает на Западе правая диктатура, открыто объявляющая войну принципам Декларации прав человека и гражданина, которые считались синайскими заповедями новой Европы. Это должно было фатально отразиться и на судьбе еврейства. После завершения эмансипации в силу данных Лигой Наций гарантий прав национальных меньшинств наступила в Германии небывало острая антисемитская реакция с лозунгом контрэмансипации, и оттуда она распространяется эпидемически в ряде европейских стран.

При таких резких колебаниях мировой динамики еще рано писать историю последних десятилетий, а можно только схематически отмечать ее основные линии, точнее — зигзаги, как руководство современника для будущего историка. Я тем более должен это сделать, так как в ходе событий последней четверти века нахожу черты, позволяющие включить ее в рамки моей системы новейшей еврейской истории, которая состоит из смены эпох эмансипации и реакции. В порядке общего обзора мы в настоящем эпилоге проследим следующие три момента: 1) шестилетие войны и мира (1914-1920), со включением Гражданской войны в России; 2) двадцатые годы, время формальной «третьей эмансипации» в странах с национальными меньшинствами, права которых гарантированы Лигой Наций; 3) тридцатые годы, время «третьей реакции» в форме открытой или замаскированной контрэмансипации.

Я сначала не думал довести настоящий обзор до самых последних дней, но именно в эти дни, в первую четверть 1938 года, произошли события, которые ярко освещают шествие новейшей реакции, и я не мог не включить их в эпилог. С другой стороны, еврейский историк не мог не довести читателя до порога «еврейского государства» в Палестине, хоть и гадательного, у которого мы в данный момент стоим.

Апрель 1938.

ГЛАВА I. ВОЙНА И МИР (1914-1920)

§ 1 Евреи в мировой войне

В течение многих лет европейские правительства уверяли, что они вооружаются и «готовятся к войне, потому что желают мира», а кончили тем, что подготовили самую страшную из всех когда-либо бывших войн. Политика империализма и милитаризма превратила Европу в пороховой погреб, который зажегся от одной искры: австро-сербского конфликта. В августе 1914 г. пять государств в двух коалициях (германо-австрийская и франко-русская в союзе с Англией) повели между собою истребительную войну, и еще больше государств втянулось в эту войну впоследствии. За четыре года войны еврейский народ выставил на всех фронтах полтора миллиона солдат. Братья воевали с братьями в различных армиях. Эту трагедию диаспоры, никогда еще не пережитую в таких размерах, увековечил жуткий народный рассказ: еврейский солдат русской армии, заколовший в штыковой атаке солдата из австрийской армии, лишился рассудка, когда услышал вопль умирающего: «Слушай, Израиль!»

Мобилизация в Германии сопровождалась патриотическими манифестациями и записью добровольцев. Тут и евреи выказали много усердия. Военный психоз толкал в ряды армии людей разных партий и классов: ассимилированных и сионистов, детей буржуазии и социалистов. Многие искренно верили, что совершают национальный подвиг, разрушая Россию, страну погромов. Железные кресты за храбрость и производство отличившихся в офицеры воодушевляли еврейских воинов. Назначение раввинов при армии (фельд-раббинер) наряду с военными духовниками христианских исповеданий, это признание равноценности евреев в смерти, казалось задатком на признание их равноценности в жизни. Вслед за известным патриотическим манифестом профессоров германских университетов выступил и еврейский профессор Герман Коген с тяжелой философской артиллерией на защиту германского милитаризма. В двух своих брошюрах («Detschtum und Judentum», 1915-1916) он старался установить тесное духовное родство между иудаизмом и германизмом. Этот член идеальной нации Канта как будто не замечал ее реального антипода: нации Вильгельма, члены которой даже на фронте напоминали евреям о бесцельности их жертв. Антисемитизм, явный или затаенный, был неискореним в прусской офицерской среде. Тут раздавались голоса, требовавшие особой переписи евреев в действующей армии с целью доказать уклонение еврейского населения от повинности крови, и в 1916 году правительство должно было уступить этому обидному требованию. А между тем германское еврейство принесло Молоху войны 12 000 жертв, павших на полях битвы.

Русское еврейство, сразу охваченное пожаром войны в своей «черте оседлости», не успело даже исполнить обряд патриотических манифестаций при первой мобилизации, ибо одновременно с открытием военных действий против Германии и Австрии русский Генеральный штаб объявил войну мирному еврейскому населению прифронтовой полосы. Главнокомандующий русской армией, великий князь Николай Николаевич, и начальник его штаба, известный юдофоб генерал Янушкевич, были убеждены, что еврейское население в районах военных действий представляет собою опасность для армии, так как по родству языков евреи могут легко сговориться с наступающими немцами и оказывать им услуги. Было поэтому принято ужасное решение: предоставить командующим отдельными армиями право выселять всех евреев из местностей, расположенных близ фронтовой полосы. Русская Польша, куда с первых дней ворвались германско-австрийские войска, первая испытала жестокие последствия этого решения. В августе и сентябре 1914 г. целые еврейские общины были изгнаны из пограничных мест Радомской, Ломжинской и Люблинской губерний. В это время из кругов польских патриотов, которые тогда сами колебались в своей ориентации между Россией и Австрией, был пущен ложный слух, будто русские евреи ориентируются на центральные державы и оказывают им услуги доставкою провианта и шпионством. После ухода немцев из какой-либо оккупированной ими местности еврейских жителей обвиняли в дружелюбии к неприятелю потому только, что они невольно продавали оккупантам разные товары; по малейшему доносу предавали людей военному суду и расстреливали; в ряде городов русские командиры брали у еврейских общин заложников в лице раввина и почетнейших членов, как это делается в неприятельской стране. В последние месяцы 1914 года еврейские общины были изгнаны из нескольких городов Варшавской губернии (Гродзиск, Скерневиц, Сохачов и др.). Приказы об эвакуации еврейского населения исполнялись обыкновенно в течение 24 часов; при отсутствии или недостаточности железных дорог тысячи семейств должны были тащиться на подводах с лошадьми или пешком. Плач и стон стояли на путях к Варшаве, куда направлялось большинство изгнанников (их скопилось там в это время до 80 000). Рассказывают, что, когда по дороге партия выселенцев встретилась с русским отрядом, где было много еврейских солдат, послышались вопли: «Братья, смотрите, что с нами делают!» Но еврейские защитники отечества не могли защитить своих братьев и сестер. Им приходилось быть свидетелями разрушений, произведенных русскою армией в занятой ею Восточной Галиции, где победители особенно издевались над еврейским населением. Русский генерал-губернатор Галиции, граф Бобринский, сулил местным евреям уравнение их в бесправии с их братьями в российской «черте оседлости» после присоединения «Галицкой Руси» к Российской империи.

Год страшнейших поражений русской армии (1915) был годом «побед» ее вождей над мирным еврейским населением. Весной этого года поведение военного командования имело все признаки буйного помешательства. В конце апреля и начале мая было приказано произвести поголовное выселение евреев из западных частей губерний: Ковенской, Курляндской, Сувалкской и Гродненской, всего до двухсот тысяч человек. Были мобилизованы все еврейские общественные учреждения для материальной и моральной помощи несчастным, в особенности комитеты помощи жертвам войны (ЕКОПО) в Петербурге и провинции и петербургский Политический комитет, состоявший из представителей различный партий и еврейских депутатов Государственной Думы. Был организован протест с трибуны Думы (август 1915 г.), где депутаты раскрыли тайну преступной внутренней войны с евреями. Политический комитет разослал главным еврейским общинам для подписи проект петиции на имя председателя Совета Министров Горемыкина, со следующими заключительными словами: «Еврейский народ должен ныне же знать, за что проливает он в этой войне кровь своих сынов, за что гибнет цвет его молодежи, за что вдовеют жены и сиротеют дети, — за то ли, чтобы после всех этих жертв остаться рабом и мучеником на русской земле, или чтобы зажить на ней свободным, полноправным гражданином». Но охваченные паникой общины медлили с подписанием этой петиции, и она осталась неподанною. Тотчас после изгнания евреев из Ковны, вызвавшего полную хозяйственную разруху, правительство согласилось на возвращение выселенцев под условием выдачи заложников от общин как ручательство за локальность; но по поручению Политического комитета депутат Думы от Ковенской губернии, Фридман, отверг это оскорбительное условие в особом заявлении протеста. Скоро вслед за изгнанными евреями пошли и их гонители: с августа 1915 г. разбитые русские войска вместе с Генеральным штабом быстро отступали из Галиции, Польши и Литвы. Деморализованные солдаты громили евреев по пути отступления. Погромы с насилями над женщинами происходили осенью в местечках Виленской и Минской губерний.

С конца лета 1915 года Варшава и вся русская Польша, а также большая часть Литвы (Вильна и Ковна) находились под германской и австрийской оккупацией, длившейся три года, до конца мировой войны. Два миллиона евреев избавились от русского военного террора, но почувствовали гнет иноземной оккупации: непрерывные реквизиции хлеба и всяких припасов для германской армии и ее голодающего тыла, принудительные работы и небывалая нужда довели население до истощения. В оккупационных армиях было много еврейских солдат из Германии и Австрии. Создалась иллюзия политического объединения западного и восточного еврейства под будущим протекторатом Германии. В Берлине образовались еврейские организации для подготовления этого акта («Komitee für den Osten» и др.), в газетах обсуждался вопрос о сближении русских и германских евреев и о роли идиша в качестве фактора онемечения. В России возбудила некоторые надежды временная отмена «черты оседлости» в августе 1915 года, когда русское правительство было вынуждено пустить в великорусские губернии сотни тысяч еврейских изгнанников оккупированной западной полосы. Шутники говорили, что «черту оседлости» отменил не Николай II, а император Вильгельм II. Германская ориентация распространялась среди мучеников русского военного режима, но все активные еврейские политики держались ориентации Антанты, надеясь, что после своей победы две «великие демократии» повлияют на свою союзницу Россию в смысле эмансипации евреев.

Сионисты связывали с победой Англии свои национальные надежды. Все были взволнованы известием, что присоединившаяся к германской коалиции Турция совершила ряд жестокостей над евреями в Палестине: генерал Джемаль-Паша велел изгнать всех не числившихся в турецком подданстве еврейских жителей Яффы и Иерусалима, в особенности активных сионистов (конец 1914 г.). Добровольцы из разных стран образовали Еврейский легион, который в 1915 г. находился в составе английской армии, осаждавшей турецкую крепость Галлиполи у Дарданелл. Под начальством английского полковника Патерсона и еврейского офицера из России, храбреца Трумпельдора, этот отряд из 600 человек («Zion Mule Corps») нес здесь транспортную службу по доставке амуниции и продовольствия на линии фронта, под убийственным огнем турок, и только после тяжелых потерь отступил вместе с английской армией.

§ 2 Революция и Гражданская война в России; «третья гайдаматчина» (1917-1920)

Третий год самоистребления Европы принес с собою начало перелома. Все яснее становилась бессмысленность войны, которая кончится тем, что все ее участники будут побежденными, разоренными. Раздался призыв американского президента Вильсона о мире, заговорили о предупреждении войн путем освобождения малых наций и гарантии прав национальных меньшинств. Эта благая весть поддерживала дух в угнетенных нациях и в наиболее измученной из них: в миллионах восточного еврейства. Многим здесь светила еще одна надежда: великая русская революция, которая ожидалась по окончании войны, как следствие разложения царского режима. Она пришла скорее, чем ее ожидали, еще до окончания военной грозы. В несколько дней (27 февраля — 3 марта ст. ст. 1917 г.) совершилась в Петербурге наиболее полная и вместе с тем наименее кровавая из всех великих революций. Она нашла немедленный отклик во всей стране, в тылу и на фронте. Как высохший на дереве плод, свалилось вековое русское самодержавие. Николай И, не пропущенный из военной Ставки в столицу, отрекся от престола. Скованное международными обязательствами Временное правительство (Львов, Керенский, Милюков и др.) не могло решиться на немедленное прекращение войны, которое могло бы погубить Антанту и укрепить вильгельмовский милитаризм. Эта нерешительность потом оказалась фатальною для февральской революции, но в свои первые дни революция была весенним солнцем для всех народов России. Сразу совершилась полная эмансипация еврейства, как граждан и членов особой нации. Декретом Временного правительства от 22 марта 1917 г. евреям в России были предоставлены все гражданские, политические и национальные права. Казалось, что «третья эмансипации» откроет в еврейской истории эру действительного освобождения не только отдельного еврея, но и еврейской нации, не признанной западными конституциями. Русское еврейство вполне созрело для этой полной эмансипации: оно имело в разных партиях талантливых политиков, национальных и социальных борцов. Создавались организационные комитеты в Петербурге и провинции для подготовки Всероссийского еврейского съезда (ВЕС), который должен был сыграть роль учредительного собрания по еврейским делам перед созывом общегосударственного Учредительного собрания. Партийные споры замедлили созыв этого съезда, а процесс развала России вследствие сепаратизма Украины и близившейся Гражданской войны сделали единую организацию еврейства невозможною. Скоро грянул гром, который уничтожил все завоевания февральской революции.

Двоевластие Временного правительства и Совета рабочих депутатов, между которыми колебался Керенский, медлительность в деле прекращения войны и созыва Учредительного собрания — все это питало гидру большевизма и привело к октябрьской катастрофе 1917 года. В отличие от февральской всенародной революции, октябрьский переворот большевиков (25 октября по старому стилю или 7 ноября по новому) был революцией партийной, актом группы узурпаторов, стремившейся к диктатуре. В январе 1918 г. они разогнали избранное волею народа Учредительное собрание и тем нанесли смертельный удар демократии. Ленин и Троцкий, коренной русский дворянин и отчужденный от своего народа еврейский интеллигент, стояли во главе этого переворота, который разрушил Россию и в ней главный центр еврейства. Среди второстепенных вождей большевизма было также немало евреев, из тех отравленных преследованиями царизма душ, в которых искра социализма превратилась не в светоч для народов, а в истребительный огонь гражданской войны. Все эти Зиновьевы, Каменевы, Урицкие, Володарские, часто заменявшие свои еврейские фамильные имена русскими псевдонимами (подобно Троцкому-Бронштейну), не отставали от своих русских товарищей в перевороте, сочетавшем заветы марксизма с приемами дикой пугачевщины. Фанатики пролетарской диктатуры смели с пути всех демократов, социал-демократов и социал-революционеров, среди которых тоже было много евреев. Только группа левых социалистов-революционеров примкнула вначале к октябрьскому перевороту и послала в Совет Народных Комиссаров одного из своих членов (потом известный антибольшевистский публицист Исаак Штейнберг) в качестве комиссара юстиции, но эта группа очень скоро отделилась от большевиков, как только ознакомилась с их инквизиторскими методами. Советское правительство, не имевшее на своей стороне свободно выраженной воли народа, могло управлять только террором, органом которого была Чека, Чрезвычайная комиссия для борьбы с контрреволюцией, страшное учреждение политической инквизиции. Злодейства Чека и разгром Учредительного собрания вызвали акт контртеррора со стороны двух еврейских революционеров-демократов, Леонида Каннегиссера и Доры Каплан, из которых первый убил в Петербурге председателя Чека Урицкого, а вторая тяжело ранила в Москве самого Ленина. Эти мстители за поруганную свободу, немедленно казненные большевиками, доказали своей мученической смертью, что далеко не все еврейские революционеры стояли на стороне Ленина и Троцкого. «Красный террор» большевиков еще много лет занимался истреблением не только реакционеров, но и истинных демократов, не успевших бежать за границу.

Россия пылала в огне гражданской войны. Чехословацкие легионы и армия адмирала Колчака на востоке, Деникин и Добровольческая армия на юге, национальные войска отделившейся Украины — все это боролось с большевиками и превращало Россию в сплошное поле сражения. В центре огня очутились украинские евреи. После октябрьского переворота движение сепаратистов (самостийников) в Украине особенно усилилось, так как к национальному мотиву тут прибавился и социальный: желание отгородиться от большевистской заразы. Украинская Рада (Совет) и правительство (Генеральный секретариат) в Киеве сначала относились вполне лояльно к евреям: в Раде участвовало около 50 представителей еврейских партий, а в Секретариате особый секретарь по еврейским делам, как символ автономии меньшинства (д-р Зильберфарб и короткое время В. Лацкий). Тогда могло казаться, что Украине с ее двухмиллионным еврейским населением суждено осуществить лучшие заветы февральской революции и «третьей эмансипации». Многие представители еврейского общества Петербурга и Москвы искали убежища в Киеве. Но скоро здесь наступило жестокое разочарование. В борьбе с нашествием большевистских войск, временно занявших Киев (февраль 1918 г.), разгорелись дикие страсти в украинских народных массах. Еще раньше из демобилизованных частей русской армии образовались особые «украинские полки», носившие названия «Полк вольных казаков», «Полк Хмельницкого», «Полк Гонты» и тому подобные прозвища, связанные с самыми страшными для евреев историческими воспоминаниями. Проникнутая буйным духом старой гайдаматчины, эта «национальная армия» стала бить евреев в Киевской и Полтавской губерниях. Этот бандитизм был остановлен в мае, после того как немцы заняли большую часть Украины и поставили там гетманом русского генерала Скоропадского, который стремился к реставрации края в составе будущей всероссийской федерации. Фатальная осень 1918 года разбила его планы: полный развал германской армии и ноябрьская революция в Берлине заставили немцев уйти из Украины, и лишенный опоры гетман пал, уступив место Директории в лице Петлюры и прочих фанатиков украинской «самостийности».

Между тем как в других странах Европы началась ликвидация страшной мировой войны, в России продолжалась истребительная Гражданская война. На территории, подвластной московскому правительству, или «власти Советов»», совершались ужасы военного коммунизма: экспроприации, аресты, массовые расстрелы «буржуазии» и интеллигенции. Окруженная со всех сторон белыми армиями, отрезанная от всех стран блокадою, погибала от голода и террора огромная страна. Советское правительство яростно отбивалось от восставших масс силами Красной армии под начальством Троцкого и истребляло политических противников инквизицией Чека. Была осквернена святая троица Великой французской революции: вместо свободы и власти народа — диктатура партии, уничтожение свободной прессы, расстрел за свободное слово, тюрьма или ссылка за свободную мысль; вместо равенства —«классовая юстиция», классовый хлебный паек; вместо братства —классовая ненависть и братоубийственная война. Особые комиссариаты по делам национальностей в правительстве должны были осуществлять автономию национальных меньшинств, но по отношению к еврейскому меньшинству это сводилось только к признанию публичных прав обиходного еврейского языка, между тем как автономия общин была уничтожена. В июне 1919 г. комиссариат по еврейским делам отдал приказ: «Закрыть навсегда советы еврейских общин и Це-Ваад (Центральный совет общинного союза в Москве), как учреждения буржуазные». Все свободно избранные после февральской революции демократические советы общин были насильственно разогнаны красноармейцами под командою кого-либо из еврейских коммунистов. А в лагерь коммунистов перешли не только люди без всяких политических убеждений, готовые служить кому угодно, но и большинство членов Бунда и других еврейских социалистических партий, которые сначала оказывали сопротивление диктатуре большевиков.

Нечто более страшное творилось в это время в антибольшевистской Украине, где два миллиона евреев очутились в огне гражданской войны и подвергались физическому истреблению. 1919 год был в нашей истории увеличенной копией страшных лет хмельнитчины и гайдаматчины, 1648-го и 1768-го; это была «третья гайдаматчина» в новой политической обстановке. Как только пал гетман Скоропадский и немцы удалились из Украины (декабрь 1918 г.), возобновилась борьба украинских самостийников против напора Красной Армии. Украинская Директория, как называлось киевское правительство, где главную роль играл Петлюра, боролась с московским большевизмом путем разжигания националистических страстей. Начальники, или атаманы, украинских полков, к которым примешивались вольные банды гайдамаков, знали секрет воодушевления этой армии: дать им «резать жидов». Едва только Директория утвердилась в Киеве, начались антиеврейские эксцессы, которые скоро перешли в организованные военные погромы. Январь 1919 года ознаменовался десятками погромов в разных местах и особенно резней в трех волынских городах: Овруч, Бердичев, Житомир. Нападения совершались по определенному плану: по вступлении украинского полка в город против еврейской общины выдвигается ложное обвинение в сочувствии большевикам, атаман требует контрибуции, доходящей до нескольких миллионов рублей, а по получении денег дает солдатам свободу убивать и грабить; к убийству часто присоединялись грубые издевательства и изнасилование женщин. В Овруче кровожадный казачий атаман Зырко пред оставлением города пригласил на вокзал еврейскую депутацию якобы для переговоров, а когда явилось тридцать депутатов, приказал дать в них залп из ружей. Когда в начале февраля 1919 года большевики заняли Киев и Директория бежала в Подолию, тотчас же, как бы в виде возмездия, произошла небывалая по числу жертв резня в подольском городе Проскурове (15 февраля). Свирепый атаман Семосенко напоил гайдамаков водкою и заставил их поклясться, что они вырежут всех евреев, но не будут грабить. Гайдамаки точно исполнили приказ: группами они ходили из дома в дом и убивали всех членов семьи холодным оружием, саблями и пиками, так как жалели пули и порох; только в убегавших стреляли. Через три дня было похоронено в общей могиле 1200 трупов. Когда вскоре военный министр Петлюра приехал в Проскуров, Семосенко подал ему рапорт о погроме, как об исполненном поручении. Было ясно, что высшее командование считало невозможным остановить погромную волну без ущерба для «духа армии», жаждавшей еврейской крови. Рассказывают, что, когда однажды еврейская депутация обратилась к Петлюре с мольбою остановить погромы, он ответил: «Прошу вас, не ссорьте меня с армией!» Вскоре, когда в Житомире происходил второй погром и к находившемуся на вокзале Петлюре отправилась еврейская депутация, он отказался принять ее. В течение первой половины 1919 года не прекращались погромы петлюровцев и других банд во всей Украине.

Во второй половине 1919 года национально-украинские погромы сменились национально-русскими. С юга двинулась состоявшая из бывших царских офицеров, донских и кубанских казаков Добровольческая армия под командою генерала Деникина. Она шла через Украину к Москве с целью низвергнуть советское правительство, рассчитывая в случае успеха на помощь европейских держав. В этой белой армии преобладали реакционные элементы, офицеры-монархисты и прежние черносотенцы, для которых месть большевикам сливалась с идеей еврейского погрома. Не зная об этом настроении белой армии, украинские евреи, разоренные большевиками и разгромленные петлюровцами, сначала радовались ее успехам, когда она летом 1919 года стала вытеснять большевиков из Южной России, но очень скоро наступило жестокое разочарование. С боевым кличем «Бей жидов, спасай Россию!» врывались русские победители в города, только что опустошенные украинскими бандами, и довершали там резню и грабеж. Киевская губерния и Волынь были снова залиты кровью. Офицеры и казаки действовали методически: бедных евреев прямо убивали, а у богатых сначала брали выкуп и потом убивали; женщины считались офицерскою добычею и подвергались диким насилиям. Еврейские депутации, просившие Деникина о прекращении погромов, получали ответ, что высшее командование запрещает всякие эксцессы, но не может удерживать офицеров из бывших дворян, которые в своем естественном озлоблении против большевиков не различают между ними и евреями вообще. Деникин и его генералы также боялись посягать на юдофобию своей армии, как и Петлюра. Когда в сентябре деникинцы заняли Киев, для местных евреев настала пора настоящего мученичества. Избегая здесь открытых погромов, которые могли бы компрометировать белую армию перед Европой, офицеры устраивали в Киеве тихие погромы: совершали ночные обыски в еврейских домах под предлогом конфискации оружия, а на деле отнимали у жильцов все деньги и драгоценности «на патриотические нужды», причем многих били и даже убивали. Три месяца длилась эта «пытка страхом», как злорадно назвал юдофоб Шульгин в своей газете «Киевлянин» испытания киевских евреев. Когда вскоре движение Добровольческой армии на Москву сменилось поспешным ее отступлением перед грозными силами Красной Армии, «спасители России» снова громили евреев на обратном пути, мстя им за свое поражение.

Так кончился самый страшный год Гражданской войны. Следующий 1920 год ознаменовался победами Красной Армии, которая постепенно вытеснила из Украины и петлюровские и деникинские банды. Евреи во многих городах встречали большевиков как спасителей, но скоро убеждались, что новая власть, хотя и не отнимает жизни, отнимает средства к жизни, так как еврейские массы почти сплошь причислялись к буржуазии. Красная Армия помогала евреям только в искоренении партизанских отрядов гайдамаков, которые местами еще совершали набеги на глухие местечки; здесь храбро защищалась и еврейская самооборона, снабженная достаточным количеством оружия.

Итоги «третьей гайдаматчины» дают потрясающие цифры. За время с декабря 1918 до апреля 1921 года произошло на Украине 887 больших погромов и 349 меньших; пострадало 530 еврейских общин, из которых до 400 числились в Киевщине, Волыни и Подолии, гнездах старой гайдаматчины. Чаще всего мелькают в списках пострадавших городов знакомые имена XVII и XVIII веков: Умань, Фастов, Тетиев, Тульчин, Немиров, Брацлав; многие места пережили по нескольку погромов от разных банд. Общее число убитых во всех погромах достигает 60 000 и во много раз больше было число изувеченных. Многие города были разрушены, а ряд мелких местечек исчезли с лица земли, так как там не осталось ни домов, ни жителей.

Через несколько лет, 25 мая 1926 г., на одной из улиц Парижа прозвучал выстрел Шалома Шварцбарта, убивший Петлюру. Молодой часовщик, бывший волонтер французской армии, посетивший родную Украину в страшные годы погромов, не мог успокоиться при мысли, что виновник этих массовых убийств, эмигрировавший во Францию Симон Петлюра, разгуливает по Парижу в ожидании будущих подвигов своих кровожадных банд. Шварцбарт застрелил вышедшего из кафе Петлюру, просидел полтора года во французской тюрьме, судился и, наконец, был оправдан судом присяжных, выслушавшим страшную повесть о залитой еврейской кровью Украине (ноябрь 1927 г.). Суд совести понял, что восторженного сына Израиля толкнул на акт террора гнев народный, желание напомнить людям о неискупленном историческом злодействе.

§ 3 Мирные трактаты с гарантией прав меньшинств в диаспоре и «национальный дом» в Палестине (1918-1920)

Через полтора года после крушения монархии в России пали и две другие великие монархии: Германия и Австро-Венгрия (ноябрь 1918 г.). Империалистическая Германия превратилась в демократическую республику, австрийский конгломерат наций распался на свои составные части. Совершился новый раздел Европы и Передней Азии. Разделенная между тремя монархиями Польша объединилась в самостоятельную Польскую республику; на развалинах Австро-Венгрии образовались новые республики: Чехословакия, маленькая немецкая Австрия и умаленная Венгрия; от России оторвались кроме Польши и Финляндии ее балтийские провинции (Литва, Латвия, Эстония) и Бессарабия, захваченная Румынией, которая с присоединением Буковины и Трансильвании стала «Великой Румынией»; произошла перетасовка балканских территорий, а Турция поплатилась потерей Палестины и Сирии, оккупированных англичанами и французами. Об установлении нового порядка судили и рядили представители всех государств на мирной конференции, открывшейся в Париже в январе 1919 года и выработавшей в течение этого года мирные трактаты, которые регулировали международные отношения в ближайшую эпоху.

Еврейские политические деятели различных стран готовились еще в последние годы войны к переговорам на мирном конгрессе, где должна была решаться и судьба старого народа в обновленном мире. В двух направлениях шли эти приготовления: сионистском и общенародном. Представители сионистской организации развили интенсивную дипломатическую деятельность. Результатом переговоров вождей сионизма, Хаима Вейцмана и Нахума Соколова, с английским правительством явилась декларация министра иностранных дел Бальфура от 2 ноября 1917 г. и о готовности Англии содействовать созданию «национального дома для еврейского народа» (a national home for the Jewish people) в Палестине после окончания войны. Эта декларация, вызвавшая энтузиазм в диаспоре, удвоила энергию еврейских легионеров, сражавшихся в рядах английской армии против турок в Палестине (в 1918 г. Еврейский легион, организованный по инициативе В. Жаботинского, состоял приблизительно из 4000 человек). После оккупации Палестины англичанами необходимо было закрепить международным актом это право евреев на образование там своего национального центра, и в феврале 1919 г. соответствующий меморандум был подан парижской Мирной конференции вождями сионизма. В 1922 г. Англия получила от Лиги Наций мандат на отобранную у турок Палестину и приступила к осуществлению Бальфуровской декларации, но вынуждена была идти на компромиссы с враждебным сионизму арабским населением, как увидим дальше (§ 5).

Параллельно с сионистской работой в Париже шла энергичная работа по обеспечению прав еврейских национальных меньшинств в государствах, образовавшихся в результате мировой войны на основании мирных договоров. Многие еврейские представители этих стран находились в Париже, когда там начались заседания Мирной конференции; туда же прибыли делегаты двух американских политических организаций: Еврейского комитета и Еврейского конгресса (Луис Маршал, Джулиан Мак и др.). Из всех этих лиц составился особый Комитет еврейских делегаций (Comité des délégations juives), поставивший себе целью международную защиту прав еврейских меньшинств (март 1919 г.). Инициатором и секретарем новой организации был член сионистского исполнительного комитета Леон Моцкин, одинаково горячо преданный идеям сионизма и диаспорного автономизма. 10 мая Комитет еврейских делегаций подал Мирной конференции обширный меморандум, в котором от имени девяти миллионов евреев требовал, чтобы гражданские и национальные права еврейских меньшинств в различных государствах были гарантированы в мирных договорах наравне с правами прочих национальных меньшинств и чтобы соответствующие пункты были включены в основные законы новообразованных государств. Вследствие внутренних несогласий в самом еврейском обществе, ассимилированные представители которого не мирились с самой идеей «еврейской национальности», нельзя было добиться формального признания еврейского национального меньшинства со стороны международного ареопага, но еврейский меморандум содействовал тому, что Мирная конференция установила гарантию всех «религиозных, этнических и национальных меньшинств», в том числе и еврейских. Нелегко досталась эта победа: уполномоченные Польши и Румынии (Падеревский, Дмовский и Братиану) сильно сопротивлялись принятию упомянутой резолюции, умаляющей суверенитет их государств, в особенности по части признания равноправия еврейского меньшинства, и руководителям конференции, Вильсону и Клемансо, приходилось их успокаивать, доказывая, что такие требования предъявляются всем новообразованным или расширенным государствам. Версальским «трактатом о меньшинствах», подписанным 28 июня 1919 г., Польша первая обязалась соблюдать принцип полного равноправия всех меньшинств на своей территории, причем для евреев было специально оговорено право их общин содержать автономные школы за счет государственного бюджета и публично соблюдать субботний отдых (не призываться в суд или к выборам в субботние дни). Подобные же договоры были впоследствии подписаны Румынией и другими государствами. В 1920 г. парижский Комитет еврейских делегаций уполномочил своих представителей отстаивать гарантированные мирными трактатами интересы еврейских меньшинств в кругах Лиги Наций в Женеве.

Таким образом, в результате мировой войны и последовавших за нею мирных трактатов явились два великих акта: 1) английская гарантия «национального дома» для евреев в Палестине, превратившаяся затем в гарантию международную для Палестины под английским мандатом, 2) международная гарантия равноправия еврейских меньшинств в диаспоре. Последнее должно было служить продолжением той «третьей эмансипации», которая началась в России после февральской революции 1917 года, но не была закончена вследствие распада великого русско-еврейского центра и погружения его остатка в омут большевизма. В дальнейшем обзоре мы увидим, в какой мере осуществились оба вышеуказанные достижения, гарантированные международными актами, как в Палестине, так и в диаспоре.

ГЛАВА II. ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ. ВРЕМЯ ФОРМАЛЬНОЙ ТРЕТЬЕЙ ЭМАНСИПАЦИИ

§ 4 Как осуществлялось равноправие в государствах с национальными меньшинствами

Из государств, образовавшихся на развалинах монархий России и Австро-Венгрии, наиболее крупным была Польша с ее трехмиллионным еврейским населением, составлявшим 10 процентов всего населения. Тревожны были первые годы новой республики. Ей приходилось еще воевать с Россией за пограничные территории и выдержать натиск Красной Армии на Варшаву. Военный психоз отравлял радость национального возрождения. Еще в ноябре 1918 г. польское население Львова вместе с легионерами отпраздновало Декларацию независимости Польши кровавым погромом в еврейском квартале за то, что евреи занимали нейтральное положение в борьбе между поляками и украинцами в Восточной Галиции. Во время войны с большевиками польские солдаты и вольные банды ворвались в Вильну, откуда красные только что отступили, и расстреляли многих евреев под предлогом сочувствия большевизму; при этом жертвой солдатской ярости пал молодой писатель А. Вайтер (апрель 1919 г.). В Пинске польские солдаты убили 35 сионистов, пойманных в собрании и, конечно, далеких от большевизма. После отступления Красной Армии из района Варшавы (август 1920 г.) польские власти жестоко преследовали евреев в городах, временно оккупированных русскими, под тем же предлогом «еврейской измены». Совершенно деморализованные солдаты из полков генерала Галлера повсюду издевались над евреями в городах и на железных дорогах, отрезывали им бороды и выкидывали их из вагонов. Шеф государства Пилсудский, создатель освободительных легионов, слабо реагировал на это вырождение своей армии и обращал мало внимания на протесты еврейских депутатов в сейме. Аппетиты воинствующей юной республики были удовлетворены только Рижским миром (март 1921 г.), отдавшим под власть Польши огромную территорию из частей Белоруссии, Литвы и Волыни. В состав Новой Польши вошло около трети еврейского населения царской России, что вместе с галицийскими и познанскими евреями составило трехмиллионный центр, которому еще предстояло вести борьбу за превращение своего бумажного равноправия в действительное.

Имея в своем составе свыше десяти миллионов инородцев: украинцев, белорусов, немцев и евреев на общее население в тридцать миллионов, Польская республика представляла собою типичное «государство национальностей», которое должно было бы показать пример добросовестного исполнения своих обязательств по отношению к национальным меньшинствам согласно пунктам Версальского договора. Но польское общество показало пример обратного. Влиятельная часть его примыкала к партии ярых шовинистов, называвших себя национал-демократами («эндеки»), которая еще задолго до войны, под руководством Романа Дмовского, поставила главным пунктом своей программы беспощадную борьбу против еврейства в Польше. Эти наследники царской юдофобии играли крупную роль в первые годы новой республики и на практике ослабляли влияние либерального главы государства Пилсудского, бывшего члена польской социалистической партии. Еврейские партии, имевшие в первых польских парламентах (сейм и сенат) от двадцати до сорока депутатов, боролись против систематического нарушения равноправия, но антисемиты в центральном правительстве и местной администрации усвоили себе такую тактику, что борьба с ними была очень трудна: при формальном признании равноправия евреев их фактически вытесняли из различных отраслей хозяйственной жизни. Усилившийся в то время «этатизм» (государственная монополизация разных отраслей индустрии) отнимал заработок у десятков тысяч еврейских семейств, кормившихся около монополизованных предприятий, ибо в казенные предприятия евреи не принимались на службу, как на государственную службу вообще. Налоговая система, льготная для деревни и тягостная для города, сделала преобладающее в городах еврейское торговое население главным плательщиком государственных податей, что при общем сокращении торговых оборотов в отрезанной от огромного русского рынка Польше разоряло еврейское купечество. Особенно яростная борьба велась против еврейской профессиональной интеллигенции, успешно конкурировавшей в адвокатуре, медицинской практике и других свободных профессиях с польскими коллегами, примыкавшими в большинстве к эндекам. Чтобы убить эту конкуренцию в зародыше, антисемиты пустили лозунг нумерус клаузус для еврейских студентов высших учебных заведений и добились внесения в сейм проекта об ограничении их числа десятью процентами. Проект мог легко пройти в парламенте, но это открытое нарушение прав меньшинства вызвало тревогу за границей. Комитет еврейских делегаций и «Лига прав человека» в Париже обратили на это внимание Лиги Наций и французского правительства; сам премьер-министр Пуанкаре вмешался в дело, и антисемитский законопроект был снят с очереди (1923).

После переворота Пилсудского (май 1926 г.), отстранившего эндеков от власти, правительственный антисемитизм не выступал открыто, но состоявшая преимущественно из эндеков местная администрация продолжала притеснять евреев. Пока склонявшийся к фашизму маршал Пилсудский не парализовал деятельность сейма, еврейская парламентская фракция («коло») энергично выступала в защиту равноправия и соединялась с оппозицией из левых фракций и других национальных меньшинств. Борьба против экономического антисемитизма не ограничивалась политическими протестами, а проявлялась также в форме непосредственной самопомощи: кооперативы всех родов, кассы мелкого кредита, профессиональные союзы торговцев, ремесленников и фабричных рабочих и другие организации давали еврейской массе возможность выдержать давление государственного пресса.

От прежней России еврейская Польша унаследовала политическую дифференцированность. Наибольшую активность проявляли сионисты всех оттенков (из них почти сплошь состояла еврейская фракция в сейме и сенате), но внутри партии боролись правые и левые группы, общедемократические и социалистические. Строго классовый характер носила социал-демократическая партия Бунд, утвердившая свой центр в Польше после дезертирства многих его членов в России в лагерь большевиков. Сначала польский Бунд принял такой левый уклон, что не соглашался войти в реорганизованный Второй Социалистический Интернационал, казавшийся ему слишком умеренным (вошел туда только в 1931 г.). Не имея своих представителей в польском сейме, партия должна была ограничиваться профессиональной организацией еврейских рабочих, пропагандою в прессе (варшавская газета «Фолксцайтунг») и культурной работой. Ее заслугой является создание сети народных школ, где преподавание ведется на идише и в светском духе («Цишо» — «Централе Идише Шулорганизацие»). Довольно сильно был распространен и коммунизм среди учащейся и рабочей молодежи; эта «детская болезнь левизны» была реакцией на польский шовинизм и антисемитизм, отнимавшие у еврейской молодежи всякую возможность нормальной гражданской жизни. С другой стороны, усилились в польском еврействе и ортодоксальные течения. Организация «Агудас Исраель» принимала все более клерикальный характер «воинствующей синагоги», одинаково отрицающей и культурный и социальный прогресс. Положительную национально-культурную работу делали в Польше прогрессивные и демократические партии. После разрушения еврейских умственных центров в России, Варшава и Вильна, Львов и Краков стали главными литературными центрами восточного еврейства. Пресса всех направлений и разнообразная литератора (преимущественно на идише), научно-литературные кружки, лекции и рефераты, народный театр — все это свидетельствовало о еще не растраченном умственном богатстве при материальной бедности. В 1925 г. в Вильне учрежден был Еврейский научный институт (ИВО) для разработки всех областей еврейского знания в духе свободной «живой науки» и на народном языке. Расцвет его деятельности относится к 30-м годам.

Образовавшийся одновременно небольшой центр в независимой Литве пережил разные метаморфозы. Старая литовская столица, полуеврейская и полупольская Вильна, в течение двух лет после ухода немецких оккупантов переходила в руки то большевиков, то поляков, то литовцев. Когда же литовское правительство переместилось из Ковны туда с целью превратить Вильну в столицу «Великой Литвы», пришел польский генерал Желиговский со своей дивизией, захватил город (октябрь 1920 г.) и провозгласил там особую политическую единицу под именем «Средняя Литва» для того, чтобы в следующем году присоединить это фиктивное государство к Польше. Еврейское население в урезанной Литовской республике сократилось, таким образом, до 150 000 душ. Оно сначала получило все права национального меньшинства, с собственным Национальным советом (председатель С. Розенбаум) и министром по еврейским делам (М. Соловейчик) в составе правительства, и имело все данные для развития своей культурной автономии. Но наступившая вскоре политическая реакция (правительство Вольдемараса, распустившее сейм) погубила ранние всходы еврейской автономии. В 1923 г. были закрыты и еврейский Национальный совет, и особое министерство, а после государственного переворота (декабрь 1926 г.) было сокращено даже самоуправление еврейских общин. С прекращением деятельности парламента (сейма) на долгие годы евреи лишились трибуны, с которой их депутаты могли бы напоминать об обязательствах по отношению к меньшинствам. Впрочем, антисемитизм в Литве не имел тех злостных форм, как в Польше. Гражданское равноправие до известной степени соблюдалось, но нелегка была хозяйственная жизнь торгово-промышленного класса в стране, отрезанной от рынков Польши и России.

Из остальных «лимитрофных» государств, выделившихся из распавшейся России, балтийская Латвия сохранила еврейское население в 90 000 душ (на общее население в 1 900 000), из которого почти половина сосредоточена в Риге. Болезнь антисемитизма эта страна пережила в слабой форме (латышская партия молодежи «Перконкрустс»). Гражданское равноправие в общем не нарушалось. Соблюдалась также школьная автономия, в форме особого департамента с еврейским шефом в составе министерства образования. В Риге развилась еврейская пресса и появился театр на народном языке. А рядом маленькая Эстония (около 4000 евреев на население свыше одного миллиона) дала полную культурную автономию всем своим национальным меньшинствам (закон 1925 г.). Еврейское население получило свой выборный Культурный совет, заведующий преимущественно школьным делом.

Из государств, получивших приращение территории после войны, наиболее выиграла Румыния, которая всегда была родиной-мачехой для евреев. Она получила по мирным договорам 1919 и 1920 годов густонаселенные евреями провинции Буковину, Трансильванию и Бессарабию, так что численность ее еврейского населения дошла почти до одного миллиона. Зная по прежнему опыту о принятой в Румынии фикции превращения евреев в «иностранцев» для того, чтобы не давать им равноправия, Мирная конференция в Париже обязала Румынию предоставить «полные права всем евреям, живущим на ее старых и новых территориях и не состоящих подданными других стран». Однако румынское правительство не могло примириться и с этими новыми обязательствами. Когда в 1922 г. к власти вернулось квазилиберальное правительство Гамановой породы Братиану (министр-президент Ионель Братиану), возобновилась прежняя тактика: ложное толкование международных договоров во вред евреям и демонстрирование воли румынского народа, якобы не желающего равноправия «чужих». Для последней цели правительство разнуздало диких антисемитов из партии ясского профессора Кузы и давало им возможность несколько лет подряд терроризировать еврейское население. Инсценировались еврейские погромы и в старых и в новых владениях «Великой Румынии»: в Регате (старая Румыния), в отнятой у венгерцев Трансильвании, в бывшей австрийской Буковине и в русской Бессарабии. В Бухаресте, Яссах, Черновице, Клаузенбурге этим делом усердно занимались румынские студенты. Полиция была на дружеской ноге с погромщиками, а когда ясский префект вздумал помешать им, он пал от пули студента-антисемита Кодреану. Этого убийцу судили, но суд его оправдал, после чего он стал кумиром буйствующей молодежи (1925). Впоследствии он сделался вождем самой разнузданной юдофобской партии — «Железной гвардии», систематически терроризировавшей евреев. В декабре 1927 г. собравшиеся на конгресс в трансильванском городе Гроссвардейн (Орадеа-Маре) 5000 румынских студентов устроили здесь, а затем в Клаузенбурте (Клюй) жестокие погромы с разрушением синагог, избиением людей, ограблением лавок. Поднялись громкие протесты в Европе и Америке, и румынское правительство, добивавшееся займа в Соединенных Штатах, поспешило оправдаться: оно обещало впредь таких эксцессов не допускать. Братианова порода, конечно, не сдержала бы слова, если бы на смену ей не явилось новое правительство Маниу, вождя крестьянской партии царанистов (1928), которое впервые восстановило правовой порядок в стране произвола.

Неблагоприятно сложилась судьба некогда большого, а теперь урезанного еврейского центра в Венгрии. Как побежденная страна, вышедшая из войны с ощипанной территорией, Венгрия нашла повод излить свою досаду на оставшихся в ней евреях (450 000 душ): участие нескольких евреев в попытке коммунистической революции. Большевик Бела Кун, бывший министром иностранных дел в пятимесячном советском правительстве Венгрии, (март— июль 1919 г.), натворил немало бед на родине, а когда бежал оттуда в Советскую Россию и был назначен на видный пост в Крыму, прославился там как один из самых жестоких истребителей «буржуазии». За участие Куна и еще нескольких евреев в коммунистическом восстании венгерские евреи в следующие годы поплатились сотнями жертв реакционного террора, свирепствовавшего при диктатуре адмирала Хорти. Одичавший в войне офицер Иван Геяс организовал банды патриотов, под именем «Пробуждающиеся венгры», которые носились по всей стране, громили еврейские дома и синагоги в Будапеште и других городах и однажды бросили в большое еврейское собрание разрывную бомбу, убившую и ранившую многих. Этому террору, длившемуся несколько лет (1920-1923), реакционное правительство не ставило никаких препятствий. Когда расплата за Белу Куна кончилась, усилилось антиеврейское движение в мадьярском студенчестве, которое вместе с польским и румынским студенчеством составляло как бы союз деморализованной послевоенной молодежи. Оно требовало нумерус клаузус в высших школах, а когда правительство удовлетворило эти требования, аппетиты разгорелись и во многих университетах стали требовать еще большего сокращения числа еврейских студентов или даже полного их изгнания (нумерус нулдус). Эти требования подкреплялись избиением еврейских студентов и выбрасыванием их из аудиторий и лабораторий. Когда к совете Лиги Наций венгерскому министру просвещения напомнили о существовании международных гарантий прав меньшинств, он обещал исправить зло, но под давлением студенческого террора провел через парламент закон о нумерус клаузус в замаскированном виде (1928). Запуганное еврейское общество в его ассимилированных верхах очень слабо защищалось и против диких насилий, и против грубых нарушений равноправия. В своем патриотическом сервилизме оно дошло до того, что отказалось даже от прав национального меньшинства, следовательно, и от права апелляции к Лиге Наций.

Из новообразованных государств наиболее добросовестно исполняла свой долг перед национальными меньшинствами Чехословакия, страна Масарика. Но в этой стране, где числилось около 350 000 евреев, только половина их регистрировалась как национальное меньшинство, между тем как другая половина причисляла себя к еврейству только по религии, а по национальности к чехам, немцам или венгерцам — результат ассимиляции в прежней Австро-Венгрии. В Югославии (70 000 евреев), Болгарии (50 000) и Греции (75 000) постепенно организовались еврейские национальные меньшинства, где преобладали сефарды (особенно в Салониках). В сокращенной после войны Турции (160 000 евреев), где Кемаль-Паша насильственно европеизировал и в то же время национализировал население, еврейские нотабли Стамбула под давлением правительства отказались от прав национального меньшинства, так как под этим условием им было обещано гражданское равноправие. В еврейском населении малой немецкой Австрии (200 000 евр.), сконцентрированном в Вене и ее округе, еще слишком сильны были ассимиляционные традиции, чтобы оно могло целиком признать себя национальным меньшинством.

§ 5 Возрождение Палестины. От Бальфуровской декларации до арабских погромов 1929 года

Бальфуровская декларация о еврейском «национальном доме» в Палестине была опубликована в те самые дни, когда среди ужасов затянувшейся мировой войны Россия подпала под власть большевиков и в ней началась не менее кровопролитная Гражданская война. (Декларация была подписана 2 ноября 1917 г., а спустя пять дней, 7 ноября, или 25 октября по старому стилю, совершился октябрьский переворот). В следующие годы, когда миллионы евреев в России метались между террором большевиков и украинской резней, когда люди рвались вон из этого Содома красных и белых, мессианским призывом звучала английская декларация о национальном возрождении на исторической родине Израиля. Как только английская армия (при участии небольшого еврейского легиона) взяла Палестину и оккупационные власти разрешили въезд туда, из Восточной Европы пустились в путь тысячи восторженных пионеров, готовых строить родную землю. Но тут начались разочарования. Английские власти на первых порах допускали лишь немногих, так как страна не была подготовлена к большой иммиграции. Скоро энтузиастам нанесен был новый удар: испуганные перспективой еврейской Палестины, арабы демонстрировали свой протест уличными эксцессами в Иерусалиме, при которых было убито пять евреев (4-6 апреля 1920 г.). Английские военные власти, боясь раздражать арабов, не действовали против погромщиков с достаточной энергией и даже евреям запретили вооружиться для самозащиты, а когда организатор еврейского легиона Жаботинский нарушил запрет и стал во главе вооруженного отряда, его предали суду. Незадолго до того (29 февраля) арабская банда напала на еврейские колонии Метулла и Тель-Хай в Северной Галилее и убила шесть членов сельской коммуны (квуца), в том числе бывшего офицера русской армии и участника еврейского легиона при английской армии в Галиполи Иосифа Трумпельдора, выступившего в бой против арабов. В начале мая 1921 г. произошел второй погром в Яффе; здесь, между прочим, были убиты писатель И.Х. Бреннер и двое его товарищей. Так впервые перед изумленными взорами пионеров, думавших, что только в голусе есть еврейский вопрос, встал этот фатальный вопрос и в Палестине: как при арабском большинстве населения (до 700 000) обеспечить автономный «национальный дом» ев-

рейскому меньшинству, которое во время войны упало до 50 000 и только через десять лет возросло до 170 000? В 1922 г. Лига Наций утвердила английский мандат на Палестину, но скоро выяснилось, что в территорию мандата входит только западная полоса Палестины, между тем как вся область Заиорданья закрыта для еврейской колонизации. По политическим соображениям Заиорданье было отдано в управление арабскому эмиру Абдалле и признано чисто арабской территорией. Это крайне сузило площадь заселения, а еврейский верховный комиссар Герберт Семюэль (1920-1926), больше заботившийся об интересах Англии, чем евреев, всячески сдерживал темп колонизации даже в западной полосе, чтобы не вызвать неудовольствия арабов.

Несмотря на все эти препятствия, переселение в Палестину шло непрерывно. Заселялись и города и колонии. Возникший незадолго до войны малый пригород Яффы, Тель-Авив, превратился в 20-х годах в европейский город с сорокатысячным населением, исключительно еврейским (позже дошло до 150 000). Рядом со старыми колониями в Иудее и Галилее выросли сельские коммуны, или квуцот, для пионеров, хадуцим, в «Эмек-Израель», который они постепенно превратили в цветущий сад, каким он был в древности. Тут сделало чудеса то сочетание идеалов сионизма и социализма, которое выразилось в деятельности рабочих организаций («Ахдут гаавода», «Гапоэл гацаир» и др.). Весною 1925 года совершилось торжественное открытие Еврейского университета на исторической горе Цофим (Скопус) близ Иерусалима. То был эмбрион будущего национального университета, в котором на первых порах были открыты лишь несколько кафедр по еврейским и общим знаниям, но лозунг «Тора из Сиона» вызвал восторг в еврейском и частью даже в христианском мире.

Между тем рост колонизации не соответствовал широким планам строителей «национального дома». За десятилетие 1920-1930 гг. еврейское население Палестины доросло до 170 000, что составляло пятую часть всего населения. В начале 20-х годов ежегодно переселялись в Палестину до 10 000 человек, а когда в 1924-1925 гг. приток переселенцев усилился, особенно выходцами из Польши («третья алия»), и дал сразу прирост в 50 000 человек, маленькая страна не выдержала этого быстрого темпа. Началась безработица и обратная эмиграция в диаспору, так что в следующие годы еврейская иммиграция в Палестину упала с 15 тысяч в 1926 г. до 5000 в 1930 г. Но это только удвоило энергию сионистской организации. Широко развилась деятельность ее финансовых органов, двух фондов для покупки земель и строительства («Керен каемет» и «Керев гаесод»). Целая армия мешулахим нового типа объезжала весь земной шар для пропаганды и сбора денег. В практическую работу втягивались теперь и многие из несионистов, сочувствовавшие делу колонизации Палестины. В 1929 г. было реорганизовано «Еврейское агентство» («Jewish Agency»), которое в силу английского мандата состояло как совещательный орган при палестинском правительстве: раньше туда входили одни сионисты, а теперь были приняты туда и пропалестинские несионисты на условиях паритета. Таким образом, партийное дело превратилось в общенародное и шансы колонизации сильно поднялись. Все это, в связи с агитацией радикальных сионистов или «ревизионистов» из партии Жаботинского, требовавших «еврейское государство на обоих берегах Иордана», усилило беспокойство среди арабских патриотов, фанатиков панисламизма. В августе 1929 г. арабские банды произвели нападения на евреев в Иерусалиме и некоторых колониях, а в Хевроне и Сафеде устроили настоящую резню (были убиты десятки учащихся талмудической школы в Хевроне). От большинства колоний эти банды были отогнаны еврейскою самообороною. Арабский верховный комитет под руководством фанатичного иерусалимского муфтия выпустил лозунг: отмена Бальфуровской декларации о еврейском «национальном доме» и прекращение еврейской иммиграции.

Так в момент торжества сионизма как общенародного движения появилась грозная тень арабского террора. Оказалось, что трагедия странствующего Израиля не кончается у порога его исторической родины и что здесь есть свой голус — Израиль среди враждебных потомков Исмаила. Мечта о еврейском большинстве в Палестине и о еврейском государстве отодвигалась в даль будущего. И тем не менее порыв к возрождению еврейской Палестины не ослабел. Дан был лозунг: на арабский террор мы ответим основанием новых колоний! Скоро наступили события, которые, с одной стороны, дали огромный толчок делу колонизации Палестины (приток больших масс после германской катастрофы), но с другой — довели террор арабов до ужасающих размеров. Это относится к фатальному третьему десятилетию XX века, о котором речь впереди.

§ 6 Под игом диктатуры в Советской России

Величайший центр диаспоры в России распался, как распалось и все государство, порабощенное диктатурою большевиков. После отпадения Польши, Балтики и некоторых других окраин в Советской России осталось около двух с половиной миллионов евреев, которые были уравнены со всем населением в стране нового самодержавия, утвердившегося на штыках Красной Армии. Годами Гражданской войны и военного коммунизма Россия была доведена до полной нищеты и голода. Видя эти результаты своего «эксперимента», Ленин объявил перемирие в войне правительства против народа. В 1922 г. была введена новая экономическая политика (нэп), в силу которой часть торговой монополии государства была уступлена гражданам: крестьянству для продажи сельских продуктов и городскому населению для мелкого торгового посредничества под строжайшим государственным контролем. Совершенно разоренные еврейские торговцы получили возможность зарабатывать кусок хлеба, а потребители — есть хлеб не по голодным пайкам, выдаваемым советскими чиновниками. Но, ослабив на время экономическую войну против граждан, правительство не думало ослабить войну политическую. Инквизиционный аппарат страшной Чека, вскоре переименованной в ГПУ (Государственное политическое управление), терроризировал страну. Бесчисленные казни, заточения, ссылки всех политических противников, от прежних слуг царизма до опрокинувших царский режим социал-демократов и социал-революционеров, — таковы подвиги красного самодержавия. Бегство из зачумленной страны приняло чудовищные размеры. Все, что не хотело мириться с деспотизмом и рабством и могло бежать, уходило за границу, на бедственную жизнь политических эмигрантов. Евреев не было среди монархической эмиграции, но их было много среди демократических и социалистических эмигрантов, наполнивших Германию, Францию и другие страны Запада.

После смерти Ленина (1924) в России началась борьба «диадохов» за власть в империи большевизма. Особенно обострилась борьба вождя Красной Армии Троцкого и генерального секретаря партии большевиков Сталина. Борьба сводилась к тому, делать ли дальнейшие отступления от военного коммунизма или, наоборот, — распространить коллективизацию и на сельское хозяйство и усилить пропаганду мировой революции. Победило крайнее течение. Нэп был отменен, вольную торговлю снова начали преследовать, и десятки тысяч еврейских семейств лишились куска хлеба. Государство все забирало в свои руки, коммунизм выродился в государственный капитализм, а диктатура пролетариата в диктатуру над пролетариатом, над голодными, оборванными и порабощенными рабочими, среди которых была подавлена всякая оппозиция, всякий уклон от направления правящей группы, от официальной генеральной линии партии.

В этом царстве новых «тридцати тиранов» были обречены на медленную смерть многочисленные семейства еврейского среднего класса. По данным официальной статистики, в 1920-х годах в Советской России числилось около миллиона деклассированных евреев, которые не могли пристроиться в качестве служащих при государственной монополии торговли и индустрии. Эти люди были и политическими мертвецами, ибо как бывшие «буржуи» они были лишены избирательных и других политических прав (лишенцы) и до крайности были ограничены в личных правах: в хлебном пайке, в жилищной площади для семьи, в праве поступления в высшие учебные заведения. Ремесленники, или кустари, не работавшие в артелях, влачили жалкое существование. Только одна профессия, государственная служба, давала более или менее верный кусок хлеба, так как при режиме государственной монополии прежние служащие частных предприятий стали чиновниками, приказчиками «Госторга», сидельцами казенных лавок. Такие чиновники, от высших до низших, должны были прилаживаться к вкусам работодателей и симулировать большевистские симпатии, чтобы не подпасть под сокращение и не умереть с голоду. Московское правительство, видя медленное умирание сотен тысяч людей, им же экспроприированных, стало насаждать земледельческий труд среди евреев: оно отпускало всем колонистам земли в Крыму и других местах Южной России, где некогда колонизировало евреев царское правительство, и звало пионеров на Амур, к границам Китая (Биробиджан). Но все средства, затраченные на это дело правительством и американскими обществами помощи, привели к устройству на земле лишь очень малой части деклассированной массы, вытолкнутой из хозяйственной жизни.

Внутренняя жизнь евреев все более опустошалась. «Национально-культурная автономия» осуществлялась Еврейской секцией коммунистической партии (Евсекция), которая с рвением неофитов большевизма старалась превзойти даже своих русских товарищей в «отречений от старого мира», от всего исторического наследия еврейства. Делом рук Евсекции были гонения на еврейскую религию во имя общего принципа насаждения безбожия, закрытие многих синагог и превращение их в рабочие клубы, запрещение хедеров и иешив как публичных школ, запрещение печатать и распространять литературу на древнееврейском языке. Языковая автономия была ограничена обиходным идишем, для которого изобретена была новая орфография, где стерты все следы родства с древнееврейским языком. Все группы сионистов, даже социалистические, преследовались как «союзники английского империализма»; несчастных сионистов держали в тюрьмах и ссылали в Сибирь. Особая школа для евреев не имела в себе ничего еврейского, кроме языка преподавания; детям преподавали политграмоту, внушали им чувство классовой ненависти даже к отцам из «буржуазии», веру в единую догму марксизма по комментарию Ленина и отрицание всех национальных заветов еврейства. В общих учебных заведениях всех разрядов создавались боевые кадры комсомола (Коммунистический союз молодежи) и пионеров (малолетние кандидаты в такой союз) для борьбы за всемирную коммунистическую революцию. О свободной еврейской науке и литературе, конечно, не могло быть речи при слепом догматизме коммунистической церкви. При нескольких университетах (Москва, Киев, Минск) были основаны еврейские отделы и издавались на идише «академические» труды, пропитанные узкопартийными тенденциями. Литература совершенно завяла под игом инквизиторской цензуры. Еврейская пресса, как и общая, составляла монополию правительства. Три газеты на народном языке («Эмее» в Москве, «Штерн» в Харькове, «Октябрь» в Минске) издавались Евсекциями каждой области и предназначались для партийной пропаганды. Художественное творчество стало предметом «социального заказа»: власть заказывала автору написать рассказ или стихи на коммунистическую тему, и работа исполнялась, как шьется пара сапог по мерке. Преобладали невежество и бездарность, и, если показывалась искра таланта, она скоро гасла в атмосфере, лишенной кислорода свободы.

§ 7 Евреи в Германии и других демократиях Запада

Переход Германии от монархии к республике сопровождался лишь короткое время резкими качаниями политического маятника влево и вправо, пока он не установился на Веймарской конституции. После бескровной ноябрьской революции 1918 года президент республики социал-демократ Эберт употреблял героические усилия, чтобы спасти государство и от правой и от левой диктатуры. Германские полукоммунисты, или спартакисты, под предводительством Карла Либкнехта и Розы Люксембург (онемеченная польская еврейка), призывали к диктатуре пролетариата и провозглашению советской республики, но они были далеки от террористических методов русских большевиков. Оба вождя сами пали жертвами монархического террора: сопровождавшие их при аресте реакционные офицеры застрелили обоих под предлогом, что они пытались бежать (январь 1919 г.).

Несколько еврейских социалистов было замешано в баварской революции, кончившейся большой трагедией. Вождем революционеров в Мюнхене был известный социал-демократический публицист Курт Эйснер, который раньше за свою пропаганду прекращения войны долго томился в тюрьме и после освобождения сделался председателем Совета рабочих депутатов и министром-президентом эфемерной Баварской республики (ноябрь 1918 г.). В течение трех бурных месяцев еврей Эйснер управлял Баварией, спасая ее и от монархической реакции, и от коммунистической диктатуры, но под конец силы его не выдержали и он решил подать в отставку. Когда он с этой целью направлялся в ландтаг, он был убит выстрелом антисемитского студента графа Арко (21 февраля 1919 г.). Вскоре в Баварии захватили власть коммунисты и провозгласили советскую республику, которая продержалась только один месяц (от начала апреля до начала мая). Здесь тоже на фоне революции мелькает несколько трагических еврейских фигур. Талантливый литературный критик и публицист Густав Ландауер, давно мечтавший об очищающей революционной грозе в Германии, бросился в самое радикальное крыло социализма для борьбы с надвигавшейся правой реакцией, но он сделался жертвою правых террористов. Арестованный вместе с другими членами мюнхенского Совета рабочих депутатов, он был увезен в концентрационный лагерь и там зверски убит солдатами старой армии (2 мая). Другой участник неудачного коммунистического переворота в Баварии, Е. Левинэ, который в 1905 г. был замешан в русской революции и во время мировой войны вел пацифистскую агитацию, был расстрелян по приговору баварского военного суда (4 июня). После падения эфемерной советской республики, в Баварии наступила жестокая антисемитская реакция, из недр которой скоро вышли на арену Гитлер и группа национал-социалистов.

Между тем как в Баварии действовали евреи-радикалы, в Пруссии выдвинулись умеренные еврейские политики, принимавшие деятельное участие в восстановлении разоренной и униженной Германии: Вальтер Ратенау, как министр хозяйства и затем иностранных дел, и Гуго Преус, как автор проекта германской конституции, принятого Национальным собранием в Веймаре для всей республики. Эта Веймарская конституция, одна из либеральнейших в Европе, была так же ненавистна приверженцам старого порядка, как навязанный Германии Версальский мирный договор. Враги новой демократической республики в рядах старой армии и среди организованных антисемитов из партий «Фелькише» и национал-социалистов называли ее не иначе, как «Юденрепублик», еврейской республикой. Их бесило то, что в состав германского правительства входил еврей Ратенау, несмотря на то что он многое сделал для государства и во время войны и после нее. Из этих кругов вышли заговорщики, которые подстерегли Ратенау на одной из улиц Берлина и убили его среди бела дня (июнь 1922 г.). Они же попытались в ноябре 1923 г. произвести в Мюнхене кровавый путч под лозунгом марша на Берлин для свержения республиканского правительства. Бывший солдат германской армии Адольф Гитлер и бывший начальник штаба генерал Людендорф явились творцами этого восстания, которое не удалось тогда, но положило начало фатальному движению, погубившему республику спустя десять лет... В ту печальную осень, когда страна стонала от инфляции и других бедствий послевоенного кризиса, были и попытки антиеврейских погромов (в еврейском квартале Гренадирштрассе в Берлине), но республиканское правительство не допустило дальнейшего распространения эксцессов.

Веймарская конституция спасла Германию от диктатуры справа и от позора погромов. Вторая половина 20-х годов была коротким промежутком спокойствия в потрясенном государстве.

При свободном демократическом режиме эмансипация евреев казалась вполне завершенной — конечно, не в смысле национальном, ибо ассимилированное большинство германских евреев не признавало себя меньшинством национальным и не претендовало на внутреннюю автономию. Однако в пределах их религиозных общин все более расширялась та организация социальной и культурной деятельности, которая началась в предыдущую эпоху. Годовой бюджет 180-тысячной берлинской общины доходил до 15 миллионов марок. Общинные налоги взимались органами государственной власти. В западном еврействе германский центр еще сохранил некоторую гегемонию. Он значительно оживился в ту эпоху благодаря увеличению кадров последователей сионизма и притоку национальных сил из Восточной Европы. Интеллигентные эмигранты из разрушенного российского центра вносили свежую струю национальной энергии в западные общины. Еще твердо стоял на своей ассимиляционной позиции «Центральный союз германских граждан иудейского исповедания», признавая себя органической частью немецкого народа, но и он должен был признать притязания сконцентрированных еврейских масс Восточной Европы на права национальных меньшинств. Только из чувства ложно понятого патриотизма эта организация, подобно другим однородным ей на Западе («Альянс израэлит» в Париже, «Боард оф депютис» в Лондоне и др.), отказывалась участвовать в общенародном парижском Комитете еврейских делегаций, который в 1919 г. добился включения в мирные трактаты гарантий прав еврейских меньшинств и продолжал бороться за соблюдение их впоследствии. В августе 1927 г., на Цюрихской конференции еврейских парламентариев и делегатов разных организаций Европы и Америки, было решено преобразовать этот комитет в «Совет для защиты прав еврейских меньшинств» («Council for the rights of Jewish minorities») с центром в Париже и информационном бюро в Женеве, что послужило позже ядром Еврейского всемирного конгресса в тех же европейских центрах плюс Нью-Йорк.

Сионистское движение и заботы о судьбе братьев в Восточной Европе были также динамическим элементом в жизни французских, английских и американских евреев в те годы строительства после войны. Центральные комитеты бывших русско-еврейских организаций (например, «Общества распространения ремесленного труда» и «Общества охранения здоровья» — ОРТ И ОЗЕ) действовали теперь в столицах Запада. Самым близким к делу народного строительства стал самый далекий Запад — американские Соединенные Штаты. В первые годы после войны туда хлынул новый поток эмигрантов из Европы, задержанный раньше мировым катаклизмом. В 1921 г. в Соединенные Штаты попало 120 000 беженцев — осколки разбитого русско-еврейского центра, а в следующие три года туда эмигрировало свыше 150 000. Но с 1925 года, вследствие решения американского правительства, вся европейская иммиграция сильно сократилась, а с 1931 г. туда по официальной квоте допускались ежегодно лишь несколько тысяч евреев. С этого времени Соединенные Штаты перестали быть главным приемником еврейских эмигрантов, что было настоящей катастрофой для народа-странника. Но, перестав быть главным пунктом иммиграции, великая американская республика не перестала быть активной силой диаспоры, как количественно самый большой ее центр (свыше четырех миллионов в 1925 г., из коих больше полутора миллиона в одном Нью-Йорке). После распада российского центра еврейская колония в Америке становится деятельной сотрудницей европейской метрополии в деле национального строительства. Еще во время мировой войны в Нью-Йорке был учрежден «Объединенный комитет раздачи помощи», или «Джойнт» (сокращение слов Joint Distribution Committee), который во время Гражданской войны в России облегчал нужду сотен тысяч беженцев. В Польше, Румынии и других местах скопления бедствующих еврейских масс «Джойнт» постоянно стремился оказывать конструктивную помощь с целью восстановления разрушенного народного хозяйства. Европейский отдел «Джойнта» имел свой центр в Берлине (позже в Париже) и представительства в Варшаве и других европейских центрах.

Родная дочь восточноевропейской диаспоры, рожденная во время катастроф конца XIX века, еврейская Америка пришла на помощь своей матери в еще более катастрофические годы XX века. Обе связались и в деле строительства Палестины. Основанный в 1916 г. в Нью-Йорке «Американо-еврейский конгресс» («American Jewish Congress»), состоящий преимущественно из сионистов или пропалестинцев, был также деятельным сотрудником парижского Комитета еврейских делегаций и в политической работе. Его представители вошли в состав упомянутого Совета защиты прав еврейских меньшинств, а позже во Всемирный еврейский конгресс, реагирующий ныне, после нового переворота в Германии, на вызванную им небывалую эпидемию антисемитизма.

ГЛАВА III. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ XX ВЕКА. НАЧАЛО ТРЕТЬЕЙ РЕАКЦИИ И КОНТРЭМАНСИПАЦИИ

§ 8 «Германская революция» и катастрофа еврейства

Родина общественного антисемитизма к концу XIX века, Германия, спустя полвека завершила эту печальную историческую миссию созданием государственного антисемитизма. Антисемитская реакция 1880-х годов безуспешно добивалась официальной отмены еврейской эмансипации, а злая реакция 1930-х годов полностью осуществила идеал своей предшественницы путем диктатуры, которая разрушила все устои правового государства и связанную с ним эмансипацию евреев. Это совершили те, которые ныне с гордостью называют себя творцами «германской революции», как противоположности либеральной французской революции.

Новая вспышка злокачественной эпидемии антисемитизма совпала с усилением экономического кризиса, который охватил с 1929 года почти весь мир и привел в Германии к небывалой безработице (от пяти до шести миллионов людей в 1930-1933 гг.). Обезумевшие от нужды люди жадно прислушивались к речам демагогов справа и слева, национал-социалистов и коммунистов, которые сулили им спасение в кровавом перевороте, захвате власти и диктатуре. Под влиянием этой агитации миллионы избирателей стали посылать в рейхстаг депутатов-экстремистов, которые общими силами грозили задушить демократическую середину: социал-демократию и либеральный центр. На сентябрьских выборах 1930 года, которым предшествовали уличные драки между крайне правыми и крайне левыми, первые имели неожиданный успех: в рейхстаг прошли 107 национал-социалистов вместо прежней жалкой кучки в 12 депутатов. Семь миллионов немцев голосовало за партию, которая сулила народу избавление от безработицы и всякие другие блага путем освобождения от «версальского диктата» (мирного договора), уничтожения социал-демократов, коммунистов и главным образом евреев. Свое торжество партия ознаменовала в день открытия рейхстага (15 октября) битьем стекол в окнах роскошных универсальных магазинов в центре Берлина, считавшихся «еврейскими». Антисемитская пропаганда в стране приняла угрожающие размеры. На авансцене политической борьбы появилась фигура вождя новой партии: Адольфа Гитлера.

Австрийский маляр, или строительный техник, Гитлер впервые стал «фанатиком антисемитизма» (по его выражению) в венских кружках христианских социалистов из партии Луэгера. Он сам признается, что презирал Австрию, как пестрое «государство национальностей», и питал уважение к Германии, однородному национальному государству с воинственным кайзером во главе. Поэтому, когда вспыхнула мировая война, он добровольно вступил именно в германскую армию, где дослужился только до чина ефрейтора или фельдфебеля. Из окопов он вышел, после ноябрьской революции 1918 г. и кратковременного господства левых в Берлине, с бешеной злобой в душе против «ноябрьских преступников» и всех, кого считал виновниками поражения Германии: пацифистов, либералов, «марксистов» и пуще всего «интернациональных евреев». В это время ему попались в руки фальсифицированные «Протоколы сионских мудрецов», распространявшиеся в Германии реакционерами и антисемитами из армии и чиновничества. Упрощенный ум солдата принял эту подделку за чистую монету. Для него было ясно, что коварное еврейство, одновременно капиталистическое и «марксистское», руководствуясь резолюциями какой-то тайной масонской организации, задалось целью развратить народы своей прессой (а таковой он считал все либеральные и левые газета), проповедью пацифизма и демократизма. Гитлер становится во главе национал-социалистической рабочей партии, в программе которой одинаково извращены и национализм и социализм. Он требует свержения берлинского правительства, верного принципам Веймарской конституции, и осенью 1923 г. устраивает в Мюнхене вышеупомянутое восстание с целью похода на Берлин. Вследствие неудачи путча он попадает в тюрьму, где пишет свою книгу «Моя борьба» («Mein Kampf»), смесь автобиографии и страстной проповеди «учения» национал-социализма. Она была закончена после выхода Гитлера из тюрьмы по амнистии и редактирована его более литературными друзьями. С конца 20-х годов она стала распространяться в огромном числе экземпляров.

Редко можно встретить даже в юдофобской литературе такое сочетание антиеврейского с антигуманным, столько «фобства» вообще, как в этой книге. Это — настоящее «евангелие ненависти». Излагая свое мировоззрение, Гитлер предупреждает, что всякое мировоззрение должно быть нетерпимым, как религия. В основе его учения лежит идея расизма Дюринга и Чемберлена, доведенная до крайностей. Лингвистическая теория о различии между арийцами и семитами утверждается здесь как фундамент социальной этики. Народы оцениваются не по степени духовной культуры, а только по чистоте крови. У арийцев и семитов совершенно различная кровь, и смешение их опасно для арийских народов, где первое место отводится «северной» германской расе. Так опрокидывается вся лестница исторической эволюции: народы не идут от примитивного деления на расы к высшему делению на исторические культурные нации, а наоборот — их национальный характер определяется примитивным признаком расы; они делятся, как лошади, на породы чистокровных и смешанных. Человечество таким образом идет от гуманизма к бестиализму. «Высшая раса» творит и высшую культуру, которая выражается больше всего в военной мощи. Победить должен «меч господского народа» (Herrenvolk), а не «трусливый пацифизм». Сила не в праве, а наоборот — право в силе. Правовое государство должно быть заменено государством, которое управляется единою волей вождя, Führer’a. «Демократия есть грязный инструмент грязной жидовской расы». Ведь еврейство «никогда не обладало собственной культурой»; оно даже «никогда не имело своего государства на определенной территории и, следовательно, не могло иметь свою культуру (?)». Как нет равных людей, так нет равных народов, ибо все зависит от крови, расы. Лучшему народу лучшее место на земле. «Мир идет к великому перевороту. Вопрос только — к спасению арийского человечества или вечного жида?»

Брошенные в народные массы, все эти упрощенные идеи должны были производить действие зажигательных бомб. Тревожные годы приближения Гитлера к власти (1931-1932) прошли в непрерывных уличных столкновениях между национал-социалистами и нацистам и и коммунистами, часто доходивших до резни; травля против евреев приводила к погромам. В сентябре 1931 г., в праздник Рош-гашана, когда евреи возвращались из синагог, произошел погром в самом центре Берлина, на Курфирстендамм: прохожих евреев били, сбивали с голов праздничные цилиндры, разрушали еврейские кафе под крики: «Проснись, Германия! Пусть жид издохнет!» (Deutschland erwache, Jude verrecke!) Армией погромщиков командовал гитлерианец граф Гельдорф, сидевший в автомобиле и оттуда руководивший «боевыми операциями». С тех пор открытые выступления нацистов не прекращались. Они создали боевую армию под именем «штурмовые отряды» (SturmAbteilungen, S.А.), которые имели свою униформу — коричневые блузы со знаком свастики, или «гакенкрейц», на рукаве. Эти боевики, или штурмисты, имели свои казармы в разных пунктах Берлина. Здесь и на улицах пелись кровожадные песни о тех блаженных временах, когда разгорится «расовая борьба» и «жидовская кровь брызнет с ножа». Официально вожди партии уверяли, что они готовят «легальный переворот» путем победы на парламентских выборах, но часто проговаривались, что при этом будут «катиться головы» их политических противников.

Кого Юпитер хочет погубить, у того отнимает разум — и разум был отнят у демократического правительства Брюнинга, которое не замечало, что армия коричневых блуз готовит кровавый переворот. Казалось, что она удовольствуется борьбою с усиливавшейся партией коммунистов, с которыми велись ежедневные уличные бои, и не коснется основ Веймарской конституции. Дошло до того, что правое крыло партии «Центра», к которой принадлежал канцлер Брюнинг, вело переговоры с Гитлером об избирательном блоке. В марте 1932 г. Гитлер уже осмелился выставить свою кандидатуру на выборах президента республики против Гинденбурга. На этот раз он провалился, но шел дальше, уверенный в победе. Летом того же года прошло много нацистов на выборах в прусский ландтаг, прежнюю цитадель социал-демократов. Крайне правые торжествовали. Качнулся вправо и престарелый Гинденбург. Он неожиданно уволил правительство Брюнинга, назначив канцлером перебежчика из партии центра фон Папена, который тайно вел переговоры с Гитлером. А между тем безработица в стране росла, и отчаявшиеся массы все более прислушивались к речам Гитлера, Геббельса и других агитаторов, выступавших в многолюдных собраниях. На выборах в рейхстаг в июле 1932 г. нацисты получили огромное число голосов, так что фракция их в рейхстаге доросла до 229 депутатов.

Шумный марш Гитлера к власти завершился победою 30 января 1933 года, когда Гинденбург назначил его на пост рейхсканцлера. Скоро новое правительство показало свои когти. Рейхстаг был распущен (в конце февраля здание его было истреблено загадочным пожаром), были объявлены исключительные законы об отмене свободы собраний и прессы для всех партий, кроме нацистов. Правая рука Гитлера, прусский министр-президент Геринг, ввел в состав полиции штурмистов, в качестве «вспомогательных полицейских», и отдал приказ стрелять во всякого, кто осмелится выступить против нацистов. По тайным проскрипционным спискам арестовывались тысячи социал-демократов, пацифистов и интеллигентных евреев; многих расстреливали под предлогом, что они оказали сопротивление полиции при аресте или пытались бежать; других увозили в автомобилях (врачей под предлогом приглашения к больному) в казармы штурмистов, били и истязали до смерти, а трупы ночью выкидывали. Эти варфоломеевские ночи в феврале и марте дополнялись дневными налетами на улицы, густонаселенные евреями, где штурмисты били их до крови и часто грабили имущество (например, погром 9 марта на Гренадирштрассе в Берлине). Началось паническое бегство за границу: в Голландию, Бельгию, Францию и другие страны, и вскоре там узнали, что творится в Германии, где пресса была скована и где даже за частный разговор о происходящих тайных казнях жестоко наказывали, как за «распространение ужасающих слухов» (Greuelpropaganda). Пресса Европы и Америки подняла шум, раздались призывы к бойкоту германских товаров. Тогда нацисты задумали жестокую месть: от имени правительства был объявлен день бойкота евреев, 1 апреля 1933 г. В этот день в Берлине и в провинции на всех еврейских магазинах, у дверей бюро еврейских адвокатов, около вывесок еврейских врачей были наклеены плакаты (часто желтые, в память средневекового желтого знака) с призывами к бойкоту и надписями вроде: «Жиды всего света хотят уничтожить Германию». Снаружи стояли пикеты желторубашечников, не пропускавшие покупателей и клиентов. Главным руководителем по проведению дня бойкота был назначен нюрнбергский вождь нацистов Штрайхер, один из самых свирепых антисемитов, который в своем грязном листке «Der Stürmer» призывал к истреблению евреев, как вредной расы, занимающейся ритуальными убийствами и порчею германской крови путем смешанных браков.

После получения чрезвычайных полномочий от избранного под террором рейхстага, Гитлер стад полным диктатором Германии. В апреле 1933 г. изданы были первые законы о «неарийцах», каковыми признавались евреи, даже крещеные и потомки крещеных до третьего поколения (у кого бабушка или дед были евреями). Все лица этой категории, находящиеся на государственной службе, в том числе и профессора университетов, подлежали немедленному увольнению; врачи были исключены из больничных касс, адвокаты из адвокатского сословия, причем изъятия допускались только для участников последней войны. Толпа не дожидалась даже применения этих законов: врываясь в судебные и административные учреждения, в больницы и учебные заведения, она выгоняла оттуда еврейских адвокатов, чиновников, врачей и профессоров. Еврейские артисты, даже знаменитые, были выброшены из германских театров. В мае 1933 года на одной из берлинских площадей было устроено аутодафе для сожжения книг прославленных еврейских писателей, составляющих гордость немецкой литературы, начиная с Гейне и кончая новейшими, — это был символ очищения немецкой литературы от еврейского духа. «Арийские законы» превратили евреев, таким образом, из равноправных граждан в касту отверженных, париев. Удар почувствовали не только полмиллиона германских евреев, но и сотни тысяч давно оторванных от еврейства, смешавшихся с немцами путем крещения и семейного родства. Для них новые законы были тяжелою карою за грех еврейского происхождения. У ассимилированного большинства немецких евреев, признававших себя евреями по религии и немцами по национальности («Центральный союз немецких граждан иудейского исповедания»), арийские законы отняли сразу и гражданство и национальность. Менее пострадали морально национальные евреи и сионисты, которые в своем органе (Jüdische

Rundschau) выкинули гордый лозунг: «Носите с гордостью желтое пятно!» (намек на бойкот 1 апреля).

Паника и бегство за границу приняли колоссальные размеры в течение лета 1933 года: до сентября в разных странах оказалось около 70 000 эмигрантов, из которых большую часть составляли евреи. Теперь весь свет узнал об ужасах тюрем и концентрационных лагерей, где томились противники «тоталитарного государства», о мученичестве оставшихся в Германии евреев и полуевреев. Во многих столицах Европы и Америки устраивались комитеты для бойкота германских товаров, что скоро отразилось на экспорте из страны Гитлера. Над заголовками еврейских газет печатались призывы: «Помните, что сделали нам в Германии!» Антигерманские манифестации происходили в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и других столицах. В октябре раздались громовые речи против германского режима в Лиге Наций; Лига единодушно заклеймила возрождение варварства и назначила особого комиссара для организации помощи его жертвам, эмигрантам. Тогда оскорбленная Германия заявила о своем выходе из Лиги Наций, где ей теперь действительно не было места; устроенный по этому поводу плебисцит в Германии дал за выход 40 из 44 миллионов голосов — результат, явно достигнутый террором нацистов.

Освободившись от оков всемирного союза пацифистов, Германия вернулась к старому милитаризму. Вопреки Версальскому договору, она стала тайно вооружаться, а потом это-делалось и явно. Быстрая расправа с внутрипартийной оппозицией (убийство Рема и его друзей 30 июня 1934 г.) и смерть Гинденбурга (в июле) сделали Гитлера единственным вождем. В 1935 г. он уже почувствовал себя настолько прочным в своей диктатуре, что ввел всеобщую воинскую повинность без согласия других ситнатаров Версальского договора, а потом аннулировал Локарнский договор и ввел свои войска в демилитаризованную зону пограничной Рейнской области, чтобы нагнать страх на Францию и Бельгию. 15 сентября 1935 г., в специально созванном рейхстаге национал-социалистической партии в Нюрнберге, была провозглашена «расовая конституция», состоящая из двух отделов: «Закон о праве на государственное гражданство» и «Закон для защиты германской крови и германской чести». В первом законе установлено, что гражданином Германского государства может быть только подданный «немецкой или родственной крови», остальные же суть только «государственные подданные» (Staatsangehörige). Второй закон, исходя из принципа «чистоты немецкой крови», запрещает браки между евреями и немцами, а заключенные браки объявляет недействительными; запрещаются также внебрачные отношения евреев с немцами; евреи не имеют права держать в домашнем услужении немецких женщин моложе 45 лет. Нарушители этих запретов караются принудительными работами или тюремным заключением. Процессы об «осквернении расы» (Rassenschande) стали отныне обычными в германском суде. Разрушались самые тесные семейные узы, разлучались жены, мужья и дети в семьях от смешанных браков. Многие арийцы вынуждены были разводиться с женами-еврейками, чтобы не лишиться государственной службы.

Объявляя «Нюрнбергские законы», эту декларацию бесправия и неравенства людей, основными законами «третьей империи», Гитлер в своей речи прибавил, что отныне евреи могут жить своей особой жизнью, не боясь эксцессов и «отдельных акций» (перед этим, в июле 1935 г., был новый погром в центре Берлина), но нацисты не могли отказаться от методов террора. Тысячи евреев томились вместе с левыми в тюрьмах и концентрационных лагерях, где многие издевательством и пытками доводились до самоубийства. Несмотря на непрерывное бегство евреев из Германии, травля остающихся продолжалась. Вдохновитель «Нюрнбергских законов» Штрайхер распространял свой погромный листок «Штюрмер» в сотнях тысяч экземпляров. Там в словах и картинах изображались мнимые преступления евреев: ритуальные убийства, обесчещенье немецких женщин и тому подобные выдумки с порнографическими комментариями. Эта «литература» рассылалась по школам, дети жадно ее читали и писали в редакцию «Штюрмера» письма с клятвами, что отныне они будут ненавидеть евреев. Между прочим, там были помещены картины, как немецкую девушку и еврейского юношу водят по улицам города с плакатами на груди и надписями: «Я обесчещена евреем» или «Я обесчестил немку». В Берлине и многих других городах вся эта грязная литература выставлялась на углах улиц в особых «штюрмеровских ящиках» для чтения прохожими. На стенах домов наклеивались плакаты с надписями: «Евреи — наше несчастье». На вокзалах городов и особенно курортов висели объявления: «Евреи тут нежелательны»[37]. Так травили еврея на каждом шагу, ставя его в положение человека, окруженного сворою бешено лающих собак.

Гнев, кипевший в тысячах еврейских душ, вооружил руку слабого юноши, студента швейцарского университета Давида Франкфуртера, который в начале февраля 1936 г. убил гитлеровского агента в Давосе, Густлофа. Невольный террорист объявил на допросе, что он хотел этим демонстрировать протест еврейства против гнусного издевательства над ним в Германии. Боялись ужасной мести со стороны германского правительства, но приближалась Всемирная олимпиада в Берлине, и власти «третьей империи» имели основание опасаться, что в случае новой расправы над евреями Олимпиада будет многими иностранцами бойкотироваться. Месть отсрочили, но швейцарское правительство было предупреждено, что Гитлер ждет жестокой кары за убийство его агента. Под этим давлением кантональный суд в Хуре приговорил к 18 годам каторги юношу, который шел на акт террора как на жертву (декабрь 1936 г.). В том же году буквально принес себя в жертву другой еврей, который не мог перенести равнодушие мира к мученичеству братьев в Германии. 2 июля 1936 г. в Женеве, в зале заседаний Лиги Наций, во время обсуждения политических вопросов, раздался выстрел в ложе журналистов: застрелился Стефан Люкс (Lux), эмигрировавший из Германии журналист; в портфеле самоубийцы нашли несколько писем, из которых одно было адресовано английскому министру иностранных дел Идену, представителю Великобритании в Лиге Наций. То был крик истерзанного сердца: почему правительства молчат, когда на их глазах совершается перманентное преступление, издевательство над сотнями тысяч культурных людей? Жертвенный акт Люкса был символом: за невозможностью бороться с врагами человек принес в жертву самого себя перед ареопагом правителей, который должен был бы олицетворять мировую совесть.

Но совесть лучшей части человечества оказалась бессильною против бессовестности худшей его части, враждебной к пацифистским идеалам Лиги Наций. В той самой сессии Лиги в Женеве, где раздался выстрел Люкса, обсуждался жгучий вопрос об отмене санкций против Италии за ее нападение на Абиссинию, и Союз народов, поклявшихся не нападать друг на друга, должен был признать свое бессилие против члена, нарушившего эту клятву. В этот момент перед Европою впервые предстала опасность двух коалиций: фашистской итало-германской против демократической англо-французской, что неминуемо должно было привести к новой мировой войне. Для положения евреев в Германии эта перспектива оказалась фатальной: чувствуя поддержку со стороны Муссолини, германские нацисты могли смелее вести свою политику истребления евреев. Они не довольствовались этой работой у себя дома, но растянули сеть этой пропаганды по всему свету. Как московское правительство создало Коммунистический Интернационал, Коминтерн, так берлинское правительство организовало национал-социалистический интернационал, Нацинтерн, но делало это тайно, через своих многочисленных агентов во всех частях света.

Экономическое разорение евреев в Германии шло быстрыми шагами. Систематический бойкот еврейской торговли, возведенный чуть ли не в закон (за покупку товаров в еврейской лавке чиновники часто увольнялись со службы), заставлял владельцев предприятий, особенно в провинции, продавать их за гроши арийцам; газеты то и дело с торжеством извещали, что такие-то крупные предприятия «перешли в арийские руки». Разоренные купцы бежали из малых городов в Берлин и другие крупные центры и ложились бременем на благотворительность местных общин. Оставался один путь спасения от разорения и террора: бегство за границу. Оно началось с первого дня прихода Гитлера к власти и продолжалось непрерывно. За четыре года (1933-1936) из Германии эмигрировало 110 000 евреев; 1937 год довел эту цифру приблизительно до 130 000, так что за пять лет покинуло Германию около четверти ее еврейского населения. Треть всей эмигрантской массы устроилась в Палестине, остальные рассеяны по Европе и Америке. Но и эмигрантов не выпускали из Германии без предварительной экспроприации, хотя и частичной: в пользу государства конфисковывалась у состоятельных людей приблизительно треть их капиталов на покрытие податного дефицита. Десятки тысяч непристроенных эмигрантов бродят еще по свету, и назначенная Лигой Наций комиссия помощи беженцам не может справиться с их ужасной нуждой.

Около 400 000 евреев остается еще ныне (к началу 1938 г.) в гитлеровской Германии. Это—люди обреченные. Потрясающее впечатление производит последняя резолюция «Представительства евреев в Германии» («Reichsvertretung der Juden», январь 1938). Вожди обреченных признают, что они видят свою главную задачу в подготовлении масс к переселению, но не от них зависит допущение переселенцев в другие страны; они обращаются с призывом к правительствам Палестины и Америки принять во внимание положение германских евреев и допустить их в большем числе, чем это установлено строгими иммиграционными законами. К германскому же правительству еврейские представители обращаются со следующей мольбой: «Значительная часть престарелых евреев не способна к переселению и вынуждена окончить свои дни в Германии. Чтобы они не пали бременем на общественную благотворительность, нужно им дать возможность сколько-нибудь зарабатывать. После того как евреи исключены из государственной, культурной и общественной жизни, а также из всех видных хозяйственных позиций, мы просим имперское правительство приостановить дальнейшее ограничение евреев в добывании средств к существованию. Мы надеемся также, что переселенцам и их семействам не будет запрещено поддерживать сношения с оставшимися в Германии». Правительство Гитлера ответило на эту мольбу тем, что закрыло на месяц опубликовавшие резолюцию еврейские органы печати.

В марте 1938 г. к судьбе германских евреев были приобщены двести тысяч их братьев в немецкой Австрии. Одним ударом Гитлер разрубил гордиев узел вопроса об «Anschluss» — объединении немецкой Австрии с Германией: 11 марта германская армия и штурмовые отряды нацистов вступили в Австрию и без сопротивления оккупировали Вену и другие города, а через два дня туда прибыл Гитлер и провозгласил Австрию с ее шестимиллионным населением частью Германии. Начался разгул штурмистов в Вене, еще более варварский, чем пятью годами раньше в Берлине после прихода их вождей к власти. Мирное еврейское население было обречено на разгром. Штурмисты и просто грабители врывались в еврейские дома и торговые заведения, производили обыски, конфисковывали или просто отнимали деньги, ценные вещи и товары, а владельцев частью избивали, частью отправляли в полицейские участки. Президент венской еврейской общины Фридман был арестован, касса правления забрана, а само здание общины превращено в казарму для штурмистов. Евреи были объявлены бесправными, как в Германии. На многих магазинах появились вывески: «Еврейская торговля», «Не покупайте у евреев!» Адвокатам была запрещена практика, за исключением тех, которые могут доказать, что они практиковали до 1914 года. Знаменитый творец «психоанализа», престарелый Зигмунд Фрейд, был подвергнут домашнему аресту и не может покинуть Вену. Лидер сионистов Штрикер и еще некоторые политические деятели отправлены в концентрационный лагерь. Над интеллигенцией особенно издевались: многих посылали целыми отрядами для очистки улиц и для исполнения самых грязных работ под наблюдением надсмотрщиков-штурмистов. В Вене среди евреев пошла настоящая эпидемия самоубийств: люди, сразу потерявшие возможность существования, убивали себя, иногда целыми семьями. На венских еврейских кладбищах часто бывало около ста погребений в день, причем прессе запрещалось сообщать об этом; среди трупов были, несомненно, и жертвы нацистских варфоломеевских ночей, как раньше в Берлине. В настоящий момент террор еще продолжается...[38]

Таким образом, на наших глазах быстро разрушаются два древних центра еврейской диаспоры: Германия и Австрия, теперь объединенные в «Великогермании». Уже сейчас вопли австрийских беженцев носятся по Европе и Америке. Еще остающиеся под властью нацистов 600 000 евреев обречены на вымирание или на рассеяние по земному шару.

§ 9 Эпидемия нацизма в Восточной Европе

Эпидемия нацизма шла из Германии, поражая прежде всего те страны, где для нее была подготовлена почва. Она не могла еще проявляться там в тех крайних формах, которые сделали из германского переворота открытый бунт против всех идеалов XIX века, но частично, особенно в деле усиления агрессивного антисемитизма, она действовала губительно. Наиболее восприимчивою к заразе в этом отношении оказалась Польша, где старая антисемитская партия национал-демократов, или эндеков, в такой же мере фальсифицировала демократию, как германские национал-социалисты—социализм, а обе партии одинаково извращали идею истинного гуманного национализма. Антисемитская бацилла гнездилась даже в менее вирулентной форме в правительственной партии маршала Пилсудского, так называемой «санации», которая, однако, не могла санировать Польшу и ее правящие круги от шовинизма и пренебрежительного отношения к еврейству. Сам Пилсудский в последние годы жизни значительно подвинулся вправо. Он первый из европейских правителей решился заключить пакт о ненападении с гитлеровской Германией (1934), когда еще не остыл гнев свободных народов против кровавых дел желторубашечников. В том же году был любезно принят в Варшаве германский министр пропаганды Геббельс, которому дали возможность прочесть лекцию в польском университете, а потом частым гостем польского правительства стал Геринг, который похвалил Пилсудского, как «достойного партнера Гитлера». Конечно, эта похвала была преувеличена: Пилсудский не был способен ни на полный разгром демократии, ни на антиеврейский погром в духе нацизма. Пока он жил, он сдерживал буйные страсти эндеков, рвавшихся в бой против евреев. Но как только он умер (май 1935 г.), для польских евреев настала пора жестоких преследований.

Легальный поход против евреев подготовлялся еще раньше. Во время сессии Лиги Наций в Женеве, в сентябре 1934 г., польский министр иностранных дел Бек удивил членов Лиги заявлением, что Польша считает для себя необязательными статьи мирных трактатов о защите прав национальных меньшинств до тех пор, пока они распространяются только на государства, образовавшиеся или преобразованные после войны, а не на всех членов Лиги Наций. Он объяснил это мотивом чести и достоинства Польши, забыв, что, кроме чести, есть еще честность, обязывающая исполнять подписанные международные договоры. Это был первый удар по авторитету Лиги Наций. Умысел, конечно, тут был другой. Польское правительство хотело оставить себе свободные руки по отношению к украинцами, евреям и другим меньшинствам, составлявшим треть ее населения. В польском обществе в это время созрел план разрешения еврейского вопроса путем полной или частичной «эвакуации» евреев, путем массовой их эмиграции. Разногласие было только в методах: партия эндеков добивалась этого путем репрессий, бойкота еврейской торговли и даже террора (последний входил в программу радикального крыла партии: «народных радикалов» или сокращенно «нара»), между тем как правительственная партия стремилась к тому же легальными путями: ограничением гражданских прав евреев и сужением сферы их экономической деятельности, пропагандою бойкота еврейской торговли и легализацией этого бойкота. Эндеки и нара мечтали об изгнании евреев из Польши, а «санаторы»-пилсудчики — о постепенном вытеснении их из гражданской и хозяйственной жизни. Польский министр Бек не постеснялся выступить в Женеве перед Лигой Наций с предложением принять во внимание, что в Польше живет трехмиллионная еврейская масса, которая вследствие переполнения городов особенно нуждается в эмиграции для того, чтобы дать место малоземельному крестьянству, переходящему из деревни в город для мелкого торга. В варшавском сейме об этом говорили откровеннее: три миллиона евреев, десять процентов всего населения, слишком обременительны для такой бедной страны, как Польша. Еврейские депутаты напрасно напоминали о первой статье конституции, гласящей, что «Польская республика есть достояние всех ее граждан». Правые открыто противоставили этому принцип «Польша для поляков», а другие политики делали это прикровенно. Антисемитская печать развила небывало резкую пропаганду, без всякой помехи со стороны цензуры. Через месяц после смерти Пилсудского произошел большой погром в Гродно (июнь 1935 г.): много еврейских квартир и лавок было разрушено, много избитых и раненых. Когда дело дошло до суда, то прежде всего приговорили к тюремному заключению оборонявшихся евреев, а потом уже вынесли более мягкий приговор погромщикам. С тех пор по всей Польше пошла полоса погромов, в которых была видна рука сильной организации.

1936 год был сплошь погромным. Эксцессы были тесно связаны с системой бойкота еврейской торговли, допускавшейся властями. На этой почве произошел, между прочим, кровавый погром в местечке Пшитык, близ Радома (10 марта). Крестьяне соседних деревень, подстрекаемые эндеками, приехали на своих телегах на базар и опрокинули там стойки с товарами еврейских торговцев. Евреи оказали сопротивление и стали гнать с рыночной площади буянов, которые в испуге пустились бежать на своих телегах обратно в деревню. Тогда вмешалась полиция и вернула крестьян на рынок. Поощренные сочувствием полиции, крестьяне врывались в еврейские дома, грабили, а местами убивали. Некоторые евреи оборонялись, а один юноша выстрелил через окно, чтобы отпугнуть нападавших, причем был убит один из погромщиков. После окончания битвы были произведены аресты среди нападавших и защищавшихся, а когда дело дошло до суда, погромщики (даже убийцы целой семьи) были частью оправданы «за недостатком улик», частью приговорены к легким наказаниям, между тем как оборонявшихся евреев приговорили к многолетнему тюремному заключению. Такое отношение властей и суда поощряло пропаганду погромов, к которым эндеки открыто призывали в своей прессе. Нападения на евреев приняли эпидемический характер. Правительство запретило еврейским газетам употреблять слово «погромы», чтобы не ронять престиж Польши за границей, и газеты могли употреблять только слово «происшествия» (Geschehnissen) даже в сообщениях о кровавых погромах, но читатели уже понимали этот условный термин. Правду о таких «происшествиях» можно было, впрочем, узнать из обращенных к правительству запросов еврейских депутатов в сейме или сенате.

Сам премьер-министр Складковский должен был в сейме открыть правду, что в одном Белостокском воеводстве было отмечено 348 «антиеврейских выступлений» в 1936 году. Что же предпринимало правительство для прекращения этих разбоев? На запросы еврейских депутатов сейма министр ответил: «Бить евреев нельзя, но бойкотировать — сколько угодно» (owszem). Это крылатое слово облетело всю страну, как официальное разрешение бойкота, но наивный министр сам не рассчитал, к каким последствиям приведет его слово. Пошла бесконечная полоса «происшествий»: отряды польской молодежи, организованные партией эндеков и особенно ее хулиганским крылом наровцев ставят пикеты у еврейских магазинов и даже мелких лавочек или стоек (страганы) на рынках и не допускают туда христианских покупателей, причем полиция им не мешает во имя свободы бойкота; но эти пикеты неизбежно вызывают столкновения, которые весьма часто кончаются эксцессами. Так получается перманентный погром. Газеты часто сообщают об избиениях евреев на улицах, о бросании камней или петард в окна еврейских магазинов и тому подобных насилиях. Крик ужаса вырвался у еврейских депутатов сейма и сената в воззвании к еврейскому народу (конец июня 1936 г.): «Мы стоим в огне беспримерной, неравной борьбы. Нет безопасности жизни, здоровья и имущества еврейского населения, нет для нас даже права на самозащиту. Хозяйственный бойкот, осуществляемый грубейшим способом, доводит еврейское население до полного разорения и деклассирования».

Правительство не реагировало и на «избиение младенцев», еврейской молодежи в высших учебных заведениях. В течение целого ряда лет прочно установился такой «порядок учебного года» в Польше. Осенью собирается польская академическая молодежь, освеженная притоком новых студентов, только что кончивших среднюю школу, где учителя снабдили их достаточным запасом юдофобии в дополнение к полученному в родительском доме. Молодая энергия человеконенавистничества бьет ключом и изливается на головы еврейских студентов, которых бьют палками и кастетами в стенах университета, выгоняют из аудиторий, сбрасывают с лестниц, часто тяжело ранят и калечат. Буянов обыкновенно не усмиряют (из уважения якобы к университетской автономии полицию в здание не пускают), а только иногда закрывают школу на несколько дней, с тем чтобы после открытия началась новая кампания. Избитые, часто окровавленные, еврейские студенты не сдаются: с опасностью для здоровья и жизни они являются на лекции и проходят учебный курс с тем же усердием, с каким их польские «товарищи» проделывают курс бокса на их спинах. В последнее время буяны придумали новую тактику: они требуют, чтобы еврейские студенты сидели не рядом с польскими, а на особых скамьях с левой стороны аудитории (левизна есть наихудший порок для реакционного польского студенчества), как бы в особом академическом гетто. Возмущенные еврейские студенты резко протестуют против этого рецидива средневековья и не садятся на особые скамьи, а так как их не пускают на общие скамьи, то им приходится стоять у стен во время лекций, что опять приводит к столкновениям и избиению беззащитного меньшинства. Министерство просвещения, от которого буяны требовали легализации гетто, долго не решалось на меру, которая явно была бы грубым нарушением конституционного равенства, но к началу нового академического года (1937-1938) министр придумал выход из трудного положения: он разрешил ректору каждого учебного заведения поступать по своему усмотрению в деле распределения учащихся по скамьям. Большинство ректоров решило вопрос в пользу гетто, и только немногие прогрессивные профессора воспротивились этому. Евреи продолжают стоять на своих «постах», и позорнейшие насилия в высшей школе не прекращаются[39]. Протесты многих университетов Европы и Америки против варварства в храме науки не подействовали на польских жрецов, и новому варварству не видно конца.

Общественная атмосфера Польши отравлена. Отравленные души бушуют и в школе и на улице. 1937 год принес евреям, кроме множества мелких эксцессов, несколько кровавых погромов, из коих наихудшие были в Брест-Литовске и в Ченстохове (май и июнь). В обоих случаях страсти разгорелись из-за случайной драки поляка с евреем, кончившейся печально для поляка. В Бресте молодой мясник убил полицейского, пришедшего для контроля в мясную лавку, а в Ченстохове другой еврейский мясник убил в споре нетрезвого польского носильщика. Об умышленном убийстве не могло быть и речи, и, если бы жертвою был еврей, дело пошло бы в суд. Но так как пострадал христианин, то решено было разгромить все еврейское население. В Бресте были разрушены и разграблены сотни еврейских домов и лавок, несколько десятков евреев было тяжело или легко ранено. В Ченстохове готовилась такая же месть всей еврейской общине за одного из ее среды, но вследствие вмешательства властей погромщики ограничились поджогом нескольких еврейских магазинов, битьем стекол во многих домах и избиением прохожих евреев. Опять протестовала еще не зараженная расовой ненавистью часть Европы, а Польша молчала и продолжала дело, которое должно вести к заветной цели антисемитов: эвакуации еврейства.

Эта эвакуация стоит теперь в порядке дня польской политики. Недавно глава правительственной партии «Озон» (Объединенный национальный лагерь) заявил, что в программу партии массовая эмиграция евреев входит как единственный способ разрешения еврейского вопроса. Польская деревня по этой программе должна завоевать еврейский город и «отнять у чужих» торговлю и ремесло. А вице-премьер Квятковский подтвердил, что нужно полонизировать города и усилить эмиграцию «непольских элементов». Подобные заявления в устах вождей республики, состоящей членом Лиги Наций, были бы невозможны в 20-х годах, но перестали вызывать возмущение в 30-х, после распространения германской заразы.

Прямое действие германской эпидемии обнаружилось в последнее время в другой стране, Румынии, восприимчивой, как и Польша, к психозу антисемитизма. Здесь гитлеризм окрылил надежды ярых юдофобов из партий профессора Кузы и погромщика Кодреану («Железная гвардия»). Они объявили себя сторонниками нацизма и обещали применять его методы по отношению к евреям, как только придут к власти. Это было достигнуто в конце декабря 1937 года путем различных выборных махинаций, которые побудили, короля Карла назначить министерство из представителей христианско-социальной партии, руководимой Кузой и Октавианом Гогой. С первого же дня министр-президент Гога объявил, что центральным пунктом его политики будет борьба с еврейством во имя принципа «Румыния для румын». Эта борьба должна вестись в духе старой румынской тактики причисления евреев к иностранцам: нужно проверить права всякого еврея на «натурализацию», или румынское гражданство, так как по сведениям правительства в страну «прокрались» во время войны и в первые годы мира около полумиллиона евреев из России, Польши и других стран. А впредь до проверки правительство Гоги немедленно декретировало ряд репрессивных мер, прямо заимствованных из программы германского расизма: закрыть крупнейшие либеральные газеты в Бухаресте под предлогом, что в них участвуют евреи; запретить румынским женщинам моложе 40 лет служить в еврейских домах; исключить всех еврейских врачей из больничных касс; подготовить исключение всех еврейских адвокатов из адвокатского сословия, а пока запретить им выступление в суде; подготовить румынизацию торговли и промышленности путем удаления оттуда евреев, и еще множество таких репрессий, изданных только в течение первой половины января 1938 года. Еврейская пресса в Румынии была вся закрыта, чтобы за границей не получали сведений без официального освещения.

Это открытое объявление войны и немедленный приступ к военным действиям вызвали панику среди евреев. Тысячи людей стали покидать страну антисемитской диктатуры, но соседние страны из опасения наплыва эмигрантов поспешили закрыть свои границы. Крик возмущения пронесся по всему миру, кроме страны нацизма и эндекской Польши, где приветствовались быстрота и натиск румынских единомышленников. За дело борьбы с врагами взялись еврейские организации Европы и Америки. В Лигу Наций поступил ряд меморандумов от Всемирного еврейского конгресса в Париже, Женеве и Нью-Йорке, от «Альянс Израэлит» в Париже и от «Комитета еврейских депутатов» в Лондоне, где документально доказаны нарушение договорных обязательств со стороны румынского правительства и лживость его довода о полумиллионе иностранных евреев в Румынии (на деле речь может идти о паре десятков тысяч). Еврейский протест был поддержан Францией, Англией и Америкой. В очередной сессии Лиги Наций (в конце января) приехавшему в Женеву румынскому министру иностранных дел пришлось изворачиваться всякими хитростями, чтобы отсрочить неприятную для его правительства резолюцию; все петиции и меморандумы были переданы в особую комиссию для подготовки доклада к следующей сессии. Но скоро случилось неожиданное: после шестинедельного управления министерство Гоги с позором провалилось: король спохватился, что он зашел слишком далеко в потворстве правой диктатуре, что ему грозят международные неприятности и финансовые затруднения, так как начались уже бегство капиталов из страны и ликвидация крупных еврейских предприятий, а за границей уменьшились шансы на получение займа (даже румынская валюта пала на бирже). Министерство Гоги ушло в отставку, а новое правительство, куда вошли некоторые либеральные министры, поспешило отменить все безумные декреты Гоги, хотя и заявило, что будет проводить политику румынизации индустрии и проверку натурализации евреев. Новый «Гаман га’Агаги» пал, потому что, подобно своему библейскому предшественнику, слишком поторопился, потребовав «истребления евреев в один день». Впрочем, в Румынии еще осталось немало Гаманов, взоры которых обращены в сторону гитлеровской Германии... Из остальных стран Европы угрожаемыми по германской заразе можно считать пока лишь немногие, и ближайшее время покажет, насколько эти опасения оправдаются.

§ 10 Замкнутый центр в Советской России

Единственная страна, где пропаганда антисемитизма официально запрещена, это Советская Россия. Но здесь запрещено не только это вредное движение, натравливающее одну часть населения против другой и деморализующее народ, — здесь упразднена главнейшая основа общежития: свобода, и это роднит большевистскую Россию с нацистской Германией, левую и правую диктатуру. Этот режим изолирует Россию от всего цивилизованного мира и отрезывает двухмиллионный остаток русского еврейства от всей великой диаспоры.

Был момент, когда казалось, что это замкнутое царство склонно смягчить свой деспотический режим и постепенно вернуться в семью свободных народов. В 1934 г., когда гитлеровская Германия выступила из Лиги Наций, Советская Россия вступила туда и стала заключать союзы с демократиями Франции и Англии. Через два года самодержец Сталин решился даже даровать народам СССР «демократическую конституцию». Но когда конституция была опубликована и по ней произведены были выборы (в конце 1937 г.) в парламент — Верховный Совет, все убедились, что от диктатуры не убавлена ни одна йота. Большевизм активный или пассивный («беспартийные») остался основою советского государства, выборы производились по спискам, заготовленным советскими учреждениями, а на вершине пирамиды из миллионов подданных осталась фигура диктатора, единоличного властелина, устраняющего даже своих ближайших сотрудников за малейшее отклонение от установленной им генеральной линии. Окончательно дискредитировала Советскую Россию перед всем миром система внутрипартийного террора, практикующаяся в последние годы. Путем целого ряда судебных процессов, которым предшествуют инквизиционные допросы в тюрьмах ГПУ (ныне Комиссариат внутренних дел), были осуждены на смертную казнь и расстреляны почти все сподвижники Ленина, строители Советского Союза: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, маршал Тухачевский и другие генералы Красной Армии, Крестинский и другие дипломаты. Всем им предъявлено было обвинение в левом или правом троцкизме, сочувствии направлению изгнанного из России Троцкого, во вредительстве и саботаже советского хозяйства, шпионаже в пользу иностранных государств, даже в союзе с Гитлером, в подготовке покушений на Сталина и верных ему сановников и тому подобных тяжких преступлениях, из которых правдоподобно только последнее. От всех этих явно инсценированных процессов, где обвиняемые странным образом сознавались в приписанных им преступлениях, веяло подвалами инквизиции, ночными допросами и пытками, доводящими людей до безумия. В результате выносится такое впечатление: если все это правда, то выходит, что все творцы большевистской революции и основатели Советской республики, кроме умершего Ленина и живущего Сталина, суть великие злодеи и обманщики, предатели своего отечества, а следовательно, весь советский режим не годится; если же расстрелянные невинны и пали жертвами властолюбия только одного самодержца, то новый режим в Кремле ничем не отличается от режима Ивана Грозного в XVI веке.

В 30-х годах успела уже вымереть большая часть того деклассированного еврейского общества, которое раньше истреблялось огнем Гражданской войны и мечом Чека. Наступило полное уравнение евреев в общем бесправии. Евреи терпят те же материальные лишения, как и все граждане: нужду в жилищах, одежде и прочих предметах первой необходимости; но духовно они страдают гораздо больше: они вымирают как часть нации. В стране, где фабрикуют человеческую душу и нивелируют мысли и нравы под тяжелым прессом диктатуры, растет духовно обезличенное поколение, оторванное от своих исторических корней. В государстве нацистов под этим прессом раздавливают еврея физически, отнимая у него кусок хлеба, а в деспотии большевизма коверкают его национальную личность. Вырастает поколение, которое не знает своего происхождения и многовекового прошлого, лишенное трехтысячелетнего культурного наследства. Человек, лишившийся памяти, перестает быть индивидуальностью, становится отдельным звеном, вырванным из цепи жизни; народ, лишенный своего вчера, не имеет и своего завтра. Еврейство в Советской России в настоящее время не творит свою историю, ибо у него нет динамики, свободного развития, нет вольного воздуха исторической жизни.

Если нынешний режим продержится еще долго, то следующие поколения не будут иметь никакой национальной связи с мировым еврейством, как Советская Россия не имеет духовной связи с культурным человечеством[40]. Два миллиона евреев, совершенно ассимилированных и «непомнящих родства», потонут в бесформенном конгломерате народов «Союза Социалистических Советских республик».

§ 11 На пороге «еврейского государства» в Палестине

Гибель двух европейских центров еврейства усилила в народе-страннике «тоску по Сионе». Арабские погромы 1929 года (выше, § 5), напугали английское правительство, но не умалили энергии и веры евреев. Английское правительство послало в Палестину чрезвычайную комиссию для исследования причин беспорядков и на основании ее доклада снова пришло к убеждению, что для мандатарной власти выгоднее соблюдать статью мандата об охранении интересов арабского населения, чем статью о поощрении еврейской колонизации, составляющую главную цель Бальфуровской декларации. В этом смысле была составлена «белая книга» министра колоний Пасфильда (1930) и даны соответствующие инструкции новому верховному комиссару Палестины, генералу Вукопу. Последний настаивал на учреждении законодательного совета при палестинском правительстве и предложил евреям и арабам посылать туда своих депутатов. Но сионистская организация и «Ваад леуми» (национальный комитет) не могли принять это предложение, так как арабское большинство в таком совете могло бы задержать все еврейское строительство в Палестине путем сокращения или полного запрещения иммиграции, к чему стремился верховный арабский совет с муфтием во главе.

Пока шли споры о законодательном совете, разразилась германская катастрофа 1933 года. Поток еврейских беженцев из царства Гитлера разлился по свету, и значительная часть его устремилась в Палестину. Английское правительство не могло устоять против напора эмигрантской волны и допустило многих в страну сверх ограниченной нормы. В 1933 г. туда переселилось из Германии, Польши и других стран около 32 000 человек. В следующие годы этот приток еще усилился: в 1934-м — 42 000, а в 1935-м — 61 000 переселенцев. Так как среди них было много капиталистов из Германии, которым разрешался въезд под условием ввоза не менее тысячи фунтов на каждую семью, то вскоре наступил в Палестине период «просперити». Инвестированные в сельском хозяйстве, индустрии и домостроительстве большие капиталы чрезвычайно оживили страну, быстрый рост населения вызвал расцвет городов (в чисто еврейском городе Тель-Авиве оно дошло почти до 150 тысяч), и все, казалось, предвещало близкое осуществление мечты о создании еврейского большинства в Палестине.

Этому очарованию положил конец весенний удар 1936 года. Расцвет еврейской Палестины колол глаза арабам, хотя они сами пользовались его плодами, и мусульманские фанатики из партии иерусалимского «великого муфтия» решили бороться с нашествием Израиля путем систематического террора. 19 апреля произошло в Яффе нападение арабов на евреев, давшее кровавый результат: 11 убитых и 40 раненых. Полиция и войско действовали без достаточной энергии и не допустили еврейской самообороны из соседнего Тель-Авива, которая могла бы уничтожить погромщиков. Правительство Вукопа ничего не предприняло и против провозглашенной вскоре арабским верховным советом всеобщей забастовки с отказом от платежа государственных налогов, что означало уже открытое восстание против мандатарной власти. Эта непростительная слабость власти ободрила арабских «патриотов». Началась полоса кровавого террора, длившегося от мая до октября 1936 г. Банды арабов нападали на переполненные еврейскими пассажирами автобусы, курсировавшие между Тель-Авивом и Иерусалимом, стреляли в окна или бросали бомбы, убивая и раня многих людей; погоня за разбойниками не могла их схватить, так как они тотчас разбегались и прятались в ущельях гор. Были убийства пешеходов на уединенных дорогах и в арабских районах; в Яффе были убиты две сестры милосердия, которые часто ухаживали и за больными арабами. В течение страшного полугодия от арабского террора пало

около ста евреев и еще больше ранено. Евреи геройски защищались: все вооруженные нападения на колонии были отбиты колонистами, которые днем работали, а по ночам стояли на страже с оружием в руках и отгоняли бандитов. Отогнанные отправлялись в еврейские апельсинные рощи (пардессим) или в леса и выжигали там тысячи деревьев, уничтожая труд колонистов. Английская полиция, в состав которой входили также арабы и евреи, не могла справиться с террористами, так как верховный комиссар упорно отказывался принимать против них более крутые меры и ввести военное положение в стране. Только в октябре верховный арабский совет, тайный организатор террористических банд, объявил забастовку законченной, после того как из Лондона прибыл новый командир английскими войсками в Палестине, генерал Диль. На время террор затих, и только местами проявлялись отдельные его вспышки.

С ноября 1936 г. заседала в Иерусалиме назначенная из Лондона королевская комиссия под председательством лорда Пиля. Комиссия тщательно изучила все детали арабско-еврейского спора, выслушала многочисленные показания представителей обеих сторон, из которых особенно сильное впечатление произвел на нее обстоятельный доклад президента сионистской организации д-ра Вейцмана. Трехмесячные заседания убедили комиссию в том, что точки зрения арабов и евреев непримиримы: одни исходили из того, что Палестина — только одна из арабских земель, куда можно допускать небольшую иммиграцию евреев, с тем чтобы они никогда не могли образовать там большинство населения; другие ссылались на обещание Англии в Бальфуровской декларации поощрять иммиграцию евреев в Палестину с целью создать для них «национальный дом», т. е. автономную область, где они со временем могли бы образовать большинство. Вернувшись в Лондон, комиссия Пиля весною 1937 г. представила министерству колоний подробнейший доклад о положении дел в Палестине со своим заключением: так как сохранение мандата в прежней форме, в смысле мирного сожительства арабов и евреев на одной территории, невозможно, то рекомендуется разделить эту территорию на три области: приморскую полосу от Тель-Авива до Хайфы и севернее до границы Ливанона с большей частью Галилеи отдать евреям, которые могут там устроить свое государство под протекторатом Англии; среднюю полосу вдоль Иордана, от Мертвого моря до района Сихема, отдать арабскому государству; район Иерусалима и Бетлехема, а также всю степную область Негева оставить под английским мандатом. Заключение комиссии Пиля было доложено министром колоний Ормсби-Гором кабинету министров и принципиально было одобрено, о чем было сообщено мандатной комиссии при Лиге Наций. Вслед за тем этот проект был обсужден на Сионистском конгрессе, который состоялся в Цюрихе в августе 1937 г.

На конгрессе разгорелись страстные прения. Группа делегатов под главенством Усышкина доказывала, что как ни заманчив план «еврейского государства», он в предложенной форме неприемлем, так как на такой крошечной территории нет возможности широкой колонизации, тем более что самый дорогой еврейскому сердцу город Иерусалим исключен из этой территории. Другая же группа делегатов, с Вейцманом во главе, стояла за принятие английского предложения, ибо путем переговоров с правительством можно добиться расширения намеченной территории включением в нее еврейской части Иерусалима и значительной части Негева, который еврейским трудом может быть превращен из дикой степи в плодородную область. Конгресс принял резолюцию условную: «еврейское государство» в намеченных тесных границах неприемлемо, но экзекутиве дается полномочие сговориться с английским правительством о расширении территории. Со стороны арабов правительство услышало категорическое нет на план раздела. Этот ответ был подкреплен осенью 1937 г. возобновлением террора.

Теперь центром террористических действий сделались районы Иерусалима и Хайфы, как раньше Тель-Авива. Кровавые подвиги арабов вынудили наконец английское правительство объявить военное положение, строго преследовать бандитские шайки и выслать из страны их вдохновителей из высшего арабского общества; узнав об этом, главный виновник, муфтий, сначала заперся в Омаровой мечети, а потом тайно бежал в Сирию. Но это не остановило террора. Панарабисты давали большие деньги на оплату «труда» террористических банд, а частью тут были замешаны агенты Германии и Италии, особенно последней, которая из вражды к Англии после абиссинской войны старалась восстановить против нее палестинских арабов. Несмотря на жестокие меры усмирения, террор свирепствует до сих пор, даже после назначения нового верховного комиссара (Мак-Майкель) вместо смиренного Вукопа. В данный момент (апрель 1938 г.) готовится приезд в Палестину новой английской комиссии для испытания плана раздела и проведения его в случае положительного решения.

Таким образом, после тысячелетних ожиданий мессианских чудес еврейство стоит теперь на пороге реального «еврейского государства», хотя и миниатюрного, занимающего только частицу былой территории Палестины. Ближайшее будущее покажет, осуществим ли этот план, а если вопреки сопротивлению арабов образуется маленькое еврейское государство, будет ли оно достаточно сильным даже под покровительством Англии, чтобы выдержать давление враждебного арабского мира. Во всяком случае, одна постановка этой проблемы имеет глубокое историческое значение. Новая маленькая Иудея может вместить в себе только часть диаспоры, как это было в древний иудео-эллино-римский период, но она будет вместилищем чистой национальной культуры. Могут образоваться две неравные части нации: палестинская и диаспорная, маленький Иегуда и большой «десятиколенный» Израиль. Между обеими частями может установиться культурное взаимодействие, которое будет благотворным для нации в целом.

* * *

В конце обзора длинного исторического пути вечного народа позволительно поставить вопрос: Quo vadis, Israel? В данный момент этот вопрос связан с общим вопросом: куда идет Европа и все человечество? Мы живем в поворотный момент всемирной истории, и сейчас это — поворот к худшему, к худшим векам в истории народов. После кровавого потопа мировой войны показалась недавно на нашем горизонте радуга мира: Лига Наций, идеал пацифизма, идея разоружения, план «пан-Европы», принцип защиты национальных меньшинств. Эта радуга потускнела в последние годы. Снова поднимает голову старый милитаризм: народы лихорадочно вооружаются, боясь друг друга. Прежний монархический абсолютизм выступает ныне в форме диктатуры справа или слева, под знаменем цельного, тоталитарного государства, подавляющего свободу личности и общества. В еврейской истории, являющейся верным барометром прогресса и регресса человечества, мы тоже видим в последние годы признаки возврата к средневековью. Новые крестоносцы, носящие кривой крест свастики, или «гакенкрейц», истребляют евреев в центре Европы, в той самой Германии, где свирепствовали крестоносцы XII века. Средневековые массовые изгнания евреев подготовляются ныне под видом удаления «иностранцев» (Румыния), или посредством экономического бойкота и террора с целью принуждения евреев к «эвакуации» (Польша). Средневековые ложные обвинения повторяются в XX веке в форме гнусного литературного подлога: «Протоколов мудрецов Сиона», где евреям приписываются всевозможные преступления с целью оправдания самых ужасных насилий над ними. Теория расизма ведет, как уже сказано, от гуманизма к бестиализму.

Для обозревателя «новейшей истории», от Декларации прав человека во время французской революции до нюрнбергской декларации бесправия человека по законам «германской революции», вопрос стоит теперь так: неужели в дальнейшем своем движении XX век будет противоположностью XIX, вместо того чтобы быть его естественным продолжением? Идеалы свободы, равенства и социальной справедливости, столь близкие духу народа, древние пророки которого провозгласили эти идеалы, неужели они везде уступят идеям рабства, расовых различий, грубой силы или принципу «право в силе»?.. Нет, мы не можем искоренить в нашей душе идеалы человечности, веру в бесконечное усовершенствование рода человеческого на пути от бестиализма к гуманизму. Эта вера завещана нам библейскими пророчествами о «конце времен», когда «мечи будут превращены в плуги» и сильный будет мирно жить рядом со слабым («волк с овцой»), ибо все будут сильны духом и нравственным совершенством («земля наполнится богопознанием»). Без этой веры, без нашего исконного идеализма мы были бы эфемерным, а не вечным народом.

Но «вера без дел мертва». Мы не были бы всемирным народом, если бы в моменты катастроф мы были разъединены, если бы все дроби еврейства на земном шаре не соединяли свои силы для спасения угрожаемых частей, для самосохранения целого. Опасности последних десятилетий сблизили нашу мировую диаспору как еще никогда. Особенно знаменательно ныне сближение двух полушарий, Старого и Нового Света. Европа и Америка слились в общем порыве строительства нашей исторической родины в Азии; они теперь сливаются в помощи жертвам германской, австрийской и польской катастроф. Две организации: Еврейский всемирный конгресс и Американо-еврейский конгресс объединены ныне для борьбы за право в международном масштабе.

Еврейский народ вступил в XIX век в числе трех миллионов душ, преимущественно в Европе, имея только десяток тысяч заброшенных в Америке и горсть плачущих у «западной стены» в Иерусалиме. Теперь он состоит из 15 миллионов, из которых треть находится в Америке, а почти полмиллиона строят обновленную Землю Израильскую в Палестине, воодушевленные перспективой «еврейского государства».

Итак,еврейская история продолжается.

Приложение

«ПРОТОКОЛЫ МУДРЕЦОВ СИОНА»

Злостный подлог, как орудие всемирной антисемитской пропаганды

С начала XX века в пропаганде антисемитизма играла большую роль подложная книга, которая под именем «Протоколы мудрецов Сиона» и другими заглавиями распространялась на многих языках в миллионах экземпляров, в особенности после мировой войны и в связи с агитацией германских нацистов.

Уже во второй половине XIX века юдофобы разных стран, в дополнение к старым ритуальным обвинениям и выискиванию «зловредных» мест в Талмуде, изобрели новое обвинение: евреи стремятся к господству над христианским миром, к «миродержавству», имея для этого какие-то тайные организации масонского типа. В 1868 г. появился на немецком языке лубочный роман «Биарриц» некоего Гедше-Ратклифа, в котором изображена сцена «на еврейском кладбище в Праге», где собравшиеся раввины устраивают заговор против христианских народов. В 1886 г. Дрюмон в памфлете «Еврейская Франция», изданном на средства французских клерикалов и монархистов, подробно развил идею, что евреи вместе с франкмасонами подготовили Великую французскую революцию и весь либеральный режим в Европе с целью погубить христианскую цивилизацию. Отсюда дикая фантазия о «миродержавстве» евреев проникла в русскую юдофобскую литературу (легенда о жидо-масонах). Ею воспользовался виновник кишиневского погрома 1903 года Крушеван для оправдания этого злодейства: в том же году он напечатал в своей петербургской газете «Знамя», субсидированной министерством Плеве, ряд статей под заглавием «Программа завоевания мира евреями» на основании мнимых протоколов «всемирного союза франкмасонов и евреев». Во время революции 1905 года черносотенный «Союз русского народа» переиздал эти статьи в особой книге. Какой-то клерикал и больной мистик Сергей Пилус, близкий ко двору Николая II в Царском Селе, напечатал там сумбурную книгу под заглавием «Великое в малом, или Антихрист, как близкая политическая возможность», где дал новую версию «Протоколов», переведенную с таинственной французской рукописи. В дальнейших перепечатках этой книги (1911-й, 1917-й и позже в заграничных изданиях) уже было прибавлено, что «Протоколы» относятся к первому Базельскому конгрессу сионистов 1897 года и связаны с именами Герцля и Ахад-Гаама. После войны, когда озлобленные большевизмом русские белые эмигранты очутились в Германии и сошлись тут с озлобленными ноябрьской революцией немецкими реакционерами, «Протоколы» были переведены на немецкий язык и сделались орудием пропаганды в руках антисемитов, распространявших книгу в сотнях тысяч экземпляров. С приходом Гитлера к власти эта книга была рекомендована как учебное пособие в средних и высших учебных заведениях. Стараниями антисемитов других стран книга была издана на двух десятках языков и разошлась по всему земному шару. Американский миллионер Форд издал на основании «Протоколов» памфлет под названием «Интернациональный еврей», который тоже распространился на нескольких языках, но потом был самим издателем изъят из обращения, так как выяснилась подложность «Протоколов» (1927).

Содержание «Протоколов мудрецов Сиона» сводится к следующему. Таинственные «мудрецы» признаются, что французская революция конца XVIII века была результатом заговора всемирного еврейского союза, назвавшего ее «великою»; что именно евреи первые бросили в мир лозунги «свобода, равенство и братство»; что под их руководством французский народ уничтожил свою аристократию; что они добились признания равноправия евреев во Франции; что они внушили народам идею разоружения и всеобщей подачи голосов на парламентских выборах. Все это евреи сделали для того, чтобы разрушить христианский мир и на его развалинах утвердить владычество еврейского народа. Когда же евреи придут к власти, они введут совершенно другой режим, основанный на истинной государственной мудрости. Эта мудрость «мудрецов Сиона» оказывается почерпнутой из учения Макиавелли, но тут она приправлена гораздо большею дозою цинизма. Вот несколько примеров: «Лучшие результаты в управлении достигаются насилием и устрашением. Каждый человек стремится к власти, каждому хочется сделаться диктатором... Наше право — в силе. Слово «право» есть отвлеченная и ничем не доказанная мысль... Идея свободы неосуществима, потому что ею не умеют пользоваться в меру. Стоит только на некоторое время предоставить народу самоуправление, как оно превратится в распущенность... Политика не имеет ничего общего с моралью... Результаты оправдывают средства. Обратим же внимание в наших планах не столько на доброе и нравственное, сколько на нужное и полезное... Целесообразное управление должно сосредоточиваться в руках одного ответственного лица... Еще в древние времена мы (евреи) среди народов крикнули слова: «свобода, равенство, братство», часто повторенные с тех пор попугаями; но в природе нет равенства, не может быть свободы, сама природа установила неравенство умов, характеров и способностей. Все это гоями (неевреями) упущено было из виду. Эти слова (о свободе и равенстве) были червяками, которые подтачивали благосостояние гоев... и послужило к нашему торжеству».

Что «Протоколы сионских мудрецов» суть подл о г и что никаких таких «мудрецов» на свете не было, это знали многие даже из антисемитов, которые продолжали пользоваться этим фальсификатом для своих целей. Знали также, что многое в нем взято из вышеуказанных памфлетов Дрюмона и других, — но позже обнаружилось, что остов книги есть сплошной плагиат из старой французской сатиры, вовсе не относящейся к евреям, но переделанной для юдофобских надобностей. Оказалось, что большая часть вышеприведенных изречений о том, как следует управлять государством, переведены почти буквально из книги французского адвоката Мориса Жоли, опубликованной в 1864 г. в Брюсселе под названием «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье в XIX веке». Книга была написана в качестве сатиры на режим тогдашнего узурпатора Наполеона III. В ней излагается беседа двух духов в загробной жизни, Макиавелли и Монтескье, из которых первый стоит за идею самодержавия, захвата власти и диктатуры, а другой защищает либерализм и демократию. Для уязвления Наполеона и бонапартизма Жоли влагал в уста Макиавелли еще более циничные выражения о превосходстве диктатуры, чем сам автор системы макиавеллизма. Эти выражения очень понравились русским защитникам самодержавия и агентам царской политической полиции, которые в борьбе с либерализмом и революционным движением стремились доказать, что все это — дело рук евреев, желающих погубить Россию. Нашлись подделыватели в окружении Николая II (мистик Нилус) и за границей (называют царского политического шпиона в Париже Рачковского), которые составили компиляцию из памфлета Дрюмона и «Диалога» Жоли и выдали это изделие за протоколы еврейской тайной организации, стремящейся погубить Россию путем пропаганды демократической революции с целью захватить власть и посадить на престол «иудейского царя». Этот подлог-плагиат, под именем «Протоколы мудрецов Сиона», потом распространился по свету в разных версиях с разными комментариями на многих языках.

Самое любопытное в этом клубке подлогов и плагиатов заключается в том, что доводы макиавеллиста из «Диалога» Жоли совпадают, часто даже словесно, с принципами государственного управления, рекомендуемыми в книге «Моя борьба» Гитлера, ставшей евангелием нацистов. Выходит, что русские антисемиты времен царизма и их германские преемники сошлись в прославлении той системы диктатуры и тактики макиавеллизма, которую они считали преступною в мнимой проповеди «сионских мудрецов»...

А между тем эти поддельные «Протоколы», распространенные антисемитскими пропагандистами, отравляли души легковерных читателей во всех странах. Представители еврейства, которые сначала считали достаточным литературное опровержение этого фальсификата, решили разоблачить его публично путем судебного процесса, после того как с приходом Гитлера к власти его агенты усилили свою пропаганду на основании «Протоколов». Когда в Швейцарии появился изданный раньше в Берлине немецкий перевод «Протоколов», представители местного «Союза еврейских общин» возбудили в суде обвинение против издателей на основании закона, запрещающего возбуждение национальной и религиозной вражды. Бернский суд передал дело на рассмотрение трем экспертам, из которых по одному выбрали обвинители и обвиняемые, а третьего назначил суд. Дело разбиралось в Берне в конце октября и начале ноября 1934 года. Были выслушаны в качестве свидетелей президент сионистской организации Вейцман и некоторые участники первого конгресса сионистов, которому приписывались «Протоколы», а также ряд нееврейских компетентных политиков (Милюков, Бурцев и др.), которые легко опровергли гнусную ложь о происхождении «Протоколов». Так как в суд не явился эксперт со стороны обвиняемых нацистов, то пришлось отложить заседание до вызова из Германии «специалиста». Этот специалист явился к новой сессии бернского суда (в мае 1935 г.), в лице свирепого антисемита Флейшгауэра, который в своей длинной экспертизе нагородил такой вздор, что другой эксперт, назначенный судом журналист Лоосли, признал ее «памфлетом, обнаруживающим полное отсутствие совести». Решение суда гласило, что «Протоколы сионских мудрецов» являются «подделкой, плагиатом и бессмыслицей», вследствие чего издатели приговорены к штрафу.

И эта «бессмыслица» сыграла фатальную роль в судьбе евреев в первые три десятилетия XX века. Она влияла на личную юдофобскую политику Николая II и его окружения, которые были причастны к кровавым контрреволюционным погромам 1905-1906 годов. Она вдохновляла во время Гражданской войны 1918-1920 годов офицеров из белой армии, проливавшей еврейскую кровь на Украине; в ней находят оправдание своим злодействам германские нацисты и штурмисты 30-х годов, распространяющие по всему миру этот ядовитый подлог. Когда-нибудь это изделие будет причислено к самым бессовестным подделкам всемирной литературы.

Примечания

1

Этот термин впервые стал употребляться с 1879 года, когда в Берлине была основана «Антисемитская лига», как будет изложено дальше. Не все вожди антиеврейского движения сразу приняли этот термин, но он быстро привился в обществе как удобное название для движения, направленного не столько против еврейской религии, сколько против еврейской расы, национальности и культуры. Весьма распространенное в новейшей литературе применение термина «антисемитизм» к юдофобии более ранних эпох является анахронизмом, так как представление о евреях как отрасли семитской расы, отличной от арийцев, есть продукт новейшего времени.

2

Его речи в этих собраниях были напечатаны в 1880 г. в книге «Das moderne Judentum in Deutschland, besonders in Berlin».

3

Позже вышли отдельной брошюрой под заглавием: «Ein Wort über unser Judentum» (Berlin, 1880).

4

Кронпринц Фридрих III, единственный Гогенцоллерн, не увлекшийся реакцией, также заявил в политической беседе, что он считает антисемитизм «позором XIX века».

5

В 1891 г. этот «конституционный монарх» внес в золотую книгу ратуши в Мюнхене следующий афоризм деспотов: «Suprema lex regis voluntas» (Высший закон — воля царя), что глубоко возмутило его мать, вдовствующую императрицу Викторию из английского королевского дома. (См. изданные в 1928 г. «Письма императрицы Виктории»). После своего бегства в Голландию в 1918 г. экс-кайзер, как известно, открыто высказался в духе крайнего антисемитизма.

6

Все крупные цифры здесь округлены в полных тысячах.

7

По профессиям евреи в Австрии (без Венгрии) распределялись к концу XIX века следующим образом: торговлею занималась почти половина еврейского населения (по переписи 1900 г. из 1 225 000 — 535 000), индустрией (ремесло и фабричное производство) — около одной трети (351 000), свободными профессиями и государственной службой — около одной шестой части (198 000), сельским хозяйством — свыше одной десятой (140 000). Это распределение было не так односторонне, как в Германии (выше, § 6). Приблизительно такое же распределение по профессиям было и в Венгрии.

8

Достаточно указать, что обычное в Талмуде выражение «маргела бепуме» (такой-то говаривал) он переводил по созвучию слов «жемчужина в его устах».

9

Приговоренная по процессу о цареубийцах (Рысаков, Желябов, Перовская) к смертной казни, Гельфман была оставлена в тюрьме вследствие ее беременности; после рождения ребенка, которого отняли у несчастной матери, она умерла в тюрьме.

10

В 1881 г. эмигрировало из России в Америку свыше 8000 евреев; позже число эмигрантов значительно увеличилось (см. дальше).

11

В конце 80-х годов еврейское население Российской империи приближалось к пяти миллионам. По переписи 1897 г. во всей империи числилось 5 200 000 евреев, что составляло почти пять процентов всего населения (дальше, § 21).

12

Вот несколько отрывков из этого более чем умеренного протеста: «Движение против еврейства, распространяемое русской печатью, представляет небывалое прежде нарушение самых основных требований справедливости и человеколюбия. Мы считаем нужным напомнить русскому обществу эти элементарные требования... Во всех племенах есть люди негодные и зловредные, но нет и не может быть негодного и зловредного племени, так как этим упразднилась бы личная нравственная ответственность... Усиленное возбуждение племенной и религиозной вражды, столь противной духу христианства, подавляя чувство справедливости и человеколюбия, в корне развращает общество и может привести к нравственному одичанию, особенно при ныне уже заметном упадке гуманных идей и при слабости юридического начала нашей жизни. Вот почему уже из одного чувства национального самосохранения следует решительно осудить антисемитское движение не только как безнравственное по существу, но и как крайне опасное для будущности России».

13

Одновременно с лондонским митингом был внесен запрос о положении русских евреев в вашингтонскую палату депутатов. Палата одобрила резолюцию, где высказывалось сожаление, что «в дружественной стране, освободившей крепостных крестьян и заступившейся за турецких христиан, проявляется настроение, не соответствующее современной цивилизации, противное чувствам человеколюбия и напоминающее предрассудки давно минувшего времени».

14

Византийское коварство этой редакции заключалось в формуле «вышеупомянутые евреи», которая как будто относилась к «переселяющимся из черты» или вновь поселяющимся в Москве, между тем как на самом деле имелось в виду изгнать всех евреев «вышеупомянутых» категорий — ремесленников и мастеров, хотя бы они издавна законно проживали в Москве.

15

Часть еврейских революционеров, не отказываясь ни от ассимиляции, ни от классового принципа, возмущалась, однако, равнодушием своих русских товарищей к еврейскому горю. Павел Аксельрод написал в начале 1882 г. брошюру «О задачах еврейской социалистической интеллигенции», где доказывал, что южнорусские погромы обрушились главным образом на беднейшую часть еврейского населения, и призывал к защите интересов этого своеобразного пролетариата. Однако русские лидеры революционной партии (П. Лавров и др.) и даже еврейские товарищи Аксельрода (Л. Дейч и др.) нашли опубликование этой брошюры нецелесообразным. Сам Аксельрод, впоследствии лидер русской социал-демократической партии, не выделял интересов еврейского пролетариата в особую задачу и остался вне еврейских социалистических партий.

16

К ним принадлежал и автор настоящей книги, тогда еще начинающий писатель, статья которого «Вопрос дня» («Рассвет», 1881 г., № 34-35) усилила полемику по вопросу: куда, в Америку или Палестину? Потом ту же идею высказал Л. Заменгоф, позднейший творец эсперанто (Гамзефон в первых номерах «Рассвета» 1882 г.).

17

А. И. Гаркави (том II, § 48) дал в это время толчок новым исследованиям по истории центрального органа еврейского самоуправления в Польше, а в своих примечаниях к русскому и еврейскому переводам грецовской «Истории евреев» внес много ценных поправок. Переводчик труда Греца на еврейский язык Шефер-Рабинович («Дивре иемей Исраэль», тома I—VIII, Варшава, 1890-1900) дополнил в нем многое по талмудико-раввинским первоисточникам. Русский профессор Петербургского университета Сергей Бершадский положил материальное основание русско-еврейской истории своим обширным собранием документов в «Русско-еврейском архиве» (1882 сл.), монографией «Литовские евреи» (1883) и другими исследованиями, печатавшимися преимущественно в «Восходе» до смерти автора (1896). Там же печатались исследования по истории польско-русских евреев автора настоящей книги («История хасидизма», 1888-1893; «Исторические сообщения», 1893-1895, и др.). Особняком стоят исследования киевского юриста Германа Бараца, который задался целью проследить еврейское влияние в памятниках древнерусской письменности (печатались с 90-х годов преимущественно в киевских научных изданиях, а позже в виде отдельных монографий).

18

Во всех этих странах, вместе взятых, было в 1881 году свыше 200 000 евреев, а именно (в круглых цифрах): в Англии — 65 000, в Голландии — 82 000, в Бельгии — 8000, в Италии — 40 000, в Швейцарии — 7000, в Скандинавии — 7000. К началу XX века еврейское население почти везде значительно увеличилось вследствие иммиграции из России. (См. дальше.) было только то, что, не имея внешней истории в виде антисемитизма, гонений и погромов, они лишились и внутренней истории, в смысле живой национальной эволюции. Только группы переселенцев из Восточной Европы, которых судьба ежегодно забрасывала в эти страны, нарушали покой своих туземных соплеменников. Кое-где, вследствие наплыва «чужих», вспыхивали искорки антисемитизма, но скоро гасли в атмосфере, свободной от горючего материала. Зато общение с подлинными, не обезличенными массами еврейства ослабляло в этих оторванных частях народа процесс денационализации.

19

Это объяснялось преобладанием конкурирующей с евреями буржуазии в либеральной партии, между тем как в консервативной партии преобладали аграрии, бояры, которые нуждались в евреях-посредниках для сбыта своих сельских продуктов.

20

Официальным языком первого конгресса, как и дальнейших, был немецкий; речи делегатов, произнесенные на других языках, в том числе и на еврейском, переводились по-немецки особыми секретарями.

21

Система автономизма была развита автором настоящей книги впервые в серии статей под заглавием «Письма о старом и новом еврействе», печатавшихся между 1897 и 1907 годом в петербургском ежемесячнике «Восход» и в других периодических изданиях (в виде отдельной, систематизированной книги напечатаны в Петербурге в 1907 году). О деятельности Н. Бирнбаума в Австрии в том же направлении см. дальше в конце настоящего параграфа.

22

Эти цитаты приведены из брошюры «Поворотный пункт в истории еврейского рабочего движения», где воспроизведена речь, произнесенная в Вильне в собрании еврейских агитаторов, в мае 1895 года. Автором ее был известный впоследствии лидер Российской социал-демократической партии Цедербаум-Мартов, внук редактора «Гамелица» (умер в 1923 г.).

23

Еще в брошюре «Еврей к евреям» (Лондон, 1892) политический эмигрант Житловский убеждал своих русских и ассимилированных еврейских товарищей по социально-революционной партии в существовании еврейской нации: «Евреи в России составляют не четыре процента русского народа, а сто процентов себя самих». Требование национальных прав в диаспоре высказано им в статье «Сионизм или Социализм?» (1901). На первом плане в системе Житловского стоит народный язык миллионов евреев, как сильнейший фактор национального объединения: он был первым «идишистом» в еврейской публицистике. Он требовал, чтобы еврейская интеллигенция связалась с народом этою общностью языка и стремилась к экономическому оздоровлению масс путем развития земледелия и других видов производительного труда.

24

Его идеологические статьи собраны в книжках «Al em ha’derechi», «Nemuschot» и др., а рассказы в «Sefer chasidim», «Machnaim» и др. (Берлин—Варшава, 1899-1901).

25

По русскому переводу В. Жаботинского.

26

Братья, сестры, пожалейте: горе страшно велико. Дайте саван мертвецам, дайте хлеб живым!

27

За два месяца до войны российский наместник на Дальнем Востоке воспретил евреям жительство в Порт-Артуре и на всем Квантунском полуострове.

28

В своих мемуарах Урусов рассказывает характерный факт. В те тревожные предпасхальные дни в Кишиневе он вырабатывал вместе с полицмейстером проект охраны порядка в городе, но во время работы заметил, что полицмейстер колеблется и недоумевает. Это недоумение продолжалось до получения от министра циркулярной телеграммы о недопущении погромов. Как только губернатор показал полицмейстеру эту телеграмму, тот воскликнул: «Будьте спокойны — теперь беспорядков в Кишиневе не будет». Блюститель порядка решился исполнить свой долг лишь после особого приказа центральной власти, так как раньше был уверен, что власть эта желала погрома.

29

Разоблачения в печати и потом в Государственной Думе не оставляют сомнения в том, что в организации октябрьских погромов участвовали близкие к царю лица, которые сносились с провинциальными губернаторами о формировании боевых дружин «патриотов». Прокламации с призывом к погромам печатались в типографии Департамента полиции в Петербурге и рассылались по провинции. Миллионы рублей давались на это из государственного секретного фонда, которым лично распоряжался царь.

30

О настроении Николая II в эти дни можно судить по следующему письму его к матери от 27 октября (9 ноября) 1905 г., тотчас после погромной недели: «Народ возмутился наглостью революционеров и социалистов, а так как девять десятых из них жиды, то вся злость обрушилась на них, — отсюда еврейские погромы». Как указано выше, царь не мог не знать о том, как подготовлялось «возмущение народа» против революционеров и евреев.

31

В одном Берлине в 1904 г. приняло крещение около 500 человек, т. е. сколько раньше крестилось за год во всей Германии (выше, § 5). Участились и смешанные браки. В 1905-1909 гг. они составляли почти четвертую часть (22-25%) всех еврейских браков в Германии, а в Берлине и Гамбурге смешанные браки в некоторые годы достигали 43 и 49 процентов.

32

После переписи 1900 года число евреев здесь мало изменилось. В наиболее населенной Галиции часть естественного прироста отнималась эмиграцией. Перед мировой войной число евреев в Австро-Венгрии составляло около 2 200 000.

33

Приблизительно столько же насчитывала и коренная еврейская община в Париже. Во всей Франции вместе с Алжиром числилось тогда около 200 000 евреев.

34

В парламентской комиссии давал свои показания, в качестве приглашенного эксперта, вождь сионистов Герцль (июль 1902 г.). Доказывая неизбежность эмиграции евреев из стран преследования, он, между прочим, очень смутил еврейского члена комиссии лорда Натаниеля Ротшильда своим заявлением, что полная ассимиляция евреев с окружающими народами невозможна.

35

Некоторые случаи грубого поведения России особенно возмущали тогда американцев. Еврейский политик Оскар Штраус, министр торговли и труда, бывший дважды послом Соединенных Штатов в Турции, захотел приехать в Россию и осведомился через американского посла в Петербурге о возможности такого путешествия. Дело было представлено русскому премьеру Столыпину, и он великодушно разрешил Штраусу кратковременный приезд, как всякому коммивояжеру из евреев. Тогда Штраус совершенно отказался от поездки (1911). Оскар Штраус был одним из учредителей Американо-еврейского комитета.

36

В среднем общее число иммигрантов в ту эпоху составляло один миллион в год. В самый разгар антииммиграционной кампании в Соединенные Штаты прибыло в год (с 1 июля 1912 г. до 1 июля 1913 г.) 1198 000 эмигрантов; в этом числе было 105 000 евреев (74 000 из России и 31 000 из других стран).

37

Позже, летом 1937 г., в публичных садах Берлина были установлены особые желтые скамьи для евреев с соотвествующими надписями. Евреи, конечно, не садились на эти скамьи.

38

В момент, когда эти строки сдаются в печать, получены газетные сообщения о новом акте германского правительства, имеющем целью окончательное уничтожение евреев в Германии и Австрии. Хозяйственный диктатор Германии, фельдмаршал Геринг, издал декрет о регистрации всех еврейских имуществ, превышающих 5000 марок, с явною целью конфисковать их впоследствии в пользу государства. Официальный орган Гитлера «Фелькишер беобахтер» называет эту меру вторым актом после «Нюрнбергских законов», направленных к искоренению еврейства в Германии. За гражданским уничтожением евреев последует теперь и экономическое. Названный гитлеровский официоз вменяет в заслугу нацизму то, что за пять лет своего господства он «сделал невозможное возможным». Действительно, мы живем в эпоху «неограниченных возможностей».

39

Рассказывают о следующей трагедии. Один из немногих еврейских профессоров Виленского университета, известный исследователь мозга Розе (ему было поручено исследовать мозг Пилсудского после смерти), увидев во время своей лекции свою дочь среди стоящих у стены измученных еврейских слушателей, ушел домой и вскоре умер от разрыва сердца.

40

Уже теперь в России не имеют никакого представления о том, как живется евреям во всем остальном мире, ибо заграничная еврейская пресса запрещена, между тем как сведения советской прессы скудны или тенденциозно извращены. В последнее время советские власти совершенно запретили почтовую переписку между своими гражданами и их родными в эмиграции, что причиняет невыразимые душевные муки рассеянным по всему свету десяткам тысяч семейств. Заграничные эмигранты не знают, живы ли их родные и близкие в России, а последние лишены возможности узнать, что делается с их родными по ту сторону границы. Самые изобретательные инквизиторы не могли придумать худшую душевную пытку.

Content

Семен Дубнов Маркович Новейшая история еврейского народа. Том 3

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ ЭПОХА ВТОРОЙ РЕАКЦИИ. АНТИСЕМИТСКОЕ ДВИЖЕНИЕ И ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ (1881-1900)

ГЛАВА I. АНТИСЕМИТИЗМ В ГЕРМАНИИ

§ 1 Начало антисемитской реакции (1879-1881)

§ 2 Попытки самозащиты: отречение от национального еврейства

§ 3 Антисемитская петиция и эксцессы в Восточной Пруссии (1880-1881)

§ 4 Конгрессы антисемитов и усиление их организации (1882-1890)

§ 5 Антисемиты в парламенте и союзы защиты (1891-1900)

§ 6 Экономическая и духовная жизнь под гнетом реакции

ГЛАВА II. АНТИСЕМИТИЗМ В АВСТРО-ВЕНГРИИ (1881-1900)

§ 7 Немецкая Австрия. Агитация в Вене и процесс Ролинга

§ 8 Антисемиты в венском городском управлении

§ 9 Славянская Австрия: Галиция и Богемия

§ 10. Вспышка антисемитизма в Венгрии и Тисса-Эсларское дело

§ 11 Внутренняя жизнь и литература

ГЛАВА III. ПОГРОМЫ И БЕСПРАВИЕ В РОССИИ

§ 12 Реакция при Александре III

§ 13 Южнорусские погромы 1881 года

§ 14 Губернские комиссии и погром в Варшаве

§ 15 Эмиграция и погром в Балте (1882)

§ 16. «Временные правила» и легальные погромы

§ 17. Паленская комиссия и усиление бесправия (1883-1889)

§ 18 Российские фараоны и английский протест (1890)

§ 19 Московское изгнание (1891)

§ 20 Эмиграция, подталкиваемая репрессиями (1891-1894)

§ 21 Продолжение гнета при Николае II (1895-1900)

§ 22 Внутренний кризис (1881-1897)

ГЛАВА IV. МАЛЫЕ ЦЕНТРЫ ЕВРЕЙСТВА В ЕВРОПЕ ДО КОНЦА XIX ВЕКА

§ 23 Антисемитизм во Франции

§ 24 Дело Дрейфуса (1894-1899)

§ 25 Внутренняя жизнь французских евреев

§ 26 Англия, Голландия, Бельгия, Италия, Швейцария и Скандинавия

§ 27 Юдофобская Румыния

§ 28 Балканские государства

ГЛАВА V. ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ И НОВЫЕ ЦЕНТРЫ В АМЕРИКЕ И ПАЛЕСТИНЕ (1881-1900)

§ 29 Американская иммиграция восьмидесятых годов

§ 30 Американская иммиграция девяностых годов

§ 31 Новая колонизация Палестины

§ 32 Колонии в Аргентине. Иммиграция в Канаду и Южную Африку

ОТДЕЛ ВТОРОЙ НАЦИОНАЛЬНОЕ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ (1897-1914)

ГЛАВА I. НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ (1897-1905)

§ 33 Герцль и «Еврейское государство»

§ 34 Первые конгрессы сионистов (1897-1900)

§ 35 Политический сионизм до смерти Герцля (1901-1904)

§ 36 Духовный сионизм Ахад-Гаама

§ 37 Автономизм диаспоры как группы национальных меньшинств

§ 38 Социалистические партии

§ 39 Литературный ренессанс

ГЛАВА II. ПОГРОМЫ И РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ (1903-1907)

§ 40 Кишиневская резня и начало политических погромов (1903)

§ 41 Японская война (1904)

§ 42 Революция 1905 года

§ 43 Октябрьские погромы (1905)

§ 44 Государственная Дума и погромы 1906 года

ГЛАВА III. ЕВРЕЙСКИЙ МИР В НАЧАЛЕ XX ВЕКА ДО МИРОВОЙ ВОЙНЫ

§ 45 Германия (1901-1914)

§ 46 Австро-Венгрия (1901-1914)

§ 47 Россия в годы контрреволюции (1907-1914)

§ 48 Сионизм и территориализм

§ 49 Борьба идей на Западе

§ 50 Культурное движение и спор языков в России

§ 51 Франция, Англия и Италия. Пробуждение марранов

§ 52 Румыния, новая Турция и Балканская война

§ 53 Рост еврейской Палестины

§ 54 Рост американского центра

§ 55 Осколки диаспоры вне Европы

ЭПИЛОГ Еврейский мир после мировой войны. Обзор последних десятилетий (1914-1938)

От автора

ГЛАВА I. ВОЙНА И МИР (1914-1920)

§ 1 Евреи в мировой войне

§ 2 Революция и Гражданская война в России; «третья гайдаматчина» (1917-1920)

§ 3 Мирные трактаты с гарантией прав меньшинств в диаспоре и «национальный дом» в Палестине (1918-1920)

ГЛАВА II. ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ. ВРЕМЯ ФОРМАЛЬНОЙ ТРЕТЬЕЙ ЭМАНСИПАЦИИ

§ 4 Как осуществлялось равноправие в государствах с национальными меньшинствами

§ 5 Возрождение Палестины. От Бальфуровской декларации до арабских погромов 1929 года

§ 6 Под игом диктатуры в Советской России

§ 7 Евреи в Германии и других демократиях Запада

ГЛАВА III. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ XX ВЕКА. НАЧАЛО ТРЕТЬЕЙ РЕАКЦИИ И КОНТРЭМАНСИПАЦИИ

§ 8 «Германская революция» и катастрофа еврейства

§ 9 Эпидемия нацизма в Восточной Европе

§ 10 Замкнутый центр в Советской России

§ 11 На пороге «еврейского государства» в Палестине

Приложение

«ПРОТОКОЛЫ МУДРЕЦОВ СИОНА»

Примечания