Натали Дженнер

Девушки из Блумсбери

Natalie Jenner

Bloomsbury Girls

Copyright © 2022 by Natalie Jenner. By arrangement with the Author. All rights reserved.

В оформлении форзаца и в коллаже на обложке использована фотография:

© Tata Chen / Shutterstock.com;

В оформлении авантитула использована иллюстрация:

© lya Oktyabr / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Обаленская И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Моей дочери,

настоящей Эви,

– и —

в память

Малкита Лейла,

лучшего из мужчин.

Жизнь, стоящая того, чтобы проживать ее, трудна… Это побочный продукт храброго жития, и он никогда не проявляется в ожидаемой форме, или в ожидаемое время, или в результате наших расчетов на него.

Кэтрин Энн Портер

Это чувство, когда все работали на, с или возле одних и тех же людей, было воплощением Лондона.

Адам Гопник

Худшая часть книжного магазина в том, что там будет либо все, либо ничего.

Нэнси Митфорд

В магазине

Эвелин Стоун – бывшая горничная и выпускница Кембриджа

Грейс Перкинс – секретарь главного управляющего

Герберт Даттон – главный управляющий

Вивьен Лоури – разочаровавшаяся сотрудница

Алек МакДоноу – руководитель отдела художественной литературы

Эшвин Рамасвами – руководитель отдела науки и естествознания

Фрэнк Аллен – руководитель отдела редких книг

мастер-мореход Саймон Скотт – руководитель отдела истории

Вне магазина

Фредрик Кристенсон – вице-мастер Колледжа Иисуса в Кембридже

лорд Баскин – владелец «Книг Блумсбери»

Эллен Даблдей – вдова американского издателя Нельсона Даблдея-ст.

леди Браунинг – английская аристократка и писательница

Соня Браунелл Блэр – вдова Джорджа Оруэлла

Мими Харрисон – кинозвезда

Сэмюэль Беккет – ирландский драматург

Пегги Гуггенхайм – американская наследница и коллекционерка

Стюарт Уэсли – научный ассистент вице-мастера Кристенсона

Ярдли Синклер – директор музейных услуг в «Сотбис»

Элси Мод Уэйкфилд – заместитель хранителя Гербария Кью

доктор Септимус Фисби – главный хранитель печатных книг Британского музея

Роберт Кинросс – младший научный сотрудник Колледжа Иисуса в Кембридже

Пролог

Кембридж, Англия

19 декабря 1949 года

Эви Стоун в одиночестве сидела в крошечной квартиренке на северной оконечности Касл-стрит, настолько далеко от колледжей, насколько только мог жить студент, продолжая посещать занятия в Кембридже. Но Эви больше не была студенткой – ее дни в университете были сочтены. В течение следующих сорока минут должно было решиться, сколько именно ей оставалось.

Единственное окно в комнате было приоткрыто, чтобы впустить прохладный декабрьский воздух, готовый завибрировать от звона колокола в Большой церкви Св. Марии ровно в трех милях отсюда. Собеседование со старшим научным сотрудником Кристенсоном было назначено на двадцать минут после – ровно столько ей понадобится, чтобы дойти до Колледжа Иисуса. Эви всегда тщательно рассчитывала время на дорогу.

Кристенсон назначал встречи в двадцать минут – одна из многих его знаменитых странностей. Студенты в шутку называли это ВВК, или вредным временем по Кристенсону. Но и без гулких колоколов Большой церкви Святой Марии Эви смогла бы почти до секунды определить время. Она отточила этот навык, работая горничной в поместье Чотон, где два года втайне составляла каталог семейной библиотеки. Не имея часов, она ночами напролет перебирала все 2375 книг, страница за страницей. Эви теперь могла с расстояния в два фута оценить на глаз все – от издания эпохи Гутенберга до отпечатанного через копирку документа – и не только предсказать, сколько времени понадобится на то, чтобы кратко изложить содержание, но и быстро просмотреть каждую страницу. Эти умения она не афишировала. Она давно поняла важность быть недооцененной.

Мужчины с кафедры знали Эвелин Стоун как тихую, непритязательную, но поразительно решительную студентку из первого женского класса, которому было позволено получить в Кембридже степень. После трех лет изнуряющих занятий в женском Гиртон-колледже Эви за свои труды – включающие объемную работу о современнице Остен мадам де Сталь – получила диплом с отличием первой степени и стала одной из первых выпускниц за восемьсот лет истории университета.

Кристенсон был следующим препятствием.

Ему требовался научный ассистент на грядущий пасхальный семестр, и Эви подала бумаги раньше всех. Ей также больше всех требовалась работа. Выпустившись с отличием по английскому, она ассистировала младшему научному сотруднику Кинроссу в его многолетнем труде по аннотации романа Уильяма Мейкписа Теккерея «Ярмарка тщеславия». Но проект подошел к концу, и текущая стипендия Эви должна была иссякнуть с последним днем 1949 года. Став новым ассистентом Кристенсона, Эви смогла бы проводить бессчетное количество времени за самостоятельным и безнадзорным исследованием сотни университетских библиотек – перспектива, которая на этой стадии академической карьеры казалась ей привлекательнее всего.

В ту же минуту, как начали бить колокола, Эви – уже одетая в зимнее пальто из плотной шерсти – встала, подхватила свой кожаный портфель и направилась к двери. Двадцать быстрых шагов вниз по улице, пять с половиной минут, прежде чем она прошла мимо «Замковой таверны», затем еще десять, пока не увидела изгиб реки Кем. Над рекой нависал мост Вздохов, готический и надменный. Каменное кружево переплетов в открытых окнах не позволяло студентам пробраться внутрь – студенческое баловство того рода, к которому Эви никогда бы не присоединилась. Или не была бы приглашена.

Колледж Иисуса, пункт назначения Эви, имел богатую историю, будучи основан в 1496 году на месте бывшего женского монастыря. Траву под ногами Эви веками не стригли, отображая ее историческую роль в качестве фуража. Во время Второй мировой войны размещенные под садами бетонные убежища защищали от немецких воздушных рейдов. Так средневековый университет стал нести шрамы современного существования вместе с плодами: всего несколькими годами позже студенткам Кембриджа наконец было позволено выпускаться.

Эви не думала обо всем этом, пересекая двор. Вместо этого ее мозг отсчитывал время по ритмичному хрусту покрытой изморозью лужайки под легко обутыми ногами. С каждым четким, размеренным шагом ударялся о бедро потрепанный кожаный портфель, оттянутый весом сложенного внутрь образца ее работы: почти сто страниц разбора индивидуальности и сопротивления в работах де Сталь, которые Эви не могла бы написать лучше, за что и получила высший балл из возможных. В портфеле также лежало рекомендательное письмо от младшего научного сотрудника Кинросса. Тут Эви могла бы справиться лучше, но не знала, что ей это нужно.

Мими Харрисон написала Эви в начале осени, ожидая, что той вскоре понадобится работа. Мими убеждала ее принять рекомендательное письмо от своего мужа, который недавно завершил трехлетнюю профессуру в Колледже Иисуса и вернулся в Гарвард с новой женой.

– Но мы встречались только единожды, – возразила Эви Мими по телефону в общей гостиной внизу.

– Чепуха, – ответила Мими с ноткой снисхождения в голосе. – Когда я двадцать лет назад прибыла в Голливуд, у меня было только письмо от бывшего партнера отца по юридической практике, и до этого я с ним встречалась всего один раз. Кроме того, Джеффри отчаянно хочет помочь тебе.

– Но почему? Почем ему… я хотела сказать, он не… не знает меня, – Эви часто срывалась на чотонский говор, общаясь с Мими, дружба с которой корнями уходила во времена, проведенные ими вместе в маленькой деревне.

Мими засмеялась – в беседах с серьезной Эви она всегда старалась придерживаться легкого тона.

– Но он знает меня, и он знает, что я на глазок определю хорошего человека.

Все же Эви отказалась. И все же Мими отправила письмо, как часто поступала с билетами в театр, на поезд и множеством других вещей, которые она пыталась подарить Эви на протяжении многих лет. Щедрость Мими Харрисон, знаменитой актрисы кино и театра, не знала границ.

Как не знала их гордость Эви. Поэтому сегодня она несла с собой рекомендацию профессора Кинросса. Кинросс за семестр раздавал множество подобных писем, но бедная Эви этого не знала. Она была крайне довольна, когда он предложил ей рекомендательное письмо. Она провела серьезную исследовательскую работу для его примечаний к «Ярмарке тщеславия», и он назвал ее способной и умелой. Конечно, для старшего научного сотрудника Кристенсона этого должно было хватить.

На часах было 2:22, и Эви чувствовала себя совсем крошечной, сидя в большом крутящемся кресле перед лицом всего своего будущего. Кристенсон опустил письмо Кинросса, похлопал по верхней из сотни страниц о де Сталь и вздохнул.

– Это исследование… сплошь малоизвестные писательницы. Даже де Сталь далеко до Джордж Эллиот.

Эви показался примечательным этот комментарий, притом что Кристенсон был широко известен своими познаниями о последней.

– В конце концов, сливки всегда поднимаются, не так ли? – он откинулся на стуле. – И совместная работа… по мистеру Теккерею…

Эви выпрямилась. Она особенно гордилась своими исследованиями для профессора Кинросса, которые выполняла вместе со Стюартом Уэсли, другим недавним выпускником. Кинросс хвалил ее за заметки и внушительный указатель, который она создала для поддержки его примечаний. Он советовал ей уделять оригинальным источникам столько времени, сколько возможно, часто подчеркивая, как критически важна аккуратность для всего проекта.

– Ваш коллега мистер Уэсли внес серьезный вклад, как я понимаю.

Эви еще сильнее выпрямилась.

– Мы оба внесли серьезный вклад.

Кристенсон замолк, щурясь как от ее скромности, так и от слишком знакомого рекомендательного письма перед ним. Кинросс ничуть не помогал своим студентам этими рутинными писульками.

– Да, что ж, я понимаю, что вы занимались исследованиями и прочим, но текст… – Кристенсон улыбнулся, так тепло и непривычно, что Эви внутренне насторожилась. – Как вы знаете, мне необходима определенная легкость в обращении с текстом, с, ах, с языком. – Последнее слово он произнес особенно отчетливо, почти с лишним слогом, и Эви тем сильнее ощутила собственный деревенский акцент, который, напротив, стремился к сокращению.

– Вы, возможно, не знаете, но с нового года я займу должность вице-мастера Болта. Останется меньше времени, чтобы писать самому, к сожалению. – Кристенсон взял в руки лежащие перед ним бумаги, легким ударом выровнял нижний край о промокашку на заваленном столе, затем вернул ей всю ее семестровую работу.

– Благодарю за потраченное время, мисс Стоун. – Он чуть кивнул в сторону закрытой двери кабинета, что было его знаком окончания разговора, и Эви быстро кивнула в ответ, прежде чем спешно уйти.

На обратном пути начал идти снег. Окна магазинов и пабов светились изнутри, и золотистое электрическое сияние мягко контрастировало с опускающейся тьмой ранней зимы. Но для Эви день был окончательно и пугающе завершен. Она не чувствовала, как на непокрытую голову и плечи ложатся снежинки, не замечала спешащих домой фигур с корзинами, полными выданных по карточкам продуктов, с намекающими на близкое Рождество свертками в коричневой бумаге под мышками. Вместо этого она потуже запахнула пальто, гадая, что только что произошло, проигрывая картины в голове раз за разом. Теперь она понимала, что упустила что-то, не только во время разговора с Кристенсоном, но и с Уэсли, и с Кинроссом, много раньше. Она чувствовала, как из замешательства начинает возникать чувство недоверия, и его внезапное – и запоздалое – появление беспокоило ее.

Эви знала, что эти три года работала усерднее любого другого студента. Ее оценки отображали это. Кристенсону никогда не найти ассистента лучше. И все же.

Она остановилась под окнами «Замковой таверны». Внутри виднелись студенты, смеющиеся и пьющие, сгрудившиеся вокруг разных столов, отмечающие последний день семестра и уже полным ходом идущие рождественские праздники. Она застыла на некоторое время, наблюдая за ними через стекло с ледяным узором, уверенная, что никто не заметит ее маленький размытый силуэт на фоне обсыпанной снегом ночи.

Когда Эви вернулась в свою квартиренку на самой северной оконечности Касл-стрит, на истертом ковре в нескольких футах от порога ее ждало еженедельное письмо от матери. Эви повесила кожаный портфель на предназначенный ему крючок на вешалке, на которой не было ничего, кроме ее верного черного зонта, и застыла бесцельно посреди гостиной, оглядываясь вокруг. Скоро придется начать собираться. Она понятия не имела куда.

Братьев разбросало далеко от дома, кроме младшего, Джимми, которому только исполнилось десять. Отца два года как не стало от инфекции в хромой правой ноге, которую он на неделю опоздал показать местному доктору. После этого семейную ферму продали, а мать с Джимми переехали в маленький двухэтажный домик на главной улице деревни. Но Эви изо всех сил трудилась не для того, чтобы вернуться домой.

Она подошла к высокому комоду, верхние ящики которого превратила в своего рода картотеку, поскольку у нее было не так много одежды, чтобы занять его целиком. Она открыла первый ящик и посмотрела на «А», затем стала стремительно перебирать содержимое, каждую копию, каждый лист из записной книжки, каждую визитку и памфлет, которые хранились у нее на протяжении многих лет. Она никогда ничего не выкидывала.

Добравшись до «Ал», она нашла маленькую визитку некоего мистера Фрэнка Аллена, приобретателя редких книг из «Книг и Карт Блумсбери», Лэмбс-Кондюит, 40, Блумсбери, Лондон. Мистера Аллена Эви представил их общий знакомый Ярдли Синклер во время исторической распродажи библиотеки поместья Чотон «Сотбис» осенью 1946-го. Вместе с Мими Харрисон, Ярдли Синклер и Эви были основателями Общества Джейн Остен, которое приобрело библиотеку в попытке сохранить чотонский коттедж, где в свое время жила Остен. Во время аукциона Аллен сделал ставку и приобрел несколько книг XIX века для лондонского магазина, в котором работал. Будучи в то время заместителем директора по продажам вещей из частных коллекций в «Сотбис», Ярдли с гордостью хвастался Эви перед всеми дельцами и агентами, присутствовавшими на распродаже. Она припоминала, как Аллен вскользь похвалил ее тщательно написанный от руки каталог, который Ярдли также часто всем показывал.

Эви не отрывая глаз смотрела на выдавленные серебряные буквы на холодной белой карточке, пробегая по имени короткими пальцами в чернильных пятнах. Она слышала, как колокола Большой церкви Святой Марии отбили половину четвертого. Стоя там в шерстяном пальто, она чувствовала холодный сквозняк, забирающийся в комнату сквозь оставленное открытым окно. Портфель свисал со своего одинокого крючка, письмо от матери оставалось лежать неоткрытым на полу. Она вслушалась, как по-прежнему разносится эхом в голове «с я-зы-ком», затем глубоко вздохнула со всей твердостью и уверенностью, которые могла найти.

Она не поедет домой. Она не будет оглядываться.

Глава первая

Правило № 17

Чай должно исправно подавать четыре раза в день.

– Тиран зовет.

Грейс подняла глаза от своего стола в задней части магазина. Здесь она властвовала надо всем тем, что сотрудники магазина называли депешами: стопками писем, запросов, рекламных объявлений, журналов, газет, визиток, каталогов, объявлений, приглашений и прочих мимолетных бумажек, которые держали «Книги Блумсбери» в торговом контакте с окружающим миром.

Ее коллега Вивьен стояла в дверях, покачивая чайником в правой руке. Было утро понедельника, а в первый день недели Вивьен всегда была на одиннадцатичасовом дежурстве.

– А пробки опять выбило. – Она скорчила рожу. – Ты знаешь, что они не могут функционировать без чая. Тиран сегодня в особом настроении.

У Тирана было имя, но Вивьен отказывалась использовать его в частных разговорах, и Грейс часто замечала, что поступает так же – всего лишь один пример того, как она перенимала отношение Вивьен к работе. Грейс встала и сложила бумаги в аккуратную стопку перед собой.

– Если он когда-нибудь услышит, что ты его так зовешь…

– Он не сможет. Он не в состоянии услышать ничего, кроме звука собственного голоса.

Грейс покачала головой и проглотила усмешку. Они обе работали в магазине с конца войны, и дружба с Вивьен была весомой причиной оставаться. Она и еще зарплата, конечно. И тот факт, что безработный муж не мог корить ее за заработки. И время, проведенное вдали от требовательных мальчишек. И страх внезапных перемен. В итоге получалось, что причин, по которым она оставалась, было изрядно. Она не была полностью уверена, почему оставалась Вивьен.

– Даттон еще не пришел? – спросила Вивьен, кидая взгляд мимо Грейс на пустой кабинет позади.

Герберт Даттон, давно уже главный управляющий магазином, так и не получил от Вивьен прозвища, тем более ласкового. Его не было смысла ограничивать стереотипами, когда он прекрасно справлялся с этим сам.

– Он у врача.

– Снова?

Вивьен приподняла обе брови, но Грейс в ответ только пожала плечами. Будучи единственными сотрудницами женского пола в «Книгах Блумсбери», Грейс и Вивьен отточили искусство бессловесного диалога, часто общаясь исключительно поднятой бровью, оттянутой мочкой уха или едва заметным жестом рукой.

Вивьен устроила чайник на ближайшей картотеке, и женщины без слов направились в подвал. Когда они вместе шагали по коридорам магазина, одинаковый рост и подогнанная по фигуре одежда придавали им дух неукротимости, от которого шарахались все сотрудники-мужчины. Обе они были необычайно высоки ростом, хоть и разного телосложения. У Грейс были широкие плечи, не нуждавшиеся в столь модных дополнительных накладках, открытое, ненакрашенное лицо кровь с молоком – единственное, что досталось в наследство от семьи, поколениями возделывавшей холмы Йоркшира. Она одевалась в простой манере, подчеркивающей рост: строгие линии военного кроя жакетов и юбки-карандаши с туфлями на низком каблуке для удобства ходьбы. Самой нежной ее чертой были спокойные серые глаза и тонкие каштановые волосы с одним только намеком на рыжинку, которые она всегда аккуратно закалывала у основания шеи.

Вивьен, напротив, была угловатой и худощавой, подобно газели, и столь же склонной к порывистости от нервов или раздражения. Она предпочитала одеваться в облегающий монохромный черный – чаще всего в тесные шерстяные юбки и свитера, украшенные привлекающей взгляды аметистовой брошью Викторианской эпохи, единственным наследством от любимой бабушки. Лицо Вивьен всегда было накрашено драматично, даже угрожающе – в чем и был смысл: она производила впечатление абсолютного самоконтроля и тем самым успешно держала всех остальных на расстоянии.

На пути в подвал они прошли мимо стеклянных окон кабинета мистера Даттона, который был одновременно главным управляющим магазином и самым старым его сотрудником. Чтобы пробраться к задней лестнице, которую Вивьен называла Via Inferno[1], им нужно было протиснуться мимо высящихся коробок книг, которые ежедневно доставлялись от различных издателей, аукционов, обанкротившихся компаний и распродаж имущества по всей центральной Англии и вне ее пределов. Оборот магазина в среднем превышал пять сотен книг в неделю, поэтому требовалось достойное и частое пополнение товара из всех этих источников.

Неисправный электрощиток был в подсобном помещении, соседствующем с редко посещаемым Отделом науки и естествознания. Весь подвальный этаж был не по сезону теплым и влажным из-за негодной работы довоенного бойлера. Сквозь открытую дверь подсобного помещения Грейс и Вивьен были видны маленькие, в тонкой металлической оправе очки и безмятежный лоб мистера Эшвина Рамасвами, главы Научного отдела и его единственного сотрудника, – они виднелись над столом, где он всегда сидел за собственными стопками книг.

– Он сегодня хоть слово проронил? – почти прошептала Вивьен, и Грейс покачала головой. Мистер Рамасвами был печально известен тем, что держался в магазине наособицу, что сделать было нетрудно, учитывая, как редко его отдел видел посетителей. Подземная коллекция книг по биологии, химии и другим наукам находилась там по меньшей мере со времен Дарвина, но оставалась самой позабытой и наименее прибыльной в магазине.

Натуралист и энтомолог Эш Рамасвами будто бы не жалел о своем одиночестве. Вместо этого большую часть дня он проводил за организацией книг, к зависти прочих глав отделов, либо изучал через микроскоп слайды с насекомыми, хранившиеся в плоской деревянной коробке на его столе. Это были создания его родины, штата Мадрас на юго-востоке Индии. Покойный отец Эша, тамильский брахман, был высокопоставленным чиновником в британском колониальном правительстве, который всегда поощрял мысли сына о возможностях, которые предложила бы жизнь в Великобритании. Эш эмигрировал после войны в надежде получить должность в лондонском Музее естествознания. Будучи членом самой привилегированной касты на родине, он не был готов к открытому предубеждению к нему британцев. Не в состоянии добиться даже собеседования ни в одном из городских музеев, он в итоге оказался на работе в магазине.

– Ты сказала, настроение, – начала говорить Грейс, засунув голову в щиток и ковыряясь в нем.

– Хмм?

– Настроение. У Тирана. В чем опять дело?

– Дело в Маргарет Раннимид.

Грейс высунулась из щитка.

– Новая книга вышла?

– Как она мельтешит здесь в день релиза, только чтобы он подарил ей этот нелепый букетик цветочков в пару к ее свежей цветистой писанине и озвучил все то, что она уже думает о себе. Это вызывает тошноту. Он хочет, чтобы все в магазине было для нее идеально.

Грейс приподняла бровь от этих слов.

– Это все, чего он хочет?

Вивьен издала звук отвращения.

– Он слишком много о себе думает. Как будто она снизойдет.

– Достаточно женщин находится. Чтобы заинтересоваться им, в смысле. – Грейс захлопнула дверь электрощитка и отряхнула руки. – Готово.

– О чем он прекрасно осведомлен.

– Что ж, нельзя его в полной мере за это винить. – Хотя Грейс сама не любила главу Художественной литературы, Вивьен выражала неприязнь в степени, которую Грейс считала лучшим приглушить для их общего блага.

Они вместе поднялись по лестнице, и перед тем как уйти Вивьен заглянула в кабинет Грейс за чайником. Через стеклянный разделитель в самой дальней части задней комнаты был виден луноликий мистер Даттон, сидящий без дела за своим столом, будто ожидая, как кто-то придет и даст ему указания, что делать. Над его головой слегка криво висел в рамке список из пятидесяти одного правила магазина, которые мистер Даттон написал сразу после назначения на пост главного управляющего почти двадцать лет назад.

– Одно печенье или два? – громко и официально спросила Вивьен, резко принимая рабочий вид, пока Грейс устраивалась на стуле, аккуратно расправляя складки юбки под ногами.

Грейс засомневалась. Ей было почти сорок, и в последнее время она стала замечать легкое увеличение объема бедер. Ее муж, Гордон, тоже это заметил. Он был не из тех, кто позволил бы чему-то подобному ускользнуть от внимания.

Она со вздохом подняла один палец. Вивьен, фыркнув, легким шагом удалилась обратно в кухню, широко размахивая чайником, будто надеясь, что по дороге он врежется во что-либо.

Грейс посмотрела по сторонам – на знакомые бумаги, на коробки с книгами, на счета за перевозку, которые еще не отпечатала. Бесполезно было бы начинать работу впритык к назначенному часу. Поэтому она стала ждать.

Через несколько минут, ровно в 11 утра, она услышала, как из задней комнаты ее зовет мистер Даттон. Точно по расписанию.

– Мисс Перкинс, – объявил он в своей обычной формальной манере. Он всегда объединял обращение будто к старой деве с ее замужней фамилией, чтобы отметить необычный статус Грейс в качестве работающей матери. Это могло бы заставить Грейс чувствовать себя кинозвездой – мисс Кроуфорд, мисс Хепберн, – будь она чуть наивней.

Взяв записную книжку и карандаш, она снова поднялась и зашла в его кабинет через открытую дверь.

– Доброе утро, мистер Даттон. Все прошло удачно, надеюсь, – сказала она ласково, но утвердительно, зная, что он не станет прямо отвечать.

– Очаровательное утро, – сказал он с улыбкой настолько тонкой, что она была едва заметна на его широком лице. – Надеюсь, вы приятно провели Новый год.

– А вы?

Он кивнул.

– Могу я занять вас на секунду?

Грейс кивнула в ответ и взяла блокнот и карандаш на изготовку. Этот ритуал они проводили тысячу раз. Он прошелся по своему расписанию на день – только по своему, поскольку все остальные в магазине работали на обслуживании покупателей, – но встреча в 2:30 заставила его остановиться.

– Некто мисс Эвелин Стоун? – спросил он.

– Да, помните? Тот странный звонок прямо перед праздниками. Мистер Аллен сказал, что познакомился с ней через Ярдли Синклера, и вы согласились на собеседование.

Мистер Даттон неотрывно смотрел на Грейс. Она знала, что его память в последнее время стала сдавать, и снова напомнила ему.

– Вы сказали, что это формальность – из уважения к мистеру Синклеру. Как к крайне ценному покупателю.

Мистер Даттон постучал пальцем по имени в своем расписании, затем кивнул. Это был сигнал ей устроиться на стуле для записи надиктованных им писем.

Они добрались до седьмого письма, которое он завершил словами:

– «И хотя мы высоко ценим работу, которую сделала компания «Вывески Бродстрит» в области рекламы недавней успешной распродажи, с сожалением вынуждены в данный момент отказаться от вашего любезного предложения создания вывесок о конкурентных ценах. С глубочайшим уважением, ваш…»

Он замолк и пробежал пальцами по правой стороне лысеющей головы. У Грейс, должно быть, на лице появилось одно из ее выражений, как называл их Гордон.

– Да, мисс Перкинс?

– Просто, – ну, я все же полагаю, что витрина у нас в последнее время выглядит несколько потрепанно, а мы с Вив на той неделе прогулялись до «Фойлс» посмотреть, как у них дела, и должна сказать, они над своей прекрасно поработали.

Мистер Даттон наблюдал за ней с одним из своих выражений, будто шел по канату между ужасом и снисхождением. Такое выражение всегда появлялось на его округлом лице, когда бы она ни предложила что-то новое. Грейс подозревала, что главным страхом мистера Даттона, бо2льшим даже, чем проиграть «Фойлс», главному конкуренту магазина, было каким-то образом спастись от падения благодаря ей. Идеи Грейс по улучшению магазина как будто могли его только нервировать.

– И… ну… я подумала, с помощью подходящих вывесок, вроде тех, что делает «Бродстрит», которые свисали бы с потолка, чтобы не перекрывать вид с улицы, и с другими шкафами – без задних стенок, чтобы пропускать свет – мы могли бы рекламировать грядущую новогоднюю распродажу довольно эффективно.

Мистер Даттон продолжил смотреть на нее. Грейс работала в «Книгах Блумсбери» почти пять лет, и, насколько она знала, знак распродажи ни разу не помещался в главную витрину и, если уж на то пошло, где-то еще в магазине. Вместо этого персонал учили упоминать распродажу только украдкой, в самых сдержанных, элегантных намеках, будто даже самим помыслам о деньгах не было места среди книг.

– Также встает вопрос грядущего столетия этим летом, – продолжила Грейс перед лицом его молчания. – Никогда не рано начать праздновать. Мы с Вивьен думали о новом стенде: «Сто лет книг». Выборка лучших из каждого десятилетия.

Мистер Даттон был человеком привычки и правил, который, ввиду пугающей неопределенности будущего, отказывался тратить время или деньги заранее. Это было одним из многих различий между ним и его верной секретаршей, когда доходило до ведения дел.

– Благодарю, мисс Перкинс, – наконец ответил он с таким видом, будто ее предложения причинили ему физическую боль. – Пока это все.

Пока это действительно было все. Это будет все и на завтра, и на следующий день. Она вернется к перепечатыванию его избыточно длинных писем, организации множественных бумаг по алфавиту и подаче чая. Затем она пойдет домой и будет делать примерно то же для членов своей семьи.

Грейс посмотрела в коридор на Вивьен, которая стояла, опершись о кассовую стойку, и покачивала бедрами, когда что-то записывала в зеленую тетрадь на пружине и грызла кончик карандаша. Вивьен была, по сути, в клетке за этой стойкой, ей только изредка позволялось выйти для помощи покупателям. Она, как и Грейс, пришла в магазин, когда мир только выступал из пепла войны. Жизнь тогда казалась полной возможностей и свободы, особенно для женщин, которые занимались делом, пока мужчины воевали вдали от дома. Таков был социальный контракт, заключенный, чтобы поддерживать их всех во время великой боли и жертв: от кого требовалось многое, те впоследствии многое получат.

Но прошлое имело привычку просачиваться через самые тонкие трещинки разбитого мира. Женщины, такие как Вивьен и Грейс, надеялись на свежий старт для всех, но пять лет спустя новые возможности для женщин, как и еда по карточкам, появлялись в ограниченном количестве. Люди во власти всегда будут цепляться за излишки, до самого горького конца.

Глава вторая

Правило № 12

В экстренных случаях необходимо строго следовать процедурам оказания первой помощи

Тираном был Алек МакДоноу, холостяк чуть за тридцать, который возглавлял Отделы новинок, художественной литературы и искусства на первом этаже «Книг Блумсбери». Он изучал литературу и изящные искусства в Бристольском университете и рассчитывал на карьеру в чем-то значительном – Вивьен обвиняла его в желании управлять небольшой колонией, – когда в его планы вмешалась война. Уволившись с почестями в 1945 году, Алек в тот же день, что и Вивьен, начал работать в магазине.

– Опередил на час. Как доминирующий близнец, – острила она всякий раз, когда Алек получал какую бы то ни было награду первым.

С самого начала Алек и Вивьен соперничали, и не только за владычество над Отделом художественной литературы. Каждый случайно заглянувший в магазин редактор, каждый выступающий с лекцией автор становился для них шансом получить доступ к правящим кругам издательского мира. Два втайне начинающих автора, оба прибыли в Лондон и поступили на работу в «Книги Блумсбери» только за этим. Но они были достаточно сообразительны, чтобы понимать, что управляющих магазином – от непреклонного мистера Даттона и руководящего в то время Художественной литературой Грэма Кингсли до беспокойного Фрэнка Аллена и сварливого мастера-морехода Скотта – необходимо было ублажать в первую очередь. И когда доходило до этого, у Алека было прямое и явное преимущество. Рассказы о военной службе, общих школах и прошлых победах в крикет быстро разуверили Вивьен в возможности повышения.

И конечно, всего за несколько недель Алек завоевал и давнего главного управляющего, Герберта Даттона, и его правую руку, Фрэнка Аллена. К 1948 году, после ухода на пенсию Грэма Кингсли, Алек возвысился до должности главы Отдела художественной литературы, а в течение года подгреб под себя Новинки и Искусство – достижение, которое Вивьен по-прежнему называла Аннексией.

Она первая стала звать его Тираном; он не звал ее никак. Претензии Вивьен к Алеку простирались от книг, которые оказывались на полках, до его склонности организовывать встречи исключительно с авторами-мужчинами, служившими в войну. Получив степень по литературе в Дареме (Кембридж, университет ее мечты, в 1941 году все еще отказывался выпускать женщин), Вивьен неукоснительно доносила свои взгляды на то, какого рода книги должен продавать Отдел художественной литературы. Неудивительно, что Алек спорил с этими взглядами.

– Но он даже не читает женщин, – жаловалась Вивьен Грейс, которая сочувственно кивала в ответ, пытаясь припомнить, какие должна купить продукты перед тем, как сесть на автобус до дома. – В смысле, ну – одна только Джейн Остен на полках? Ни Кэтрин Мэнсфилд. Ни Портер. Я прочитала тот рассказ Сэлинджера в «Нью-Йоркере», о котором он не затыкается: вперемешку контуженные солдаты и дети, и я не могу понять, что в этом такого мужественного.

В отличие от Вивьен, у Грейс было немного времени на чтение, и иронию этого ее муж часто отмечал. Но Грейс не ради книг работала в магазине. Она работала там, потому что поездка до Блумсбери на автобусе занимала всего двадцать минут, она могла по пути отправить детей в школу, а после работы забрать газеты из магазина домой. Именно Грейс предложила продавать импортные журналы, в частности «Нью-Йоркер». Близость к Британскому музею и театральным кварталам обеспечивала «Книги Блумсбери» изрядным количеством состоятельных американских туристов. Грейс была убеждена, что такие домашние нотки увеличат время, которое они проведут в магазине, как и джаз по радио на кассе – одна из многих идей, которым мистер Даттон все еще умудрялся противостоять.

Вивьен и Алек более четырех лет вместе работали на первом этаже магазина, обходя друг друга по дуге за кассовой стойкой, подобно настороженным львам в небольшом колизее. Квадратная, закрытая стойка размещалась по центру Отдела художественной литературы в попытке скрыть старый распределительный ящик, торчащий из пола. Мистер Даттон не мог взглянуть на него, не увидев заодно судебного иска о возмещении ущерба нечаянно споткнувшемуся о него покупателю. Сразу после повышения до должности главного управляющего в 1930-х Даттон сразу же наказал переместить кассу от входа и выстроить вокруг коробки.

Подобная конфигурация оказалась чрезвычайно полезной для сотрудников. Всегда можно было заметить покупателя, идущего с любой стороны, подготовить подходящий ответ на выражение, разнящееся от замешательства до враждебности, и даже заметить, как неоплаченная книга тайком кладется в сумку. Другие книжные обратили внимание на обстановку «Книг Блумсбери» и начали менять свою. В этом отношении вся округа была полна шпионов, и Грейс и Вивьен были не единственными сотрудниками магазина, ходящими посмотреть на чужие витрины. Лондон снова начинал расцветать после долгих пяти лет послевоенных лишений и восстановления, и новые книжные магазины росли как грибы после дождя. Блумсбери было домом Британскому музею, Лондонскому университету и многим знаменитым авторам прошлого и настоящего, включая довоенный круг Вирджинии Вулф, Е. М. Форстера и Литтона Стрейчи. Это сделало район особо привлекательным местом для читателей, авторов и покупателей.

Так что именно сюда чуть снежным днем второго января 1950 года прибыла юная Эви Стоун с визиткой мистера Аллена в одном кармане и билетом в одну сторону до Лондона – в другом.

Вивьен увидела ее первой.

Колокольчик на входной двери издал привычный короткий дзинь, когда поношенные женские ботинки задели за леску возле внутренней двери вестибюля. Алек МакДоноу, сидящий на лестнице неподалеку, так же кратко поднял и опустил глаза.

Невысокая девушка без головного убора не обратила на него внимание. Вместо этого она не торопясь, медленно прошла мимо столов с художественной литературой возле входа. С каждой книгой, которой касалась, она делала три вещи: сперва почти восторженно проводила ладонью по обложке, затем задумчиво стучала по названию, а после осторожно поднимала обеими руками, чтобы кратко изучить содержание и оборот.

Вивьен перестала писать в тетради и теперь задумчиво пожевывала кончик карандаша, с интересом наблюдая за девушкой. У нее было неровно обрезанное каре и пронзительные темные глаза, пристально сосредоточенные на всем, что попадало в ее узкую область зрения. Она не казалась городской, но и не выглядела совсем чуждой.

Она методично пробиралась к кассе, пока Вивьен сутулилась в позе, которая крайне раздражала мистера Даттона. Когда девушка наконец дошла до кассы, Вивьен опустила карандаш.

– Здравствуйте.

Вивьен подняла правую бровь.

– Здравствуйте, – медленно ответила она и стала ждать.

Девушка положила правую руку в перчатке на край стойки и, будто в молчаливом заговоре, подтолкнула маленькую белую карточку.

Вивьен склонила голову набок, прежде чем взять карточку. На удивление, она принадлежала Фрэнку Аллену из Отдела редких книг.

– Я Эви Стоун, – в качестве объяснения сообщила девушка.

Вивьен изучила ее, зачарованная контрастом между простыми манерами и этим глубоким, пристальным взглядом.

– Я боюсь, мистер Аллен сегодня и завтра на распродаже частной коллекции. Надеюсь, вы не издалека приехали.

Девушка настойчиво покачала головой.

– Я Эвелин Стоун. К мистеру Даттону.

– Ааа, – радостно воскликнула Вивьен, и Алек обернулся со своей лестницы на редкое оживление в ее голосе. – Понятно. Вам назначено.

На этот раз Эви склонила голову набок, будто обеспокоенная тем, что никому не наказали ожидать ее.

– Пожалуйста, подождите здесь, а я схожу за ним.

Худощавая фигура Вивьен скользнула за небольшую створчатую дверь с обратной стороны стойки и дальше по длинному коридору, пока не исчезла в дальнем стеклянном кабинете. Затем Грейс высунула голову из того же кабинета, но сразу же сама пропала из виду. Несколькими секундами позднее Вивьен возникла снова, вышагивая по направлению к Эви, будто ничто на свете не могло заставить ее поторопиться.

– Нам так жаль, он действительно вас ожидает. Я покажу дорогу. – Вивьен дала девушке знак следовать за ней. – Позвольте взять ваше пальто?

Девушка отказалась от предложения, туже запахивая шерстяное пальто в немного нервной манере, которая показалась Вивьен очаровательной.

Передав девушку Грейс, Вивьен вернулась на свой пост за кассой, только чтобы обнаружить там Алека. Он опирался на стойку в той же непринужденной манере, за которую ее часто отчитывали. У мужчин мистера Даттона она будто не раздражала. В магазине от всех девушек требовалась элегантная осанка, а от мужчин приязнь и дружелюбие.

– Да? – резко спросила она.

– Что это была за странная малютка?

Вивьен вздохнула и взяла карандаш. Ей всегда приходилось смотреть на Алека снизу вверх, что она ненавидела. Никому нельзя быть таким высоким.

– Некая Эви Стоун на встречу с мистером Даттоном, если тебе надо знать.

– И чего ради?

Вивьен положила карандаш и раздраженно фыркнула.

– Ради работы, судя по всему. Грейс сказала, ее рекомендовал Ярдли Синклер. Директор музейных услуг, в «Сотбис». Тебе хватит громких имен?

Алек в ответ так же усмехнулся.

– Конечно, не для работы за кассой, полагаю. Кажется, ей не больше шестнадцати, если и столько есть.

– Не беспокойся, Алек. Уверена, у нее нет никакого интереса к твоему доминиону.

Алек приготовился сказать что-то в ответ, когда раздался странный крик. Каждая голова в магазине взлетела над книгой, а Алек встревоженно схватил Вивьен за руку.

– Боже мой! – воскликнул Алек. – Это Грейс?

Он обежал стойку, чтобы распахнуть дверь для Вивьен, прежде чем они бегом пустились по коридору. Там у дверей кабинета главного управляющего они нашли Грейс – застывшей на месте с прижатой ко рту рукой.

Внутри мистер Даттон лежал на полу с одеревеневшими лицом и телом.

– Что еще за… – Алек направился было к управляющему, но Эви подняла левую руку, чтобы остановить его.

В тот же миг мистер Даттон начал биться в конвульсиях. Его руки и ноги буйно дергались.

– Вызовите «Скорую помощь», – спокойно велела Эви Грейс, одновременно ослабляя его галстук. – И держитесь в стороне.

Грейс просто стояла там в дверях вместе с Алеком и Вивьен – все трое были ошеломлены видом тела, корчащегося на потертом ковре у их ног.

– Сейчас же! – рявкнула Эви.

Грейс наконец в панике подскочила и бросилась к телефону на столе, пока Алек, маячащий за Вивьен в проходе, воскликнул:

– Засуньте что-нибудь… что-нибудь ему в рот – книгу или…

Девушка покачала головой.

– Нет, – твердо ответила она. – Просто держитесь в стороне. – Она огляделась и кивнула на крупный антикварный стол, за которым мистер Даттон просматривал постоянный поток корреспонденции. – И отодвиньте стол. Сейчас же! Пока он не ударился!

Алек вышел вперед и с силой толкнул угол стола как раз тогда, когда Грейс положила трубку.

– Бедный… они в дороге. Как… как вы…

Девушка подняла левую руку, чтобы утихомирить Грейс. Трое работников магазина могли лишь стоять и беспомощно наблюдать, как Эви положила правую ладонь на его грудь.

– Сердцебиение довольно слабое.

– Грейс, – сказал Ален, – он что-нибудь говорил тебе? Что угодно? Ты об этом знала?

Грейс покачала головой. Дрожащая ладонь застыла над ее ртом.

– Он только что был у врача, это все, что я знаю. Подождите… – Она открыла верхний ящик его стола и зашарила внутри, затем подбежала к вешалке для пальто и засунула руки в карманы его тренча. – Ох, подождите, что-то есть…

Она подняла маленькую баночку с таблетками так, чтобы всем было видно.

– Фенитоин, – вслух прочитала она.

– Позовите Эша! – воскликнула Вивьен. – У него есть медицинский словарь!

Алек удивленно взглянул на нее, затем стремительно бросился к задней лестнице.

– Конвульсии прекратились, – вдруг объявила Эви.

Все трое наблюдали, как круглые глаза мистера Даттона начали моргать, а затем расслабилось и остальное лицо.

Алек вернулся с Эшем Рамасвами, у которого в руках был толстый медицинский словарь.

– Это фенитоин – от эпилепсии – верно, мисс? – спросил он Эви. – Слабое сердцебиение?

Эви так открыто уставилась на Эша, что все в комнате вдруг почувствовали неловкость. Вивьен задумалась, видела ли Эви людей из Индии прежде, и тут же ощутила прилив странного стыда за саму такую мысль.

– Да, довольно слабое, – наконец ответила Эви, но Эш как будто не заметил ее нерешительности и раскрасневшихся щек. Вместо этого он казался так же ошарашенным ее присутствием.

– Тогда положите что-нибудь под его голову, мисс, чтобы выровнять позвоночник и челюсть.

Они неотрывно смотрели, как Эви спешно сняла свой синий вязаный кардиган и осторожно подложила под голову медленно приходящего в сознание мистера Даттона.

– Ничего страшного, сэр, это всего лишь небольшой приступ. – Эви протянула руку и похлопала его по ладони, словно пытаясь утешить маленькое животное или ребенка, что как будто только усилило унижение Даттона от его состояния.

Все с облегчением наблюдали, как Эви помогает мистеру Даттону приподняться на правом локте.

– Ваше сердцебиение ослабло, сэр. Пожалуйста, не двигайтесь, – призвала его Эви.

Услышав незнакомый голос, осоловелый мистер Даттон обернулся и увидел, что позади на коленях сидит пришедшая на интервью девушка.

– Мне страшно жаль. Как ужасно. Как ужасно для всех вас вышло.

Впервые для всех присутствующих Эви улыбнулась.

– Не переживайте обо мне, сэр.

– Да, – заговорила из прохода Вивьен. Она не спускала глаз с магазина, и как раз в этот момент прозвенел колокольчик, объявляя о появлении сотрудников «Скорой помощи». – Мисс Стоун определенно справилась лучше нас всех.

Вивьен отошла в сторону, когда двое санитаров пронеслись по коридору с носилками и начали укладывать на них мистера Даттона, все еще лежащего на полу. Алек вернулся в зал, чтобы обслужить немногих покупателей, Эш вернулся в подвал, а Вивьен, Грейс и Эви остались одни в приемной.

Сообразив, какой трудной должна была быть вся эта ситуация для их посетительницы, Грейс как раз приготовилась спросить, не стоит ли ей налить Эви чашку чая, когда на ведущей наверх лестнице, которую Вивьен глумливо называла Via Dolorosa[2], раздался раскатистый голос:

– Что это, черт возьми, за шум?

Глава третья

Правило № 44

Главный управляющий обладает исключительным правом на свое усмотрение нанимать, продвигать по службе и увольнять сотрудников.

У подножия лестницы стоял мужчина хорошо за шестьдесят в пиджаке с россыпью военно-морских значков на обоих лацканах.

– У мистера Даттона был какой-то припадок, – объяснила Грейс, кивая на его кабинет. Сквозь проход было видно, как двое санитаров «Скорой» стоят на коленях рядом с главным управляющим и помогают ему устроиться сидя, опираясь на одну из ножек стола.

– Припадок? – практически выплюнул пожилой мужчина. – Какой еще припадок?

– Скорее всего, эпилептический, – ответила Эви.

Подняв взгляд над кромкой своих очков для чтения, мужчина наконец обратил внимание на невысокую фигуру, стоящую между довольно высоких для женщин Грейс и Вивьен.

– А ты кто такая? – опять прогрохотал он.

Грейс сделала небольшой шаг вперед.

– Это мисс Эвелин Стоун. Рекомендована на работу мистеру Даттону мистером Синклером. Мистер Ярдли Синклер, из «Сотбис». Директор музейных услуг.

Мужчина пренебрежительно фыркнул.

– Не в мой отдел, вот уж нет. Второй этаж – не место для девчонки.

Вивьен отчетливо вздохнула. Она привыкла к подобному отторжению от мужчин в магазине. Алек не позволит юной девушке остаться на основном этаже, мастер-мореход Скотт не пустит ее на второй.

– А может, она и не интересуется пыльными старыми картами, а? – с вызовом в голосе спросила его Вивьен. – Ее кто-нибудь догадался спросить?

Вивьен оставалась единственной в магазине, кто не выказывал страха перед мастером-мореходом Скоттом, несмотря на его частые взрывы. Она была почти уверена, что под сварливой внешностью скрывался мужчина, который любил женщин, особенно привлекательных, и выстроил от них защитную стену, чтобы защитить свое эго. Вивьен описывала ровно такого персонажа в своем романе – том, который она втайне от всех писала в зеленой тетради на пружинке.

Мастер-мореход Скотт, казалось, был готов в той же манере ответить на слова Вивьен, но что-то в ее агрессии заставило его передумать.

– Она все равно кажется слишком мелкой, чтобы на что-то сгодиться. – Он обернулся к Грейс. – Припадок или нет, сейчас время чая, – угрюмо добавил он.

– Одно печенье или два? – спросила Грейс в привычной избыточно уважительной манере, в искренности которой мужчины в магазине начали в последнее время серьезно сомневаться.

– Два, – рявкнул он и исчез на лестнице.

– Вы, верно, гадаете, кто это был, – извинительным тоном сказала Грейс Эви.

Стоящая рядом Вивьен засмеялась.

– О, я думаю, его наряд все объяснил.

Грейс заглянула в кабинет, где два санитара уже складывали свои вещи. К ее облегчению, мистер Даттон уже снова сидел за столом с ручкой в руке, пытаясь сделать вид, будто в последние минуты ничего не случилось.

– Это был мастер-мореход Саймон Скотт, – продолжила Грейс. – Сражался в Битве за Дуврский пролив во время Великой войны и, к собственной величайшей горести, отсиделся во время Второй. Он управляет вторым этажом: история, путешествия, топография, генеалогия. Но в основном военно-морская и военная история.

– Я не большой любитель картографии, – ответила Эви.

Вивьен похлопала ее по спине.

– Повезло. А чем интересуешься? В книжном плане, в смысле.

Эви подняла глаза на лестницу.

– Редкостями.

Возникшие из задней комнаты санитары прошли мимо трех выстроившихся в ряд женщин и пронесли пустые носилки по коридору. Из кабинета донесся звук легкого покашливания – Грейс знала, что это был знак от мистера Даттона ей и Эви вернуться к нему.

– Сердечный ритм стабилизировался, – первый санитар, оживленный молодой человек, остановился, чтобы уведомить Грейс. – Скорее всего, это реакция на новое лекарство.

– Тогда дело не в эпилепсии? – спросила Вивьен.

Мужчина обернулся к ней и одобрительно оглядел сверху донизу.

– Нет, мисс, одно вызвало другое. Вы разве не знали, что он эпилептик?

Обе женщины покачали головами, а стоящая между ними Эви так и осталась незамеченной.

– Что ж, кто бы о нем ни позаботился, он сделал все как положено.

Грейс отступила в сторону и показала на Эви, и санитар наклонился, чтобы хорошенько ее рассмотреть.

– Как я понимаю, вы проходили собеседование, когда это случилось.

Эви кивнула.

– Что ж, – он выпрямился и подмигнул Вивьен и Грейс, – после всей этой суматохи им бы стоило как минимум взять вас на работу.

Эви снова оказалась в кресле для посетителей напротив стола мистера Даттона. Он что-то записывал для Грейс, которая по-прежнему стояла в дверях.

Эви оглядела кабинет, пока мистер Даттон усердно сочинял письмо. Она отметила застекленный шкаф со старыми книгами, который стоял рядом с несколькими архивными шкафами, картотекой, о которой она могла только мечтать. На стенах висели какого-то коммерческого рода сертификаты за успех в продаже книг, кубок за крикет давних, еще гимназических времен, фотография с персоналом магазина на пикнике на пляже и другая – сурового вида женщины постарше с такими же круглыми чертами лица, как у мистера Даттона. Но самым выдающимся был список правил магазина в рамке, что висел высоко на стене за столом.

Эви казалось, что вся жизнь мистера Даттона заключалась в стенах «Книг Блумсбери». Прежде чем свалиться на пол, он рассказывал ей, что поступил на работу мальчиком-доставщиком. Он работал по выходным, пока учился в университете, а затем, провалив экзамен на госслужбу, стал постоянным сотрудником. Это было сразу после Великой войны, для участия в которой мистер Даттон был слишком молод. К 1930-м он дослужился до главного управляющего «Книг и Карт Блумсбери», когда и нанял Фрэнка Аллена – теперь главу Отдела редких книг – помощником закупщика. Они оставались старейшими сотрудниками магазина.

Затем мистер Даттон рассказал ей историю магазина. Эви не совсем понимала зачем. Ей больше всего хотелось узнать о коллекции антиквариата на третьем этаже, который, как она знала теперь, был счастливо отделен перекрытиями от владычества мастера-судохода Скотта.

Сложив лист бумаги, на котором писал, мистер Даттон протянул его Грейс.

– Вы должны отослать это мистеру Аллену. Сегодня и завтра утром он будет в Топпингсе, но он должен быть в курсе, если я… – Его голос затих, когда Грейс осторожно взяла у него записку.

– Мистер Даттон, прошу, не перетруждайтесь. Я всем займусь. Уверена, мисс Стоун тоже не помешало бы перевести дух.

Эви приветливо покачала головой:

– Нет, мэм.

– Мне ужасно жаль, – встрял мистер Даттон. – Я даже не поблагодарил вас. Мне рассказали, что вы сделали. Откуда вы знали?

Эви пожала плечами, вспоминая обо всех приступах, что были у отца после первого инфаркта. Здоровье мистера Стоуна так никогда и не поправилось после аварии трактора на их семейной ферме. Одна за другой разные части его тела просто начали отказывать и разваливаться. Это стало тяжелым уроком для семьи – что беда может прийти не одна.

– Учишься всему, если приходится.

– И вам пришлось узнать о редких книгах? – прямо спросил мистер Даттон.

– В каком-то роде, ага – да.

– И вы хотите продавать их, теперь, после всей учебы?

– Нет, совсем не хочу.

Мистер Даттон и Грейс непонимающе переглянулись.

– Я хочу каталогизировать их.

Мистер Даттон откинулся на стуле, и в тускнеющем послеобеденном свете обе женщины могли разглядеть маленькие бисеринки пота, оставшиеся на его лбу после недавно пережитого.

– Грейс, письмо. – Он не отрывал от нее глаз, пока Грейс, опомнившись, не кивнула и не вышла.

– С чего вы взяли, что они нуждаются в каталогизировании? – повернулся он с вопросом к Эви.

– Что ж, они всегда в нем нуждаются, в каком-то смысле. Все меняется. Происхождение, редкость, ценность. Что-то всегда происходит и меняет будущее для старой книги.

Теперь мистер Даттон смотрел на нее. Эви знала, что имеет привычку говорить о книгах как о живых существах. Живых и изменчивых, как сами люди.

– Ваши академические отметки безупречны. Удивительно, что вы готовы остановиться на работе в магазине. – Мистер Даттон слабо улыбнулся. – Хотя и сам грешен.

Бывшая горничная и дородный главный управляющий оказались странно похожи друг на друга, вдобавок к их компульсивной натуре и сильному чувству долга. Вся жизнь мистера Даттона была отображена на четырех небольших стенах кабинета; Эви была известна тем, что свою приязнь оставляла мертвым авторам, а отношения выстраивала по социальному принуждению. Она обожала свою школьную учительницу Аделину Грей и бывшую хозяйку Франсес Найт. Даже Кинроссу она верила, как оказалось, чересчур.

Сидя там, Эви чувствовала, как уже теплеет к болезненному пожилому мужчине, который, несмотря на бледность и усталость, пытается мужественно продолжать работу, ровно так же, как попыталась бы она.

– Сэр, возможно, мне стоит вернуться в другой день…

– Боюсь, другого дня не будет. – Увидев ее встревоженное лицо, он поднял в успокаивающем жесте руку. – Простите великодушно, мисс Стоун. Я просто имел в виду, что мне советовали немного отдохнуть. Не меньше нескольких недель, кажется. Я сообщу об этом сотрудникам завтра утром. Это повлечет за собой некоторые изменения, и, боюсь, не всем они придутся по вкусу.

Эви почему-то сразу поняла, что он говорит о Вивьен и Грейс.

– Наш руководитель Отдела редких книг, мистер Аллен, был моей правой рукой почти два десятилетия, и мы всегда действовали по-партнерски. Но, как вы знаете, он сейчас находится по делам далеко на севере, и я не могу ожидать, что он будет доступен до завтра. Грядущие, э, изменения будут значимее всего именно для мистера Аллена. Ему понадобится… – здесь мистер Даттон замолк так надолго, что Эви начала переживать, не начался ли у него новый приступ, – ему понадобится в отделе усиление. Всему персоналу понадобится.

Эви тихонько сидела, вспоминая недавнюю встречу со старшим научным сотрудником Кристенсоном и как она не сообразила вовремя, не постояла за себя перед лицом его предпочтения Стюарта Уэсли. Не сделала, что должно, чтобы получить работу.

– Я могу помочь любым образом, – сказала она. – Не только с редкими книгами, как я говорила. Просто… с чем понадобится.

Это были слова, услышать которые мистер Даттон всегда хотел сильнее всего. Он искал полнейшей преданности и послушания у сотрудников. Он написал пятьдесят одно правило, которые были выставлены на самом видном месте кабинета, чтобы увериться, что его голос – отеческий, авторитетный, божественный, если понадобится, – неизменно был в ушах подчиненных. Ничто не могло пойти не так – верил он, – если только все будут следовать правилам.

Глава четвертая

Правило № 14

Время ухода сотрудников зависит от ежедневных нужд и достижений.

Грейс Перкинс и Вивьен Лоури в этот суматошный день ушли вместе ровно в 5:30, как и каждый рабочий день за последние четыре года. Что бы ни произошло, пусть даже управленческое падение, персонал всегда следовал расписанию.

Джентльмены могли часы заводить по тому, как Грейс подходила к кассе с перекинутой через левую руку простой черной сумкой и элегантно сложенными ладонями. Вивьен тут же бросала свои занятия, чтобы схватить собственную черную сумку. Они вместе выходили и шли прямиком на автобусную остановку на Рассел-сквер. Первую часть пути до дома они сетовали друг другу на события дня и крепились относительно дня грядущего, радуясь, что находятся вдали от ушей руководящих ими мужчин. В Камден-тауне Вивьен всегда сходила с автобуса и пересаживалась на железнодорожную ветку Хакни. Она могла бы ехать до дома от Блумсбери напрямик, но сэкономленное время было менее привлекательным, чем время, потраченное на то, чтобы высказать свои жалобы Грейс.

Сегодня, однако, они были странно молчаливы, пока сидели на соседних креслах. Грейс смотрела из окна на вечернее небо, чья темнота прерывалась кляксами уличных ламп и зажженных окон. Ночь скрывала грязь и тени, отброшенные дымом, что висел над Лондоном извечным облаком, что будто отображало народное настроение.

Автобус до Камден-тауна медленно полз на север, проезжая мимо Рассел, а затем и Тэвисток-сквер. Границы этих идеально геометричных парков были отмечены зданиями со всякого рода государственными службами: больницами, университетами, Британским музеем и даже бывшим местом расположения министерства информации Джорджа Оруэлла, где работал во время войны муж Грейс.

Она почувствовала, как Вивьен похлопала ее по левой руке, и обернулась.

– Говорят, Оруэлл умирает, прямо там, в Университетском госпитале. Подслушала в магазине, как об этом говорил один из редакторов «Секер и Уорбург».

Грейс вздохнула, вспомнив об их собственном больном.

– Бедный мистер Даттон. Он, должно быть, в ужасе, что все его видели в таком состоянии. Интересно, что скажет доктор.

– Что бы ни сказал, Даттон точно не будет слушать.

– Может, он нас удивит.

Вивьен пренебрежительно фыркнула.

– Ну, ему бы все равно стоило отдохнуть. В январе всегда особо нечего делать.

– Он мог бы нанять ту девушку, Эви. Люблю, когда подтверждается, что я ошибаюсь в отношении человека.

Теперь фыркнула Грейс, и не менее пренебрежительно.

– Вовсе не любишь.

– Пожалуй, не люблю.

– И все же было бы неплохо, появись в магазине еще одна девушка.

– Да, тебя же окружают мужчины. – Вивьен заколебалась. – Праздники нормально прошли?

Грейс быстро улыбнулась.

– Моя мать избаловала мальчиков.

– А Гордон? Хотя, полагаю, ты и так его балуешь.

Грейс чувствовала внимательный взгляд Вивьен.

– Что до мужчин в магазине, – сказала она вместо ответа, – разумнее было бы Эви поставить на третий этаж, а Фрэнку позволить рулить всем, пока не вернется мистер Даттон.

– Ты все продумала. Как всегда. – Вивьен подмигнула, затем встала, чтобы выйти на своей остановке. – Нас они точно не повысят.

Когда Вивьен сошла с автобуса, Грейс незаметно положила сумочку на сиденье рядом, надеясь на покой и тишину перед возвращением домой.

Хотела ли Грейс вообще идти домой? Сам факт этого вопроса годами беспокоил ее.

Ее муж, Гордон, был сложным человеком, для подгонки под непредсказуемые смены настроения которого всю повседневную жизнь приходилось безрадостно резать на кусочки. И все стало только хуже после войны, когда, служа в отделе пропаганды с сотнями высокообразованных сотрудников, он нашел еще больше людей, на которых можно жаловаться. Грейс и Гордон встретились еще в 1937 году, когда ее взяли секретарем в компанию перестрахования, где он был менеджером среднего звена. В двадцать семь, в мечтах о детях, Грейс уже начала бояться, что останется старой девой (страх, в котором она сомневалась теперь при виде более молодых и современных женщин вроде Вивьен, которые практически наслаждались своим незамужним статусом), и согласилась выйти за Гордона всего после нескольких месяцев свиданий. Гордон, сам приближавшийся к сорока, казалось, не стремился тянуть, – как Грейс узнала позже, исключительно из-за постоянного давления Мамы Перкинс, а вовсе не страсти к ней. Первый сын появился на свет годом позже, второй еще быстрее. А затем началась война, и все в семье резко замерло.

Гордон долгие часы проводил за работой, говорить о которой не мог, а Грейс вынуждена была растить обоих мальчиков практически одна. Они все больше раздражались от ее постоянных переживаний: о бомбах, что без разбору сыпались на округу, об окопе, который прокопали неподалеку в Кенте, чтобы отразить возможное вторжение, о мужчинах, что отправились в Европу и никогда не вернулись. Она благодарила Бога за то, что, будь его милость, ее мальчикам никогда не придется участвовать в подобной войне, тогда как они в детской наивности открыто ненавидели тот же самый факт.

Когда война завершилась, позиция жертвы у Гордона никуда не делась. Его настроение лишь омрачилось, когда посветлели небеса над Англией, и Грейс большую часть усилий тратила на попытки удержать его от того, чтобы не взрываться на нее или мальчиков. Или на подтекающую дождевую бочку. Или на молочника, который прошел слишком близко от розовой клумбы Гордона. Или на тысячу других вещей, которые, по мнению Гордона, плели против него заговор. Если бы только все и вся вели себя как должно, тогда и он бы мог быть счастлив. Неужто он просил слишком многого?

Конечно, да, но Грейс никогда не озвучивала эти мысли, потому что это было бы нахально и черство – два ее качества, против которых Гордон боролся сильнее всего. Взгляд Грейс на мир категорически отличался от взгляда мужа. Если бы она могла дать хоть какой-то романтический совет, она бы сказала: нужно искать человека, который разделяет твои страхи, любопытство и веселье.

Любое нахальство она научилась при Гордоне подавлять, но Грейс никогда не считала себя черствой. Она просто не считала, что мироздание кому-то что-то должно. Жизнь была по-своему трудна для всех – ей самой можно было бы позавидовать за то, что у нее была семья у очага и крыша над головой, и никто бы не догадался, что порой ей хотелось остаться в автобусе и никогда с него не сходить.

Безразличие к собственной жизни смущало ее, потому что она любила своих сыновей, теперь десяти и одиннадцати лет, любила больше всего на свете. Она любила их загорелые на солнце, все в полосках, тела летом и беспокойные ноги, что вечно спрыгивали со всякого рода прикованных тяготением к земле вещей: перевернутых диванов, жестяной крыши сарая Гордона позади дома, узловатого старого ореха на лужайке перед ним. Как загорались их лица, когда она заваривала им солодовое молоко перед сном зимой, и теплые лбы, к которым прикасалась губами, желая хороших снов. Но ей казалось, что она представляет только начало и конец их дней. Что еще хуже, для Гордона она была дырой в центре, источником разочарования и горечи, человеком, который – если бы только она была достаточно доброй, достаточно любящей – мог бы все для них исправить, а вместо этого всячески отказывался. Как ни старался, он никак не мог понять почему: почему она все время хотела сделать его несчастным.

Например, поступив на работу в книжный магазин. Ближе к концу войны Гордона отправили на лечение. Нервное истощение – такова была официальная причина, но он утверждал, что из него просто выжимали все соки. Ему назначили недельную пенсию, которая едва покрывала траты на продукты, и к 1946 году его жена начала впадать в отчаяние, особенно когда послевоенные цены начали взлетать.

Однажды утром Грейс отправилась в Камден-таун за покупками. И когда автобус приблизился к ряду мясных, рыбных и овощных лавок, она импульсивно решила не сходить с него. Двухэтажный автобус следом направился к станциям «Кингс-кросс» и «Сент-Панкрас», все глубже и глубже забираясь в Вест-энд, дальше, чем Грейс когда-либо приходилось бывать. Она сидела на самом переднем ряду второго этажа, сквозь прозрачное, не закрытое сеткой стекло разглядывая, как весь Лондон бурлит внизу. Она думала о книге, которую читала мальчикам перед сном, – «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, и в момент редкой прихоти, подходившей к ее вдруг импульсивному настроению, Грейс могла представить себя в кабине футуристической субмарины, в изгнании исследующей море, вдали от всех, за кого вынуждена нести ответственность.

Когда автобус достиг Блумсбери, Грейс узнала название Грейт-Ормонд-стрит, потому что на ней находилась детская больница, которой писатель Дж. М. Барри передал права на «Питера Пэна», другую любимую ее сыновьями книгу. Автобус продолжил пыхтеть по все более узким улицам, а Грейс решила сойти и погулять по округе. Так она и оказалась впервые на тихой мощеной улочке под названием Лэмбс-Кондюит, которая протянулась между более людными Гилфорд-стрит на севере и Теобальдс-роуд на юге. С георгианских времен эта улица и семьдесят восемь заведений на ней были прибежищем всякого сорта привлекательных магазинов, от кондитерских, сырных и винных до ювелирных, книжных и как минимум двух конкурирующих магазинов игрушек.

Грейс порадовала себя утренней булочкой и кружкой дымящегося черного кофе в палатке на углу поблизости и стала бесцельно прогуливаться, позволяя кофе обжигать кончик языка, но все равно продолжая его пить. Усевшись, наконец, на кованую лавочку, она обнаружила прямо напротив объявление, помещенное на уровне глаз в витрине книжного магазина.

ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ

Взрослая, ответственная и усердная дама-секретарь для ведения административных дел и поддержки главного управляющего. Владение стенографией Питмана и скорость печати 100 слов в мин. обязательны. Дополнительная информация доступна внутри.

Сам магазин представлял собой именно то, за чем туристы ехали в Лондон. Наружные деревянные панели были выкрашены в насыщенный синий цвет, на уровне улицы располагалась изогнутая витрина и два ряда симметричных георгианских окон над ней, а в веерообразное викторианское окошко над дверью был вставлен витраж с восходящим солнцем. Единственным указателем, кроме объявления о поиске сотрудника, были слова «Книги и Карты Блумсбери», растянутые золотом по всей длине магазина, от двери слева до дальнего края витрины.

Книги в витрине, которые привлекали взгляды большинства прохожих, Грейс особо не заинтересовали. Ей нравилось читать, но более всего ей нравились деньги – или, вернее, как меньшее их количество превратить в большее. Находчивая и разумная женщина, Грейс хорошо подходила для своей роли главного хранителя семьи. Она всегда ценила экономику управления домашним хозяйством и стремление повторно использовать все, что можно: сохранять остатки еды для завтрашнего ужина, банку с пуговицами, клубок разных ниток. Грейс твердо верила в возможность выжать все из доступного. Единственным, что не поддавалось ее предприимчивому духу, был список продуктов для семьи: поскольку талоны все еще были в ходу, питание семьи Перкинс редко отличалось от стандартных мяса, овощей и одного яйца в месяц на каждого.

Ровно в тот момент довольно приятный на внешность мужчина схожего с Грейс возраста остановился прямо перед ней и принялся что-то искать в портфеле, бормоча себе под нос. Осознав, что загораживает ей вид на витрину книжного, он отступил назад.

– Ох, простите великодушно, я вам мешаю?

Грейс подняла на него глаза, чтобы вежливо улыбнуться и покачать головой, – но кофе от движения пролился из кружки на подол ее твидовой юбки-карандаша.

– Ох, боже, – с беспокойством сказал мужчина. Доставая идеально отглаженный платок из переднего кармана пиджака, он уронил ключ, который наконец-то нашел, и только и мог, что беспомощно наблюдать, как тот отскочил под лавку, на которой сидела Грейс.

Она отставила руку с кружкой в сторону и инстинктивно наклонилась, чтобы достать ключ, и они оба улыбнулись, когда их головы едва не столкнулись.

– Довольно неуклюжая из нас пара, – сказал мужчина в самой элегантной манере. Грейс сразу же прониклась к нему симпатией – он, казалось, больше всего стремился к тому, чтобы не потревожить ее. Чем больше он сердился на себя, тем любезнее был к ней. Прямая противоположность Гордону, которого она тоже когда-то считала элегантным, в стиле Шарля Буайе или Бэзила Рэтбоуна, пока не оказалось, что он просто привередлив и брезглив.

В то же время хорошо одетый высокий молодой блондин с лицом ангела появился в переднем вестибюле магазина и широко распахнул дверь на улицу.

– Простите меня, ваше величество, мы нуждаемся в помощи? – спросил он со смешком, как раз когда мужчина триумфально воздел ключ, крепко зажатый в руке.

Грейс наблюдала, как они смешливо, дружески подшучивали, прежде чем вместе исчезли в магазине. Она осталась сидеть на лавке и снова прочитала объявление. Все это ей было знакомо – она была в свое время компетентным секретарем. Скорость Питмана у нее была великолепной, и она определенно могла считаться взрослой, что, как она поняла, подразумевало необходимость быть либо слишком замужней, либо слишком старой, чтобы угрожать хрупким отношениям в коллективе.

Грейс сделала еще один глоток из кружки, отнесла ее обратно в палатку и нехотя пустилась в обратный путь. Она уже добралась до автобусной остановки, когда что-то заставило ее повернуться. До самого этого дня она не знала что. Ей понравилась чуждость утренней булочки, вкус кофе, приготовленного в кои-то веки не ее собственными руками, поездка на автобусе-Наутилусе. Элегантность неуклюжего мужчины, дружелюбие другого.

Так они тебя и заманили, заявит потом Вивьен.

Глава пятая

Правило № 6

Историческая репутация магазина в качестве поставщика наилучших книг нуждается в постоянной поддержке

Владельцем «Книг Блумсбери» был Джереми Баскин, 11-й граф Баскин, чей прадед выиграл магазин во время затянувшейся игры в карты в одном частном клубе Вест-Энда ровно сто лет назад. Для графства Баскин «Книги Блумсбери» стали лишь еще одним владением в многовековом портфеле, на пару к нескольким поколениям скаковых лошадей, оригиналу Хогарта и ряду домиков для рабочих в ближайшей к йоркширскому родовому гнезду деревне.

Оказавшись в графских руках по прихоти, прихотью магазин и оставался. До нынешнего графа Баскина семья не слишком обращала внимание на «Книги Блумсбери» и владение на Лэмбс-Кондюит, где магазин находился. Они в целом нечасто посещали город. Но Джереми Баскин любил Лондон, любил гулять по многолюдным изгибающимся улочкам и наталкиваться на что-то, чего прежде не замечал. Город был полон бесконечных сюрпризов, и приходилось все время держать ухо востро из опасения перед тем, что можешь обнаружить или пропустить.

Лорд Баскин испытывал отеческую приязнь к магазину и его персоналу, который часто казался ему сборищем полных жизни, но вечно спорящих детей. Сам он был бездетным, разведенным и одиноким. Служба в Северной Африке завершилась искалеченной левой рукой и женой, сбежавшей в его отсутствие с молодым американским солдатом. Получился скандал, достойный книги «Пригоршня праха» его друга Ивлина. Но вместо того, чтобы рвануть от сплетен в глубины амазонской сельвы, граф укрылся в «Книгах Блумсбери», пока высшее общество бежало от Лондона и Блица в свои загородные поместья. Молодых людей из магазина призывали на службу, их места часто занимали женщины, а лорд Баскин проработал там до конца войны.

В отличие от других мужчин из его семьи, Джереми Баскин любил знакомиться с людьми всех сортов. Он был воплощением сердечности и мог найти что-то интересное практически в любом. Когда его покойный старший брат, отец и дед держались крайне узкой прослойки общества – бездельничащей аристократии, – Джереми делал все, чтобы услышать истории других людей, больших или маленьких. Он верил, что нет лучшего места познакомиться с ними, чем книжный магазин.

За стойкой кассы, где теперь с неохотой трудилась Вивьен, Джереми Баскин сам близко познакомился с некоторыми из возможных причин ее недовольства. Роль покупателя в некоторых людях раскрывала худшие качества. Было что-то удивительно – и трагично – демократичное во всем этом. В один миг измученная домохозяйка с прилипшим к рукаву леденцом будет требовать возврата денег за явно прочитанную книгу, а в следующий – профессор из одного из ближайших университетов станет критиковать беспорядок на этаже редких книг. Лорд Баскин никогда не мог предсказать, когда наступит неловкий или агрессивный момент, но здесь на помощь пришли годы подготовки к наследованию семейного поместья. Он видел магазин – и мир – как серию взаимосвязанных кусочков. Его задачей было обеспечить беспроблемную работу их всех, и его природное дружелюбие помогало ему приспосабливаться к сиюминутным нуждам других, одновременно умудряясь не уступать территорий. Нынешний граф Баскин не мог позволить себе продолжить терять их.

Для начала Финансовый акт 1949-го установил 80-процентный налог на наследство, стоимость которого превышала миллион фунтов; когда умер дед Баскина, подлежащий уплате сыном и наследником налог был лишь малой частью этого. Результатом для графства стала необходимость продать все несущественные владения, чтобы покрыть расходы на содержание более важных. От магазина стоило избавиться первым – он приносил лишь несколько тысяч фунтов в год с Великого упадка 1930-го. Дела шли так туго, что мистер Даттон и мистер Аллен, самые старшие сотрудники, получали небольшую часть своей годовой зарплаты акциями в попытке сохранить ликвидность. Скоро, сложив свои доли, они завладеют контрольным пакетом, и участие семьи Баскин в «Книгах Блумсбери» подойдет к концу.

Недавно мистер Даттон упомянул, что вместе с мистером Алленом планирует сделать именно это. Однако лорд Баскин не был уверен, что они были лучшим выбором для того, чтобы ввести магазин во вторую половину двадцатого века. Как бы искренне он ни любил и ни уважал обоих мужчин, Баскин не мог не задумываться о том, что, возможно, настало время для изменений. Фрэнк все больше и больше времени проводил в дороге, пока Герберт отмахивался от идей молодых сотрудников как от назойливых мух: нет тематическим распродажам, нет мероприятиям по билетам и абсолютно нет персонализированным подпискам и услугам для домашних библиотек. Мать лорда Баскина, известная и щедрая хозяйка, научила его, как важно располагать других к себе и дарить им приятный опыт. Даттон и Аллен продавали лишь воспоминание о прошлом, а прошлое теперь было не в цене. Лорд Баскин понимал финансовую сторону книготорговли лучше многих, и исторический магазин его семьи едва ли стоил земли, на которой стоял.

К счастью для лорда Баскина, ей он все еще владел. Большая часть земли в Англии оставалась в руках нескольких тысяч наследственных пэров вроде него. Но лорд Баскин подозревал, что впереди «поместных дворян», как любил называть себя его отец, ждало воздаяние. «Дворяне» как джентльмены, «поместные» как удачливые. Унаследовав отцовское хладнокровие и свободный дух матери-американки, Джереми Баскин не тревожился от мыслей о переменах, он знал, что на его долю всегда хватит. Но многим из его круга перспектива нового десятилетия, два дня как наступившего, казалась нервирующей. Аристократия начала при первой возможности продавать семейные дома, либо сносить, когда возможности не было. Все искали приглашений: выходные за городом или вечеринка в лондонском доме за счет хозяина могли решить многие финансовые трудности.

Так граф обнаружил себя у бара в главной гостиной дома на Белгрейв-сквер. Гости отмечали возвращение Вивьен Ли на сцену в «Трамвае «Желание» после короткого периода восстановления. Баскин планировал уйти пораньше. Сообщение, которое ему оставили на стойке отеля «Рассел» в Блумсбери было довольно тревожным: Герберт Даттон позвонил, чтобы сообщить о временных перестановках в персонале в связи с его коротким, но досадным отсутствием. Зная как верность мистера Даттона работе, так и его привычку минимизировать все прочее, лорд Баскин был достаточно обеспокоен, чтобы меньше обычного заботиться о вихрящихся вокруг него светских условностях.

Он с облегчением заметил, что Ярдли Синклер пробирается сквозь толпу сверкающих коктейльных платьев насыщенных цветов и черных пиджаков без намека на жилеты. Это было лишь одно из многих послевоенных изменений в одежде, к которым лорду Баскину, уже перешагнувшему за сорок, пришлось привыкать. Несмотря на эту неформальность, Ярдли выглядел таким же элегантным и таким же озорным, как всегда. Будучи крайне уважаемым, но общеизвестно скупым главой музейных услуг в «Сотбис», Ярдли проводил время между Лондоном и маленькой хэмпширской деревенькой Чотон, где недавно приобрел несколько акров фермерской земли. По слухам, свой дом он делил там с другим мужчиной, местным фермером и еще одним членом Общества Джейн Остен. Лорд Баскин знал и любил Ярдли многие годы с тех пор, как они вместе учились в Кембридже.

– Синклер, ты, получается, вернулся с фермы?

Ярдли кивнул, одновременно весело подхватывая фужер шампанского с подноса, незаметно протянутого официантом – последний, в отличие от них, был привычно одет в смокинг.

– Да, – промурлыкал Ярдли своим шотландским говором, который – лорд Баскин готов был поклясться – с годами становился только сильнее. – Нет ничего лучше, чем отметить Новый год с толпой напившихся сидра деревенских.

– Общество снова собралось?

– Все, кроме малышки. Она все еще в Кембридже, далеко превзошла наши скромные усилия. Но я привез с собой Мими. Она где-то тут. А ты? Выбирался в город?

Баскин прикончил свой бокал шампанского, но отказался от второго.

– Нужно держать голову трезвой, – объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Ярдли.

– Проблемы с дамами?

Баскин рассмеялся, будто идея была абсурдной.

– Едва ли. Кому нужен стареющий разведенец с полуразвалившимся поместьем?

– Поместье есть поместье, старик. А разводы явно в моде. – Ярдли игриво приподнял бровь, оглядывая комнату, в которой несколько женщин силились подслушать лорда Баскина – такого высокого и привлекательного, что он возвышался над любой толпой.

Проследив за его глазами, лорд Баскин заметил, как леди Браунинг с хитрым выражением внимательно слушает их разговор. Она намеренно встретилась с ним взглядом, прежде чем прошептать что-то на ухо своей близкой подруге Эллен Даблдей, недавней вдове американского магната-издателя. Баскин мог только гадать, какие сплетни эти женщины вынесут с вечера. К счастью, он знал, что его частная жизнь, в последнее время начавшая ставить в тупик даже его, была в безопасности от любопытных глаз.

– Проблемы в магазине, вообще-то, – наконец ответил он Ярдли. – Управляющий уходит на больничный, и Фрэнка Аллена придется вызывать обратно.

– Аллену это не понравится. Он в последнее время от злости лопается из-за новых приобретений «Сотбис».

Баскин кивнул.

– Даттону придется перемешать все позиции, персонала не хватает. Девушкам в магазине наверняка и надеяться нечего на какое-то повышение – Даттон для этого слишком старомоден.

– Возможно, он наконец расслабится.

– Маловероятно. – Лорд Баскин горестно улыбнулся. Он знал Герберта Даттона несколько десятилетий, знал его пятьдесят одно правило и дрожащий, но железный кулак – тот был не способен на импульсивность или инициативу.

– Магазин принадлежал твоей семье сколько – сто лет? Возможно, настало время оставить его.

Баскин медленно покачал головой.

– Что будет с женщинами? Страна все еще в кризисе. А еще мистер Рамасвами, он добирался из самой Индии, надеялся на работу в научной среде, но вынужден довольствоваться нами. Нет, я должен как-то удержать его в нужных руках.

– Как по-отечески с твоей стороны.

Баскин засмеялся.

– Уверен, что кажусь высокомерным. Но каждый из них нуждается в этой работе, чтобы поставить еду на стол, настолько плохи дела. Нам повезло, тебе и мне. Ты только оглянись. Здесь все. Всегда можно выудить возможность.

Так и было. В любую ночь в Лондоне бары в отелях, лобби театров и гостиные были набиты одними и теми же людьми: политиками и газетными магнатами, аристократами и американскими светскими львицами вроде Эллен Даблдей, писателями, артистами и актрисами вроде леди Оливье и Мими Харрисон. В Америке Голливуд контролировал киноиндустрию, Вашингтон был центром политики, а Нью-Йорк – искусства, но Лондон был центром всего. Город, выстроенный на призраках предыдущих; копни в любом месте и найдешь века реликвий времен римлян и англосаксов, эр викингов и норманнов, Елизаветинской и Викторианской эпох.

Лорд Баскин окинул гостиную взглядом и задумался, не суждено ли было собравшимся здесь лордам и леди вскоре стать другого рода реликтами. Лондон за пределами этих позолоченных комнат – тот, что принадлежал его сотрудникам, – был изнурен и разбомблен. Но изменения уже были на пороге, даже ему было видно. Лорд Баскин не знал, чего ожидать от грядущего десятилетия, но интуиция подсказывала, что на предыдущее оно будет совсем не похоже. Плотная жилая застройка, рабочие места, иммиграция и экспорт – все было на подъеме вместе с системой национального здравоохранения. Это означало деньги на отдых у моря, поездки в кино – и книги. Больше денег на новые нейлоновые чулки, которые могли себе позволить сейчас Вивьен и Грейс, несмотря на обтрепанные носы их лакированных туфель.

Его сотрудницы были крайне компетентными женщинами, которые выжимали максимум из доступного им, а доступно им было немногое. Лорд Баскин восхищался ими обеими и опасался, что мистер Даттон сослужил магазину дурную службу, назначая на руководящие позиции одних мужчин. Но Баскин был владельцем, который держал руки подальше от бизнеса: сердце его было в деле, но он знал свое место в мире и уважал чужую автономию. Его понимание собственного положения было цельным и бесспорным, и вот-вот должна была наступить расплата.

Глава шестая

Правило № 13

Сотрудники должны приходить на работу в строго отмеченное время

Лэмбс-Кондюит-стрит – улица Ягнячьего водовода – была так названа не в честь очаровательной картинки, которую представляли туристы, но по имени торговца тканью и елизаветинской дамбы. Четыреста лет назад богач Уильям Лэмб оплатил строительство реального водовода, не так давно разобранного, чтобы подводить к городу воду из источников и луговых рек. Будучи известным филантропом, Лэмб также раздал сто бадей бедным женщинам, чтобы те могли собирать и продавать воду – безотрадная работа, которую Вивьен часто саркастично сравнивала со своей и Грейс.

У начала улицы, в доме номер 40, располагались «Книги Блумсбери». Когда Вивьен с опозданием прибыла на работу утром после приступа мистера Даттона, она с удивлением обнаружила, что наружная и внутренняя двери вестибюля все еще закрыты. Покупатели не должны были появиться до половины десятого, когда магазин официально открывался. Но мистер Даттон всегда просил, чтобы персонал начинал день ровно в 9 утра, хотя Вивьен частенько захватывала лишку от этого времени. Зайдя и оглядевшись, она поняла, что на работе еще нет никого, кто требовал бы чая, подглядывал с лестниц или возился с древними электрощитками. Весь основной этаж магазина был пугающе тихим.

Вивьен спрятала сумочку из черной лаковой кожи под кассовой стойкой. Она позволила кассовому аппарату полностью открыться вместо того, чтобы придержать его бедром. И по-прежнему не было никакого отклика, даже подтверждающего кашля, которым мистер Даттон приветствовал первое открытие кассы каждое утро, не покидая кабинета.

Вивьен заглянула под стойку, вешая ключи от передней двери на маленький металлический крючок. Портфель Алека (из настоящей телячьей кожи и с золотой монограммой – подарок от обожающих родителей) не был спрятан в углу, где он всегда его держал.

Внимательные глаза Вивьен распахнулись от этого открытия, а в голове завихрились мысли.

Алек никогда не опаздывал – разве что когда ему приходилось накануне развлекать приглашенных авторов с разрешения и поощрения намного менее социального мистера Даттона. Даже больше, чаще всего Алек первым прибывал в магазин и нередко последним уходил в конце дня, а по понедельникам работал сверхурочно. Вивьен была уверена, что так он получал какое-то преимущество над всеми остальными на всю оставшуюся неделю.

Она мысленно вернулась к вчерашней суматохе. Как маленькая, странная Эвелин Стоун покинула офис мистера Даттона, едва попрощавшись, а Вивьен и Грейс вскоре последовали за ней. Чаще всего Эшвин Рамасвами уходил следом за женщинами, и никто не тратил время на то, чтобы узнавать, куда именно. Затем обычно уходил мастер-мореход Скотт – в один из двух пабов, что веками были частью Лэмбс-Кондюит: «Солнце» в доме номер 63, рядом с поворотом на Грейт-Ормонд-стрит, или «Ягненок» в 94-м, где, по слухам, часто выпивал Чарльз Диккенс, что делало его особо популярным среди мужчин «Книг Блумсбери».

Последними в разных комбинациях каждый вечер уходили Герберт Даттон, Фрэнк Аллен и Алек МакДоноу. Если Фрэнк не был в отъезде на распродаже имущества, он всегда дожидался Герберта, чтобы они могли завершить день в беседах о магазинных делах. Алек задерживался даже дольше, якобы ради подготовки к очередному вечернему мероприятию, но также чтобы заполучить ценное время наедине с одновременно Даттоном и Алленом, к вящему раздражению и огорчению Вивьен.

Но вчера день был необычный. Вивьен была ошарашена собственным уровнем паники и беспокойством за мистера Даттона, когда он бился в конвульсиях на ковре, а никто из них не знал, что делать. Никто, кроме Эви Стоун.

В этот момент из задней части магазина до Вивьен донесся какой-то звук. Мистер Даттон все-таки был на месте, как всегда бодрый и ранний. Она направилась прямиком к его кабинету, дивясь странному и новому желанию проверить, как он. Достигнув открытого проема, она замерла на месте.

Там, за заваленным стопками документов и счетов огромным столом, сидел Алек МакДоноу.

– Боже, Алек, тело еще даже не остыло. Выметайся, – выплюнула она, затем заметила объемную стопку бумаг в его руках. – Что у тебя там? – с подозрением спросила она.

– Записи с инструкциями. От мистера Даттона. – Алек веером разложил бумаги поверх промокательной бумаги. – Четырнадцать страниц.

– Зачем, бога ради?

– Кажется… кажется, ему придется уйти в длительный отпуск. Доктор велел.

– Не может быть! Это был всего лишь приступ – судя по всему, не первый.

Алек покачал головой.

– Думаю, дела у мистера Даттона намного серьезнее, чем он когда-либо показывал.

Вивьен уставилась на него.

– И все же, мистер Аллен отлично справится с этой должностью.

Алек обеими руками похлопал бумаги, будто ставя точку.

– Кажется, мистер Даттон предпочел бы исполняющего обязанности главного управляющего, который всегда доступен в зале.

Вивьен стояла там, молча прожигая Алека взглядом и в кои-то веки наслаждаясь тем, что возвышается над его шестью с чем-то футами, пока до нее не дошло.

– Ты не…

Алек едва заметно, но уверенно пожал плечами.

– Что ж, я не…

– Это твоя прерогатива.

Они уставились друг на друга.

– Отлично. Мне придется уволиться.

– Ты в этом уверена? – наконец произнес Алек.

Вивьен всмотрелась в него. Он не все рассказал. Четырнадцать страниц – это немало, даже для мистера Даттона. Не говоря уже о том, что это было не самое положительное заключение о способностях его персонала.

– Что еще в этих записях? Дай посмотреть.

Алек поерзал в большом директорском кресле, но ничего не сделал в ответ.

– Он адресовал их мне. Как исполняющему обязанности главного управляющего.

Вивьен вздохнула, признавая поражение, и села напротив него.

– В первую очередь, Эвелин Стоун принята на работу.

– Надо надеяться.

– Еще назначен новый руководитель Художественной литературы. – Алек замолк. – Вообще-то, это ты.

Он, в свою очередь, очень внимательно следил за ее реакцией. Она заметила, как что-то нарочитое высвобождается из-под обычно бесстрастной манеры и оживает в его взгляде.

– Я отзываю заявление об уходе, – быстро ответила Вивьен.

– Так можно?

– Да. Да, думаю, что можно. – Она встала и вышла из кабинета до того, как он успел вставить хоть слово. Она практически столкнулась с Грейс, с опозданием летящей с улицы все еще в пальто и шляпе. Вивьен подняла глаза на Грейс, когда они разошлись в коридоре, зная, что Алеку все слышно через открытую дверь, и прошла прямо в зал магазина, излить накопленное ожидание столам и полкам.

Она почти сразу же направилась к шкафу, помеченному буквой «О», и достала двухтомник «Маленьких женщин» и толстую антологию о Джейн Остен, которые стояли, на удивление забытые, на нижней полке. Перво-наперво она соберет стол классических писательниц, который всегда хотела сделать. Энн Бронте займет принадлежащее ей по праву место рядом с сестрами, Кэтрин Мэнсфилд присоединится к своей давней подруге по переписке Вирджинии Вулф, а Элизабет Гаскелл выйдет из викторианской тени Диккенса, Теккерея и Троллопа.

Стук в дверь вывел Вивьен из задумчивости. Она кинула взгляд на свои «Картье», подарок от покойного жениха, – «Танк», одну из первых моделей часов, созданных французским дизайнером. Грейс спросила однажды, не являются ли часы с бриллиантами из 18-каратного золота слишком болезненным напоминанием, особенно учитывая, что в основе их дизайна – танки с полей сражений предыдущей войны. Но Вивьен нравился острый эмоциональный укол каждый раз, когда она видела часы и была вынуждена вспоминать. Это странным образом заставляло ее чувствовать себя живой, когда мало что другое помогало.

На часах было ровно 9:30 – время открываться. Все еще держа в руках антологию Остен, Вивьен прошла в маленький вестибюль, который предварял вход в магазин. Она кратко поприветствовала первого мужчину в очереди, затем вернулась к кассе, где в ожидании стояла Грейс.

– Ты не уволилась? – спросила она приглушенным тоном.

Вивьен покачала головой и кинула взгляд в коридор.

– Тиран все тебе рассказал?

Грейс кивнула.

– Бедный мистер Даттон, наверное, задержался вчера на многие часы, чтобы все записать.

– Я уверена, что у него в ящике давно лежал готовый черновик. На всякий случай.

– Значит, ты теперь главная. – Грейс опустила глаза на книгу Остен, игриво прижатую Вивьен к груди. – Не опьяней от власти.

Они улыбнулись друг другу, и Грейс кратко, дружелюбно похлопала Вивьен по плечу, прежде чем вернуться к своему столу.

Прошел час. За этот час – в кои-то веки – Алека МакДоноу нигде не было видно. Вивьен могла бы заплакать от свободы. Она стояла там и мысленно составляла списки всех писательниц, которых теперь будет продавать: Гертруду Стайн и других постмодернисток, американских реалисток, включая Сару Орн Джуитт, вышедших из моды викторианских романисток вроде Мэри Элизабет Брэддон и Эллен Вуд.

– Мисс?

Вивьен подняла глаза, услышав американский акцент. Перед ней стояла юная девушка в очках в толстой оправе и с беретом на голове.

– Могу ли я вам чем-то помочь?

– Уверена, что нет, но вдруг у вас есть «Эпоха невинности» Эдит Уортон?

– Нет, боюсь, нет.

– Она получила Пулитцеровскую премию.

– Да, я знаю. Мне ужасно жаль.

Девушка понимающе улыбнулась и вернулась к дальнему ряду Отдела художественной литературы. Вивьен проследила, как она изучает полки, отмеченные «У», зная, что найдет она там в лучшем случае Вирджинию Вулф, единственную женщину, которой, по мнению сотрудников-мужчин, позволено было занимать драгоценное место на полках.

Вивьен потеряла счет случаям, когда молодые студентки и сотрудницы ближайших университетов и музеев заходили в магазин в поисках конкретных писательниц, только чтобы столкнуться с неожиданным провалом. На полках всегда можно было найти только Агату Кристи, Нэнси Митфорд и Дафну Дюморье, в основном потому, что они продолжали писать и продаваться и их было сложнее игнорировать.

«Сложно игнорировать» – казалось, вот лучшее, что можно было бы ожидать от магазина, когда дело доходило до писательниц. Вивьен всегда хотела это изменить. И теперь вдруг у нее появилась возможность. Если на что-то можно было полагаться в «Книгах Блумсбери», так это на иерархию. Мистер Даттон все запечатлел на бумаге и тем самым высвободил амбиции Вивьен, дабы обезопасить свои. Более того, исполняя обязанности главного управляющего, Алек мог лишь до определенной степени давить на решения Вивьен: она могла использовать в качестве оружия его собственные достижения как главы отдела.

Вивьен вдруг почувствовала не только свободу – смелость. Она могла взять структуру и ограничения, пятьдесят одно правило в рамке, многочисленные страницы записей, с которыми Алек уже с готовностью управлял, и повернуть их себе на пользу. Она задумалась, понимали ли мужчины в полной мере, что натворили, стремясь возвысить Алека.

Этому суждено было стать их существенным просчетом.

Глава седьмая

Правило № 9

Прервав размышления покупателя, сотрудник рискует прервать покупку

День уже перевалил за половину, когда Фрэнк Эмсбери Аллен вернулся в Лондон из Северного Йоркшира, где посещал двухдневную распродажу имущества в Топпингсе вместе с дюжинами других покупателей редких книг со всей Англии. Выйдя со станции «Сент-Панкрас» в сгущающийся сумрак, Фрэнк побаловал себя кебом. Обычно он бы быстрым шагом преодолел пятнадцатиминутную дорогу от Джудд-стрит до магазина, но это был длинный день, а он хотел добраться до дома.

В Топпингсе Фрэнк быстро, но тщательно прошелся по всей семейной библиотеке в тысячу книг. Не было никакого подготовленного каталога – в распродаже не участвовали аукционные дома типа «Сотбис». В книжном деле они называли подобное горящей распродажей. Последний член семьи скончался, не оставив прямых наследников мужского пола, и душеприказчик быстро распродавал все, чтобы погасить карательные налоги на наследство. Фрэнк подозревал, что в течение десяти лет великолепный, но обшарпанный георгианский особняк в итальянском стиле тоже снесут, чтобы освободить место для панельных домиков, уже окруживших поместье.

Фрэнк зашел в магазин в доме номер 40 по Лэмбс-Кондюит и не заметил никаких изменений. Две американские дамы в розовом и желтом дневных платьях от «Диор» и таких же шляпах и сумках стояли возле стола с книгами по искусству в атмосфере вялого обязательства. Такого рода женщины быстро забегали в магазин после дня, проведенного в кафе, магазинах и Национальной галерее с частным гидом. Алек МакДоноу со своими небрежными светлыми волосами и подтянутой фигурой, всегда затянутой в пиджак и брюки, впервые отсутствовал на одной из высоких лестниц на колесах («Как Бог», – часто жаловалась Вивьен.) Сама Вивьен стояла на привычном месте за кассой, яростно строча что-то в своей зеленой тетради на пружинке.

Фрэнк прошел мимо нее с быстрым взаимным кивком. Персонал не забывал о необходимости соблюдать тишину, дабы не тревожить посетителей. Прервав размышления покупателя, сотрудник рискует прервать покупку – таково было девятое правило магазина и одна из многих мантр, которые руководство внушило им за годы.

Из утренней почты, переданной ему в Топпингсе дворецким сразу после завтрака, Фрэнк знал, что Герберта Даттона не будет в этот день на месте. Кроме этого, Фрэнк ничего не знал. Он поднял записку с протянутого ему серебряного подноса, как раз когда леди Брэдбери, старше его как минимум на пятнадцать лет, одарила его очередным взглядом. Он им не поддавался, как бы ни было просто побаловать себя ночью вдали от дома. Приятного вида мужчина с острыми, ястребиными чертами и отточенными соблазнительными манерами, Фрэнк отверг притязания многих вдов за годы, проведенные в исследованиях библиотек их покойных мужей.

Фрэнк взлетел по лестнице, ведущей на верхние два этажа магазина. Полный невозмутимой, бурлящей энергии, он был прямой противоположностью Герберта Даттона, на пару с которым Фрэнк неофициально управлял «Книгами Блумсбери» последние восемнадцать лет. Проходя по площадке второго этажа, он не озаботился заглянуть к мастеру-мореходу Скотту, который поприветствовал бы его дай бог кряхтеньем. Когда Фрэнк наконец достиг площадки третьего этажа, которая вела в большую открытую студию, он повесил портфель и сумку на ближайшую вешалку, развернулся, полный облегчения от возвращения, – и замер так резко, что одна нога зависла в воздухе.

Там, посреди этажа, на треножном табурете сидела мелкая невыразительная девчушка, на первый взгляд не достигшая и двадцати. Широко распахнув застекленные еще в эпоху Регентства двери шкафа, она рылась внутри.

Рот Фрэнка открылся, затем захлопнулся, и он вихрем развернулся и снова сбежал на второй этаж.

– В моем отделе девчонка.

Мастер-мореход Скотт не стал немедленно поднимать глаз на возглас Фрэнка. Вместо этого он поднял левый указательный палец и шикнул на него, продолжив чтение.

– Девчонка. Совсем крошка. Вот такая. – Фрэнк поднял ладонь фута на три над полом.

Скотт наконец опустил лупу и воззрился на коллегу.

– Да ладно, парень, она чутка побольше этого.

– Что, черт возьми, случилось, пока меня не было?

Скотт быстро пересказал подробности припадка мистера Даттона, пока Фрэнк медленно устраивался на ближайшем стуле для чтения.

– Я и не подозревал – его записка просто упоминала, что сегодня его не будет.

– Не было нужды поднимать шум. – Скотт кашлянул. – Все вышло хорошо.

Разговоры с бывшим офицером ВМФ всегда напоминали попытки отколоть кусочки от айсберга, плавающего в арктических морях, но в этот миг Фрэнку показалось, что он заметил легкую оттепель в его манере.

– Значит, он дал ей работу вот так, даже не спросив меня?

– Никого не спросив. Она заявилась этим утром. Сразу приступила к работе, и с тех пор ее не было слышно. Некто мисс Эвелин Стоун.

– Эвелин Стоун, – почти бездумно повторил Фрэнк. – Ох, конечно, я теперь помню – телефонный звонок прямо перед Рождеством. Боюсь, она совсем не то, что я себе представлял.

– Но вы однажды встречались?

– Мельком. Это было во время распродажи библиотеки поместья в Чотоне. Осенью… 46-го, кажется? Ярдли Синклер из «Сотбис» представил ее. Не могу вообразить зачем. – Фрэнк тяжело вздохнул. Ему нравилось путешествовать отчасти потому, что он не любил никакого рода присмотра. Постоянные разъезды позволяли ему делать все, что он хотел и когда хотел. И он не хотел, чтобы какая-то девчонка перебирала его драгоценные книги, пусть даже у нее был диплом Кембриджа.

– Полагаю, Герберта подначили женщины, – добавил он, вдавливая большой и указательный пальцы между бровями и растягивая вертикальную полоску, что появлялась там в моменты стресса.

Мастер-мореход Скотт пожал плечами.

– Герберт был не в себе.

Фрэнк снова вздохнул.

Начало для мисс Эвелин Стоун было не самым благоприятным.

В 10:29 утра 3 января 1950-го Эви Стоун прибыла к парадной двери «Блумсбери Букс» – ровно за минуту до времени, указанного ей мистером Даттоном. Предыдущим вечером она вышла из магазина в статусе новой сотрудницы и тщательно замерила время, требующееся для возвращения в крошечную ричмондскую квартиру ее подруги Шарлотты Дэвар. Когда Эви позвонила на Рождество и объяснила нужду в работе, Шарлотта тут же предложила раскладушку в своей квартире, пока Эви не сможет позволить себе комнату.

Эви и Шарлотта сблизились, работая в услужении в поместье семьи Найт в Чотоне. Когда поместье было продано застройщику, Шарлотта быстро нашла новую работу горничной в одном из лондонских отелей. На переезд в Лондон ее сподвиг роман, закончившийся так же быстро. С тех пор были и другие связи, но Шарлотта будто не спешила выходить замуж и заводить семью, что ввергало Эви в недоумение. Иного смысла в мужчинах она не видела.

Идя домой по Лэмбс-Кондюит-стрит, пока хозяева магазинов опускали на ночь ставни, Эви не сбавляла шага и не оглядывалась по сторонам. Она достаточно раз приезжала в «Книги Блумсбери» на разведку, чтобы не обращать внимания на окружающие здания и достопримечательности. Даже оказываясь в новых местах, Эви имела привычку смотреть вперед, фокусируясь на своей конечной цели и стремясь никогда не опаздывать. Она в жизни ни разу никуда не опоздала. Она все планировала так, чтобы всегда прибывать за одну минуту. Сама мысль о том, чтобы заставить кого-то ждать, пусть даже несколько секунд, была для нее такой же чуждой, как опоздание на работу для мистера Даттона или приход вовремя для нетерпеливой Вивьен.

Однако именно Вивьен встретила Эви, когда она следующим утром прибыла в свой первый рабочий день в «Книги Блумсбери».

– Что ж, здравствуй, мистер Даттон написал, что ты зайдешь.

Вивьен казалась много приветливей, чем при их первой встрече. В руках у нее была большая охапка книг, перед ней – пустой стол, и она радостно раскладывала на него книги по собственному усмотрению.

Не зная, что еще сказать, Эви спросила про мужчину, который накануне был частью происшествия, – того, что сидел на лестнице.

– А. Ты имеешь в виду нового главного управляющего, пока бедный мистер Даттон отсутствует. – Вивьен покрутила карандаш в руках. – Тот еще оппортунист. Сама знаешь таких.

Перед глазами встал Стюарт Уэсли из Кембриджа, приобнявший дочь старшего научного сотрудника Кристенсона, как они вдвоем пьяно ковыляли по выщербленным мощеным улочкам в смокинге и шелковом платье, нарочито переступая через пробки от шампанского и конфетти, рассыпанные вокруг их дорого обутых ног.

– Ага, – отметила Вивьен с заговорщицкой улыбкой. – Вижу, что ты и правда знаешь таких. Но неважно. О нем тебе волноваться не стоит.

Эви уставилась на Вивьен – на броски от враждебности к юмору, на волосы, обрезанные даже короче, чем у нее, но намного более соблазнительно. Тогда как Эви ровняла свое простое каре швейными ножницами, у прически Вивьен была форма, которая шла к ее овальному лицу и широко поставленным глазам, с венчающей брови челкой, которая подчеркивала такую же черноту подкрашенных тушью ресниц. Во время разговора Эви ловила себя на том, что часто смотрит в глаза Вивьен, накрашенные сильнее, чем она привыкла видеть даже на Мими Харрисон. Тушь была наложена густыми слоями, а темный карандаш добавил как изгиба бровям, так и длинные стрелки внешним уголкам глаз, отчего казалось, будто взгляд Вивьен доминирует над всем ландшафтом ее лица. Эви казалось, словно Вивьен видит ее насквозь, как один из множества биглей, что жили у них на ферме. Возможно, в этом и был смысл.

– Мистер Даттон оставил подробные инструкции – слава богу, МакДоноу не в состоянии их подделать. Я новая глава Отдела художественной литературы, а ты, как мы понимаем, будешь помогать мистеру Аллену.

– Да, мисс.

Вивьен взяла паузу, будто выжидая, что Эви скажет что-то еще, прежде чем дружелюбно настоять:

– Как мы понимаем, ты знаешь мистера Аллена.

– Да, мисс. Я познакомилась с ним на аукционе. В «Сотбис».

– Значит, ты работала в «Сотбис»? – в тоне Вивьен была нотка удивления, которую Эви пропустила.

– Нет, мисс, я посещала аукцион. С мистером Ярдли Синклером.

– А, да, Грейс сказала мне. Как замечательно. И… откуда ты его знаешь?

Эви не была уверена, что когда-либо встречала кого-то столь же любопытного, как Вивьен.

– Мы члены одного общества.

Вивьен уставилась на нее.

– Какого общества?

– Общества Джейн Остен.

Вивьен ахнула.

– Не может быть!

– Это правда.

– Ты одна из знаменитой восьмерки, что спасли коттедж? Ты и Ярдли Синклер, и актриса Мими Харрисон?

Эви кивнула.

– Никогда бы не подумала. Я сама плачу взносы в Общество Бронте. Мне больше подходит их гнев. – Вивьен взглянула на часы. Мистер Даттон не позволял вешать часы на стены магазина, чтобы покупатели не вспомнили вдруг о других своих обязательствах. – Скоро будет время второго завтрака. Хочешь присоединиться ко мне на кухне? Новая глава отдела или нет, но от нас, женщин, мужчины всегда будут ждать чая. Хотя здесь его заварить – тот еще подвиг, поверь мне.

Они прошли по коридору в кухоньку, расположенную через холл от двух задних кабинетов, где Эви заметила вчерашнего высокого блондина с лестницы, теперь с удобством устроившегося в кресле мистера Даттона.

Вивьен тоже кинула на него взгляд.

– Как я и говорила, не обращай на него внимания, – повторила она со вздохом.

Проведя ее в маленькую кладовку, переделанную под кухню, Вивьен взяла с полки жестяную банку с чайными листьями и включила в розетку электрический чайник.

– Мы всегда оставляем воду в чайнике, чтобы она застоялась. Лишь один из множества моих маленьких актов сопротивления.

Вивьен принялась доставать сахарницу и разные чашки и блюдца из открытого шкафа у них над головами.

– А теперь мы будем ждать прямо здесь, потому что чайник может и выкипеть. Я так однажды подожгла стол.

Она странно засмеялась, и ее веселая враждебность не позволила Эви придумать хоть что-нибудь, что сказать в ответ.

– Поскольку по талонам нам положено только две унции в неделю, то есть двадцать пять чашек, мистер Даттон требует от нас семерых – теперь восьми! – вести строгие подсчеты. Но если делать четыре похода на кухню в день, не ошибешься.

В воздухе вдруг стали разливаться совершенно незнакомые запахи.

Вивьен в своей непрекращающейся наблюдательности заметила, как Эви шмыгнула носом.

– Специи, – просто объяснила Вивьен, кивая на стопку квадратных деревянных коробочек на самой верхней полке. – Мистера Рамасвами. Индийца. Вы с ним встретились вчера. Ну, довольно мельком, учитывая наш вчерашний провал в гостеприимстве.

Эви глубоко вздохнула и различила запахи корицы и гвоздики. Они напомнили ей о рождественском пироге матери, и она почувствовала непривычную тоску по дому.

– Он заваривает с ними чай, – объяснила Вивьен. – Он называет его масала. Чудесное слово. Чудесный человек, к слову.

Вивьен мерной ложечкой выгребла чайные листья из жестянки и добавила в большой глазированный чайник из красной глины. Когда вода закипела, она выдернула электрический чайник из розетки и доверху залила заварочный водой.

– У нас небольшая проблема с распределительным щитком, – объяснила она Эви. – Если что-то случится с чайником, здесь разверзнутся адские врата, так что мы с Грейс на всякий случай не включаем его в розетку без дела.

Вивьен достала молочник из белого холодильника под стойкой и чайные ложечки из ближайшего ящика, раскладывая все рядом с чашками и блюдцами.

– А теперь мы оставим все, чтобы мужчины сами разлили себе чай. Очень уж это племя привередливое.

Эви вернулась в Отдел редких книг с собственной чашкой чая и двумя печеньями и какое-то время стояла посреди открытого пространства, тихонько размышляя. Хотя она сама любила порядок, в «Книгах Блумсбери» было множество лишних правил – и возможностей их нарушить. После относительной свободы Кембриджа, несмотря на все его недостатки, Эви начинала гадать, во что ввязалась.

Позади большого стола в восточной части комнаты Эви заметила маленькую кладовку. Внутри она нашла небольшой деревянный табурет, идеальный для ее работы. Встраиваясь в новый режим и постоянное место, она была благодарна за возможность вернуться к тайному заданию, которое дала себе.

Она вообще-то дала его себе много месяцев назад, задолго до того, как Кристенсон, Кинросс и Уэсли прервали избранный ею академический путь. Она отнюдь не случайно открыла верхний ящик своего импровизированного архивного шкафа, начала с буквы «А» и вскоре наткнулась на визитку мистера Аллена.

Все это время Эви хранила ее по определенной причине.

Глава восьмая

Правило № 20

Новые сотрудники должны полностью посвятить себя изучению своей должности и обязанностей

Первый день в «Книгах Блумсбери» Эви Стоун провела за изучением шкафов Отдела редких книг. Прямо перед тем, как отправиться на продолжительный больничный, мистер Даттон сообщил Эви, что на верхнем этаже хранится почти десять тысяч томов, которые, как ни больно признавать, нуждались в организации.

– Фрэнк – мистер Аллен – великолепный закупщик. Мы всячески на него полагаемся. Но все же он, как бы сказать, лишен некоторого усердия, когда дело доходит до каталогизации.

Начав разбираться в беспорядке третьего этажа, она припомнила, когда ее в последний раз оставили одну с таким количеством редких и заброшенных книг. Прислуживая в поместье семьи Найт, она отчаянно стремилась к любого рода образованию, ведь из-за несчастного случая отца ей пришлось рано бросить школу. Рано начав читать Джейн Остен и других классических авторов, Эви первая задумалась о возможной важности и ценности семейной библиотеки Найтов, которой часто пользовалась сама Остен и которая всего сотню лет спустя стояла позабытой в приходящем в упадок поместье.

На протяжении двух лет, пока все в поместье спали, Эви перебирала по очереди 2375 хранящихся в библиотеке книг – страница за страницей, выискивая любого рода пометки и записи на полях, возможно, сделанные рукой самой Остен. Получившийся в результате рукописный каталог стал основой оценки Ярдли Синклера от лица новообразованного Общества Джейн Остен. Общество полностью приобрело семейную библиотеку Найтов после оценки Эви и Ярдли, которые были меньше всех удивлены, когда осенью 1946-го две тысячи книг были проданы через «Сотбис» за рекордные четыреста тысяч фунтов. На эти доходы Общество смогло превратить коттедж в Чотоне, где она когда-то жила, в Дом-музей Джейн Остен.

Фрэнк Аллен посетил распродажу имущества поместья от лица «Книг Блумсбери». В итоге он приобрел, практически без конкурентных ставок, пять томов из библиотеки Найтов. Эви отметила в записной книжке две тысячи выигравших ставок, что были сделаны в ходе длительного аукциона. Она почувствовала облегчение, когда третье фолио Шекспира выиграл доктор Септимус Фисби от лица Британского музея в результате продолжительной баталии с телефонным покупателем из Университета Бонна, расстройство, когда «Первая книга Уризена» Блейка ушла к богатому частному покупателю с побережья Калифорнии, и удручение, когда ряд написанных женщинами книг едва добрался до зарезервированной цены.

В это волнительное время Эви также готовилась к вступительному экзамену в университет под внимательным и требовательным взглядом школьной учительницы и еще одной участницы Общества Аделины Грей, выступившей ее частным репетитором. Ярдли Синклер учился в Кембридже десятилетиями ранее, а жених Мими Харрисон сейчас проводил там научные изыскания в отпуске от Гарварда. Все три члена общества – втайне от Эви – удостоверились, чтобы ее заявка получила полное внимание. Профессора из приемной комиссии не могли отмахнуться от достижений Эви, которой было всего шестнадцать лет, в составлении исторически значимого библиотечного каталога Чотонского поместья. Общество отправило ее в Кембридж, надеясь, что ее удивительное трудолюбие, несгибаемые амбиции и высокие моральные стандарты приведут к продолжительной и плодотворной академической карьере.

Вместо этого Эви Стоун вернулась к составлению каталогов. Но она не выглядела удрученной, сидя здесь, – всего несколько часов как начав свой первый день и уже позабытая на верхнем этаже «Книг Блумсбери». Несмотря на все свои устремления, Эви комфортнее всего было в одиночестве, в окружении простых физических объектов, в которых было гораздо больше измышлений и объяснений мира вокруг, чем она когда-либо получала от людей.

Она перешла к следующему шкафу. Она знала, что ищет – и могла только надеяться, что найдет.

Смешно, но за свою нынешнюю работу и тайную миссию она могла поблагодарить профессора Кинросса. Проводя никак не связанные с этим исследования в Кембридже, Эви обнаружила, что одна из книг библиотеки Поместья стоила много больше, исторически и финансово, чем они с Ярдли имели резон подозревать. Благодаря тщательным записям всех победных ставок во время месячного аукциона «Сотбис» Эви смогла независимо подтвердить, что недооцененная книга была приобретена на распродаже мистером Фрэнком Алленом из «Книг Блумсбери».

Эви была признательна, что не пришлось спрашивать Ярдли – и тем самым «Сотбис» – о приобретателе книги. Хотя Эви и верила Ярдли как одновременно другу и соратнику по Обществу Джейн Остен, она также знала о его этическом обязательстве как сотрудника «Сотбис» сообщать обо всем, что узнал о продажах, бывших и нынешних. В результате Эви не желала вовлекать его или кого-то еще в свое новое исследование.

В этот раз, что бы она ни узнала, она узнает это сама.

Верхний этаж «Книг Блумсбери» был слабо освещен для защиты редких книг, и Эви провела большую часть этого дня, сидя в приятной тени. Но с приходом сумрака и снега небо помрачнело, и она поднялась, чтобы включить медную банковскую лампу на столе мистера Аллена. Когда ничего не произошло, Эви проследила за проводом от лампы, который змеился по полу между стопок книг к распределительному ящику, опасно торчащему посреди комнаты. Повозившись с вилкой и розеткой, она неохотно спустилась по лестнице, чтобы расспросить Грейс.

– О, не переживай – это все опять чертов предохранитель. – Грейс встала из-за маленького стола и направилась к задней лестнице, дружелюбно кивая Эви, чтобы та следовала за ней.

– Мисс Лоури прозвала эту лестницу Via Inferno за все те пожары, что мы едва не устроили за прошедшие годы. Девять кругов ада Данте.

– Она рассказала мне о том, что случилось на кухне, – подала голос Эви, осторожно спускавшаяся за ней по неустойчивой деревянной лестнице в подсобку.

– Вив придумывает прозвища для большинства вещей – и людей, – которые ее раздражают. Боюсь, их немало.

Голова Грейс исчезла в предохранительном щитке, и терпеливо ожидающая Эви огляделась. Через открытый проем ей был виден мистер Рамасвами, стоящий за своим столом.

– Что-то слышно от мистера Даттона? – вслух задумалась Эви, вспоминая, как впервые увидела Эша Рамасвами.

– Ничего. Вот. Все готово. Эви?

Эви оглянулась на звук своего имени, чтобы увидеть, как Грейс с улыбкой наблюдает за ней.

– Пойдем?

– Вообще-то, я была бы не против оглядеться, раз уж спустилась, можно?

– Конечно. Вообще-то, официально правило номер двадцать два требует, чтобы мы не оставляли своего поста без присмотра, если только не уходим на перерыв. – Грейс подмигнула. – Но этого ты от меня не слышала.

Под звук шагов осторожно поднимавшейся по лестнице Грейс Эви тихонько зашла в Отдел науки и естествознания. Эш Рамасвами стоял в глубокой задумчивости, что Эви от души уважала. Больше всего она ненавидела, когда ее отвлекали посреди занятия.

На звук шагов Эш выпрямился и обернулся к ней.

– Надеюсь, я вас не побеспокоила.

Он не спешил с ответом, и Эви огляделась и опустила глаза на его стол. К ее удивлению, он смотрел не на книгу, а в микроскоп.

– Значит, вы вернулись, – наконец заговорил он, снова надевая свои маленькие очки в проволочной оправе. – Должно быть, вас непросто запугать.

Она продолжила так же неловко стоять перед ним.

– Да, мисс Стоун? Вам что-то нужно?

На его столе лежала россыпь стеклянных слайдов и большая деревянная коробка с подписанными узкими ящичками; поверх лежали увеличительные стекла, щипчики и несколько менее знакомых металлических инструментов.

– На что вы смотрите?

Он отошел в сторону и указал на стоявший между ними микроскоп.

– Хотите посмотреть?

Эви ни минуты своей жизни не потратила на размышления о невидимом. Ее взор всегда был прикован к земле, всегда был определен. Жизнь на ферме научила ее обращать внимание на то, что прямо перед глазами: на дождевые облака, что клубятся на горизонте, на репейник, застрявший на боку у животного, на точное время для жатвы пшеницы, до того, как рассыпались колоски. Последующие годы, проведенные в книгах, научили ее фокусироваться на словах и их расположении как на объектах и создателях смысла. Это было одной из причин, почему более эзотерические науки, такие как философия и религия, не привлекли ее внимания. Ей нужно было потрогать что-то руками, чтобы поверить в его реальность.

Эви также никогда не смотрела в микроскоп. Ей пришлось покинуть школу до того, как началось какое-то значимое изучение наук. Эш помог ей настроить линзы и высоту инструмента, и вдруг предмет на слайде приобрел четкие очертания. У Эви перехватило дыхание от водяных переливов и детальной симметрии пары крыльев.

– Ох. Это правда прекрасно. Стрекоза?

– Не совсем, мисс. – Он достал слайд, чтобы показать ей. – Эта порода разнокрылых меньше, видите? Едва ли дюйм размером.

– Так вот что на всех этих подносах? Насекомые?

Он кивнул.

– В мире миллион различных видов. Есть чем заняться.

Она с любопытством взглянула на него. По голосу можно было решить, что он подшучивал над самим собой.

– Я бы никогда не подумала, что муха может быть такой красивой вблизи.

– Возможно, в этом и смысл. – Эш убрал слайд в маленький ящичек.

– Значит, вы были ученым дома? В Индии?

– Я знаю, где мой дом. – За этими резкими словами последовала такая же внезапная примирительная улыбка. – И – да, был. В Университете Мадраса.

– Правда? И давно вы в Лондоне?

Он поправил свои маленькие очки.

– В этом месяце будет ровно год. Благодаря вашему правительству я могу – впервые в истории – жить и работать, ну или хотя бы продавать здесь книги без ограничений.

– Ох, – неуверенно сказала она, не зная, как ответить.

– А вы, как женщина, наконец можете сохранить свое британское гражданство вне зависимости от того, за кого выйдете замуж.

– Я не знала, что могу потерять его, – удивленно ответила Эви.

Он странно посмотрел на нее.

– Как вам повезло.

– Почему?

Он начал отвечать, но оборвал себя.

– Возможно, я просто завидую.

– Так или иначе, я не планирую когда-либо выходить замуж. Или покидать Лондон.

– Тогда вам действительно очень повезло.

Эви отошла от стола и сделала вид, будто изучает многочисленные полки с книгами, но на самом деле она была слишком смущена, чтобы понимать, на что смотрит. Эш заставил ее почувствовать, будто она живет в совсем другом мире, в мире, где все намного проще. Он не мог знать, как страдала ее семья и как усердно она трудилась ради тех крох, которых добилась. Часть ее ненавидела, что он делает столько предположений о ней, когда сам очевидно ненавидит, когда делают предположения о нем. Но часть ее хотела лучше понять его и тоже заставить его четче видеть ее.

Оба они провалились в попытке найти работу в академическом мире, и Эви задумалась, не пытались ли они с Эшем прийти к одной цели, но разными путями. Эви не думала, что это был такой уж хороший фундамент для дружбы. Годы в Обществе Джейн Остен показали ей, что общие цель или образ мыслей были отличным способом наладить связи с кем-то, но ее совершенно не интересовали жуки, какими бы микроскопически красивыми они ни были. Сомневаясь, что они с мистером Рамасвами когда-либо найдут общие темы для разговоров, Эви чувствовала облегчение, но еще и странную досаду, возвращаясь в одиночестве на верхний этаж магазина.

Глава девятая

Правило № 2

Покупатель всегда, без исключения, прав.

Вивьен какое-то время наблюдала за женщиной средних лет. Было ясно, что та американка – по маленькой карте «Лондон от А до Я», выглядывающей из роскошной сумочки, отсутствию тренча поверх посаженного по фигуре черного костюма и невероятно длинному зонту, опасно взятому под мышку.

Женщина уже изучила новые книги, выложенные на столах в передней части магазина, и теперь пробиралась вдоль полок. Ее элегантные руки с красными ногтями брали или как-то иначе касались каждой книги без колебаний и, казалось, намерения купить. Ее передвижение между полок казалось столь же бесцельным. Когда новая секция, посвященная классическим писательницам, получила только беглое внимание, Вивьен ощутила укол обиды.

Наконец она приблизилась к женщине.

– Могу я вам помочь?

Женщина держала в руках «Жару дня» Элизабет Боуэн.

– Она вышла в Штатах только в прошлом году – хорошая вообще?

И снова Вивьен показалось, что интерес был не столько в покупке, сколько в какого-то рода слежке.

– Это одна из моих любимых.

– Да, но хорошая ли это книга? – на этот раз женщина говорила с намеком на шутливую улыбку.

Вивьен отработанно растянула губы в терпимости к подобным моментам.

– Что ж, полагаю, это зависит от того, что вы ищете.

– Этого, моя дорогая, я в книге не найду.

Теперь взгляд Вивьен зацепился за ряд колец – помолвочное, обручальное, роскошный бриллиант на годовщину – на левой руке женщины, которые резко контрастировали с мрачным черным нарядом и напряженными, несмотря на легкий тон, чертами.

– В следующую среду будет год, – добавила женщина, – как умер мой муж.

Вивьен сбило с толку, как походя женщина поделилась такой интимной и личной информацией, что показалось ей невероятно прямолинейным и безусловно американским.

– Мне жаль.

– Поэтому я и здесь, вообще-то. Чтобы прибрать кое-что. Он занимался книгами, как и вы.

– О, вряд ли как я, уверена. Я всего лишь работаю в магазине.

– Разве вы только что по телефону не назвали себя управляющей?

Вивьен задумалась: неужели женщина все это время подслушивала?

– Это лишь временно.

Женщина печально улыбнулась.

– Разве не все временно?

– Не здесь. Здесь сотню лет ничего не менялось.

– Ах, тогда тут настоящий британский книжный. Мой муж так их любил. Таскал меня по всему Лондону, вынюхивая последние поставки.

– Корпоративный шпион? На этой улице полно таких.

Женщина рассмеялась.

– Не со стороны продаж. Но у семьи… скажем так, профессиональный интерес.

– Значит, он был писателем.

– Нет – но вы пишете, не так ли?

Вивьен удивилась.

– С чего вы решили?

– Вы все писали что-то в своем блокнотике. Магазинная жизнь не может быть настолько интересной.

– Вообще-то, в последнее время у нас тут постоянная суматоха. Я стала управляющей только из-за этого.

– Не принижайте себя, дорогая.

– О, нисколько. Дело не во мне. В них. – Вивьен уловила горечь в собственном голосе. – Мужчинах во главе, в смысле.

Теперь женщина улыбнулась Вивьен – так сочувственно и широко, что от губ разошлись глубокие морщины – там, куда вскоре наверняка вернется землистость.

– Подозреваю, что им до вас далеко, дорогая.

Сзади раздался кашель, и Вивьен увидела, что у кассы нетерпеливо ожидают две другие американские туристки. Вивьен сразу узнала этих женщин, которых видела накануне, когда они изучали секцию книг по искусству в одинаковых платьях от «Диор». На этот раз они были одеты в гусиную лапку и парчу от «Шанель», с идеально подобранными сумочками и туфлями из темно-коричневой крокодиловой кожи.

Более высокая из двух женщин оперлась о стойку, когда Вивьен зашла за кассу, позволив маленькой дверце яростно качаться за спиной.

– Моя сестра, – громко сказала женщина, кивая на другую, поменьше, – вчера потеряла здесь свои часы.

– Мне ужасно жаль, – спокойно ответила Вивьен. – Боюсь, мы ничего не находили. Но если вы оставите мне адрес, по которому…

– Агнес! – воскликнула женщина, снова указывая на свою сестру. – Смотри.

Две женщины уставились на узкое запястье Вивьен, которым она опиралась на внутреннюю часть стойки.

– Бог мой, ты воровка.

Вивьен взяла себя в руки и прикусила губу, чтобы не взорваться.

– Боюсь, я не понимаю…

– Где управляющий? – Теперь голос высокой женщины стал достаточно громким, чтобы привлечь внимание других утренних покупателей, которые подняли взгляды от столов, газет и полок, чтобы узнать, в чем дело. Уголком глаза Вивьен заметила, что женщина в трауре идет вдоль шкафов в ее сторону, явно снова подслушивая.

– Я и есть управляющая.

– Чушь.

– Простите?

– Где главный?

– Прошу прощения, мадам, но главная здесь я.

– Это смешно – извините, – кто-нибудь! – крикнула женщина в сторону задней части магазина, пока сестра стояла рядом, все больше смущаясь.

Вивьен чувствовала на себе глаза всего магазина. Она редко переживала о том, что думают другие. Но случалось и так, что она не могла справиться с чувствами. Вивьен была вынуждена переживать об этих наглых женщинах и о том, что случится следом, лишь из-за власти, которую они имели в силу своего положения. Болезненное, неотвратимое чувство поселилось в ее животе.

Услышав сердитый женский голос, Грейс была вынуждена выйти из задних кабинетов с пачкой бумаги в руках. Она всегда старалась изо всех сил создать впечатление эффективности. Она давно выучилась тому, что казаться занятой было лучшей защитой от мужчин в магазине.

– Вивьен, все в порядке? – спросила Грейс, кидая ей твердый взгляд, тайно обещающий поддержку.

– Боюсь, сестра этой женщины куда-то подевала свои часы.

– Ничего подобного она не делала! – громко закричала на них американка. – Они на твоем запястье, и ты это знаешь. Продавщица в «Картье», что за чушь!

Вивьен холодно стояла там, отказываясь отводить от женщины взгляд, но ничего не говоря.

– Это был подарок… – начала отвечать Грейс, и Вивьен опустила глаза на туфли, качая головой. – Нет, Вивьен, это смешно, – настояла Грейс. Затем она обернулась к раздраженной покупательнице. – Это был подарок. От ее покойного жениха. Лорда Сент-Винсента. Наследника герцогства Сент-Винсент. Сына 7-го герцога Сент-Винсент, своего отца. Из Скиллертон-холла.

Грейс поймала улыбку Вивьен на многочисленные аристократические титулы, которыми Грейс забрасывала решительных сестер. Все прочие покупатели в магазине, включая американку в трауре, теперь слушали открыто и без стеснения.

– Мы хотим поговорить с главным. С мужчиной, – агрессивно повторила женщина.

– Я боюсь, мистер МакДоноу в данный момент занят важным звонком.

Женщина дала знак своей сестре и направилась в сторону заднего кабинета. Через большое окно был виден Алек – удобно устроившийся в крутящемся кресле мистера Даттона и закинувший скрещенные в лодыжках ноги на угол стола. Грейс быстро проследовала за двумя покупательницами, Вивьен досадным шагом прошла за ними.

– Эта женщина украла часы моей сестры, – снова заявила американка, врываясь в кабинет главного управляющего.

Алек прикрыл микрофон трубки ладонью.

– Прошу прощения?

Впервые сотрудницы были благодарны за совершенную неспособность Алека распознать представляющую опасность женщину.

– Часы моей сестры – ее «Картье» – ровно те же, что она потеряла здесь вчера, – на запястье этой девчонки. Я имею в виду, совершенно очевидно, что здесь творится, и, если вы ничего насчет этого не сделаете, мне не останется другого, кроме как вызвать полицию и написать заявление.

Алек посмотрел на Вивьен, которая стояла в холле в нескольких шагах позади Грейс.

– Вивьен.

– Нет.

– Вивьен, пожалуйста. Это будет всем нам на пользу.

Теперь Грейс смотрела на Вивьен и Алека в недоумении, пока Вивьен молча прожигала его взглядом, скрестив руки на груди. Впервые Грейс осталась на обочине молчаливых сигналов Вивьен.

– Вивьен. – Что-то в тоне Алека привлекло внимание Грейс. Что-то, чего она никогда не понимала до этого момента.

Раздраженно вздохнув, Вивьен выступила вперед, сняла часы и протянула их напряженной рукой.

– Видишь, Агнес, – триумфально воскликнула женщина. Но едва она рванулась выхватить часы из руки Вивьен, Алек остановил ее.

– Позвольте мне, – сказал он удивительно мягко и взял часы у Вивьен сам. Он мгновение держал их в ладони левой руки, затем перевернул крышкой вверх и показал обеим женщинам.

Та, что пониже, по имени Агнес, посмотрела на гравировку, затем сделала шаг назад с покрасневшим лицом и потянула сестру за руку, чтобы уйти.

– Полагаю, это все, леди, – твердо сказал Алек, едва скрывая раздражение.

Сестры вместе вылетели из кабинета, а Грейс осталась стоять на пороге, без слов наблюдая, как Алек возвращает часы Вивьен. Она в ярости надела их, затем развернулась на каблуках и тоже ушла.

– Это все, – сказал Алек Грейс в непривычно немногословной манере.

Грейс тоже вышла из кабинета в свою комнатку поменьше. Из окна в магазин она видела, как возвращаются к покупкам посетители. Это не все, подумала она, в полнейшем недоумении. И это определенно был не конец.

Но что, черт возьми, было началом?

Глава десятая

Правило № 28

Отношения между сотрудниками должны всегда оставаться строго профессиональными

Началось все по ошибке.

Через несколько месяцев после начала работы Вивьен в магазине Грэм Кингсли, тогдашний глава Отдела художественной литературы, организовал на втором этаже мероприятие в честь выхода новой книги Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед». Для «Книг Блумсбери» это был большой и неожиданный успех, и они достигли его исключительно благодаря влиянию и связям своего владельца, лорда Баскина.

Ивлин Во вернулся в Лондон осенью 1945 года со службы в Югославии, и Вивьен, мягко говоря, была ошеломлена его появлением в магазине. В попытке расслабиться она выпила бокал шампанского, хоть и была на работе, но вместо того, чтобы раскрепостить, алкоголь только усилил ее робость. Она так и не подошла к мистеру Во, чтобы засыпать его вопросами о последней книге, которую Вивьен прочитала тем летом за день на пляже неподалеку от квартиры бабушки в Гастингсе, а затем разобрала по главам, как конструктор. Вопросами о симметрии сюжета, об идеальном внутреннем названии – Et in Arcadia Ego[3] – и о том, действовали ли брат с сестрой, Себастьян и Джулия, только относительно друг друга. Вместо этого, пока Во и другие работники общались после мероприятия, Вивьен села на ступеньки Отдела истории с настолько удрученным видом, что Алек подошел и сел рядом на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Право, с тобой все в порядке?

Алек впервые заговорил с ней тогда, хотя они в один день начали работать в «Книгах Блумсбери» тем летом. В кабинете-аквариуме мистера Даттона Алек сразу же показался Вивьен очередным взбирающимся по социальной лестнице привилегированным школьником, притворяющимся мужчиной. К этому моменту все в магазине уже догадались, что он пишет. Это не было необычно для работника книжного магазина – только недавно Нэнси Митфорд написала свой новый роман в отпуске от книжного «Хейвуд Хилл» в Мейфере.

Но Алек свои литературные стремления рассматривал как еще одну ступеньку на лестнице к успеху и пользовался работой, чтобы завести связи с высокопоставленными редакторами, издателями и авторами, которые посещали мероприятия вроде сегодняшнего. Грэм Кингсли намекал на пенсию, и Алека считали первым в очереди на позицию главы Художественной литературы, несмотря на то что работал он столько же, сколько и Вивьен. Правила магазина четко отмечали, что у главы каждого отдела было последнее слово в принятии решений относительно гостей и особых мероприятий, что позволило бы Алеку расширить связи, тогда как место Вивьен было бы определено за кассой – красиво стоять и смотреть.

Сегодня то, что Алек покинул настолько важное собрание, чтобы спросить о ее состоянии, произвело на Вивьен неожиданный эффект. Может, дело было в шампанском, или в близости литературной знаменитости, или в ее собственных писательских надеждах, но в этот момент, когда голубые глаза Алека загорелись страстью, Вивьен увидела его в другом свете. Позитивно. Даже, к ее дальнейшему сожалению, без стеснения. Она задумалась, неужели он все это время желал ее? Будучи красивой женщиной, однажды искренне и жарко любимой, Вивьен испытывала слабость к желанию – слабость, которую только усилило разочарование в себе тем вечером.

Алек предложил вызвать ей такси. Их глаза встретились, когда он, стоя на тротуаре, осторожно помогал ей сесть в машину. Алек в нерешительности отвернулся, кинул взгляд на окна второго этажа магазина, затем снова взглянул на нее. Неожиданно и без слов он забрался на заднее сиденье кеба и взял ее руку – так ласково, что она по глупости ослабила бдительность против новых отношений.

Вивьен потеряла своего жениха, покойного наследника герцогства Сент-Винсент, в 1942 году. Наземное сражение в Газале с 50-й (Нортумбрийской) пехотной дивизией – его тело так и не было найдено. Это придало потере уникальное эмоциональное измерение, которое потрясло Вивьен больше, чем она осознавала. Ей было в то время всего двадцать два, а они с Дэвидом потратили всю свою помолвку на то, чтобы разобраться с расстройством его семьи из-за нее. С момента его преждевременной смерти Вивьен посвятила себя тому, чтобы испытывать как можно меньше чувств и как можно больше злости. Ее ненависть к Гитлеру и войне однажды достигла такой точки кипения, что окружающие боялись, что она никогда не оправится.

Все, что осталось Вивьен на память от Дэвида, – запечатанное в сейфе кольцо с бриллиантом, часы «Картье» и память о единственной ночи в увольнении в довольно сомнительном отеле у моря. Эта ночь в январе 1942-го была в каком-то смысле непримечательной, оказавшись для обоих первым разом. Она, однако, подарила Вивьен вкус к интимности, к тому, как физическая уязвимость может привязать тебя к кому-то самым сладким и тайным образом. Она никогда не понимала и не одобряла адюльтер, но та ночь секса показала начинающей писательнице, что любовь здесь может играть последнюю из ролей. Скрытая природа этого опыта, повышенное ощущение запретности – и наслаждения ей – могли на самом деле привлекать определенного рода людей.

Через несколько часов после литературного мероприятия Во Вивьен и Алек поняли, что они были определенного рода людьми. Вместо того чтобы сблизить их, это осознание похожести разделило их. Если Вивьен вспоминала их занятие любовью, она заливалась краской. Поэтому не вспоминала. Вместо этого она помнила, как Алек, едва проснувшись, сделал вид, будто она сотворила что-то неправильное или принудила к этому его. Их рабочие отношения никогда не восстановились. Вивьен назвала его Тираном и отрезала волосы, а Грейс – единственная замужняя сотрудница магазина – стала их медиатором, тогда как нужен был на самом деле трибунал, раз и навсегда.

Той ночи будто никогда и не было. Никто в магазине о ней и не подозревал, – наоборот. Вивьен и Алек оба негласно – и яростно – решили так все и оставить.

Алек проснулся первым и лежал рядом с Вивьен, изучая, как ее длинные волосы волнами спадают на плечи. Волосы, которым он позволял касаться и падать на свою грудь, когда они занимались любовью, которые с силой хватал руками и губами, будто хватал воздух, не зная, что через час она все их отхватит в жесте, в котором он мог предположить только полное отречение от его желания к ней.

После того как они упали в объятия друг друга, Алек погрузился в на удивление беспокойный сон. Он был благодарен за то, что Вивьен дремала рядом с ним, потому что это дало ему время поразмышлять. Но потратил он это время на размышления о ней. Он восхищался ее красотой и покоем, тем, какой спокойной она казалась во сне, тогда как в бодрствовании ее черты редко выражали что-то кроме отвращения ко всему окружающему.

Алек позволил взгляду перейти от волос Вивьен к ее обнаженному правому плечу и открытой спине, у которых в мягком утреннем свете был прелестнейший молочный оттенок. Обнаружив, что пялится на ее кожу, он заставил себя моргнуть и отвернуться лицом к стене с отклеивающимися обоями в выцветший бело-синий дамасский узор. Массивный комод с большим зеркалом для макияжа, устроившимся на его крышке, занимал все пространство стены. Вокруг зеркала беспорядочно стояли многочисленные флакончики духов, разного размера кисточки и несколько маленьких баночек. Этим ассортиментом инструментов Вивьен красила свои темные миндалевидные глаза – глаза, настолько жестоко оценивающие и ошеломляющие, что до вчерашней ночи Алек изо всех сил старался не глядеть в них прямо. Лежа тем утром в ее постели, он теперь полностью понимал мудрость своего прежнего поведения.

Спрятав правую сторону лица в подушке от замешательства и расстройства, Алек позволил одному открытому глазу шарить по башне книг на прикроватном столике Вивьен. В стопке было несколько наименований, которые Алек узнал по их диспутам о закупках в магазине: иностранное издание «Колодца одиночества» Рэдклифф Холл, давно запрещенного в Англии, «Смерть сердца» Элизабет Боуэн и «Путешественника во времени» Элисон Аттли – книгу для девочек, и потому ее присутствие было одновременно удивительно и странно умилительно. Он не был знаком с «О приюте» Анны Каван, но читал ее недавний рассказ «Я – Лазарь» в последнем выпуске своего любимого литературного журнала «Горизонт». Каван в своем творчестве много позаимствовала из собственного опыта работы с искалеченными солдатами в психиатрических отделениях и выказывала абсурдность и отсутствие интереса в удовлетворении читателя, которые Алеку казались откровенно маскулинными. Заинтригованный, он попытался аккуратно вытянуть книгу из-под лежащих сверху часов «Картье».

Они соскользнули слишком быстро, и Алеку пришлось вытянуть руку, чтобы поймать их в полете. Он всегда удивлялся, что такая девушка, как Вивьен, носила подобные часы. Он немного знал о ее происхождении из нижне-среднего класса и о том, что отец занимался какого-то рода торговлей. Отец Алека был рентгенологом и с легкостью мог бы подарить ему на двадцать первый день рожденья «Картье» в довесок к обучению в школе-интернате и году за границей перед войной, не будь семья так верна «Патек Филипп».

Часы Вивьен были инкрустированы бриллиантами по ободку прямоугольного циферблата, сделанного из 18-каратного золота. Это была недавняя модель французского дома драгоценностей и потому вряд ли досталась по наследству. Алек узнал ее, потому что всегда уделял много внимания стилю. Он знал, что внешний вид влияет на жизнь – как человек одевается, как выглядит, как выражает успех. Поэтому он носил идеально подогнанные по фигуре белые рубашки и пиджаки от «Гивза и Хоукса» с Савиль-Роу, 1, и идеально начищенные и отполированные броги из «Ботинок Баркера» на Джермин-стрит, магазинов, которые давно посещали его отец, дед и прадед.

Сев в кровати, все еще обнаженный Алек покрутил часы в руках. На обороте была единственная дата: 22 января 1942. Он задумался, что она могла бы значить.

– Что ты делаешь?

Алек вздрогнул и вернул часы с книгой на место. Он медленно обернулся к Вивьен, которая перекатилась на другой бок и лежала, опершись на правый локоть.

– Доброе утро.

– Я спросила, что ты делаешь.

– Милые часики. И я не узнал книгу. Хорошая?

Вивьен одарила его одним из своих привычных подозрительных взглядов. Алек почувствовал, что предшествующие десять часов оказались под угрозой ускользнуть так же, как часы.

– Сомневаюсь, что книга тебя заинтересовала.

Она полностью поднялась, одетая в одну только тонкую мятно-зеленую комбинацию.

– Как я сказал, часы милые. Подарок? – Он достаточно знал о Вивьен, чтобы не сбежать в испуге – это ее только сильнее восстановит против него.

– Да. – Она откинула покрывало и свесила ноги с противоположного края кровати, прежде чем направиться к умывальнику в углу. Он проследил, как она собирает длинные волосы в небрежный пучок, брызжет холодной водой в лицо, затем вытирает его висящим рядом полотенцем в бело-голубую полоску. Она накинула вязаный оранжевый халат и с потусторонним спокойствием вышла в маленькую гостиную с кухонькой.

Алек молча смотрел сквозь открытую дверь, как Вивьен зажгла газовую плиту и поставила чайник. Он продолжил смотреть, как она заваривает им чай, точно как в магазине и так же обиженно. С одной стороны, ему нравилась домашность этого, кормление и забота о нем, будто он был ей чем-то бо2льшим, чем просто коллега или краткая связь. Но часть него боялась обманчивой нормальности этого жеста – он уже полностью приспособился к быстрым сменам настроения Вивьен.

Она вернулась к кровати и поставила поднос с чаем на сбившиеся простыни между ними. Она ничего не сказала, просто разлила чай и начала маленькими глоточками пить свой, пока он молчаливо сидел там, все более тревожась.

– Подарок от родственника? – наконец спросил он, вкрай взбудораженный этим ее новым, нечитаемым настроением.

– Своего рода.

– Мужчины?

– Ммм. От моего жениха, вообще-то.

Алек почти выпрыгнул из кровати.

– Твоего кого?

– Расслабься. Он мертв.

Но ее резкие слова нисколько не помогли ему в этом.

– Почему я только сейчас узнаю об этом?

– Это никого, вообще-то, не касается, так ведь? Вещи, которых в жизни не происходит?

Теперь его догнало собственное раздражение, и Алек сказал вещь, которую – он уже знал – говорить не должен, вещь, которая оттолкнула ее навсегда. Годы спустя он так и не мог понять почему.

– Что ж, полагаю, это все объясняет.

Она уставилась на него.

– Ты же не…

– Ты просто… сама понимаешь… довольно откровенна в постели.

Вивьен без единого слова встала, будто вздернутая невидимой нитью, и ушла из маленькой квартирки в ванную комнату в холле. Алек настороженно слушал, как сперва дверь спальни, затем входная, а затем и дверь ванной по очереди с грохотом захлопнулись за ней.

Алек с силой шлепнул себя по лбу основанием ладони.

Вивьен вернулась, отрезав большую часть волос, невольно сделав себя еще привлекательнее для него.

Эта гравировка оставалась загадкой, и Алек мучился ее значением годами.

А теперь, четыре года спустя, это сокровенное знание о часах стало известным всему магазину и по меньшей мере трем американским гражданкам и уберегло Вивьен от тюрьмы.

Глава одиннадцатая

Правило № 15

Весь персонал должен отдыхать в День Господень и все государственные праздники, указанные в Акте о Банковских выходных 1871 года.

После переезда в Лондон Эви Стоун пристрастилась к тому, чтобы проводить воскресенья в Британском музее.

Ее соседка по квартире, Шарлотта, работала по выходным горничной, оставляя Эви в одиночестве. Она быстро выстроила следующий распорядок: миска простой овсянки и молоко, затем длинная поездка до музея, где она часами проводила исследования в его библиотеке.

Однако в это воскресенье Эви направилась в Музей естествознания. Зайдя недавно в тупик в Британском музее, она задумалась – возможно, полезная ее поискам информация могла оказаться в архивах знаменитого ботаника и садовода Джона Клодиуса Лаудона. Это тоже было частью пазла, который Эви Стоун время от времени пыталась сложить последний год.

У Отдела ботаники была своя независимая библиотечная коллекция специализированной литературы и записей, расположенная рядом с рабочей зоной ученых. Эви направилась прямо к стойке у входа в библиотеку, записалась в книгу посетителей и попросила документы, принадлежавшие Джону Лаудону с 1825-го до 1830-го. Это потребовало от библиотекаря внести имя Эви в списки выемок – момент, заставивший ее замяться. Она не хотела оставлять никаких намеков или записей относительно того, что искала. Ее природные подозрительность и упорство теперь усилились знанием, что Стюарт Уэсли получил должность, по праву принадлежащую ей, и имел доступ ко всей ее предыдущей тяжелой работе. Она не собиралась повторять эту ошибку.

Эви вручили две длинные деревянные коробки, которые она внимательно изучала следующие несколько часов. Ей понадобился бы не один день перебрать все архивы Лаудона, учитывая объем хранящегося там материала, включая рисунки листьев, веточек и фруктов известного ботаника, переписку об уходе за садом, журналы по естествознанию, которые он основал, и стопки различных бумажек.

Но Эви не интересовали записи Джона Лаудона. Она пыталась найти любую доступную информацию о его жене, тоже писательнице, о которой осталось мало бумажных записей. Эви часто замечала в себе раздражение от разницы в архивной презентации авторов-мужчин и женщин – как каждый набросок веточки, когда-либо по прихоти начерканный Джоном Лаудоном, был тщательно сохранен несколькими британскими музеями, тогда как целый роман его жены стал лишь маленькой сноской в записях о трудах ее мужа.

Создавая каталог библиотеки Чотонского поместья, Эви осознала, что вещи, пережившие время и павшие ему жертвой, зависели от прихотей эпохи. Во время исследований в Кембридже она перебирала списки всех романов, изданных в определенные периоды, и заметила, что пропорция романисток переживала за последние сто лет медленный и неуклонный упадок. Золотая пора романисток тянулась в прошлое, к началу предыдущего века, когда знаменитые женщины, такие как Джейн Остен и Мария Эджворт, господствовали над ранней эволюцией романа.

Все глубже погружаясь в свое исследование, Эви обнаружила забытых писательниц этого периода – таких как Шарлотта Леннокс, Элиза Хейвуд, Рейчел Хантер и Элизабет Инчбальд. Джейн Остен читала и восхищалась некоторыми из них. Эти имена мало значили для читателя сегодняшнего дня. Но ценность зачастую накапливалась со временем – сама Эви, бывшая горничная и недавняя выпускница Кембриджа, была тому доказательством. Книга, которую она втайне искала, не была классикой в традиционном смысле, поскольку у нее не было общепризнанной литературной ценности. Но амбиции Эви превосходили это. Ее целью было придать книге новую ценность самим фактом ее спасения.

Эви уже потратила несколько часов, продираясь через объемную переписку Лаудона, надеясь найти что-нибудь, что прольет свет на его жену, когда открыла написанный от руки дневник, чтобы увидеть следующее:

Январь 1830

Я читаю странный, дикий роман, в котором автор, мужчина наиболее острого интеллекта и воображения, рисует картины далекого будущего и пытается предугадать то улучшенное состояние, к которому страна может прибыть. Я планирую вскоре написать отзыв для журнала. Тем временем я написал издателю, Генри Колберну, о своей заинтересованности во встрече с этим неизвестным автором. Я особенно заинтересован в упомянутых им различных трудосберегающих приспособлениях, таких как копательный аппарат, работающий на пару.

Февраль 1830

Выводя эти строки, я все еще оправляюсь от шока – автором книги оказалась леди, некто мисс Джейн Уэллс Уэбб! Как типично, что мистер Колберн утаил эту информацию и не поправил мое предположение. У него все и всегда служит интересам увеличения любопытства и тем самым продаж.

После моей изначальной реакции я имел крайне приятную и познавательную беседу с мисс Уэбб. Она недавно осталась без попечения и написала книгу в семнадцать лет, чтобы повысить как свой доход, так и настроение. Должен сказать, сложно уложить в голове, что столько воображения и прозорливости исходит от настолько молодого ума. Она, тем не менее, довольно очаровательна и любезно согласилась на еще одну встречу, поскольку мне столько предстоит узнать и открыть.

14 октября 1830

Моя возлюбленная и я этим днем месяц как женаты, и я никогда не был так счастлив. Как и я, Джейн полна энтузиазма ко всему на свете, что прекрасно подходит к моему собственному воображению и темпераменту. Я часто забываю, как она молода, так быстро ее разум переходит от одного проекта или мысли к следующему!

К моему огромному облегчению и радости, Джейн предложила помочь с завершением моего дендрария. Моя цель – чтобы в энциклопедии были всеобъемлющие описания всех и каждого кустарника и дерева, растущих в нашем Королевстве, и их истории, и всех нарисованных вживую, что потребует от нас немало путешествий и усилий. Ввиду моего жалкого искалеченного состояния это вынудит мою возлюбленную отложить собственные труды и служить моим писчим. По словам мистера Колберна, продажи недавних рассказов Джейн о невесте нехороши, а ее первая книга была забыта, несмотря на многообещающее начало…

Эви так глубоко погрузилась в свое открытие, что едва расслышала тихий, но отчетливый мужской голос, зовущий ее по имени в нескольких футах неподалеку.

Она обернулась и увидела стоящего там Эшвина Рамасвами. К собственному удивлению, она почувствовала, как к щекам приливает то же странное тепло, что и в день, когда они впервые встретились над бьющимся в припадке телом мистера Даттона. Эви не видела Эша с того единственного визита в Отдел науки в первый день работы. Он проводил все свое время в подвале «Книг Блумсбери», а она держалась наособицу на верхнем этаже.

– Здравствуйте, мисс Стоун, – повторил он чуть громче, когда Эви не отозвалась.

Она быстро огляделась по сторонам, закрывая при этом дневник, затем рассудительно поднесла правый указательный палец к губам. Правила о разговорах в читальной комнате были строгими, хотя так поздно вечером здесь было немного людей, о беспокойстве которых можно было бы переживать.

Эш, видимо, был в курсе этого, поскольку по лицу у него пробежала тень неловкости. Чуть покраснев, он тут же согласно кивнул ей и начал отворачиваться.

– Стойте, – громко воскликнула она, и на этот раз одна или две головы все-таки поднялись от страниц.

Эви внутренне отругала себя за эту привычку: она так усердно следовала правилам, что время от времени нечаянно их нарушала. Она наблюдала в магазине за Вивьен – как та выворачивала наизнанку или вовсе игнорировала правила, и с такой откровенной живостью, что мужчины от шока лишались дара речи. Эви хотела бы иметь такой талант.

Эш продолжил шагать в сторону главного мраморного коридора. Эви чувствовала себя несчастной от смеси постоянного страха, что ее застанут за неподобающим занятием и что она каким-то образом умудрилась разочаровать этого человека, которого едва знала. В обычных обстоятельствах ее волновали бы только два деревянных ящика и открытия, что хранились в них. Эш вторгся во все это, но впервые она не чувствовала неприязни за это вторжение. Что-то в этом человеке вызывало желание нравиться ему. Это совершенно сбивало с толку.

Возвращая документы на стойку, Эви забыла о том, что хотела попробовать незаметно вычеркнуть свое имя из журнала выемок – несмотря на низкий рост, она взяла привычку наваливаться на стойку библиотекаря в надежде, что тот отвлечется на мгновение и даст ей возможность попытаться. Вместо этого она выбежала следом за Эшем с записной книжкой и кожаным портфелем в руках. Когда она вышла в похожий на пещеру открытый холл, он стоял у стеклянной витрины с несколькими ярко окрашенными образчиками кораллов. Эш стоял к ней спиной, и она заметила, что он был не сильно выше ее собственных пяти футов, на полдюжины дюймов от силы. Его ботинки были довольно изношенными, как и ее, и он был укутан в несколько слоев свитеров. Тонкий тренч лежал на изгибе локтя.

– Простите, – позвала она, и он медленно обернулся, чтобы окинуть ее оценивающим взглядом. В нем она почувствовала одобрение, и ее щеки снова потеплели, на этот раз с новым чувством, которое было таким ярким, что могло быть только злостью – на себя или на него, она не могла разобрать.

– За что? – просто спросил он.

– Вы просто проявили дружелюбие.

– Возможно, нет. Возможно, я просто удивился.

– Я тоже удивилась. Увидеть именно вас.

Его губы дрогнули от веселья.

– Не уверен, что вы этим исправляете ситуацию.

– Почему вы здесь?

Судя по всему, ее настойчивость его развеселила.

– Я мог бы спросить то же. – Он кивнул на кожаный портфель, свисающий с ее правого плеча.

– Исследование.

Он приподнял бровь.

– Значит, вы все еще учитесь?

– Нет, не официально. Я… у меня свой интерес, вот и все.

– А, что ж, да, это мне знакомо.

Эви все еще мало знала об Эше, только что он прежде занимался естествознанием и энтомологией в Университете Мадраса. Это был единственный содержательный факт, который он – или другие сотрудники магазина – рассказали о его прошлом.

Эш жестом пригласил ее идти вперед, и они пошли дальше по коридору. Когда они достигли Центрального зала с его парящим, будто в кафедральном соборе, потолком и чучелами слонов, он посмотрел на наручные часы и неловко огляделся.

– Что ж, мне, наверное, пора…

– Не хотите присоединиться ко мне за чаем? – услышала Эви собственные слова, импульсивные и такие непохожие на нее. Когда он не ответил сразу же, она быстро добавила: – Конечно, у вас должны быть планы…

– Нет, – просто сказал он. – Никаких планов.

– А.

Он поколебался и снова оглянулся по сторонам.

– Вы не голодны?

– Нет, с этим у меня никогда не бывает трудностей. – Он задумчиво коснулся подбородка кончиком указательного пальца. – Через дорогу есть чайная, где я иногда перехватываю сэндвич, когда прихожу сюда. Идем?

Он снова указал ей дорогу правой рукой, по-прежнему предлагая ей идти первой, и они вместе вышли из музея. На каждом повороте Эви казалось, что Эш чуть заметно отступает от нее.

У дверей чайной чуть в стороне от Экзибишн-роуд их никто не поприветствовал, и, учитывая поздний час, им пришлось самим выбирать место. Эви направилась к столику у окна, где они могли бы с удобством сидеть с видом на улицу.

– Прошу прощения.

Эви оглянулась через левое плечо, услышав сильный шотландский акцент, и увидела пожилую официантку, стоящую в нескольких футах от их стола.

– Да, здравствуйте, чайник чая на двоих и…

Эви с вопросом посмотрела на Эша, который встрял:

– И сэндвичи.

– Да, и сэндвичи, пожалуйста. И латук? С салатной заправкой? – Это она адресовала Эшу, который дружелюбно кивнул в ответ. Они как будто много раз уже так делали заказ, и от этого оба расслабились. Официантка, с другой стороны, казалась только раздраженнее.

– Вы здесь были раньше, – наконец сказала она Эшу, будто ничуть не радуясь этому узнаванию.

Эви наблюдала, как он чуть заметно выпрямляется на стуле.

– Да.

– Но не с ней.

Эви заметила, что все слова этой женщины Эшу похожи на какого-то рода обвинение. Эви не совсем понимала, что происходит, но одно было ясно – это была не просто беседа.

– Нет, не с этой юной леди.

Женщина фыркнула себе под нос и отошла.

– Она всегда такая грубая? – спросила Эви.

– Она последовательна. – Эш пожал плечами. – Итак. Вы говорили об исследовании. Какого рода исследовании? Я думал, вы изучаете малоизвестных писательниц восемнадцатого века.

Эви уставилась на него.

– Они не малоизвестны. Они обделены вниманием.

– Простите. – Он улыбнулся. – «Малоизвестные» кажется неполным определением. Принимаю поправку.

– Но все же вы правы – мне неинтересны камни и жуки и все такое. Я пытаюсь отследить архивные материалы, что были перенесены сюда из Британского музея. А вы зачем здесь?

– Полагаю, ради камней и жуков.

– Ох, я не хотела, чтобы это прозвучало пренебрежительно.

Официантка вернулась и без слов плюхнула между ними чайник. Эви начала разливать чай по чашкам, затем проследила, как Эш добавляет изрядное количество молока в свою.

– Специи в кухне пахнут очаровательно. Для вашей масалы.

Он замер с молочником в руках, будто оценивая ее слова.

– Моей масалы?

– Я имела в виду…

Он закончил наливать молоко и сделал рукой жест, одновременно снисходительный и прощающий. Иви не поняла, каким он был на самом деле. Возможно, в этом и был смысл. Возможно, человеку, подобному Эшвину Рамасвами, казалось лучше оберегать себя от людей вроде их официантки – и даже, с опасением подумала Эви, нее, – держа свои мысли непроницаемыми.

– Моя семья присылает их сюда. По-другому их добыть невозможно, учитывая талоны на продукты и прочее.

– Ваша семья?

– Моя мать и бабушка, и мои сестры. Мой отец мертв.

– О. Мой отец тоже мертв.

Они оба замолкли, когда официантка вернулась, чтобы шумно расставить тарелки с сэндвичами и зеленью на столе и снова без слов удалиться.

– Вы часто приходите в музей? – спросила Эви.

– Довольно часто по воскресеньям. Или гуляю.

– Гуляете? Где?

– Везде.

– Везде?..

– Да, везде. Где бы ни захотелось. Там, куда меня уводит день.

– Вы разве не теряетесь? – Эви подумала о собственных спланированных маршрутах.

– У меня всегда есть время. Подправить курс.

– Я все еще осваиваюсь. – Эви взяла один из сэндвичей и откусила маленький осторожный кусочек, чтобы убедиться, что ей понравится. – Лондон кажется бесконечным. Будто можно шагать многие дни, и только море остановит тебя.

Эш улыбнулся.

– Вообще-то об этом ходят разговоры. Чтобы сделать дорожку по всей длине Темзы, от самого ее начала до конца.

– Я буду ждать этого дня.

– Тогда, значит, вы предпочитаете знать дорогу?

Она кивнула.

– Я выросла в деревне с парой сотен жителей и единственной главной дорогой две мили длиной. Совсем не так, как здесь.

– Здесь правда все по-другому. – Он снова пожал плечами. – Но разве не за этим мы приезжаем? Чтобы найти вещи, которых в другом месте найти нельзя?

– Вы имеете в виду камни и жуков?

Он засмеялся.

– Нет, не только.

Она подождала, пока Эш добавит что-нибудь. Ей было уютно сидеть там с ним, будто они были поодиночке, но вместе. Он не вторгался в ее мысли во время беседы. Вместо этого он внимательно слушал, затем брал ее короткие предложения и заканчивал их для нее. Обычно ей казалось, что говорят в нее.

– Что бы это ни было, – наконец добавил он, – давайте надеяться, что узнаем его, когда увидим.

Глава двенадцатая

Правило № 35

Глава каждого Отдела самолично принимает решение о закупке книг

Добравшись до магазина следующим утром, несмотря на ранний час, Грейс застала Алека уже на месте в своем кабинете погруженным в беседу с лордом Баскином. Грейс не удивилась внезапному появлению графа. Каждый январь он приезжал из Йоркшира, чтобы изучить бухгалтерские записи магазина за предыдущий календарный год.

– Грейс, как у вас дела? – спросил Джереми Баскин, удобно устроившийся на краешке стола мистера Даттона, тогда как Алек расслабленно развалился в его кресле. Грейс начинала скучать по тому, как мистер Даттон сидел за столом, всегда выпрямившись, как кочерга, в очках только потому, что сидел так далеко от бумаг. Он не терпел расхлябанности ни в себе, ни в ком другом.

– У меня все хорошо, лорд Баскин, а как вы и леди Баскин?

– Моя мать бодра, как всегда. – Он улыбнулся, затем выпрямился и кинул взгляд вниз, на Алека. – Вы не против, если я пробегусь по последним банковским выпискам с миссис Перкинс, прежде чем мы двинемся дальше? Грейс, не хотите ли сперва кружечку кофе из палатки Джонни снаружи? Мне нужно согреться.

Все еще в пальто и шляпе, Грейс последовала за высокой, статной фигурой лорда Баскина, который целенаправленно прошел к главному входу и открыл ей дверь на улицу.

– Алек в новой роли кажется на своем месте, – сказал он со знающей улыбкой, когда она догнала его. Графа всегда приходилось догонять – он ходил быстро, даже когда никуда не спешил. Это было одной из черт, что нравились Грейс в нем – в отличие от богатых посетителей магазина, он не создавал вокруг себя атмосферу безразличной праздности, будто волноваться было не о чем, а окружающие проявляли глупость своими заботами. Вместо этого лорд Баскин производил впечатление абсолютного понимания, почему персонал постоянно спешит. Грейс полагала, что этому способствовала его собственная работа в магазине во время войны. С тех пор он все еще время от времени заглядывал к ним, особенно в районе Рождества, когда его любимым развлечением было снова постоять за кассой рядом с Вивьен. Он часто объявлял среди толкотни и шума, что не было лучшего времени для работы в книжном, чем во время праздников.

Пока они пропускали на тротуаре нескольких утренних покупателей, лорд Баскин осмотрел ящик с книгами по сниженной цене, который Грейс и Вивьен недавно выставили для завлечения прохожих.

Взяв пару книг Генри Миллера и «По ком звонит колокол» Хемингуэя, лорд Баскин весело покачал головой.

– Вивьен проводит уборку, как я посмотрю.

– Она называет их мизогинами – говорит, в ведре им самое место.

– Вы согласны? – В его глазах появилась искорка.

Грейс пожала плечами.

– По правде сказать, я немного знаю о книгах. У меня едва остается время на чтение, разве что мальчикам перед сном. Ужасно с моей стороны, знаю.

– Вовсе нет. Герберт такой же, насколько я понимаю. Вообще-то, я думаю, это признак отличного книгопродавца – умение создавать впечатление, будто ты прочитал все книги на свете.

Лорд Баскин отошел к палатке, пока Грейс ждала на тротуаре, оглядывая тихую узкую улицу. На Лэбмс-Кондюит было девять утра, пролог к самому занятому часу дня. Некоторые из магазинов открыли двери, и большинство спешащих мимо людей направлялись на работу в различные заведения Блумсбери: больницу на Грейт-Ормонд-стрит, Британский музей и многочисленные колледжи Лондонского университета, разбросанные по округе. В нескольких кварталах к северу орда малышей и их нянь наползала на Корэмское поле, огромную игровую площадку для детей, расположенную на месте бывшей больницы для подкидышей. Это было благотворительное заведение, основанное в 1739 году мореплавателем-филантропом Томасом Корэмом для проживания и образования детей незамужних матерей. Мимо проезжали детские коляски и игрушки на колесиках со шлейфом запаха детской присыпки и питания, и Грейс была благодарна за то, что провела ранние годы своих сыновей дома. Гордон бы точно не справился с такой задачей.

Лорд Баскин шел обратно к ней, умудряясь по-прежнему казаться элегантным, несмотря на попытки не расплескать две кружки, по кромку наполненные дымящимся кофе. Они сели на лавку перед магазином, как делали всегда во время его визитов. Лорд Баскин говорил, что должен согреться перед тем, как взяться за отчеты, которые были в неизменно печальном состоянии, и они вместе сидели и смотрели, как идет жизнь на Лэмбс-Кондюит.

– Что-то слышно о бедняге Герберте? – спросил он.

– Боюсь, нет. Я переживаю, ведь ему нельзя оставаться одному. Думаю, Алек планировал навестить его, но по какой-то причине мистер Даттон откладывает визит.

Грейс отклонилась, чтобы пропустить большую коляску, отчего ее кофе чуть расплескался. А затем на ее глазах лорд Баскин сделал совершенно ошарашивающую вещь: как ни в чем не бывало протянул левую руку и указательным пальцем подогнал капли обратно к краю чашки, после чего облизнул оставшийся на пальце кофе.

Грейс удивленно уставилась на него.

– Ох, прошу прощения, как грубо – в конце концов, для этого он и нужен. – Достав платок с вышитой монограммой из переднего кармана пиджака, он снова промокнул край ее кружки, а затем собственную руку. Грейс вдруг пришло в голову, что Герберт Даттон и Фрэнк Аллен, и даже Алек МакДоноу были намного формальнее графа.

– Итак, Алек и Вивьен. Какие новости?

Грейс вздохнула и впервые пошла наперекор подруге.

– Этому нет конца. Я всегда понимала претензии Вивьен – вы сами были здесь лучшим продавцом и знаете, как это должно быть вознаграждено. Но теперь я не уверена, что понимаю, в чем дело. – Припомнив недавний случай с часами, Грейс оборвала себя. Она забеспокоилась, не сказала ли лишнего, одновременно гадая, о скольком проницательный лорд Баскин мог догадаться сам.

– Как я понимаю, она перевернула отдел вверх дном за одну неделю.

– Можно многое изменить за короткое время – если есть желание.

Джереми Баскин на это сам издал загадочный вздох. Под лбом без морщин были чудесные глубоко посаженные светло-карие глаза, которые со сменой настроения меняли и цвет; когда он был рад или беззаботен, его легкая улыбка освещала комнату. Его свободная и открытая манера напоминала Грейс многочисленных американцев, что заглядывали в магазин. Она припоминала, что его мать, леди Баскин, была знаменитой светской дамой в Нью-Йорке до того, как вышла за британского аристократа. Одним романтическим жестом она спасла 10-го графа Баскина и его загибающиеся владения существенным приданым от отца-промышленника: Вивьен звала таких женщин «буканьерками» по неоконченному роману Эдит Уортон. Грейс задумалась, не была ли приятная манера поведения лорда Баскина другой частью его значимого наследства от американской части семьи.

– И мы обзавелись новым персоналом, насколько я понимаю. Надеюсь, мы можем его позволить. Я переживаю за прибыль в этом году, учитывая, что изношенность от нормирования все еще с нами.

– Да. Эвелин Стоун. Выпускница Кембриджа, как и вы. Хотя, насколько я понимаю, она окончила его с отличием.

Лорд Баскин откинул голову в притворной обиде. Грейс знала, что он ценил ее прямоту и готовность подтрунивать над ним, поскольку и сам был игривым и дружелюбным.

– Эви всю себя посвящает делу, – продолжила Грейс. – Мистер Даттон хочет, чтобы она каталогизировала весь третий этаж, а затем разобрала тысячи томов по какого-то рода категориям. Дела наверху в последнее время ведутся спустя рукава.

– Насколько я знаю, Фрэнк в разъездах больше, чем когда-либо, что вряд ли идет на пользу. – Он поколебался. – Там все в порядке?

Грейс молча отпила кофе, не желая ничего говорить о недавнем продолжительном отсутствии своего начальства.

– Знаете, – шутливо сказал лорд Баскин, – когда вы только присоединились к нам, я долго считал, что Фрэнк в вас немного влюблен.

Она засмеялась.

– Я замужняя женщина, лорд Баскин.

– Как дела у Гордона, – спросил он более серьезным тоном, – и ваших двух мальчиков?

– Хорошо, благодарю вас. Все вернулись в школу и на работу, когда кончились праздники. – Она никому, даже Вивьен, не рассказала о срыве Гордона и его последующем увольнении. Он бы взорвался, узнай об этом.

Сама мысль о Гордоне вызывала у Грейс усталость – какое ужасное чувство для жены. Что еще хуже, после нескольких лет иррационального поведения мужа Грейс была вынуждена признать, что, сколько бы она ни надеялась, изменений не предвиделось. С какими бы загадочными демонами он ни сражался, к этому моменту Гордон с удобством завяз в собственных жалобах. Они стали самыми верными его спутниками, попытки разубедить его беспокойство только оставили бы его обделенным и потерянным. Матушка Перкинс была такой же, и это было лишь одной частью наследства семьи мужа.

– А вы – как вы справляетесь с недавними большими изменениями? Новые сотрудники и прочее.

Грейс отпила кофе.

– Я лучше справляюсь с малыми.

– И я. Хотя я предпочитаю считать это приятной стабильностью. – Лорд Баскин улыбнулся. – А вот Вивьен и Алек, с другой стороны, кажутся преображенными всем этим хаосом. Я едва узнаю передние столы. Или отсутствие хорошего настроения у Алека. Эти двое так амбициозны, как бы они ни обвиняли и ни отрицали это друг в друге.

– Я даже завидую их дальнозоркости. Их редко задерживает обыденность повседневности.

– Амбиции – дело хорошее, но иные элементы повседневной жизни нельзя пропускать. Вы должны это понимать, у вас ведь дети. Как быстро они растут.

На этой печальной ноте лорд Баскин вернул их кружки в палатку и проводил Грейс обратно в ее кабинет.

Просматривая вместе унылую бухгалтерию магазина, они вернулись к другой привычной практике. Время от времени они внезапно и одновременно прекращали занятие, пили чай, который готовила Грейс, и наблюдали за остальным персоналом через большое стеклянное окно в ее кабинете. В какое-то мгновение они оба с весельем поймали момент, когда Алек подошел к кассе спросить что-то у Вивьен только для того, чтобы она швырнула в ответ карандаш и гневно удалилась.

– Этим двоим необходимо найти какую-то нейтральную полосу. – Лорд Баскин со смехом покачал головой. – Я все-таки полагаю, что не все отношения должны заканчиваться войной.

Грейс снова задумалась, сколько может быть известно лорду Баскину о загадочном прошлом Вивьен и Алека, учитывая, как тесно общались эти мужчины. Слова лорда Баскина также вызвали мысли о его текущей личной жизни, ведь скандал с разводом давно остался позади. Представитель аристократии средних лет, он мог не быть «радостью дебютантки», каким когда-то казался молодым леди, представляемым каждый год при дворе королю и королеве, но лорд Баскин явно ценил прекрасный пол. Они с Вивьен порой замечали лебединую руку в шелковой перчатке, машущую из окна кеба, когда лорд Баскин выходил у магазина.

Грейс гадала, почему он никогда снова не женился. Возможно, развод делал все брачное мероприятие настолько тяжким и безжалостным, что человек просто больше не рисковал снова пускаться в него. Она часто задавалась вопросом, насколько разорительным может оказаться разрыв, как финансово, так и социально, что для аристократа, что для домохозяйки. Оставаясь с Гордоном, Грейс могла сходить с ума, но тем самым она держала в доме мужчину для двух сыновей и хотя бы иллюзию порядочности. Она по-прежнему твердо верила, что это к лучшему.

Глава тринадцатая

Правило № 27

Близкие отношения с покупателями за пределами магазина строго запрещены.

Вивьен возвращалась на кассу после очередного вызова в задний кабинет, когда колокольчик магазина звякнул, объявляя о появлении богатой американки с прошлой недели. Не той в «Шанель», что обвинила Вивьен в воровстве, но той в трауре, которая открыто оценивала содержимое магазина.

Зайдя, женщина одарила Вивьен дружеской улыбкой, и Вивьен ответила быстрой улыбкой и кивком. Сотрудникам было строго запрещено вербально инициировать разговор с покупателями. Вместо этого они должны были выждать приличное количество времени, надеясь на признаки неуверенности или сомнения в поведении покупателя, и только после этого приблизиться с самым пассивным из вопросов.

Вивьен продолжила писать в своей маленькой записной книжке на кассе, и через несколько минут перед ней оказалась стопка книг по искусству.

– Снова здравствуйте, – поприветствовала ее американка. – Я полагаю, вы можете организовать пересылку за границу?

Вивьен выпрямилась.

– Конечно, мадам.

– Пожалуйста, зови меня Эллен.

Восхищаясь вкусом женщины в книгах, Вивьен начала пробивать три великолепных тома о Пикассо, Матиссе и Сезане, которые были изданы в Англии в прошлом году.

– Я ужасно сожалею о происшествии на прошлой неделе, – сказала женщина.

Вивьен продолжила работать с натянутой улыбкой.

– Это была простая ошибка.

– Ничего подобного. Хотя ты повела себя очень достойно. Ты, верно, была девушкой Дэвида?

Вивьен отложила ручку и в изумлении воззрилась на результаты сыска.

– Я знакома с леди Сент-Винсент. Ужасная, трагическая потеря.

– Все они были такими, – лишь ответила Вивьен, надеясь не обращать внимания на внимание женщины.

– Я вообще-то только вчера столкнулась с Анжеликой.

Все эти леди одинаковы, подумала Вивьен. Обедают, обмениваются слухами, вмешиваются в чужие жизни. По какой-то причине она надеялась, что эта будет другой.

Эллен будто почувствовала смятение Вивьен, потому что сняла шляпу и перчатки, словно планируя остаться надолго, и положила на кусочек свободного пространства на стойке между ними.

– Два года помолвки во время мировой войны – одновременно долго и неразумно, учитывая обстоятельства. Берти и Анжелике стоило бы быть сообразительнее.

И снова Вивьен была обезоружена готовностью женщины поднимать такие личные темы.

– Мне тоже стоило.

– Туше, моя дорогая. Послушай, я сегодня вечером организую в «Дорчестере» небольшой прием. Не слишком много лордов и леди, но будет несколько человек, с которыми стоит встретиться начинающей молодой писательнице. Меня убеждают в необходимости вернуться в общество после года траура, первая годовщина которого – только представь – была вчера. – Эллен замолкла и окинула взглядом подавленное выражение на лице Вивьен. – Подозреваю, тебе нужно сделать то же.

– Это очень любезно с вашей стороны, но…

– Хотя бы подумай об этом. Пожалуйста! – И снова появилась эта американская открытость и пыл. – О, и можешь отправить эти книги на мой домашний адрес. Полагаю, у моего покойного мужа был здесь счет.

Заинтригованная, Вивьен открыла книгу со счетами и загородилась обложкой.

– Имя вашего покойного супруга?

– Мистер Нельсон Даблдей, старший, – женщина одарила ее теплой улыбкой с намеком, прежде чем добавить, отворачиваясь ко входу, – из издательского дома «Даблдей». Так что, понимаешь, тебе стоит крепко подумать о сегодняшнем вечере.

Вивьен вышла из лифта на восьмом этаже отеля «Дорчестер». Она удивительно нервничала и ненавидела себя за это – ей уже многие годы не доводилось посещать вечеринок в настолько изысканных местах. Дверной молоток грузно ударился о дверь в апартаменты Эллен Даблдей, заставив Вивьен невольно вздохнуть. После нескольких безответных секунд она снова постучала, и снова ответом ей была тишина. Она раздраженно попробовала нажать на ярко отполированную ручку двери в комнаты.

– Без толку, – услышала Вивьен голос.

Дальше по коридору она увидела худощавую привлекательную женщину за сорок с коротким волнистым каре. Она сидела в алькове под зеркалом в позолоченной раме, подходящей по цвету к золоту ее волос.

– Я рано?

Незнакомка рассмеялась.

– Нет, это Элли вечно опаздывает. Лучше к этому сразу привыкнуть.

Женщина встала в полный, оказавшийся довольно внушительным, рост и спрятала под мышку бисерный клатч, чтобы подойти к Вивьен и пожать ей руку. Даже издалека Вивьен заворожили ее удивительные небесно-голубые глаза.

– А я всегда прихожу рано. Приятно познакомиться. Леди Браунинг.

Вивьен взяла руку в печатке своей, но прежде чем успела ответить, двери лифта открылись, являя Эллен Даблдей в полном вечернем облачении в сопровождении троих мужчин с большими серебряными подносами с едой над головами.

– И как вы все там уместились? – весело спросила леди Браунинг, когда Эллен пролетела мимо в бесцеремонной и дружеской манере, чтобы открыть свои личные апартаменты.

– Мы немного отклонились от расписания, – радостно ответила Эллен и распахнула выкрашенные и позолоченные двери, будто занавес на сцене. – Но ты знаешь меня – я компенсирую потери. Вивьен, моя дорогая, так рада, что ты смогла прийти.

Вивьен обнаружила себя следующей внутрь за Эллен, другой женщиной и тремя молодыми – и довольно привлекательными – официантами из отеля. Даже в дни, когда она общалась с семьей Сент-Винсент, Вивьен редко видела апартаменты, по роскоши схожие с этими. Комнаты тянулись вдаль анфиладой, и во всех них двери вели на впечатляющий балкон с видом на Гайд-парк. Мебель представляла собой мешанину антикварных стилей, и Вивьен вспомнила, как однажды мать Дэвида снисходительно высказала ей прямо перед полной комнатой гостей в Скиллертон-холле: «Смысл, моя дорогая, просто чтобы ты знала, в том, чтобы декорировать по-английски, есть итальянское и одеваться во французское».

Пока Эллен Даблдей указывала официантам, где разгрузить подносы и устроить бар, женщина из холла сняла шубу и протянула руки за простым шерстяным пальто Вивьен.

– Позвольте мне.

Вивьен чувствовала на себе взгляд, когда выскальзывала из пальто и передавала его в элегантно протянутые руки леди Браунинг.

– Давайте присядем, мисс…

– Лоури. Вивьен Лоури.

– А. Очаровательное имя. Очаровательная девушка. Могу понять, почему Элли в вас вцепилась.

Вивьен всегда предпочитала хотя бы номинально контролировать окружение, но что-то в этих двух женщинах и их собственнической манере сбивало ее с толку.

Леди Браунинг похлопала по вышитой ткани диванчика подле себя, и Вивьен послушно устроилась рядом. Она едва могла встретиться с женщиной взглядом – она никогда еще не видела глаз настолько прекрасных или пронзительных.

– Эта прическа идет вам, моя милая. Я все время угрожаю напрочь отрезать волосы, но мой муж – мужчина немногих требований и еще меньшего присутствия – всегда имеет мнение даже по этому вопросу, – леди Браунинг говорила так откровенно и так увлекательно, что Вивьен пожалела, что не может достать свою тетрадь и все это записать.

Раздался громкий стук в дверь, и Эллен быстро появилась из другой комнаты, чтобы ответить на него. Ее радостное настроение повышалось с каждым новым прибытием. Дверь открылась для нескольких приглашенных гостей, которые зашли в комнату, срывая шелковые шарфы и перчатки, вечерние коктейльные шляпки и фетровые шляпы. Из шкафчика с пластинками возле бара заиграл Рахманинов, люстры были опущены, и вечеринка вдруг оказалась в полном разгаре.

– Ах, – сказала леди Браунинг, легонько похлопывая колено Вивьен. – Все здесь. Мы все так любим Эллен. Эта вечеринка в основном для нас, конечно. Сомневаюсь, что иначе она бы ее устроила.

– Она кажется очень заботливой и доброй – и роскошной.

– Не могу не согласиться.

– Леди Браунинг! – раздался восторженный голос.

На глазах Вивьен ее собеседница встала на одно колено на подушки дивана и, перегнувшись через его спинку, схватила за обе руки новоприбывшую гостью.

– Надолго вы в городе? – спросила незнакомка, оглядываясь. – Томми тоже здесь?

Вивьен вскоре узнала, что мужа леди Браунинг недавно назначили камергером принцессы Елизаветы, герцогини Эдинбургской и наследницы британского престола. Должно быть, это было источником королевского хладнокровия и властной манеры леди Браунинг и ответного почтения, выказанного ей всеми прочими гостями.

Вивьен нечего было вставить в скоропалительные беседы, вихрящиеся вокруг, и она только слушала молча и внимательно, одновременно пытаясь справиться с нахлынувшим потоком старательно позабытых воспоминаний. Катастрофическая первая встреча с родителями Дэвида, невероятно напряженная вечеринка в честь помолвки, празднование шестидесятилетия лорда Альберта Сент-Винсента, на котором его жена, Анжелика, слишком много выпила и ничего не могла себя заставить сказать будущей невестке, – всего за несколько дней до того, как Дэвида отправили на, как оказалось, последнее задание. Вивьен никогда больше не получала от семьи новостей.

– Беверли, маленькая хулиганка, – подозвала леди Браунинг кого-то, – познакомься с моей новой подругой. Мисс Вивьен Лоури из…

– «Книг Блумсбери», – было единственным, что смогла с ходу сообразить Вивьен.

– Ох, как удивительно! Да, из «Книг Блумсбери»!

Женщины дружелюбно беседовали, пока Вивьен продолжила тихонько наблюдать за остальными гостями. Теперь их было несколько дюжин, в основном прибывших с другой коктейльной вечеринки в отеле по другую сторону парка. Вивьен здесь никого не знала, хотя ее охватил искренний восторг, когда кто-то громко приветствовал Сомерсета Моэма, а вскоре после этого Ноэл Кауард сел за пианино под дружеские аплодисменты.

Леди Браунинг представила Вивьен хорошей подруге Кауарда, Клариссе Спенсер-Черчилль, племяннице бывшего премьер-министра, и Вивьен снова охватила непривычная буря чувств. Она всегда восхищалась упрямой энергией Уинстона Черчилля и была одновременно опустошена и взбешена его проигрышем на выборах после войны.

Приятная девушка схожего с Вивьен возраста, Кларисса была поразительно похожа на Грету Гарбо, и ей еще предстояло остепениться в браке. Сейчас ходили слухи о бурном романе с много превосходящим ее годами Энтони Иденом, заместителем руководителя оппозиционной консерваторам Черчилля партии. Кларисса предалась радостным воспоминаниям о том, как во время войны жила на этом же верхнем этаже «Дорчестера» по скидке из-за опасности воздушных рейдов, и печали из-за закрытия в этом месяце литературного журнала «Горизонт», в котором когда-то работала ассистентом редакции.

Вивьен мало говорила в ответ, и ничего – о том, что прошлой осенью посылала в этот журнал свои работы, только чтобы получить вежливый, но твердый отказ от редактора Сирила Коннолли. Но, оглядев комнату и осознав, как все прочие были связаны между собой многочисленными пересекающимися социальными и политическими нитями – когда мой отец учился в Оксфорде, сезон моей старшей сестры прямо перед войной, прием заместителя министра в честь моего старого школьного приятеля, – Вивьен снова поняла, что всегда останется сиротой во время урагана.

Леди Браунинг старалась включать Вивьен в разговор в тех немногих случаях, когда это было возможно, учитывая все эти разговоры о зимовке на мысе Антиб, сегодняшнее объявление о новых выборах от Клемми (как все они называли нынешнего премьер-министра) и недавнюю смерть американского издателя Джорджа Путнэма, мужа считающейся погибшей Амелии Эрхарт.

Поздно вечером Кларисса Спенсер-Черчилль села за пианино рядом с Ноэлем Кауардом, чтобы спеть – с энтузиазмом, но довольно плохо – его последнее сочинение «Я люблю Америку».

– В честь нашей хозяйки! – радостно объявила Кларисса комнате, и Вивьен могла только впечатляться отсутствием у всех этих женщин каких бы то ни было социальных терзаний. Они говорили что хотели, источая иронию или сарказм, но одновременно со странной искренностью, бодро хватали подносы с напитками и едой и занимали не меньше места в комнате, чем мужчины.

– Бедный Кауард может играть только в трех регистрах, – довольно дружески прошептала леди Браунинг на ухо Вивьен, – а Кларисса не может петь ни в одном из них. Хотя поклонников у нее от этого не убавляется.

– Связь с мистером Иденом – правда? – Вивьен и сама понизила голос для вопроса.

Леди Браунинг кивнула.

– Говорят, это романтическое увлечение – с его стороны – тянется многие годы. Но мне это кажется довольно недобрым уточнением.

– «То, что свет клеймит как романтичность, нередко куда ближе к истине», – процитировала Вивьен.

– «Незнакомка из Уайлдфелл-холла», – ответила леди Браунинг, удивляя Вивьен. – Энн Бронте – позабытая сестра.

– Эмили – моя любимая.

– И моя. Но я всегда болею за страстных. – Леди Браунинг улыбнулась, снова похлопывая Вивьен по левой коленке в понимающей симпатии. Вивьен задумалась, чем именно могла поделиться Эллен Даблдей со своей титулованной подругой: о семье Сент-Винсент или об инциденте с часами на прошлой неделе.

– Я прямо-таки помешана на всей семье Бронте. Мы с дочерью Флавией планируем поездку на север, посмотреть на пасторский дом, – вы должны к нам присоединиться.

Еще одна вещь, которую Вивьен хорошо помнила о времени, проведенном рядом с Сент-Винсентами: как быстро богачи разбрасывались подобными приглашениями безотносительно того, имели их в виду или нет.

Балконные двери были распахнуты свежему ночному воздуху, тогда как гостиная наполнялась сигарным и сигаретным дымом от постоянного потока богатых и оживленных гостей. Вивьен однажды была близка к этой жизни – но близка лишь только для осознания, чего лишилась. Это была глава из прошлого, которое она сознательно пыталась оставить позади. Затейливую социальную взаимозависимость, то, как ценность человека определялась его связями с другими. То, как годами с ней обращались сливки общества – ограниченное принятие, основанное на внешности, спешное умывание рук, когда им это было на пользу, – сделало Вивьен антитезой людям вроде Алека, когда доходило до заведения знакомств с богачами. Одна из причин, почему история с сестрами-американками в магазине так взбудоражила ее, – она не выносила этого предубеждения, наплевательского отношения, бесконечной оценки окружающих.

Вивьен со злостью вспомнила, как Алек сидел в ее постели, ел ее тост и называл ее откровенной, и все на основании своего ограниченного понимания того, как должна вести себя женщина вроде нее. Интересно, он хотя бы посмел таким же образом оценить любую из обеспеченных женщин, сейчас находящихся в комнатах миссис Даблдей, открыто, без разбора и часто флиртующих. Не в первый раз Вивьен задумалась о том, что Алек совершенно не замечает собственного самосаботажа. Она многажды ему переплатила за безжалостное лицемерие в свете его собственных действий в постели, вспоминая о которых она снова залилась краской.

– Моя дорогая, ты кажешься немного покрасневшей. – Взгляд леди Браунинг не отрывался от Вивьен. – Я тоже чувствую себя довольно вымотанной. Не стоит ли нам вызвать кеб до дома?

Они попрощались со всеми, мимо кого проходили на пути к выходу. Один из официантов сообщил, что миссис Даблдей отошла в спальню, чтобы принять заграничный звонок от дочери, и леди Браунинг попросила передать ей их благодарность и слова прощания. Вивьен забрала их верхнюю одежду и последовала за леди Браунинг в коридор к лифтам. У нее было ощущение, что леди Браунинг нравилось, когда за ней следовали. Она не производила на Вивьен впечатления материнской фигуры – скорее почти божественной в своем контроле. В ее притягательном присутствии все и вся будто незаметно склонялось к ее воле и желаниям.

Начинал идти дождь. Пока главный швейцар «Дорчестера» провожал их к тротуару, воздев над головами огромный зонт, леди Браунинг поинтересовалась, где можно высадить Вивьен. Та спешно назвала самую центральную из остановок своего автобуса до дома, как часто делала с различными джентльменами, если выбиралась из дома по вечерам.

– А затем в «Савой», – велела леди Браунинг водителю, прежде чем устроиться на сиденье рядом с Вивьен. – Все же я терпеть не могу Лондон. Я выросла здесь, в Хэмпстеде, но остаюсь здесь только из-за работы Томми. Предпочитаю дом в Корнуолле.

Было уже за полночь, и кеб несся по пустынным улицам Лондона, а огни города подобно звездам сверкали сквозь окружающие их туман и морось.

– Окна моей детской спальни выходили на спальню Кэтрин Мэнсфилд через дорогу – мне был виден свет в ее комнате по ночам, когда она писала…

Несмотря на очевидное богатство и положение, леди Браунинг начинала казаться Вивьен немного одинокой, даже тоскующей. Будто по сигналу, она обернулась к Вивьен и признала:

– На самом деле, я не большая любительница вечеринок, особенно в издательском мире. Как бы я ни любила Элли.

Вивьен согласно широко улыбнулась.

– Я определенно не любительница.

– Но вы должны быть. В конце концов, вы из «Книг Блумсбери».

Вивьен кинула быстрый взгляд на женщину, проверить, не шутит ли она, но в леди Браунинг было что-то удивительно искреннее. Она будто бы полностью оценила окружающий мир, нашла большую его часть неполноценной и не стремилась к тому, чтобы раздавать незаслуженную похвалу.

– Как я понимаю, в Лондоне литературные вечера крайне популярны, – продолжила леди Браунинг. – Разговоры о потасовке между Роем Кэмероном и Спендером в прошлом апреле так и не утихают.

– Подобные мероприятия обычно устраиваются в честь мужчин.

– Я сама часто от них отказываюсь, – без изысков сообщила леди Браунинг, и Вивьен непонимающе уставилась на нее. – Со слов Элли я поняла, что вы начинающая писательница. Как и я, – добавила леди Браунинг с заговорщицким кивком.

Вивьен с трудом могла представить ее делающей первые шаги в чем бы то ни было, с такой легкостью она находилась на своем месте в мире.

Леди Браунинг будто с легкостью читала мысли Вивьен и спешно прояснила:

– Я имела в виду, что я писательница. К счастью, более не начинающая. А, вижу, что удивила вас. А вас, я полагаю, не так легко удивить. Итак, вы не догадались? C’est bon. Тогда значит, сегодняшнее взаимопонимание было искренним.

Вивьен склонила голову с обрезанными волосами набок и снова отметила забавно и так привлекательно уложенные золотые волосы, открывающие высокие скулы, и идеальные линии вздернутого носа и очерченных губ.

– Я бы всегда предпочитала общаться так, один на один, а вы? – продолжила леди Браунинг.

Многочисленные журнальные и газетные статьи теперь пересобирались в голове Вивьен, все еще слегка гудящей от бокала шампанского, который она выпила на пустой желудок. Перед глазами вдруг встал почему-то актер Лоуренс Оливье, и полыхающее поместье, и новостная заметка о недавнем суде о плагиате в Нью-Йорке.

– Господи боже, – услышала свой голос Вивьен.

– Нет, моя дорогая, не совсем.

Это была Дафна Дюморье.

Глава четырнадцатая

Правило № 41

Все мероприятия в магазине должны проводиться после закрытия

– Литературные обеды.

Алек поднял глаза от разложенных на столе бланков заказов. Каждую неделю его все больше озадачивали новые имена авторов. И не только женские – авторы фэнтези и научной фантастики, писатели закрученных психологических романов, сомнительный импорт от небольших американских издательств.

– Прошу прощения? – ответил он Вивьен, ни одной ноткой тона не выказывая извинения.

– Я хочу проводить здесь литературные обеды. Как «Фойлз». Это отличная идея.

Сотрудницы упоминали «Фойлз» как можно чаще, если речь заходила о просьбах к менеджменту. Шестиэтажный левиафан с двумя миллионами книг на Черинг-Кросс-роуд всегда справлялся с задачей пробудить дух соперничества в мужчинах «Книг Блумсбери».

– «Фойлз» вообще-то проводит их в «Дорчестере», – сообщил Алек. – Намного более элегантное заведение, как ты знаешь.

– Знаю, – с раздражением ответила Вивьен и самодовольно добавила: – Я там только что была.

Алек окинул ее подозрительным взглядом, когда за спиной Вивьен в дверях вдруг появилась Грейс.

– Это привлечет огромное число людей в магазин, мистер МакДоноу, – вставила она. – К тому же всяческие мероприятия создают у покупателя впечатление, будто они получают что-то бесплатно.

– Побуждая их тратить деньги, – добавила Вивьен.

Алек уставился на женщин. Мистер Даттон отсутствовал уже две недели, и с длинным списком идей и требований от Отдела художественной литературы справляться было все труднее.

– Мы проводим мероприятия, – не отступал Алек. – По вечерам. Чтобы не нарушать рабочие часы.

– Мероприятия с мужчинами, – отметила Грейс.

– Помнишь, как Стивен Спендер получил в нос на поэтическом вечере в прошлом году? – спросила Вивьен Грейс, игриво толкая ее в бок.

Спендер был любимым поэтом Алека, и он был среди зрителей этого печально известного события. Он поморщился от воспоминаний, пока стоящие перед ним женщины заливисто хохотали.

– У матерей всегда больше времени днем, – сказала Грейс, когда они с Вивьен успокоились.

– Книжные магазины днем не место для разговоров, – настоял Алек. – Они для того, чтобы люди читали и покупали.

– И я уже знаю, кого пригласить на самый первый, – сказала Вивьен.

– Я сказал, чтобы читали.

– Дюморье.

– Дафну Дюморье? Ту, что пишет любовные романы? – снисходительно сказал Алек.

– Ничего подобного она не пишет! – презрительно фыркнула Вивьен в ответ. – Что это вообще значит? Ох, я это ненавижу…

Грейс выступила вперед и положила успокаивающую ладонь ей на предплечье. Вивьен нехотя замолкла и сделала глубокий вдох, чтобы уже спокойнее продолжить:

– Она – одна из наших немногих международных звезд, вот в чем дело – очень много пишет, и все ее читают. – Вивьен перевела дух и прожгла его взглядом. – Признают они это или нет.

Алек откинулся в кресле.

– И как ты предполагаешь убедить мисс Дюморье участвовать в мероприятии в нашем маленьком магазинчике?

– Предоставь это мне, – ответила Вивьен успокоительным тоном, который использовала при общении с покупателями. – Все это можешь предоставить мне.

Алек не решался, хоть и знал, что в этом и был смысл их нынешнего разделения ролей. Он не мог не впечатляться уникальными и растущими целями Вивьен в качестве исполняющей обязанности главы Отдела художественной литературы, но достигались они зачастую за его счет. В отделе действительно стало больше покупателей с тех пор, как Вивьен вышла из-за кассы, чтобы ходить по залу, как делал раньше он, предлагая помощь и уверения тихим, заботливым тоном.

Тематические столы оказались особенно популярны. С помощью Грейс Вивьен взялась прорежать их несвежие остатки, раскладывая книги на плоских столах у входа сообразно тематическим концептам и сопровождая их подходящими предметами искусства: вазами или картинами, позаимствованными из антикварного магазинчика через дорогу, цветами из оранжереи на рынке Инвернесс-стрит в нескольких кварталах от магазина, даже домашней утварью вроде подходящих друг к другу чайных чашек или декоративных жестянок.

Эти экспозиции иногда привлекали больше внимания, чем сами книги. Грейс недавно пришла к нему с заказом на покупку подушечек, которые можно было бы стратегически разложить по магазину. Покупатели регулярно приходили в восторг от тех, что Грейс принесла из дома – их она вязала крючком по ночам во время войны, чтобы отогнать страхи.

Алек, с другой стороны, теперь был заключен в дальнем кабинете с одной только немного недовольной Грейс для компании. Не так он рисовал себе в мечтах повышение. Не было времени убеждать, продавать, наблюдать: все то, что так нравилось ему делать в магазине. Конечно, у него было больше времени, чтобы писать (собственный блокнот на пружинах он теперь держал в одном из многочисленных архивных ящичков мистера Даттона), но писать было не о чем. Он теперь едва видел Вивьен, что опять же не стимулировало его воображение.

Затем вставал вопрос их новой сотрудницы, Эви Стоун, прячущейся на верхнем этаже, где ее никому не было видно. Фрэнк Аллен еще чаще отсутствовал, хотя закупал книги в намного меньшем количестве, и Алек знал, что это ему тоже придется обсудить с Даттоном. Эш продолжал запугивать всех посетителей подвала своей стеной молчания, тогда как мастер-мореход Скотт делал то же громогласным тоном.

Дела в «Книгах Блумсбери» изрядно покосились, и Алек не впервые задумался, как Герберт Даттон умудрился сдерживать ситуацию от краха своим списком правил. Прежде чем согласиться на то, чтобы писательница любовных романов захватила магазин в самое загруженное время, он обсудит эту идею с мистером Даттоном, как и ряд других тревожных моментов. Ну а пока он вежливо попросит Грейс навестить верхний этаж, принести ему журнал записей Фрэнка Аллена и проверить, как там Эви Стоун.

Фрэнка Аллена практически не видели в магазине с первого дня работы в нем Эви Стоун. Следом за распродажей Топпингс он отправился на трехдневную разведку в Ирландию. Весь персонал магазина был удивлен его продолжительным отсутствием, учитывая недавнюю реорганизацию. Третью неделю Эви продолжала работать на верхнем этаже в довольном одиночестве. Она чувствовала себя как дома, создавая каталог на своей табуреточке – за этим занятием Грейс ее и застала.

– Мистер МакДоноу попросил меня принести журнал записей мистера Аллена, – объяснила Грейс, быстро просматривая торопливые каракули внутри. – Как странно…

Эви наблюдала, как Грейс перелистывает страницы, затем возвращается к предыдущим, прежде чем поднять на нее глаза в необычном оцепенении. Грейс была всегда спокойной и расслабленной, что подходило к темпераменту Эви. Она питала крайнее отвращение к драме или какого бы то ни было рода конфликтам. Ей не по сердцу была едва скрытая соревновательная атмосфера академического мира, что уж говорить об открытой войне, идущей в магазине.

– Запись на этой неделе… распродажа склада в Раундтри. Я уверена, что ее уже проводили прошлой осенью. Как и ту, что назначена на следующую неделю.

Эви пожала плечами и вернулась к книге, которую держала в руках. Ее не сильно тревожили отъезды мистера Аллена. Ей начинало казаться, будто верхний этаж «Книг Блумсбери» был ее личной исследовательской библиотекой.

– Не важно, я, должно быть, ошиблась. – Грейс взяла книгу записей и обернулась к Эви. – Чаю?

Именно в этот момент, к удивлению обеих женщин, на площадке появился Эш.

– Я решил познакомить мисс Стоун с чаем-масала, – формально объявил он, кивая на дымящуюся кружку на меламиновом подносе. Рядом с ней лежали два шоколадных печенья с начинкой, которые Эви обожала.

Эви спешно встала, чувствуя на себе взгляд Грейс.

– Как великодушно, – заметила Грейс. – Разве не великодушно, Эви?

Эви показалось, будто секретарша мистера Даттона побуждает ее что-то сказать. Когда она смолчала, Грейс обернулась к Эшу с ободряющей улыбкой.

– Не буду вам мешать, – сказала она, проскользнула мимо худощавой фигуры Эша и направилась вниз по лестнице.

Он остался стоять на площадке, оглядывая беспорядок третьего этажа.

– Я сто лет здесь не был.

Отряхнув морщинки своего вязаного синего платья, Эви подошла, чтобы забрать у него поднос и аккуратно поставить его на пол рядом со своей табуреточкой. «Не рядом с книгами» – было тем правилом магазина, которому все без исключения следовали, когда доходило до многочисленных чашек чая.

– Мистер Аллен все еще в отъезде. – Эви проследила, как Эш аккуратно пробирается между стопками книг на полу. – Ящики продолжают доставлять.

Эш добрался до ряда застекленных витрин, выставленных вдоль дальней стены.

– Все хорошо защищено. Совсем как мои камни и жуки. – Он обернулся к ней и одарил знающей улыбкой.

Впервые в жизни Эви почувствовала, как сердце пропускает удар из-за чего-то кроме книги.

– Ну, книги тоже по-своему драгоценны.

– Можно? – Он дождался ее кивка, прежде чем открыть витрину за столом мистера Аллена. Осторожно достав старый атлас, он разложил его на дубовом пюпитре Викторианской эпохи, который, верно, с той самой эпохи и стоял в комнате.

Эш аккуратно, почти благоговейно переворачивал страницы, затем подозвал ее.

– Эта карта. Еще до британского правления. Как интересно. А здесь я родился, на Коромандельском берегу. Мадрас, видите? Здесь он обозначен как «Джорджтаун». – Он вернулся к фронтиспису. – Да, задолго до британского правления. Семнадцатый век, полагаю.

Знания Эви о литературе были необъятны, не меньший объем ее памяти был отведен американскому кино, но необходимость уйти из школы в четырнадцать оставила в ее образовании заметные прорехи. Как бы ни старалась ее наставница Аделина Грей, Эви немало оставалось узнать о географии, астрономии и анатомии в частности.

– Он правда такой древний? – в изумлении спросила она.

– Мастер-мореход Скотт сказал бы точнее. Отмеченная здесь цена определенно щедрая. – Эш закрыл пыльный том и огляделся по сторонам. – Мистер Аллен, возможно, немного недооценил некоторые вещи ввиду своей занятости.

Эви знала, что верхний этаж был в чудовищном беспорядке, но она уже начала гордиться всем, что здесь хранилось, и ценила аккуратно подобранные слова Эша.

– Сколько вам было лет, когда вы выучились английскому? – вдруг спросила она на ровном месте.

Эш убрал атлас обратно в стеклянную витрину и закрыл дверцу.

– Английский – один из наших языков.

– Ох, я не знала.

– Ничего страшного. Зачем кому-то здесь знать это?

Эви не знала, как ответить на резкость в его голосе, поэтому они просто стояли там, не отрывая друг от друга глаз, пока что-то во взгляде Эша не смягчилось от ее неловкости.

– Простите. Я не должен был говорить этого.

– Нет, это вы меня простите. Уверена, я многое должна знать. Географию, к примеру.

– Дело не в вас. – Он обвел комнату рукой. – Во всех. И во мне в результате. – Он вздохнул. – Кроме того, я сомневаюсь, что девушка, которая выпустилась из Кембриджа, плохо образованна.

– Мне пришлось рано уйти из школы.

– Как рано?

– В четырнадцать. Нужно было многое нагнать, чтобы сдать вступительные экзамены в Кембридж. Я много знаю о писательницах восемнадцатого и девятнадцатого веков, но всякое другое прошло мимо.

Эш прислонился к столу мистера Аллена, сложил руки на груди и задумчиво оглядел ее.

– В четырнадцать. Нагонять было явно непросто. И все ради этого? – Он кивнул на окружающий их беспорядок.

Лицо Эви потемнело от воспоминаний о профессорах Кристенсоне и Кинроссе, о том, как вместо нее наняли Стюарта Уэсли.

– Нет, это было… незапланированно.

Он знающе улыбнулся ей.

– Но у вас есть он, не так ли? План?

– Что заставило вас так решить? – Эви почувствовала зарождающуюся панику от мысли, что ее занятия в магазине не остались без внимания.

– Исследование ботаников девятнадцатого века в свой выходной.

Эви с облегчением улыбнулась.

– А, это. Это просто… заканчиваю то, что начала в Кембридже. Мой настоящий интерес лежит в том, чтобы заново открывать писателей, писательниц, которые не получили должного внимания.

– Не получили внимания?

– Были забыты. Проигнорированы. Списаны со счетов.

– Благородная миссия. И как вы планируете выполнить ее?

– Ох, я забыла про чай!

Эш с весельем наблюдал, как Эви плюхнулась обратно на табурет и сделала несколько глотков уже остывшего напитка, прежде чем ответить.

– Я планирую их издать.

Эш уставился на нее.

– Этого от вас услышать я не ожидал.

– В литературных исследованиях можно натолкнуться на множество потерянных и забытых книг. Никто уже даже не помнит их названий. Я читаю быстро – всегда быстро читала, и, если найду экземпляр, хотя бы один, где угодно, могу оценить его и перепечатать самые важные.

– Перепечатать?

– Ага. Набрать в типографии и напечатать, совсем как Вирджиния Вулф с мужем.

– Вирджиния Вулф издавала книги?

– Ага, – повторила Эви с возрастающим восторгом. – С ручным прессом, в собственной гостиной! Так что это должно быть реально. Я уже все разузнала.

Эш восхищенно покачал головой.

– Не сомневаюсь, что узнали. Значит, все мы здесь лишь ждем своего часа.

– Это неплохое место.

– Нет, – он открыто улыбнулся ей, – определенно неплохое. Что ж, лучше не буду отвлекать вас – Аллен оставил буквально гору работы.

Когда Эш отправился обратно вниз, Эви пожалела, что не смогла рассказать ему больше. У нее было предчувствие, что Эш Рамасвами понял бы ее тягу, хотя ее понимали не все. Большинство проводило свои немногие часы отдыха в поисках развлечений и отвлечений, но Эви поставила себе такую большую цель, что не смела и секунды растратить попусту в ее достижении. Немногие были готовы копаться в материалах, как она, – ей просто нужно было держаться впереди всех, и незаметно, пока желаемое не окажется в безопасности.

Оглядев стопки книг на полу и в расставленных у стен ящиках, Эви подумала об атласе и задалась вопросом, сколько многовековых сокровищ можно найти здесь, под толщей годов безразличия мистера Аллена. К несчастью, она начинала опасаться, что единственная книга, которую она втайне разыскивала на третьем этаже – истинный мотиватор ее прихода в «Книги Блумсбери», – была потеряна, и не в первый раз.

Глава пятнадцатая

Правило № 21

Персонал не должен изучать другие отделы без разрешения

Всего через несколько лет после анонимной публикации в 1827 году «Мумия! История из двадцать второго века» Джейн Уэллс Уэбб исчезла с лица земли.

Благодаря своей исследовательской работе Эви знала, что такое часто происходило с анонимными и написанными женщинами текстами. Эссе «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт, теперь считавшееся величайшей в человеческой истории работой раннего феминизма, точно так же пропало из печати и культурной памяти, пока не было переиздано многими десятилетиями позже.

Это отсутствие публичных записей было одной из причин того, что Эви пропустила важность «Мумии!» во время ночной работы в библиотеке Чотонского поместья, где книга и была спрятана на самом виду более сотни лет. На нее не было никаких ссылок в списках публикаций, к которым Эви обращалась в различных библиотеках за два года создания каталога. В то время Эви полагала, что «Мумия!» – всего лишь малоприметная, второсортная попытка сорвать куш на готическом романе, как было со многими другими работами этого периода. Готовясь к распродаже библиотеки на аукционе «Сотбис», Ярдли Синклер и его коллеги также оценили и отбросили книгу как один из многочисленных ответов на революционный «Франкенштейн».

Вместе с остальным человечеством Эви напрочь забыла об этой книге, пока тремя годами позднее не погрузилась в исследования для профессора Кинросса и его объемные примечания к величайшему шедевру Теккерея, «Ярмарке тщеславия». Эви натолкнулась на письмо Теккерея в архивах библиотеки Тринити-колледжа в Кембридже, где в свое время учился этот знаменитый писатель и поэт. В письме он описывал ужин в доме своих добрых друзей, ботаника Джона Клодиуса Лаудона и его жены Джейн Уэллс Уэбб. Теккерей упоминал, что работа миссис Лаудон вместе с мужем, а также недавние труды «Садоводство для дам» и «Ботаника для дам» вынудили ее забросить собственные литературные экзерсисы. Затем Теккерей похвалил один из ее ранних романов, написанный в возрасте всего лишь семнадцати лет, как крайне захватывающее описание жизни в будущем веке, крутящееся вокруг оживления мумии – только подумать!

Теккерей также описал некоторые достижения технологического прогресса, которые предсказала первая книга Джейн Лаудон, – достижения, в которых Эви, читающая это письмо сотню лет спустя, теперь видела странные пророческие нотки, включая железные дороги с мобильными домами, форму коммуникации, которая несколько напоминала телевидение, а также пар и электричество в качестве основных источников энергии. По словам Теккерея, действие книги происходило в 2126 году, когда «Англия наслаждалась миром и покоем под абсолютным владычеством женщины-монарха», которая установила переход власти исключительно по женской линии. Политические и философские темы, описанные Теккереем, произвели на Эви впечатление родства скорее с современными научно-фантастическими работами, вроде «1984» Оруэлла, чем с готическими текстами начала XIX века. Три года высшего образования теперь позволяли Эви полностью оценить потенциальную историческую, литературную и финансовую ценность подобной работы.

Поспешив в свою комнатку на северной оконечности Касл-стрит из библиотеки Тринити-колледжа, Эви прямиком бросилась к самодельной картотеке в старом комоде. Оттуда она достала блокнот, в который усердно переписала каждую из двух тысяч книг Поместья, проданных на аукционе «Сотбис». Яростно пролистав страницы блокнота, Эви быстро нашла подтверждение, что книга анонимного автора «Мумия! История из двадцать второго века» действительно была приобретена неким мистером Фрэнком Алленом от имени «Книг Блумсбери».

Всю прошлую осень Эви вела расследование, пытаясь обнаружить свежую оценку книги Уэбб. Сперва она нашла короткую аннотацию в выпущенном посреди хаоса Второй мировой войны тексте Эндрю Блока под названием «Английский роман, 1740–1850 гг.». Эви все еще не могла простить себе эту ссылку во время изначальной каталогизации библиотеки Чотонского поместья. Затем она споткнулась о недавний и подробный отзыв на единственную известную сокращенную версию романа в весеннем выпуске литературной газеты штата Висконсин «Аркхэмский замер» за 1949 год. Эти две оценки, единственная современная запись существования первого романа Джейн Уэбб, повергли Эви в ужас от осознания того, как она недооценила один из самых важных научно-фантастических романов в истории – да еще и написанный девушкой ее возраста!

В качестве новой сотрудницы «Книг Блумсбери» Эви потратила первые дни работы на обыск каждой накренившейся полки и разваливающегося ящика на третьем этаже в страстном желании найти купленную мистером Алленом книгу. Мистер Даттон не преувеличивал, когда во время собеседования описал главу Отдела редких книг как человека, которому не хватает усердия, когда доходит до каталогизации. Но Эви начинала волноваться, что мистер Аллен сделал нечто худшее, чем позабыл о внесении книги в каталог, – она боялась, что он потерял ее.

Через неделю после начала работы Эви уже обыскала весь третий этаж в поисках книги, красочно названной «Мумия! История из двадцать второго века». Ее не было на полках, как не было в ящиках и стопках книг, которые Фрэнк Аллен оставил валяться на полу. Не было записи о ее покупке в годовых книгах, которые должны были вести мистер Аллен и другие руководители отделов. Единственным вариантом оставалось то, что книга была где-то в другом месте магазина. Если мистер Аллен принимал решение, что книга не имела ценности, даже если была старой или редкой, ее порой передавали на другой этаж, чаще всего сообразно тематике.

Не теряя времени, Эви принялась за Новинки, Художественную литературу и Искусство. Как бы они ни спорили и ни бравировали разницей темпераментов, Алек МакДоноу и Вивьен Лоури оба были известны своей щепетильностью в организации своих рабочих зон. Вивьен воспользовалась своей новой позицией исполняющей обязанности менеджера, чтобы создать целую батарею впечатляюще узких жанровых каталогов (среди прочих – современная феминистическая литература, современная экспрессионистская драма и французский реализм девятнадцатого века), которые помогли Эви сузить свои поиски. Несколько быстрых визитов во время обеденных перерывов за последние недели пока не увенчались успехом.

Следом был подвал и Отдел науки и естествознания, который также держался в идеальном порядке Эшвином Рамасвами. Эви научилась делать приличную чашку чая-масала, чтобы больше времени проводить внизу и незаметно изучать подходящие коллекции. Отдел Эша был организован даже лучше, чем Отдел художественной литературы – по таксономическим принципам классификации Линнея. Поскольку весь подвал был разделен на различные «царства» и каждая полка категоризирована в соответствии с дарвиновской идеей общего происхождения, Эви могла методично пройти по нескольким секциям, которые казались подходящими к ее делу, и быстро просмотреть остальные.

Второй этаж «Книг Блумсбери» единственный оставался полностью неисследованным – и, к сожалению, недоступным, пока там правил мастер-мореход Скотт. Эви знала, что ей ни в коем случае нельзя попадаться на этаже истории без цели, одобренной главой отдела, в соответствии с правилом магазина номер двадцать один.

Эви оставалось только выжидать, ждать подходящего момента, когда она сможет зайти на второй этаж без страха репрессий и решить назначенную ей самой себе задачу раз и навсегда.

Глава шестнадцатая

Правило № 16

Духовным лицам должно предоставлять выходной в субботу, дабы они могли провести время с семьей

Грейс стояла в прихожей своего домика в Камден-тауне, натягивая перчатки и улыбаясь сверху вниз сыновьям, которые ерзали от возбуждения.

– Гордон! – крикнула она в сторону лестницы. – Гордон, нам надо поторопиться!

Из хозяйской спальни не донеслось ответа, и Грейс жестом велела мальчикам ждать ее. По пути наверх ковролин цвета пыльной розы заглушал цокот туфель на низком каблучке, которые она носила, когда ходила за покупками, отчего перспектива очередного взрыва Гордона казалась даже более зловещей, чем обычно.

Гордон сидел на углу их постели, будто поджидая ее.

– Гордон, пожалуйста. – Она вздохнула.

– Я говорил тебе, не сегодня.

– Это не тебе решать. Завтра день рождения Тедди, и он этого хочет.

– Пойдете без меня.

От обвинения в его тоне позвоночник Грейс упрямо выпрямился.

– Да, пойдем.

– Ты теперь всегда делаешь что хочешь… – прошипел он, и в его глазах отразилось, как он заводится, что происходило все быстрее и быстрее. Теперь едва был нужен повод, чтобы он сорвался.

– Гордон, прости, но у нас нет на это времени. И я не подведу Тедди, ни ради тебя, ни ради кого-то другого.

Готовность Гордона использовать их сыновей в качестве пешек была новой тактикой. Грейс привыкла игнорировать, как перепады его настроения отражались на ней, но опасалась влияния его жестокого поведения на Николаса и чувствительного Тедди, особенно по мере того, как они взрослели и начинали замечать напряжение дома.

Гордон презрительно махнул рукой, будто это она пряталась за их сыновьями, а не наоборот.

Грейс развернулась на каблуках и без слов спустилась обратно вниз. Она поторопила мальчиков наружу, надеясь, что долгая автобусная поездка в Сохо восстановит ее спокойствие и ощущение особенного дня Тедди. Это был одиннадцатый день рождения ее младшего сына, и он попросил то же, что и каждый год, будучи таким же человеком привычки, как и его отец: поездку, чтобы выбрать еще игрушечных солдатиков для его боевого набора Второй мировой войны. Поэтому они направлялись на Риджент-стрит в «Хэмлис», старейший и самый большой магазин игрушек в Лондоне.

Грейс знала, что пока они шагают втроем вниз по улочке к автобусной остановке, соседи следят за ними и судачат. Никто никогда прямо не подходил к ней и не спрашивал, где Гордон и как у него дела; они были для этого слишком вежливы. Но Грейс все-таки предпочитала никак не выделяться. Приходилось гадать, как ее привычка к сдержанности повлияла на решение выйти замуж за Гордона ввиду приближения возраста старой девы. Как иронично, что решение ступить на ожидаемую от нее брачную тропу привело к такому аномальному концу.

Это было одной из причин ее восхищения Вивьен, которая редко обращала внимание на то, что думают другие. Она не позволяла чванству более обеспеченных клиентов магазина оттеснять ее; если уж шла о том речь, она только сильнее упиралась каблуками в пол. Никто бы не обвинил Вивьен в отсутствии уверенности или нужде в чужом одобрении. Однако после инцидента с часами Грейс начала гадать, не скрывает ли враждебность Вивьен к Алеку определенное волнение о том, что думал о ней по крайней мере он.

В противовес Вивьен, за годы Грейс позволила мужу вытравить ее уверенность в себе. Он наиболее эффективно растаптывал ее дух, потому что должен был стать ее самым верным соратником. То, как он подтачивал ее силы, обнажало лживость идеи о необходимости держать врагов ближе, чем друзей. Только вдали от него она чувствовала счастье или свободу. И все же даже вдали от него она не могла вернуть прежнее чувство собственного «я». Она надеялась, что работа в «Книгах Блумсбери» поможет, но ограниченные ожидания и задачи, поставленные перед ней мистером Даттоном, не могли мотивировать. Вместо этого эта должность сделала ее единственной женщиной на улице, которая каждое утро уходила на работу вместе с чужими мужьями, – и единственной женщиной, чей муж не уходил.

Все это делало мысль о том, чтобы уйти от Гордона, слишком большой для Грейс, даже несмотря на то, что его поведение с ней и мальчиками становилось все хуже. Уйти от него означало стать не только единственной работающей женщиной среди всех их знакомых, но и единственной разведенной. Стыд развода мог быть нелегким даже для мужчин, хотя самые обеспеченные будто бы справлялись без особого труда. Посмотреть только на лорда Баскина и его романтическую жизнь: достаточно светских дам определенного возраста клали на него глаз, и Алек, к примеру, всегда был полон слухов с разнообразных выходов в свет и мероприятий, в которых мужчины из магазина вместе принимали участие.

Мироздание будто прочитало ее обычно нечитаемые мысли, потому что сам лорд Баскин оказался на лондонском тротуаре перед ней, провожая женщину в ждущий кеб перед отелем «Кафе Рояль».

– Грейс – миссис Перкинс! – радостно воскликнул он, увидев ее, а затем посмотрел вниз на мальчиков с высоты своего внушительного роста. – А это кто здесь у нас?

Грейс принялась смущенно приглаживать непослушный завиток, который всегда вздымался у Тедди на макушке.

– Лорд Баскин, какой сюрприз. – Она продолжила возиться с волосами младшего сына, одновременно позволяя себе бросить взгляд вперед, на ждущую машину. Женщина внутри казалась примерно одного возраста с Вивьен, такая же хорошо накрашенная и одетая, но в сногсшибательных оттенках красного вместо мрачных черных тонов Вивьен. – Это мои мальчики, Николас и Тедди. – Они стояли перед ней, и Грейс с гордостью положила ладони им на плечи.

На мгновение она заметила, как лорд Баскин схожим образом оглядывается, будто тоже выискивая кого-то еще в их маленькой кривобокой компании.

– Приятно с вами обоими познакомиться. Идете за покупками?

– Завтра день рождения Тедди, его одиннадцатый, поэтому мы направляемся в «Хэмлис». За солдатиками, не так ли, Эдвард?

Услышав свое имя, Тедди оглянулся на мать.

– Ты меня так не зовешь, – прямо отметил он.

Грейс улыбнулась лорду Баскину поверх голов мальчиков и пожала плечами, а его светло-карие глаза загорелись в игривом сочувствии.

– Я тоже предпочитаю Тедди, – сказал он младшему мальчику, присаживаясь на корточки, чтобы обратиться к нему.

– Этого я не говорил, – заявил мальчик, снова так прямо, что Грейс и лорд Баскин могли только беспомощно взглянуть друг на друга в изумлении. – Я ничего подобного не говорил.

– Тедди, хватит, пожалуйста.

– Если позволите… – лорд Баскин жестом подозвал их подойти к своей части тротуара, подальше от напора толпы, – мне надо кое-кого проводить. Подождете меня здесь?

Грейс проследила, как лорд Баскин наклонился к кебу сказать что-то сперва женщине в нем, затем водителю, прежде чем отступить на тротуар. Она отметила, что он подождал, пока кеб не исчезнет в потоке машин, прежде чем повернуться обратно к ним.

– Итак, позволите к вам присоединиться? Я слишком долго не заглядывал в «Хэмлис». Мой дедушка часто меня там баловал.

Они вместе продолжили путь по Риджент-стрит – удивительная четверка, вместе проводящая семейный выходной, и Грейс не могла не обратить внимания на то, что окружающая толпа не сильно от них отличалась. Тянущаяся от площади Пиккадилли к Оксфорд-стрит, Риджент-стрит была задумана Джоном Нэшем как своего рода акведук, который соединял бы все крупные торговые, театральные и культурные районы центрального Лондона. Тротуар был полон родителей и детей, выходящих после дневных воскресных спектаклей на Вест-Энде, хорошо одетых светских матрон, уставших от покупок и жаждущих отдохнуть за чашечкой чая, и молодых людей, тратящих карманные деньги на кино и развлечения, что-то, что только недавно вдруг стало доступно многим семьям.

Некоторые из лучших ресторанов Лондона находились в центре этой роскоши, и отель «Кафе Рояль», из которого только что вышел лорд Баскин, был самым грандиозным из них. За годы существования его посещали члены королевской семьи, кинозвезды, художники и писатели – такие как Шоу, Киплинг и Йейтс. Самым скандальным среди них был Оскар Уайльд, который впервые встретил своего будущего любовника лорда Альфреда Дугласа именно в ресторане отеля. Выйдя из него, можно было прогуляться на север до Риджент-парка или на юг к Букингемскому дворцу мимо именитых бутиков, устроившихся между новых магазинов. Видные издалека светящиеся знаки на площади Пиккадилли – «БОВРИЛ», «КОКА-КОЛА», ЖЕВАТЕЛЬНАЯ РЕЗИНКА «ВРИГЛИЗ» – казались одновременно яркими и привычными. Большая часть улицы была перестроена после катастрофических пожаров и немецких бомбардировок во время Блица («В «Хэмлис» попадали не меньше пяти раз!» – часто хвалился Тедди), но нигде в Лондоне надежда на будущее и стремление к глобальному владычеству не проявлялись яснее.

– Надеюсь, мы ни от чего вас не отвлекаем, – сказала Грейс после нескольких секунд молчания, чувствуя себя странно от прогулки с лордом Баскином так далеко от магазина.

– Я бы не позволил вам оказаться в подобной ситуации. К счастью для меня, я только закончил обед.

– В «Грилл-рум»?

– Да. Бываете там?

Грейс засмеялась и заметила, как Тедди подозрительно оглянулся на нее. Хотя у них был лишь год разницы, Николас смотрел вперед, гораздо больше внимания уделяя проходящим мимо девушкам в пышных юбках и чулках.

– Нет, не совсем. Мы нечасто тут бываем.

– Как и я. Я тоже стараюсь по мере сил избегать Риджент-стрит, – ответил лорд Баскин с той странной смесью галантности и скромности, которая так смешила Вивьен и Грейс. – Однако у меня был ранний обед, от которого я не мог выкрутиться.

Грейс задумалась, кем могла быть та женщина в кебе, и ничего не сказала. Вскоре они достигли магазина игрушек, на котором ряд крупных окон окружал центральную эмблему поставщика королевского двора. Лорд Баскин с очаровательно ностальгическим выражением окинул все семь этажей магазина взглядом, а затем отступил, чтобы пропустить вперед Грейс с сыновьями. Прежде чем он смог последовать за ними, целая толпа детишек прорвалась внутрь, и Грейс с Баскином улыбнулись друг другу над их головами.

– Вот награда за джентльменское поведение, – подшутила она, хотя вышло не так, как ей думалось, и она снова умолкла.

Солдатики были на одном конце этажа миниатюр, в центре – железные дороги, а на другом располагались кукольные домики разных эпох: барокко королевы Анны, солидные георгианские и богато украшенные викторианские. Грейс и лорд Баскин замешкались в центральном коридоре, а Николас и Тедди бросились к секции Второй мировой войны и исчезли за витринами.

– Они будто не могут простить мне, что я родила их слишком поздно для войны, – вслух задумалась она.

– Боюсь, и я когда-то был таким. – Он внимательно наблюдал за ее сыновьями. – Идея войны всегда будоражит юношей. Мои солдатики были с Крымской войны, в которой сражался дед. Что, конечно, заставляет меня чувствовать себя стариком.

Тедди умоляюще помахал матери правой рукой, в левой сжимая длинную коробку с восемью раскрашенными оловянными солдатиками. Она покачала головой и подняла вместо этого четыре пальца. Это заставило мальчика сердито топнуть ногой, а Николаса заговорщицки зашептать ему на ухо.

Лорд Баскин наблюдал за всем этим с растущим весельем.

– Теперь понятно, откуда у вас с Вивьен все это. Все эти молчаливые жесты.

– Уверена, мы иногда ведем себя по-детски.

– Отнюдь. Это позволяет магазину сохранить молодость. – Он оперся на ближайшую стойку. – Мне бы хотелось завести детей.

И снова Грейс осознала, что гадает, кем могла быть та женщина в кебе.

– Мы – Анна и я – ожидали сына, но потеряли его. Полагаю, это послужило причиной для последующего.

– Мне очень жаль.

– Благодарю. Это было давно. И все же…

Его голос затих, и между ними повисла печальная тишина. Грейс проследила, как ее мальчики счастливо играют солдатиками на полке, и ее окатило волной благодарности за их присутствие в ее жизни. Не видать ей благословения этими детьми, если бы она не вышла за Гордона. Безответный вопрос теперь был в том, женился бы на ней Гордон, если бы не дети.

Грейс позволила взгляду проплыть к затейливым кукольным домикам, о которых она мечтала ребенком. Как странно думать, что они с лордом Баскином могли когда-то, десятилетия назад, стоять вместе на этом этаже, несмотря на такое разное происхождение. Кукольный домик, который ей в итоге купили родители, был простой и доступной квадратной скорлупкой, в которой четыре куклы изображали идеальную эдвардианскую семью, в которой каждый на своем месте.

Она перевела взгляд обратно на лорда Баскина, который задумчиво следил за тем, как ее сыновья резвятся с другими детьми.

– Мы годами приходили сюда на день рождения Тедди, даже во время войны, – наконец, заговорила она. – Во время Блица персонал носил каски и рассчитывал тебя перед магазином, бегая взад-вперед за игрушками.

– Как по-черчилльски. – Лорд Баскин улыбнулся и кивнул ей, когда Тедди через проход поднял свой окончательный выбор.

Грейс направилась к нему с сумкой, чтобы оплатить покупку. Пока продавец заворачивал коробку с четырьмя солдатиками, Грейс окинула взглядом разные батальные сцены – некоторые из Крестовых походов, другие из Наполеоновских или бурских войн – выставленные в витринах. Столько столетий кровопролитий в качестве развлечений и такая разница с тем, во что она играла в детстве.

На виду не было ни одного раненого солдатика. Во взрослой жизни, конечно, никто не выходил из войны невредимым. Грейс помнила, как лорд Баскин ронял ключи, как всегда с трудом приносил их кофе, как он по-прежнему с явной осторожностью обращался с левой рукой. Алек отказывался говорить о войне, Вивьен отдала ей жениха, гражданский Гордон, похоже, потерял разум.

Впервые Грейс задумалась о том, чем занимается в отсутствие семьи Гордон. Она была благодарна за то, что лорд Баскин не спросил, где ее муж, – он для этого был слишком обходителен. И все равно, ему нельзя было знать, что жизнь, за которую она так держалась, была так же тщательно меблированной, как кукольный домик, – и настолько же ненастоящей. Грейс хотелось бы с кем-то поговорить о своих семейных проблемах – если не с графом, то хотя бы с Вивьен. Но разговоры о ней сделают ее болезненно реальной.

За все годы работы вместе Грейс лишь единожды обменялась с Вивьен резкими словами. На пике спора Вивьен обвинила ее в использовании хладнокровия как щита. «Невозможно быть настолько невозмутимой!» – раздраженно воскликнула в итоге Вивьен, прежде чем в бешенстве умчаться. Они больше никогда это не обсуждали, но Грейс знала, что отсутствие реакции на других могло быть настолько же эффективным и вводящим в заблуждение щитом, как и слова. Она на собственном горьком опыте выучилась сдерживать эмоции – дома. Как и мужчины в магазине, она вполне могла не чувствовать – и тем самым обманывать – себя. В это мгновенье в магазине игрушек, счастливо наблюдая за мальчиками без их отца и ничуть по нему не скучая, Грейс позволила себе маленькое, но опасное осознание того, чего на самом деле желает. И это ничуть не было похоже на то, что у нее было.

Солнце начало садиться, когда они вчетвером вышли из «Хэмлис». Они с лордом Баскином нерешительно замешкались, но Тедди наконец вспомнил о забытом от возбуждения голоде и с драматическим стоном прислонился к боку матери.

– Почему бы мне не угостить именинника чаем? – предложил лорд Баскин. – Мы можем срезать по Саквилль-стрит и всего за пару минут дойти до «Фортнум и Мейсон».

Лица сыновей загорелись, но что-то в этой ситуации показалось Грейс не совсем правильным. Она была удивлена тому, что лорд Баскин готов составить компанию замужней женщине и ее детям в месте, где они четверо будут у всех на виду, включая его собственный социальный круг. Кроме того, ее саму ждали дома. И в этот момент ее наконец настиг ответ на вопрос, о котором она думала годами, во время всех этих поездок на автобусе до дома.

Она не хотела идти домой. Если честно, она хотела схватить мальчиков и сбежать.

Будто опасаясь, что лорд Баскин угадает это предательство в ее мыслях, Грейс отбросила их и с приятной улыбкой вежливо покачала головой.

– Как ужасно любезно с вашей стороны. Но я боюсь, мы должны поторопиться на автобус до дома. Идем, мальчики.

За этим последовали дальнейшие стоны, от которых лорд Баскин повернулся и показал поднятый указательный палец приближающемуся кебу.

– Позвольте мне хотя бы довезти вас до дома.

Кеб резко остановился. Он открыл заднюю дверь, и мальчики радостно забрались внутрь вперед нее. Устраиваясь на сиденье, Грейс проследила, как лорд Баскин дружелюбно общается с водителем, одновременно незаметно передавая ему несколько банкнот. Он сделал это с привычной ему плавной элегантностью – снова эта обходительность, – которая всегда создавала у Грейс впечатление, что в этот миг ничто не волновало его больше чужого удобства. Дело было не только в деньгах, хотя, конечно, деньги были не последним фактором. Уникальным лорда Баскина делали его непроходящая обстоятельность и забота.

Ее сыновьям прежде не доводилось бывать в лондонском кебе – их Лондон состоял из двухэтажных автобусов и пыльных подземных станций метро. Мальчишки пихали друг друга на соседнем сиденье, а Грейс подняла глаза на стоящего на тротуаре лорда Баскина – дверь кеба захлопнулась, но окно между ними все еще было открыто.

– Спасибо.

– За что? – удивленно спросила она.

– За то, что позволили провести время с вами и вашей семьей.

Кеб несся по многолюдным улицам Лондона, а Грейс гадала о его словах. Лорд Баскин будто хотел того, что было у нее, – если он только знал. Он вдруг показался ей, несмотря на все его богатство и роскошную жизнь, крайне одиноким. Она никогда этого не видела в нем прежде, во время его многочисленных визитов в «Книги Блумсбери». Там лорд Баскин был как дома, оживленный окружающей его работой и сотрудниками. Рядом с ней он казался особенно довольным. Она отбросила эту мысль и повернулась к мальчикам, чувствуя, как начинают напрягаться нервы. Она отчаянно надеялась, что водитель быстрее довезет их домой в Камден-таун, чтобы у нее осталось время сделать чай Гордону ровно к четырем часам, точно как он требовал.

Глава семнадцатая

Правило № 29

Личная жизнь персонала должна оставаться частной и конфиденциальной

Алек МакДоноу никогда прежде не бывал в этой части Лондона. Пришлось пересаживаться с метро на поезд, а с него на автобус, чтобы добраться до очаровательного викторианского дома на извилистой улочке в укрытом зеленью уголке Далвича, через Темзу от центрального Лондона.

Садик перед домом содержался в идеальном порядке, высаженные по краям кусты боярышника и гортензии были подстрижены для защиты от зимних заморозков. В центре небольшого квадратного двора на пьедестале стояла треснувшая каменная урна, придавая окружению экзотический вид, усиленный декоративными лозами жимолости, взбирающимися по передней каменной стене. Алек открыл калитку, свежевыкрашенную насыщенной багровой краской, и закрыл ее за собой так аккуратно, как только мог. Все в благоустроенном доме Герберта Даттона, казалось, требовало от Алека одновременно старательности и заботы.

Он позволил латунному дверному молотку в форме орла удариться о такого же багрового цвета входную дверь. Через несколько секунд изнутри донесся громкий звук, после чего раздался голос мистера Даттона, указывающий гостю, кем бы он ни был, заходить внутрь.

Алек зашел в прихожую и за порогом сразу же увидел фарфоровую стойку для зонтов, полную антикварных тростей для ходьбы, и корзинку с несколькими парами мужских кожаных перчаток на длинной полке, нависающей над старой чугунной батареей. Почувствовав, что нога за что-то зацепилась, он опустил глаза и увидел несколько забытых писем, просунутых в щель в передней двери. Алек поднял конверты и сложил их стопкой рядом с маленькой фарфоровой миской с различными ключами, а затем оглядел стены длинного коридора, где висели многочисленные рамки с литографиями римских и греческих руин – знаменитых мест, которые, как знал Алек, мистер Даттон всегда мечтал однажды посетить, но не позволял себе для этого достаточно длинных отпусков.

Алек задумался, как такой добросовестный и трудолюбивый человек, как Герберт Даттон, переживал многодневное заключение дома. Завернув за угол коридора в переднюю гостиную, он обнаружил пациента сидящим на очаровательной антикварной кушетке возле зажженного камина. На кофейном столике перед ним стоял поднос, на котором громоздились чайник, миска со свежими финиками, бананами и апельсинами и большое блюдо с кусками кекса и других разнообразных булок.

Мистер Даттон, наверное, заметил на лице Алека удивление разнообразием еды, потому что первыми его словами, сменившими собственное выражение изумления, было объяснение того, что он недавно получил ящик фруктов от живущей в Испании тети.

– Как великодушно с ее стороны, – ответил Алек. Он не помнил, чтобы когда-либо слышал о ее существовании.

– Я не ожидал вас сегодня. – Мистер Даттон отвел глаза и принялся возиться с выложенными вокруг подушками.

– Как вы знаете, я уже какое-то время хотел вас навестить. Чтобы убедиться, что о вас хорошо заботятся – что, как я с облегчением вижу, правда.

– Да, как я сказал по телефону, мои соседи крайне заботливы. Так что нет нужды волноваться. – Мистер Даттон кинул быстрый взгляд на часы на каминной полке. – Однако, боюсь, мне вскоре пора будет отдыхать и придется завершить эту встречу.

Алек внимательно наблюдал за Гербертом Даттоном, пока тот говорил, а вот сам Даттон отказывался прямо смотреть на Алека. Даттон казался усталым и изнуренным, будто за ночь постарел, что могло бы объяснить его неуверенность в общении с Алеком. Но у Алека также было странное ощущение, будто впервые за все время их профессиональных и личных отношений ему не были в полной мере рады.

– Позвольте, – сказал Алек, подходя к окну, – открыть шторы и впустить немного солнца.

– Правда, не стоит… – начал мистер Даттон, но Алек проигнорировал его и продолжил неприметно изучать комнату, выискивая какие-то объяснения. По сиденью кресла были разбросаны страницы сегодняшней «Сандей Таймс» и импортный экземпляр журнала «Нэшнл Географик». Сквозь викторианскую арку виднелся обеденный стол солидного красного дерева – интимно накрытый на двоих.

Алек вернулся и навис над мистером Даттоном, который казался более бледным и нервным, чем обычно. Он был одет в полосатую пижаму из шелкового атласа и клетчатый домашний халат, а на коленях, подоткнутый вокруг талии, у него лежал роскошный шерстяной плед. Чего Алек не заметил вокруг, так это книг, что тоже показалось ему странным, учитывая все то время, что тот должен быть проводить в одиночестве.

– Мы очень по вам скучаем.

Мистер Даттон одарил его одной из своих слабых улыбок, которые едва искажали луноликую поверхность его лица.

– Доктор говорит, что, при выполнении некоторых требований, я смогу вернуться к работе в феврале. Вы с Вивьен переживете? Как она справляется с новой должностью? – Глаза мистера Даттона снова метнулись к часам.

Алек пожал плечами.

– Мисс Лоури, конечно, несется вперед. Сорвала все тормоза, чтобы устроить на этой неделе обед с Дюморье. Я боюсь, нам с трудом удастся снова понизить ее до кассира.

– Этого я и боялся. – Мистер Даттон слабо кашлянул. – Мистер Аллен считает, что ее стоит повысить до помощника управляющего.

Алек подумал, как много подобное повышение могло бы значить для Вивьен и как мало оно на самом деле значило в свете одновременно ее амбиций и способностей.

– Что вы скажете об этом? – спросил мистер Даттон, всегда жадный до мнения Алека.

Алек разрывался между годами вражды с Вивьен в качестве соревнующихся коллег и собственным неоспоримым восхищением ее трудолюбием и инициативностью в качестве исполняющей обязанности главного управляющего. Последнее чувство застало его врасплох.

Пока он колебался, мистер Даттон ответил за него.

– Я вынужден отказать. Полагаю, я просто старомоден. А Эви Стоун? – Решение о Вивьен явно больше не лежало на столе. – Я время от времени получаю от мисс Стоун записки, меморандумы своего рода, с новостями о процессе каталогизации для Фрэнка и меня. Но она едва упоминает остальной персонал.

– Она держится наособицу на третьем этаже, что нетрудно, учитывая частые разъезды мистера Аллена. Кстати, о них…

– А Грейс? – Мистер Даттон странно кашлянул на звук открывающейся входной двери, за которым последовал звон ключей о маленькую фарфоровую миску.

– Грейс в порядке, как всегда… – Голос Алека затих, когда он поднял глаза и увидел стоящего в дверях гостиной Фрэнка Аллена. – Ох, какое совпадение. – Алек сделал было шаг вперед, чтобы поприветствовать коллегу, но оборвал себя.

Под локтем у Фрэнка был коричневый пакет от местного аптекаря, а в правой руке он держал пачку писем, которые собрал Алек.

– О, привет. – Фрэнк тоже было выступил, но затем, встретившись взглядом с сидящим позади Алека мистером Даттоном, замер на месте. – Я просто выполнял поручения для нашего инвалида.

– Вижу, – отметил Алек самым нейтральным тоном, на какой был способен.

– Я все это сложу и присоединюсь к вам двоим, чтобы мы могли обменяться новостями.

Фрэнк вышел обратно в прихожую. Алек несколько секунд недоуменно ждал, затем обернулся к мистеру Даттону, который сидел с красным лицом.

– Позвольте мне немного приглушить огонь. – Алек подошел к камину поворошить дрова и не отрывал глаз от затухающих угольков, обдумывая происходящее. Мистер Аллен выглядел как дома, с почтой и лекарствами в руках, расхаживая здесь в воскресное утро с видом, будто бывал здесь много раз прежде. Будто жил здесь.

Что-то в натуре Алека – тенденция к осуждению, замешанная на отсутствии рефлексии, – теперь переплелось с этим неожиданным узлом нового и нервирующего знания, и вместе они придушили легкое очарование, которым он обычно владел. Он спешно попрощался с мистером Даттоном, который с явным облегчением принял мутные объяснения Алека о необходимости заглянуть куда-то еще. Он не оглядываясь вышел из бордовых дверей дома, затем сада и поспешил по дороге в сторону центра деревни.

Алек шагал, глубоко вдыхая холодный январский воздух, и чувствовал разочарование в мистере Даттоне и мистере Аллене и еще более глубокое неодобрение. Они провели много часов после работы втроем, обсуждая неустойчивое финансовое положение магазина, а также политику, путешествия и книги. Они даже стали близки, думал Алек, хотя и не так близки, как Вивьен и Грейс, в своей близости овладевшие молчаливым, бунтарским языком сестер. Алек вдруг увидел магазин как две разные и все более враждебные фракции одной семьи. Однако он и не подозревал, что Герберт и Фрэнк тоже жили семьей.

Эго Алека было странным образом ранено. Ему не нравилось, когда ему лгали; еще меньше ему нравилось узнавать эту конкретную правду. Он задумался, как эти двое мужчин могли стольким рисковать только ради того, чтобы делить постель. Любой последующий скандал означал бы конец для обоих и, тем самым, для «Книг Блумсбери».

Ирония того, что собственное пребывание Алека в магазине было придавлено памятью о близости с Вивьен, полностью ускользнула от него. Вместо этого он позволил своему нетерпимому разуму несправедливо усложнить то, что только что осознал, стоя в гостиной у огня, который Фрэнк Аллен зажег для Герберта Даттона, прежде чем оставить ему с любовью приготовленный завтрак. К сожалению для Аллена и Даттона, взгляды Алека на секс и правила приличия было таким же жестким, как и на все остальное. И это понимание не включало тайное проживание вместе двух мужчин. К счастью для самого Алека, его понимание секса следовало правилам большинства.

То, что правила большинства по умолчанию никогда не могли подходить внутренним убеждениям и нуждам всех, для Алека значения не имело. Что не было дозволено другим, для него зачастую было лишь приятной мелочью к бытию мужчиной. Он всегда с теплотой вспоминал, как потерял девственность со старшей сестрой одноклассника под садовой перголой после столь же запоминающегося матча по крикету. Во время войны он с благодарностью нашел спасение в объятиях очень молодой норвежки после продолжительного сражения возле деревни Квам, где теперь были похоронены дюжины солдат 15-й пехотной бригады. Наконец, Алек никогда не смог бы забыть интимное исследование сладострастного, цвета сливок тела Вивьен в ее собственной постели, со всеми вещами, что составляли ее тайну, разбросанными по спальне, которые ему можно будет исследовать, когда взойдет солнце.

Алек продолжил впоследствии относиться к утрате самой Вивьен скорее как к очередной жизненной потере, чем как к причине глубокой, самому себе причиненной боли, требующей внутренней рефлексии. Не стремясь понять собственную роль в своих страданиях, он был обречен причинять боль другим так же, как себе. Он позволил сексуальной истории Вивьен уничтожить мгновение истинной близости между ними, и ему суждено было сделать то же с Гербертом и Фрэнком. Алек никогда не задумывался, должны ли те, кто менее преуспел в жизни, соответствовать его стандартам. Как книжный магазин, в котором он работал, Алек идеально подходил к миру, каким он был на самой кромке второй половины века.

Глава восемнадцатая

Правило № 30

К персоналу необходимо всегда обращаться формально

Грейс не ожидала увидеть счастливо идущего в задний кабинет лорда Баскина так рано в день литературного обеда. Его последний визит завершил ежегодный обзор бухгалтерии, а лондонский Сезон еще толком не начался. Грейс знала, что он предпочитает проводить январь в Йоркшире с пожилой, но бодрой матерью, и за годы наслушалась множества историй об охоте и вечеринках на затянутом льдом пруду, которые нарушила внезапно посуровевшая английская зима.

Проходя мимо застекленного окна в ее кабинет, лорд Баскин, должно быть, заметил удивление на ее лице. Дав знак Алеку в дальнем кабинете подождать секунду, Баскин заглянул в открытую дверь и улыбнулся.

– Все готовы к знаменитой леди Браунинг?

Грейс прошелестела многочисленными документами на своем столе. Они с Вивьен усердно трудились, чтобы грядущее мероприятие прошло без сучка без задоринки. Это крайне развлекало окружающих мужчин, которые полагали, что нужно лишь принести пару дополнительных стульев для высокопоставленных гостей.

– Вы с ней знакомы?

– Немного. Наши родители приятельствовали. Если я не ошибаюсь, мы с ней одного возраста.

Конечно, он был с ней знаком, подумала Грейс. Как глупо с ее стороны спрашивать.

– То есть сорока двух лет, – добавил он игривым тоном. – Не то чтобы вы спрашивали.

Что-то в его голосе – новая интимная нотка – удивило ее. Недавний спонтанный поход в «Хэмлис» словно сломал какого-то рода невидимый барьер между ними. Грейс была удивлена знанию, что лорд Баскин всего на несколько лет старше ее, ведь он будто прожил – и потерял – столь много, да еще и носил за пазухой целый брак.

– Как справляется мисс Лоури? – спросил он тем шутливым тоном, каким всегда узнавал новости о Вивьен.

– Закусила удила.

– Но не вы, хмм? Вы никогда не суматошничаете. Даттону повезло с вами.

– И с мистером МакДоноу. Или Маленьким Узурпатором, как теперь зовет его Вивьен.

Лорд Баскин обернулся на Алека, мрачно сидящего за кипой бумаг на столе, и рассмеялся.

– Да, и с ним тоже.

– Налить вам чаю? Я сегодня отвечаю за одиннадцатичасовой, но можно его подвинуть. Алек, в отличие от мистера Даттона, не против нарушений расписания.

– Тогда почему бы вместо этого мне не угостить вас? У палатки Джонни, à deux[4]? Мне нужно будет согреться.

Его дружелюбный тон вдруг стал более искусственным, чем Грейс привыкла. Она задумалась, не приехал ли он из Йоркшира с дурными новостями какого-то рода для исполняющего обязанности главного управляющего. В начале недели Алек поделился последней сводкой о продолжающемся лечении Даттона с похожей странностью в голосе. Вивьен заметила это и заволновалась – избыточно, подумала тогда Грейс. Теперь она гадала, не приближались ли иные изменения в управлении магазином.

Грейс кивнула и поднялась из-за стола, не заботясь о том, чтобы взять пальто, учитывая толстый твидовый костюм, в который она нарядилась ради большого события. Это был ее любимый наряд, обычно хранимый ради крестин и рождественской службы: юбка и пиджак в красную клетку с золотой нитью, он подсвечивал легкую рыжинку в ее волосах и румянец на щеках. Учитывая рассказы Вивьен о вечеринке Эллен Даблдей в «Дорчестере» и внушительный список гостей сегодня, Грейс добавила к наряду красную помаду и свою единственную нитку жемчуга. Она знала, что выглядит отлично, что и вызвало ядовитый комментарий Гордона этим утром, когда она уходила на работу, и открыто восхищенный взгляд лорда Баскина, когда она вышла к нему в коридор.

Несколькими минутами позже они вместе сидели на смотрящей на магазин лавке, грея ладони о две дымящиеся кружки кофе из лавки Джонни. Подняв глаза, Грейс подумала, что заметила, как в окне верхнего этажа на секунду мелькнула Эви Стоун, и обернулась к лорду Баскину, который тоже обратил на это внимание.

– Думаю, у нас в доме шпион, – зловеще заявил он.

Грейс обернулась к опустевшему окну.

– Серьезно? Что вы имеете в виду?

Он с улыбкой покачал головой.

– Ничего особенного. Со слов Алека и Фрэнка я понял, что мисс Стоун на удивление усердна. Очень целеустремленна. Возможно… излишне целеустремленна?

– Не посчитала бы это за недостаток, учитывая пятьдесят одно правило и десять тысяч книг, нуждающихся в усмирении.

Лорд Баскин засмеялся.

– Вы поставили меня на место. Как всегда.

От этих слов между ними повисло странное молчание, которое снова показалось ей удивительно интимным. Грейс не привыкла к такому и не понимала, откуда оно взялось. Не зная, что сказать следом, она посмотрела налево вниз по улице, где Вивьен торговалась с продавцом антиквариата на углу Эмералд-стрит.

– Интересно, отчего она теперь так сердится, – весело отметил лорд Баскин.

– Эллен Даблдей сказала ей, что леди Браунинг любит «Лимож», вот Вив и пытается выбить у него разрешение одолжить на денек чайный сервиз.

– А, да, я уже слышал о недавнем знакомстве с миссис Даблдей. Как так вышло?

Грейс начала закрадываться в голову мысль, что мужчины в магазине сплетничают не меньше их с Вивьен.

– Она была в магазине во время того чудовищного инцидента с часами.

Лорд Баскин задумчиво отхлебнул кофе.

– Ужасно, но, к сожалению, неудивительно – я видел, как оценивающе поглядывают на нее туристки побогаче.

– Они завидуют, просто до абсурда завидуют. Вивьен бы никогда не пожелала что-то от них заполучить.

– Но вы нет. Не завидуете, в смысле.

– Как я могу завидовать такой верной подруге?

– Вы двое и вправду очень близки. – Он замолк. – Все друг дружке рассказываете.

Он окинул ее не поддающимся расшифровке взглядом, и Грейс начала что-то осознавать, что-то, от чего она успешно – и неосознанно – отмахивалась до этого момента. В последней попытке так все и оставить Грейс заставила себя вместо этого представить Гордона дома, все еще в постели, все еще рассерженного на то, что она оставила жалюзи висеть криво вместо того, чтобы поправить. Мальчики уже ушли в школу, и у мужа не было планов на день, кроме как тратить время в саду и писать в муниципалитет о громких дорожных работах вниз по улице.

Лорд Баскин будто подхватил нить ее молчаливых и подавленных мыслей.

– Вы помните… нет, полагаю, не помните… но вы сидели ровно здесь, когда мы впервые встретились.

– Когда я зашла спросить о вакансии. Я помню.

– Я оставил ключи внутри. Снова.

– А я пролила кофе. Как обычно.

– Вы тогда казались довольно отчаявшейся, если позволите заметить.

– А вы были таким дружелюбным и участливым. Вивьен говорит, что этим вы меня и заманили.

– Заманили?

– Попроситься. На должность. До сих пор не могу понять, что на меня нашло.

– Я тоже всегда об этом задумывался, – тихо ответил он.

Нечитаемый взгляд стал таким проникновенным, таким интимным, что его чувства в тот момент четыре года назад на этом самом месте вдруг стали кристально ясны Грейс, тогда как Лэмбс-Кондюит вокруг растаяла: кофейная палатка с рядом молочников, обеденные стулья времен королевы Анны, выставленные перед антикварным магазином, цветы из теплицы, собирающие конденсат на рубиновых лепестках на прохладном январском воздухе.

– Что ж, нам лучше вернуть вас на работу, чтобы начать приготовления, – объявил лорд Баскин, возвращаясь к привычной беззаботности.

Встав, он протянул руку, и Грейс какое-то время неловко на нее смотрела, прежде чем сообразить, что он просто хочет взять ее кружку. Он быстро направился к кофейной палатке, будто зная, что она нуждается в спасении от этой ситуации. Грейс медленно поднялась с лавки, не понимая, что сейчас произошло. Могла ли она правда быть привлекательной для такого мужчины, как лорд Баскин? Она позволила этой мысли польстить себе, прежде чем та ее ужаснула.

Сама идея была во многом возмутительной. Если уж на то пошло, Грейс иногда гадала, мог ли граф – как многие мужчины, посещавшие магазин – интересоваться намного более пленительной Вивьен. Конечно, прежний вкус в женщинах был типичен для человека его класса. Бывшая жена лорда Баскина выделялась элегантностью на довоенном фото с пикника сотрудников – его мистер Даттон держал у себя в кабинете, как мог бы хранить семейный портрет. Ее тонкие, симметричные черты и высокие скулы выделялись на лице, подчеркнутом макияжем и профессионально уложенными волосами. На семейных фото с пляжа сильные, квадратные черты Грейс – достаточно привлекательные – казались в сравнении с ее обветренными и обожженными солнцем.

Но дело было не только в том, чтобы выглядеть соответствующе образу. У нее не было ничего общего с Джереми Баскином, титулованным пэром и разведенным мужчиной, который работал в магазине только потому, что хотел, а не из нужды. Он жил в состоянии постоянного ожидания – охоты на следующих выходных, следующего благотворительного бала, следующей памятной церемонии. Грейс же годами усердно отметала мысли об обещании будущего и о разочаровании прошлого. Вместо этого она оставалась сфокусированной исключительно на завтрашнем дне: на завтраке, на автобусной поездке, на одежде, которую забыла снять с веревки, отчего та намокла под дождем. Даже в самые мрачные моменты Грейс не задумывалась о возможности чего-то – или кого-то – еще.

Но что этот человек мог бы быть лордом Джереми Баскином, 11-м графом Баскином, никогда не приходило ей в голову, ни единожды, ни за что на свете.

Алек приглядывал за отделом художественной литературы через стеклянное окно в кабинет, пока Вивьен не вернулась с перерыва с чайной парой от «Лимож» в руках.

– Ты вкладываешь во все это большое количество усилий, – отметил он, пока она аккуратно убирала дорогую чашку и блюдце в буфет за столом мистера Даттона.

– Дело в мелочах, Алек. Ты же в курсе.

– Кстати, я почти забыл… – Сунув руку в карман брюк, Алек достал маленький предмет, обернутый в папиросную бумагу, и вложил ей в ладонь. – Я заказал гравировку.

Вивьен вздернула голову.

– Прости. – Алек поколебался, поняв невольную отсылку к ее часам. – Неловко выразился.

– Ожидаемо, – отрывисто сказала она. Она развернула маленькую латунную табличку с присоединенной к обратной стороне булавкой, затем посмотрела на него с любопытством и – ему не показалось? – почти нежностью.

– «Мисс Вивьен Лоури, управляющая», – вслух прочитала она.

– Я попросил Колворта через дорогу сделать ее для тебя.

Он не упомянул свою недавнюю поездку в Далвич и сопротивление мистера Даттона любому ее дальнейшему повышению по службе. Это сопротивление привело к тому, что Алек заказал табличку в начале недели, а также к тому, что ему все сложнее было следить за предприимчивыми усилиями Вивьен на работе. В то же время у Алека начало формироваться собственное видение магазина, которое, как он надеялся, вскоре сделает бесплодными решения мистера Даттона относительно Вивьен или кого-либо еще.

– Очень интересный ход с твоей стороны, Алек.

– Это не игра в шахматы, Вив.

– Разве? – Она одарила его редкой, но быстротечной улыбкой, прежде чем безэмоционально добавить: – Но мне придется снять ее, когда Даттон вернется.

– Просто наслаждайся ей пока. Кто знает, что случится.

Внимательно вслушиваясь в его туманные слова, она тут же вернулась к своей обычной подозрительности.

– Что тебе известно?

– Только то, что я навещал мистера Даттона в воскресенье, – ответил Алек, теперь аккуратно подбиравший слова. – Бедняга выглядел ужасно. Магазин может еще долго работать без него. Я подумал, что, учитывая обстоятельства, необходимо более формальное признание твоей новой должности.

Глаза Вивьен все еще были сощурены, но он видел, что чуть приметная довольная улыбка начинает изгибать ее губы. Он отвел глаза, когда она встретилась с ним взглядом.

– И все-таки как ты заполучила Дюморье? – быстро перевел он тему.

– Нас познакомила покупательница. Эллен Даблдей. Хорошая подруга леди Браунинг. – Вивьен замолкла, явно наслаждаясь выражением удивления на его лице. – Лучше бы тебе собраться с духом, Алек.

Глава девятнадцатая

Правило № 40

Мероприятия в магазине должны проводиться с крайней благопристойностью со стороны персонала, гостей и участников

– Я искренне не понимаю, какое это имеет отношение к вопросу.

Дафна Дюморье сидела в низком кресле на втором этаже «Книг Блумсбери», обращаясь к журналисту, стоящему перед ней с блокнотом и ручкой. На маленьком круглом столике рядом со знаменитой писательницей стояли чашечка и тарелочка от «Лимож». Весь Отдел истории был отдан под мероприятие, и мастер-мореход Скотт нехотя удалился в местный паб до конца дня.

Газетчик дождался, пока утихнет шелест разговоров, прежде чем снова заговорить.

– Критики поспорили бы, что признаки жанра – загадочный дом, угрожающие пейзажи, привлекательный, но не заслуживающий доверия мужчина – уменьшают ценность текста в плане новаторства и, скажем так, психологического проникновения.

– Но что это дает в плане истории?.. – Дюморье протянула последнее слово в едва скрытом раздражении.

Была половина второго четверга, и известная нелюбовью к публичности автор «Ребекки» и «Французовой бухты» сидела перед состоящей большей частью из женщин толпой на складных деревянных стульчиках с некоторыми стоящими позади них журналистами-мужчинами. Вивьен была в восторге, когда Эви упомянула шапочное знакомство с кем-то из лондонского театрального сообщества, кто мог бы бесплатно предоставить места для сидения. Вивьен не стала устраивать допрос об этих удивительных связях. Персонал «Книг Блумсбери» быстро узнал, что мисс Стоун не готова была делиться информацией о себе без крайней необходимости.

– Роман как форма существует не только в сюжете, – настоял журналист. – Некоторые поспорили бы, что избыточный акцент на антураже и пейзаже и на использовании фантастических идей вроде снов или видений для создания напряжения…

Дюморье чуть наклонилась вперед и сплела пальцы рук на коленях.

– Полагаю, слово, которое вы не можете подобрать, – готический.

Критик из «Дейли мейл», на приглашении которого настоял Алек, чуть слышно прочистил горло.

– Разве вы не имеете в виду романтический?

Грейс, стоящая чуть в стороне от мисс Дюморье, закусила губу.

– Думаю, что я в курсе собственных намерений. Это, – почетная гостья обезоруживающе улыбнулась женщинам в аудитории, – есть прерогатива и автора, и женщины.

Вивьен подумала, что это был идеальный момент для того, чтобы отойти от довольно напряженного разговора. Она сделала шаг вперед от места, где стояла рядом с Грейс, и объявила:

– У нас есть время для еще одного вопроса от зала.

Поднялась привлекательная женщина, одетая с ног до головы в черное, как Вивьен, и примерно того же возраста. У нее были теплые карие глаза, как у олененка, полные губы, накрашенные насыщенной красной помадой, и густые темные волосы – настолько роскошные, что Вивьен в кои-то веки пожалела о собственной короткой стрижке.

– «Кукла».

Мисс Дюморье откинулась в кресле, а пальцы правой руки будто против воли взлетели к губам во внезапном воспоминании.

– Понятно. Как любопытно. А вы?..

– Соня Браунелл Блэр.

Все в аудитории обернулись посмотреть на тенденциозную женщину, оказавшуюся среди них.

– И могу я узнать, как вы натолкнулись на этот мой рассказик?

– В «Горизонте». Я была ассистенткой у мистера Коннолли.

– В журнале Сирила? Вы совсем недавно закрылись, да? Мои соболезнования. – По тону Дюморье, однако, нельзя было сказать, что она расстроена новостями.

– Да. – Женщина заколебалась.

– Вы рассказывали мне, как натолкнулись на рассказ.

– Да. – Женщина снова заколебалась. – Мистер Коннолли принес его вместе с бумагами «Критерия», после того как мистер Элиот прекратил его публикацию.

Вивьен беззвучно произнесла буквы Т и С в сторону Грейс, с открытым ртом наблюдавшей, как две женщины обсуждают очевидно личный вопрос подачи рассказа в журнал.

– Значит, вы одна из всего двух людей, кому довелось читать его, – отметила мисс Дюморье с необычной скромностью. – Хотя я признаю, что распространила его намного шире. Без толку, могу добавить.

– Это сильный рассказ.

– Я всегда говорю: «Женщины хотят, чтобы любовь была романом, а мужчины – рассказом». – Дюморье широко улыбнулась комнате, когда женщины в ней открыто засмеялись. Вивьен кинула взгляд на Алека, который наблюдал с другой стороны их импровизированной сцены. Он не казался таким уж веселым.

– Вам был, если не ошибаюсь, всего двадцать один год, когда вы его написали.

– Вообще-то, – поправила ее Дюморье с гордой улыбкой, – мне было всего двадцать.

– Учитывая пришедший к вам с тех пор удивительный успех, вы не попробуете снова его издать?

Мисс Дюморье оглядела комнату, полную матрон средних лет и домохозяек, которые были в восторге узнать о мероприятии, которое они могли так удачно не упоминать перед мужьями, раз уж оно происходило посреди их отведенного на покупки дня. Вивьен и Грейс были как никогда правы в этом предположении, как и во всей этой инициативе. Событие, когда автор с известностью Дафны Дюморье читает из своей еще недописанной работы, новой рукописи под названием «Моя кузина Рейчел», а также отвечает на различные вопросы зала, превращалось в безусловный триумф магазина.

– Я считаю «Куклу» одновременно созданием далекого прошлого и слишком опережающим время для тех, кто управляет издательским миром.

– Вы имеете в виду мужчин.

Дюморье рассмеялась.

– О, определенно.

– Мой покойный муж согласился бы с вами. Он сказал, однажды мужчина напишет ровно этот рассказ – через пятьдесят, шестьдесят лет, и тогда все заметят и прислушаются.

Вивьен заметила, что Эллен Даблдей, анонимно сидящая среди зрителей на заднем ряду, подалась вперед.

– Ваш покойный муж? – спросила Дюморье.

Женщина кивнула.

– Эрик Блэр. Он был огромным поклонником ваших коротких рассказов. Он считал, что они действительно на десятилетия опережают время.

Вивьен сделала глубокий вдох, затем беззвучно произнесла Грейс: «Джордж Оруэлл».

– А, так вы, должно быть, Джулия. – Дюморье и женщина улыбнулись друг другу в тайном сожалении.

– Разве она не сказала, что ее зовут Соня? – прошептала Вивьен запутавшаяся Грейс.

– О господи. Думаю, они имеют в виду Джулию из «1984», – прошептала в ответ Вивьен. Ее голос надломился от важности встречи, разворачивающейся перед ними. Она надеялась, что присутствующая пресса соединяла точки так же быстро, как она. Первый литературный обед «Книг Блумсбери» мог заслужить место в истории даже без драки двух поэтов.

– Что ж, моя дорогая, теперь я искренне выражаю соболезнования. Должно быть непросто так скоро прийти сюда.

Молодая женщина выдавила слабую улыбку благодарности, которая вскоре погасла. Только теперь можно было заметить, как сильно прекрасные черты ее лица были недавно омрачены горем.

– Стоит ли мне кратко описать «Куклу» перед тем, как мы закончим? – Мисс Дюморье обернулась к залу, и аудитория тут же быстро пробормотала согласие. Вивьен нашла эту попытку отвлечь внимание особенно трогательной. Когда она пригласила знаменитую писательницу поучаствовать в инаугурационном литературном обеде «Книг Блумсбери», Дюморье поначалу отказалась, ссылаясь на то, что всю жизнь избегала публичности. Но в итоге вмешалась Эллен Даблдей, объяснив, что подобное мероприятие защитит новое положение Вивьен в качестве управляющей. По мере того как шел обед, Вивьен чувствовала огромное облегчение от уважительных вопросов аудитории о писательском процессе Дюморье, который та описывала с очевидным удовольствием. Вивьен к сегодняшнему дню уже пару раз встречалась с Дафной Дюморье и знала, что та очень тонко чувствует толпу. Каждый данный ей ответ только сильнее интриговал ее очарованных зрителей.

– «Кукла» рассказывает именно что о кукле: своего рода механическом автоматоне, способном исполнять телесные желания женщины.

Аудитория дружно вздохнула. Лицо Вивьен озарилось – Алек начал видимо паниковать.

Он сделал быстрый шаг вперед со своего места, и Вивьен дала ему знак остановиться. В соответствии с жесткими правилами мистера Даттона управляющий каждым отделом имел последнее слово по всем аспектам любого мероприятия, которое решал провести и продвигать.

– Но, конечно, – счастливо продолжила Дюморье, – речь на самом деле не об этом. Рассказ о том, как женщин вынуждают испытывать стыд – в основном мужчины – за то, что они желают тех же вещей, что и мужчины. За то, что предоставляют мужчинам именно то, что – как они говорят нам, – они хотят. Кукла, возможно, была бы решением.

Алек открыто прожигал Вивьен взглядом и открыто показывал на циферблат своего «Патек Филиппа». Вивьен кинула на него безразличный взгляд, прежде чем вернуть внимание гостье.

– Решением? – спросил один из журналистов.

Мисс Дюморье вздохнула.

– Да, для героини рассказа по имени Ребекка, которая живет в Блумсбери. Можете видеть в этих совпадениях что вам угодно. – Делая отсылку к своей самой известной книге, она подмигнула аудитории.

– Вы же не предлагаете всерьез, чтобы настоящие жены и матери…

Мисс Дюморье подняла руку, чтобы заставить мужчину замолчать.

– Меня утомила эта чепуха. Пожалуйста, уважьте меня так же, как уважаете труды моих коллег-мужчин, не приписывая им какие-либо связи с реальной жизнью. Или моей собственной.

По аудитории прошелестел согласный шепот, перешедший в начало того, что превратилось в громоподобные аплодисменты последнему замечанию автора на эту тему.

Продолжая игнорировать обжигающие взгляды Алека, Вивьен решила, что это наилучший из возможных моментов для того, чтобы завершить мероприятие, и выступила вперед, чтобы обратиться к залу.

– Позвольте мне поблагодарить мисс Дюморье за то, что поделилась сегодня со всеми нами своей работой и своим драгоценным временем. Я знаю, что заявляю это от имени всех, когда говорю, что это величайшая из привилегий. От имени «Книг Блумсбери» я хотела бы выразить наши наилучшие пожелания и самую сердечную благодарность.

Комната снова разразилась аплодисментами. Несколько женщин бросились вперед в надежде обменяться словом-другим с известной писательницей. Один из газетчиков подозвал Вивьен и попросил разрешения сфотографировать ее вместе с мисс Дюморье. Вивьен попросила его поставить в кадр еще и Эви с Грейс, которые помогали ей организовать мероприятие. Получившаяся фотография оказалась на первой странице светских новостей утреннего выпуска «Таймс». Это привело к мгновенному росту покупателей на 20 процентов по сравнению с предыдущей неделей и каскадом последующих событий, от которых «Книги Блумсбери» никогда не оправились.

Глава двадцатая

Правило № 18

Употребление алкоголя на территории магазина строго запрещено

В тот вечер Вивьен и Грейс не ушли вместе ровно в 5:30 на автобус до дома. Вместо этого персонал «Книг Блумсбери» – за исключением давно покинувшего их мастера-морехода Скотта – устроил после закрытия спонтанный фуршет, чтобы отметить успех своего первого литературного обеда. Грейс позвонила домой сказать мальчикам, что будет работать допоздна, и пожелала им спокойной ночи, чего не делала никогда за все годы работы в магазине. Вивьен тем временем вынесла поднос с хрустальными бокалами для шерри и такой же графин, которые хранились в буфете в кабинете мистера Даттона. За все годы он позволял ими пользоваться только по двум случаям: в канун Рождества, чтобы отметить начало праздников, и поднять тост двенадцатого мая, чтобы отметить коронацию короля Георга VI в 1937 году.

Эви спустилась с третьего этажа, а Алек вышел из заднего кабинета – отчасти присмотреть за победной Вивьен. Лорд Баскин вернулся с послеобеденной встречи где-то в городе, а Эшвин Рамасвами удивил всех, поднявшись из подвала, чтобы тоже принять участие. Мистер Аллен сообщил, что будет в Девоне до конца недели, а мистер Даттон продолжал лечиться дома.

В семь вечера весь персонал собрался у кассы в редком проявлении товарищества, используя стойку в качестве барной, чтобы оставить на ней напитки, когда раздался громкий стук в наружную дверь магазина.

Грейс громко вздохнула.

– Гордон, – пробормотала она, кидая на Вивьен взгляд отчаяния, смешанного с предупреждением.

Без лишних слов Грейс подошла к переднему вестибюлю и прикрыла за собой внутреннюю дверь, прежде чем открыть дверь, ведущую на улицу. Сперва никто не мог понять, о чем она говорила с мужем. Было видно, что Гордон отчетливо указывает себе за спину в направлении дома, а Грейс безуспешно пытается утихомирить его, положив обе руки ему на грудь. Но, несмотря на попытки успокоить мужа, их голоса в итоге стали громче.

– Возможно, мне следует вмешаться… – сказал лорд Баскин.

Вивьен покачала головой.

– Пожалуйста, не надо. Думаю, меньше всего Грейс хотела бы этого. – Вивьен не сказала, откуда или как она это знала. Она не вспоминала о подобном поведении собственной матери долгое время. Но из того немногого, что Грейс рассказывала о Гордоне, Вивьен узнала признаки: нескончаемое нытье, обвинение окружающих, бесконечное продавливание границ и приязни семьи. Мятежная натура Вивьен была взращена в теплице перепадов беспокойного и деспотичного настроения матери. Вивьен переехала в Дарем на учебу, а затем работать в Лондон, отчасти чтобы избежать этого. Она всегда гадала, как Грейс умудрялась жить с этим, и теперь Вивьен поняла, что она не жила – переживала.

Остальные продолжили с неловкостью наблюдать, как Грейс в итоге раздраженно всплеснула руками и открыла внутреннюю дверь вестибюля. Она почти заперла ее за собой, когда Гордон прорвался внутрь, оттолкнув Грейс.

– Хватит. – Лорд Баскин быстрым шагом прошел вперед и взял Гордона за локоть. – Привет, дружище, почему бы нам с тобой не выйти на улицу и не поболтать немного, хм?

Лорд Баскин не стал ждать ответа. Вместо этого, будучи на четыре дюйма выше, он воспользовался превосходством в размере, чтобы вытащить того на тротуар снаружи. Грейс осталась внутри с опущенной головой, не в силах встретиться взглядом ни с Вивьен, ни с кем другим.

После минуты неловкого молчания Вивьен подошла и мягко обняла Грейс за плечи.

– Возможно, тебе стоит отправиться домой, – негромко сказала Вивьен. – Мы с Эви можем заняться уборкой.

Грейс твердо покачала головой:

– Нет, я в порядке. Я помогу.

– Грейс… лучше тебе его успокоить пока, ты так не думаешь?

От настойчивых ноток в голосе Вивьен Грейс молча прошла забрать свое пальто и сумку из заднего кабинета и без единого слова прощания вышла из магазина.

Вечеринка явно завершилась, и Алек одним глотком допил свой шерри.

– Мне нужно продышаться. – Он обернулся к Эшу. – Едешь домой?

Мужчины ушли вместе, оставив Эви и Вивьен в магазине одних.

– Я все помою и закрою магазин, – сказала Эви Вивьен. – Ты уже неплохо потрудилась сегодня.

В ее глазах Вивьен прочитала смущение и разочарование, которые все они испытывали от ситуации Грейс.

– Не волнуйся о бокалах, Эви. Но спасибо. – Вивьен кинула ей благодарную улыбку. – Разве что расставь все по местам в Отделе истории, чтобы у Скотта завтра не случился припадок.

Эви ушла наверх, а Вивьен осталась за кассой ждать возвращения лорда Баскина. Она не удивилась, когда несколько минут спустя он вернулся в магазин в явном раздражении.

– Я посадил их в такси, – заявил он с необычной прямотой.

– Это было мудро.

– Вивьен.

– Да, лорд Баскин.

Он покачал головой, затем достал из кармана пиджака платок с монограммой, чтобы тщательно вытереть руки, будто в отвращении.

– Такого прежде не случалось, – добавила Вивьен, – если вы об этом задумались.

Он кинул ей крайне занятный взгляд.

– Хочется верить. Хочется надеяться, что кто-то сообщил бы мне в противном случае.

Вивьен всегда находила любопытным то, что граф продолжал посещать магазин. Сперва она подозревала, что могла ему понравиться. Она не была выше подобных мыслей – такое случалось частенько. Но ей давно стало ясно, что внимание лорда Баскина обращено на другую. Заметив, как он несколько раз поглядывал на Грейс во время обеда – когда ему казалось, что никто не видит, – Вивьен подтвердила свои подозрения.

– Хочется думать, что подобное произошло бы в последнюю очередь, если позволите сказать.

– Потому что я граф?

Вивьен засмеялась. Ей нравился лорд Баскин, но порой и он попадал впросак.

– Нет, потому что вы владелец.

– Я все еще иногда здесь работаю.

– Что еще любопытнее. Зачем за это цепляться? Если только вас здесь что-то не интересует. – Вивьен подняла очаровательно изогнутую бровь. – Помимо книг.

Лорд Баскин весело покачал головой. Вивьен знала, что может говорить с ним подобным тоном и у этого разговора не будет последствий. Ему явно нравились перепалки, а она, в свою очередь, наслаждалась его ощутимым пониманием женщин, в котором всегда было внутреннее уважение. Вивьен вдруг без какой-либо причины подумала об Алеке, отчего ее лицо залилось рассерженной краской.

– Сентиментальные причины, скажем так, – предположил он.

– Чушь – если позволите сказать.

Лорд Баскин внимательно на нее смотрел. Вивьен понимала, что он не знал, может ли доверять ей. И по правде сказать, он не должен был. Для начала ее верность принадлежала Грейс и ее счастью. Кроме того, у Вивьен не было планов облегчать жизнь никому из мужчин «Книг Блумсбери», даже лорду Баскину и его неожиданным сердечным проблемам. Если бы граф когда-то признался ей, Вивьен ответила бы в интересах подруги. И на протяжении долгого времени Вивьен через силу признавала, что эти интересы распространялись на сохранение брака Грейс.

Но сегодняшний вечер изменил это – сегодня Вивьен было отчего разозлиться.

Она всегда ненавидела тот факт, что следование правилам и иерархии служило в основном защите и продвижению мужчин в магазине. Став исполняющей обязанности управляющей, она старалась изо всех сил использовать нерушимые предписания Даттона к собственной выгоде. Тем временем Эви Стоун будто стремилась работать максимально неприметно, вдали от всех, забытая, а Грейс вечно оставалась умиротворяющей, верящей, что лучше всего добиваться консенсуса. Вивьен отчаянно не соглашалась в этом отношении с подругой. И ей причиняло страшную боль понимание, что тот же самый подход дома привел к сегодняшнему вечеру и, как она знала по собственному опыту, многим подобным вечерам. Но если Грейс пришлось бы расторгнуть брак, куда или к кому она могла пойти, с двумя мальчиками за пазухой?

– Поэтому сегодня было таким важным днем как для Грейс, так и для меня, – сказала Вивьен вслух, гадая, сколько мог бы увидеть Баскин с ее места. – Шанс в кои-то веки сделать нечто самим.

– Вы двое определенно совершили переворот. Алек был зеленым от зависти. Я буду скучать по этому, когда вернется Герберт.

Вивьен убирала свою тетрадь на кольцах в сумку, предвкушая, как после выльет свою злость на страницы, и замерла, воззрившись на него.

– Когда вернется Герберт?

– Да, я только что встречался с ним. Он намерен вернуться на роль главного управляющего в следующем месяце, несмотря на указания врачей.

– Предположительно, Алеку придется вернуться к своей прежней роли. Как и мне, – фыркнув, добавила Вивьен.

– Предположительно, – мягко ответил лорд Баскин.

– Мы с вами оба знаем, что мистер Даттон никогда не повысит меня до заместителя управляющего, как бы я ни проявила себя в этом месяце – и неважно, как выросло число покупателей и продаж, какого бы добилась успеха и публичности сегодня.

Лорд Баскин мог только с неохотой кивнуть перед лицом убедительности Вивьен.

– Ты проделала отличную работу, с этим никто не может спорить.

– Тогда в чем проблема?

Он прочистил горло.

– Будучи главным управляющим, мистер Даттон никогда не отдаст эту позицию женщине.

– Вы с этим согласны?

– Отнюдь. Но это не мое решение.

Вивьен посмотрела на тетрадку с правилами и процедурами магазина, которая лежала на уголке стойки.

– Правило сорок четыре.

Теперь лорду Баскину пришлось рассмеяться.

– Рада, что вы находите это смешным.

Он положил правую ладонь на ее предплечье в настолько дружеском жесте, что это застало ее врасплох. Совершенно внезапно лорд Баскин перестал казаться ей врагом.

– Вы владелец – вы не можете это изменить?

– К сожалению, нет. Я проголосовал за переутверждение правил и процедур на прошлом ежегодном собрании акционеров. Да, веришь или нет, Герберт заставляет нас их проводить.

– Вы шутите.

– Вивьен, ты знаешь, каков он. Все одобрено до следующего фискального года, начинающегося первого января 1951-го\.

– И кто же акционеры? – Вивьен не могла поверить, что никогда не интересовалась структурой владения прежде. Она сомневалась, что и Грейс что-либо знала об этом – доступ у нее был только к бухгалтерии. Насколько знала Вивьен, корпоративные записи и протоколы собраний хранились под замком в одном из многочисленных шкафов мистера Даттона.

– Только я, Герберт и Фрэнк. В настоящий момент у меня все еще контрольный пакет акций, у Герберта тридцать два процента за каждый год его службы, а у Фрэнка – семнадцать за каждый из его.

– Всего пятьдесят один процент? Это впритык.

Лорд Баскин оперся локтями о стойку и подался вперед, прежде чем одарить Вивьен почти озорной улыбкой.

– Что происходит? – подозрительно спросила она.

– Я никогда не планировал так долго держаться за магазин. В смысле, матушке определенно плевать.

– И зачем тогда держались?

Он снова засмеялся.

– Нет, Вивьен, как бы ты мне ни нравилась, сегодня вечером я не раскрою тебе всех своих тайн. – Он заколебался. – Фрэнк и Герб планировали выкупить у меня магазин с самого конца войны. Ну, по крайней мере, материальные и нематериальные активы. Семье не хотелось бы продолжать терять недвижимость.

– Мистер Аллен и Даттон вместе?

– Ага. Подозреваю, что они хотят слить роли управляющих и владельцев. Как знаешь, у нас годами не было особой прибыли – до этого месяца, по крайней мере, и все благодаря вашей с Грейс предприимчивости. Впритык, чтобы платить зарплаты и по счетам.

– Значит, в следующем году?..

– В следующем году состоится передача. Герберт и Фрэнк вместе будут владеть пятьдесят одним процентом и смогут в качестве партнеров выкупить меня. Выкупить у меня бизнес, по меньшей мере. – Лорд Баскин будто оборвал себя на последних словах, потому что он перестал говорить, и Вивьен опустила свою тетрадь и сумку, чтобы сложить руки на груди.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

Лорд Баскин выпрямился и почти сумасбродно побарабанил пальцами обеих рук по стойке.

– Мне нравятся Герберт и Фрэнк – всегда нравились. Они сослужили магазину добрую службу.

– Но?..

– Но не они одни – а другие служили в довольно суровых условиях, как мы видели сегодня. – Он замолк. – Ты знакома с понятием уставного капитала.

Вивьен было почти больно качать головой. Она никогда не уделяла особого внимания финансовой стороне своего нанимателя; теперь стало ясно, какой это было ошибкой.

– У меня пятьдесят один процент акций, верно? В настоящий момент они оцениваются в пятьдесят фунтов за акцию.

– Значит, они могут выкупить вашу долю за примерно две с половиной тысячи фунтов?

– Именно. Магазин всегда едва держится на плаву, а передача пары акций в год удерживала нас от убытков.

– Но как мистер Даттон и мистер Аллен смогут это поддерживать, будучи единственными владельцами?

– Они уменьшат себе зарплату, полагаю, и продолжат плыть по течению.

– Но зачем им это?

Лорд Баскин пожал плечами.

– Думаю, они рассчитывают, что все начнет выправляться по мере того, как мы будем отходить от войны. Но я согласен – нам нужен агрессивный рост, какое-то значительное изменение и улучшение, чтобы магазин продолжил существование.

Он подошел к выходу, взял свою шляпу и пальто и обернулся к ней с улыбкой.

– Не каждый может такое провернуть.

Вивьен осталась за стойкой одна, все еще румяная от успеха сегодняшнего мероприятия, отрезанная от корпоративных записей – и совсем позабывшая, что Эви Стоун все еще была этажом выше.

Глава двадцать первая

Правило № 24

Персонал не имеет права использовать знания, полученные на работе, для личной выгоды.

Эви Стоун наконец осталась одна в «Книгах Блумсбери».

Она давно отчаялась найти такую возможность во время рабочего дня. Алек или Эш всегда приходили первыми. Даже если оставить в стороне карьерную мотивацию Алека, они жили ближе всего к магазину: Эш в хостеле для индийцев в Ист-Энде неподалеку, а Алек – всего в нескольких остановках метро в Найтсбридже, где унаследовал квартиру от заботливой тети – старой девы. Дорога Эви от комнат Шарлотты в Ричмонде занимала много дольше, пусть она и продолжала вставать рано по привычке жизни на семейной ферме и работы горничной.

Еще Алек всегда уходил последним, особенно теперь, когда он с трудом справлялся с обязанностями, унаследованными с временной должностью главного управляющего. Одна только корреспонденция мистера Даттона была настолько обширной, что Алек тратил большую половину дня на чтение всех писем и диктовку ответов Грейс, оставляя задания для одного на поздние часы.

В поисках «Мумии!» Эви попыталась залечь на дно и не привлекать к себе внимания. Перебрав тысячи книг, хранящихся на третьем этаже, она принялась во время перерывов исследовать другие отделы, так неприметно и так тщательно, насколько это было возможно. Эш просто радовался компании, а Вивьен была слишком занята официозной реорганизацией всего Отдела художественной литературы, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме этого. До сегодняшнего вечера вне зоны досягаемости оставался только отдел мастера-морехода Скотта, и периодические явления Эви в дверях всегда встречались кряхтением и грубым напоминанием о правиле номер двадцать один.

Складывая стулья с литературного обеда после оборвавшегося празднования, Эви вслушивалась в звук дверного колокольчика, который отметит уход лорда Баскина и Вивьен. Вообще-то, слушала она намного внимательнее, пока прибиралась: ей всегда было интересно, нет ли у элегантного, но немолодого лорда Баскина романтического интереса к Вивьен, что не удивило бы ее, учитывая, какой харизматичной и привлекательной та была.

Но вместо этого они вели страшно занудную беседу, сплошь об уставном капитале, ежегодных встречах и фискальных годах. До Эви доносились лишь обрывки, достаточно, чтобы понять, что говорили они о ведении бизнеса, области, которая ее никогда не интересовала. Эви отказывалась верить, что ценность можно было раскрутить или искусственно вырастить: что-то либо было особенным или нужным, либо не было. Это было одной из причин, по которым постоянные попытки Грейс лучше рекламировать магазин пролетали мимо ушей Эви. Книги, считала она, говорили за себя. Нужно было просто найти их – а веселье было в поисках.

Сердце Эви забилось быстрее от возможности, что здесь, на втором этаже, все это время пряталась «Мумия!». Основная причина, по которой Эви подалась на должность в «Книгах Блумсбери», могла быть в пределах досягаемости – и она не знала, что будет делать, если это было не так.

Забавно, но Эви не была уверена, что будет делать, если это было так.

У нее не было достаточно денег, чтобы выкупить ее – вряд ли она стоила меньше двадцати фунтов, которые мистер Аллен предложил на аукционе и заплатил за нее почти четыре года назад. Эви не смела рассказать кому-либо о потенциальной ценности книги или попросить помощи в ее покупке. По ее мнению, это было бы скрытым нарушением правила двадцать четыре: не использовать знания, полученные на работе, для личной выгоды. Хотя она могла бы попробовать спрятать ее где-нибудь в магазине в надежде отсрочить случайную продажу, Эви считала это практически кражей и недостойным отношением к книге.

Она решила, что о дальнейших шагах будет беспокоиться, если ей повезет найти давно забытый текст. Услышав, как зазвенел колокольчик, отмечая уход лорда Баскина, а минутой-другой позже Вивьен, Эви тут же принялась прочесывать полки второго этажа в поисках книг по египтологии, зная, как сильно были по-прежнему очарованы этой темой британские читатели. Она сильно подозревала, что мастер-мореход Скотт не читал вверенных его заботе книг. Вместо этого его чаще всего можно было застать за изучением старых карт его прежних морских вояжей с увеличительной лупой в руках. Эви считала, что Скотт мог бы кинуть единственный взгляд на название книги и ее автора-анонима и бездумно убрать ее на полку. Возможно, рядом с книгой о наполеоновских кампаниях или расшифровкой иероглифов Шампольона.

Проходя мимо книжных шкафов, Эви методично пробегала пальцами по корешкам книг, одному за другим. Согласно ее рукописному каталогу, она искала три тома, каждый в кожаном переплете с форзацем под мрамор и золотым тиснением. Поиски не должны были занять много времени – большая часть книг на полках Отдела истории была напечатана между войнами, часто с более современными суперобложками, прячущими переплеты.

Осмотрев шкафы в задней части комнаты, ближе всего к столу Скотта, Эви стала усердно прокладывать путь книга за книгой, пока не достигла западной стены, которая смотрела на улицу. Лэмбс-Кондюит, тихая и пустая, лежала внизу, и ряд газовых фонарей призрачно сиял сквозь легкий снег. После мягко начавшегося января температура в Лондоне упала в последние дни почти до нуля.

Отопление в магазине на ночь отключали, и Эви сильнее запахнула свой синий кардиган, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Однако она была достаточно опытной, чтобы знать: ее укутал не просто холод – это было ощущение fingerspitzengefühl[5], которое она чувствовала всего несколько раз в своей юной жизни, несмотря на тысячи прошедших через ее руки книг. Это ощущение было святым Граалем для любительницы редких книг, такой как она: осознание, что ты находишься в присутствии чего-то особого или зловещего.

И действительно, Эви повернулась к следующей полке, и там стояла она, спрятавшись между книгой о монументах в Гизе и старым атласом Нила. Рука замерла в воздухе, не достигнув трех одинаковых томов, и ее сердце начало биться так громко, что сперва она не заметила странных звуков, доносившихся с нижнего этажа. Она с нежностью вытянула с полки первый том и повернула книгу, позволяя золотым буквам на корешке сверкнуть в лунном свете, прежде чем открыть заглавную страницу. Это действительно было первое издание с полок библиотеки Чотонского поместья, но прежде чем Эви смогла прочесть что-то еще, резкий грохочущий звук разнесся по паркету под ее ногами.

Было много позднее восьми вечера, и на всей Лэмбс-Кондюит не осталось ни души, кроме как в пабах вниз по улице. И все же кто-то был в магазине.

Эви поставила первый том обратно на свое место на полке и начала на цыпочках спускаться по лестнице. Добравшись до маленькой площадки, отмечавшей разворот лестницы к первому этажу, она оглядела первый этаж на признаки грабежа. Обе двери вестибюля были закрыты, витрина не была разбитой, а касса на стойке стояла крепко запертой.

Шум раздавался из задних кабинетов. Эви с заминками прокралась по стенке, держа голову под лучом лунного света, который тянулся по коридору перед ней. Она не бывала там со дня своего собеседования, когда помогла мистеру Даттону на истершемся ковре его кабинета, а вскоре была нанята, будто все это было каким-то образом предопределено. Часть ее судьбы, от обнаружения письма Теккерея в архивах библиотеки Тринити-колледжа до пути домой сквозь снег после ужасного собеседования с Кристенсоном, до открытия в магазине этой ночью.

Кинув взгляд сквозь стену с окном, которую Грейс делила с мистером Даттоном, Эви ничего не увидела. Она надеялась, что ей не придется подбираться слишком близко – она не могла представить те объяснения, которые ей придется предоставить, если окажется, что другой сотрудник вернулся, только чтобы обнаружить ее на корточках, крадущейся в ночи.

Эви добралась до двери в кабинет главного управляющего, кинула единственный взгляд на тот же самый истершийся ковер и тут же бросилась прочь из магазина. Она не остановилась перевести дыхание, пока не оказалась настолько далеко от увиденного, насколько могли унести ее маленькие ноги.

Глава двадцать вторая

Правило № 10

Персонал должен вести себя соответствующим их статусу образом, как в магазине, так и вне его.

Было два часа утра, и ни Вивьен, ни Алек не могли уснуть. Она бродила по магазину при свете одной только настольной лампы на стойке, обнаженная под песочного цвета тренчем Алека. Сам он в одних только брюках и подтяжках стоял на кухоньке и заваривал чай.

– Одно печенье или два? – игриво крикнул он по коридору. Выглянув из дверей в кухню, он увидел, что она улыбается знакомой магазинной фразе, что изрядно его успокоило. Учитывая внезапную и страстную разрядку, он был намерен в этот раз избежать неверных шагов.

Он вернулся в магазин как раз когда уходил лорд Баскин. Алек подождал, пока его светлость скроется из виду, прежде чем приблизиться к передней двери, подавляя дикую ревность, вспыхнувшую от мысли о том, чем Баскин и Вивьен могли заниматься наедине так поздно вечером.

Теперь, приблизившись к ней с подносом чая, неловко устроившимся в его обнаженных руках, Алек поставил его на кассовую стойку в нарушение протокола магазина.

Зайдя в качающуюся дверь за стойкой, Вивьен заявила с удивительной бодростью:

– Мы сегодня нарушаем все правила магазина.

Она устроилась на ближайшем табурете, редко используемом в рабочие часы, поскольку мистер Даттон предпочитал, чтобы его персонал всегда стоял на своем месте.

– Номер девятнадцать, – добавил Алек, и они повторили в один голос: – Никогда не допускать близости еды или напитков к книгам.

Алек почти стеснительно опустил глаза на свою голую под подтяжками грудь.

– Думаю, это было бы последним, что взволновало бы Даттона в данный момент.

Вивьен инстинктивно сильнее запахнула тренч Алека, и он залюбовался необычным зрелищем того, как начинают заливаться краской ее щеки.

– Леди Браунинг сегодня была на высоте, – сказал он, наливая чай Вивьен первой. – Эти женщины прямо-таки ели с ее ладони.

– Не ври. Ты был в ужасе.

– Где твоя табличка, кстати?..

Вивьен наморщила нос, оглядывая стойку.

– Должно быть, слетела во время, хм, суматохи.

Алек засмеялся и вернулся обратно в задний кабинет. Там он опустил взгляд и заметил блеск латуни на ковролине, рядом с некоторыми тоже слетевшими со стола документами.

Он вернулся к стойке, перекидывая табличку из руки в руку.

– Дай мне прикрепить ее на место, пока мы не забыли…

Он возился с застежкой, пока табличка не оказалась надежно приколота к его пальто прямо над ее сердцем, затем позволил себе очертить пальцем изгиб ее груди, вызвав у нее вздох воспоминания, от которого и сам резко выдохнул.

Переполненный чувствами, Алек оглянулся на многочисленные пустые места на затемненных полках.

– Тебе придется после сегодняшнего пуститься в закупочный марафон.

– Касса после обеда не закрывалась – мы распродали половину готического раздела, большую часть современной феминистической литературы и все любовные романы.

– А вот «Дейли мейл», подозреваю, потерял подписчиков.

Вивьен рассмеялась, так ярко, что Алеку показалось, что у него разорвется сердце. Пытаясь держать себя в руках, он поставил чашку с чаем и подошел к шкафу, отведенному классическим писательницам.

– Ты знал, что Эви специализировалась в Гиртоне на писательницах восемнадцатого века? – спросила Вивьен, отпивая из чашки с блюдцем от «Лимож», которые он принес для нее из кабинета.

– Нет, – рассеянно сказал он. – Должен сказать, что не удивлен.

– Она помогала мне укреплять эти полки менее ценными книгами с третьего этажа. Мы добавили Берни – Фанни – она жила всего в нескольких кварталах отсюда, ты знал? – и мадам де Сталь, и миссис Редклифф тоже.

– Думаешь, стоит так смешивать новые и старые книги?

– Вечный продавец, – пробормотала Вивьен.

Он чувствовал ее взгляд на своей обнаженной спине. Пока он бродил по залу, она продолжала сидеть на высоком табурете, непривычно безмятежная и довольная, привлекательно закинув одну ногу на другую. В это мгновение Алек испытывал более искреннее счастье, чем за многие годы, что одновременно возбуждало и пугало его.

В поисках быстрого отвлекающего маневра он достал одну из новинок и перевернул ее.

– Элизабет Лейк?

– Литературный реализм. Очень несентиментальный.

– Как ты, – сказал он, ставя книгу обратно на полку. Вивьен промолчала, и он понял, что возвращается к знакомому паттерну поведения, добавляя: – Вдова Джорджа Оруэлла довольно привлекательна.

– Жаль, что «Горизонт» закрывается. – Вивьен соскользнула с табурета и прошла из-за кассовой стойки к секции периодических изданий напротив Алека. – Интересно, остался ли у нас последний выпуск.

Алек знал, что не остался. Он купил все четыре экземпляра в день, когда их доставили.

– Сомневаюсь, – ответил он, стараясь выдерживать в голосе безразличие. – Грейс держит ежемесячные поступления в ежовых рукавицах, сама знаешь.

Вивьен покачала головой.

– Она говорила, что добыла еще несколько экземпляров, когда стало известно о закрытии.

Алек закусил губу, внутренне проклиная себя за само упоминание Сони Блэр в детской попытке поддразнить Вивьен. Он мог только смотреть с растущей паникой, как она весело пробегает крашеными ногтями по обложкам различных журналов, литературных сборников и газет.

– Ага, вот и он. Ноябрь 1949. – Она вытянула последний экземпляр последнего номера «Горизонта», чтобы изучить содержание, тогда как Алек отвернулся от полок.

– Алек…

Он не поворачивался, мысленно костеря себя.

– Алек, ты издался?

Он пожал плечами в жесте, намекающем на поражение. До него оставалось недолго.

– «Девушка из магазина», – услышал он бормотание Вивьен. Она начала яростно перелистывать страницы, пока не нашла рассказ.

Он наконец обернулся, чтобы молча, угрюмо следить, как ее прекрасные губы с размазанной помадой, так недавно завлекающие, беззвучно складываются в слова. Он никак не мог остановить ее или этот миг. Часы соскальзывали с прикроватной башни из книг, и он не мог их поймать, снова.

И затем, будто в плохом кино, литературный журнал был брошен на пол, под ноги, а табличка полетела в пустую корзину для бумаг под стойкой, в смертной воронке грохоча ко дну.

Разрядка подошла к концу.

Глава двадцать третья

Правило № 32

Персонал не должен позволять дружбе мешать работе

После нахождения «Мумии!» и тайного происшествия в заднем кабинете мистера Даттона Эви Стоун больше прежнего пряталась на третьем этаже «Книг Блумсбери». Казалось, только Эш заметил смену ее настроения, когда приносил время от времени чашку чая. Однажды, пытаясь ее подбодрить, он неожиданно предложил – раз уж у них двоих был выходной, но не было в Лондоне родных – пойти в воскресенье на обед в его любимый ресторан в Ист-Энде.

Поскольку Эви никогда прежде не бывала в этой части Лондона, она испытала облегчение, увидев Эша, ждущего ее на выходе со станции «Олдгейт» ровно в полдень. Костюм вместо шерстяного джемпера поверх рубашки с галстуком придавал Эшу в очках в тонкой оправе и с черными волнистыми волосами очень благородный вид. Что-то в Эви просветлело от одного его вида. Он не подошел, чтобы приветствовать ее каким-либо прикосновением, только кивнул и улыбнулся. В этот момент Эви почувствовала, как ее сердце чуть заметно, но ощутимо сжалось во второй раз в ее жизни.

Это было редкое пересечение эмоциональной и социальной пропасти, которую Эви сконструировала вокруг себя после того, как была вынуждена уйти из школы в четырнадцать и начать заботиться о себе. Она на собственном горьком опыте узнала, что амбиции должны идти изнутри, чтобы никто не мог их у тебя отобрать. Многие годы учебы и погружения в старые книги дали Эви цель и утешение; замкнутость дала ей топливо для успеха.

Но стоила ли жизнь продавщицы в книжном таких жертв, когда самое большее, на что она могла надеяться, – это забота о книгах и протирание с них пыли? После поступления в университет Эви распланировала всю свою дальнейшую жизнь, но теперь впервые почувствовала горький вкус иронии. Еще она гадала, не выстроила ли она эту пропасть по другой, менее преднамеренной причине: всегда приходится оставлять часть прошлого позади, чтобы расчистить пространство для чего-то нового.

Чтобы добраться до ресторана, Эви и Эш прошли на юг от Уайтчепел-Хай-стрит и свернули направо на тихую улочку с георгианскими домами. На перекрестке Эли и Сент-Марк-стрит в крайнем подъезде длинного дома восемнадцатого века был халяльный ресторан. Эш объяснил, что этот ресторан, один из всего шести индийских ресторанов во всем Лондоне, возник по нужде.

– Изначально это была столовая в хостеле для торговых моряков, снимающих комнаты наверху. Они готовили разные типы карри, а их товарищи заглядывали в гости, и в итоге это превратилось в первый индийский ресторан в районе.

Эви не много раз бывала в ресторанах – в деревеньке ее детства был только один паб, а стипендия в Кембридже была слишком скромной для развлечений. Более приятная ирония юной жизни Эви заключалась в том, что немногие разы, когда она бывала в ресторанах, она бывала по приглашению Мими Харрисон – и это были одни из лучших лондонских заведений. Самым любимым у Мими была «Темз Фойе» в отеле «Савой», в котором она всегда останавливалась, когда бывала в городе. Там она пила послеобеденный чай в дальнем углу обеденной залы, пряча свои знаменитые черты за рядком пальм в кадках.

Халяльный ресторан сильно от этого отличался. Столики стояли тесно, будто в общине. Эви чувствовала запах разных специй в обедах соседей и слышала различные голоса и диалекты, что заполняли комнату. Ресторан специализировался на трех видах карри, которые все же были написаны на доске: мясо, тефтели и фарш. В этот раз заказ делал Эш, и у него для кухни были четкие инструкции, от которых официант дружелюбно засмеялся.

Наблюдая, как Эш вел ее по дороге, общался с официантами и расставлял стакан воды и салфетку не из нервной привычки, но по стремлению к порядку, Эви не сомневалась, что он был прирожденным ученым. Он был очень аккуратным и основывался на фактах. За обедом она пыталась обсуждать коллег, особенно Алека и Вивьен – Эви все еще не могла понять, что с ними творилось. Но Эша не интересовала оценка или осуждение чужого поведения – то, что ее мать назвала бы праздной болтовней. Эви гадала, всегда ли Эш был таким, или его сдержанность произрастала из того, что теперь его постоянно осуждали.

Дело определенно было не в недостатке наблюдательности. Поначалу Эви думала, что Эш был похож на нее: настолько сосредоточенным на своих задачах, что большие, менее осязаемые дела проходили мимо. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше Эви понимала, что Эш все-таки замечал все. Он всегда был настороже, готовый уйти в защиту. Она не винила его, от нее не ускользнули взгляды, которые они получали, когда были на улице вместе.

Возможно, поэтому, как и она, Эш держался на работе наособицу, рассматривая многочисленные слайды с насекомыми, выполняя тайные задачи, очень отличные от ее. Мысли Эви так часто обращались к прошлому – к пыльному запаху книг, к порванным или рассыпающимся страницам, к записям предметов, найти которые больше не представлялось возможным, – что открытие нового вида насекомых или чему они могли научить нас о нашем мире и его истории было ей непонятно. Точно так же Эша забавляла озабоченность Эви тем, что он называл «историями», будто содержимое книг было всего лишь баснями для убивания времени, а не самым прямым и продолжительным свидетельством того, что человечество чувствовало и думало на протяжении веков. Это они с Эшем часто обсуждали наедине на работе и этим же занялись снова: дурашливое сравнение их дисциплин, которым каждый из них посвятил все свое личное время и силы.

Когда принесли еду, Эш показал Эви, как есть одной рукой, держа вторую сухой, чтобы запивать. Карри оказалось смесью вкусов одновременно знакомых и новых. Она узнала имбирь, кориандр, кардамон и фенхель из чая, который делал на работе Эш. Теперь он объяснил ей дополнительные специи карри – куркуму и зиру, а еще порошок чили, который и дарил блюду такую яркую остроту. Готовка матери Эви на ферме, с одними только луком или солью и перцем для заправки блюд, в сравнении казалась грустной.

За едой Эви наконец заметила отсутствие в зале женщин и упомянула об этом.

– Это не удивительно. Хотя это – да. – Он указал на пространство стола между ними.

Она непонимающе уставилась на него.

– То, что мы здесь – необычно?

– Обедать вместе без сопровождающих, да. – Он замолк. – Что-либо делать наедине.

Она смущенно склонила голову набок, но он только ответил ей слабой загадочной улыбкой, и они оба замолчали. Это молчание Эви не понравилось – от него она начала еще больше нервничать.

– Ты из-за этого скучаешь по дому? – спросила она, когда их опустевшие тарелки унесли.

Он привычно пожал плечами.

– Я надеялся, что Лондон к этому времени станет больше похож на дом.

– По крайней мере, у тебя есть это.

– Мне не нужно повторение знакомого. Да и речь не о чем-то тривиальном вроде специй. Однако мне нравится, когда меня понимают.

Эви подумала об Обществе Джейн Остен, которое основали люди из таких разных слоев общества. Доктор, сотрудник аукционного дома, кинозвезда, горничная, фермер, учительница, адвокат, наследница: каким-то образом они все оказались связаны разделенной любовью к Остен и ее книгам. Эви никогда не ощущала большего понимания. В Кембридже найти его она не смогла, и в последнее время начала тосковать по нему в «Книгах Блумсбери». Это заставило ее задуматься. Что, если причиной переезда в Лондон был не только поиск книги?

Эви и Эш шли обратно к станции «Олдгейт» после обеда, когда он вдруг остановился и задумчиво поднес палец к губам.

– Ты сможешь доехать до дома от станции «Уайтчепел»? Тебе стоит кое-что увидеть, – загадочно сообщил он, прежде чем поманить ее на восток.

Это было одно из самых старых живых деревьев во всем Лондоне, четырехсотлетняя шелковица, которую высадили в саду епископа, помогавшего Генриху VIII отделить корону от Римской Церкви. Черное тутовое дерево пережило Великий лондонский пожар в 1666 году, только чтобы немецкий Блиц столетия спустя оставил от него обгоревший пень. С тех пор прошло десять лет, и дерево восстановилось и отросло, но приобрело странную новую форму – сучковатый и поврежденный ствол наклонился вперед, под тяжестью венчавших его зеленых побегов.

– Мы называем его munja pavattay на тамильском. Индийская шелковица. Или, – тут Эш подарил ей редкую улыбку, – ach.

Он протянул руку и положил ладонь на ствол дерева, как делала она с книгами. Они оба на ощупь оценивали надежные элементы, что составляли мир: вещи, которые можно брать и изучать. Скрытые следы нашей истории, которые столь многие предпочитают игнорировать или, что хуже, обесценивать.

– Я однажды видел, как сестры из местного госпиталя взялись за руки и танцевали вокруг него, – сказал Эш, отступая от дерева и кивая на новое здание позади них. – Я приехал на Пасху. Думал, что вы все здесь свихнулись, как вы, британцы, любите говорить.

– Детская считалочка, – засмеялась Эви. – Вокруг розовых кустов.

– Я хорошо ее знаю. Мой отец любил все английское и в детстве читал нам стишки из книжки с картинками – «Матушка Гусыня». Я тоже полюбил Англию из этой книги.

Она не перебивала. Ей нравилось его слушать.

– Так я и начал учить английский. Отец раз за разом читал одни и те же стихи, и я помню, как запоминал звуки, а затем в один день стал сопоставлять их с буквами, а буквы со словами – а затем слова с картинками. Казалось, будто я расшифровываю тайный код. Код британскости. – Эш хохотнул в горькой насмешке над собой. – Я ошибался.

Эви тоже ошибалась. Теперь она знала, что изучение языка – осваивание книг – было только одним из ключей к окружающим людям. Ей нужно было понять их, чтобы добыть желаемое. Мистер Даттон был достаточно несгибаем, чтобы, к счастью, оказаться предсказуемым, но Алек, в свою очередь, был совсем другим вопросом. Эви подозревала, что Алек вовсе не стремится к лучшему для магазина, так усердно искал он успеха для себя. С другой стороны, и мистер Аллен, и лорд Баскин как будто интересовались происходящим в магазине лишь постольку-поскольку, учитывая их любовь к социализации и путешествиям. И уж никто не мог понять желания мастера-морехода Скотта продолжать работу. Его просчет в увольнении с флота – только чтобы пропустить всю Вторую мировую целиком – мог иметь к этому отношение, но, казалось, больше всего его интересовал местный паб.

Эви было интересно, что Эш думает об остальных мужчинах на работе. Сколько бы времени они двое ни проводили, обсуждая дела в магазине, он не выказывал интереса к привычкам и взаимоотношениям других сотрудников, и тем более – к различным романам, бурлящим на разных этажах. Она гадала, что это говорит о них двоих и ради какой цели он пригласил ее сегодня на обед. Возможно, они двое были одинокими людьми, далеко от дома и семьи, у которых была общая озабоченность прошлым. Эви только знала, что не хочет прощаться с Эшем, когда они дошли до станции «Уайтчепел». Она всю дорогу до дома прокручивала в голове их обед и не могла дождаться возвращения на работу на следующий день.

Глава двадцать четвертая

Правило № 39

Глава каждого отдела располагает исключительными полномочиями в отношении организации мероприятий

Вопреки советам своего врача, Герберт Даттон вернулся к обязанностям главного управляющего в первый день февраля. От Фрэнка и Алека он слышал, что моральный дух в магазине представлял собой опасные качели. Временами женщины в магазине казались возбужденными, даже облагороженными различными победами, копящимися у ног. В другие моменты они казались все более раздосадованными и сомневающимися в мужчинах в управлении. Вивьен заговаривала о заслуженном повышении до помощника управляющего, и мистер Даттон верил, что потребуется его полноценное присутствие, чтобы затушить все мысли об этом. О Грейс говорили, что по этому и другим вопросам она была тише, но резкий рост количества молчаливых сигналов между женщинами нервировал глав отделов, будто все самое важное в магазине происходило у них за спинами.

С инаугурационного литературного обеда и его освещения в печати до последующего роста в числе посетителей и продажах усилия Вивьен и Грейс приносили те финансовые результаты, которые до сих пор были «Книгам Блумсбери» недоступны. Однажды лорд Баскин так на это и намекнул невзначай Фрэнку, который временно оказался на рабочем месте между поездками. С того момента Фрэнк и Герберт начали волноваться о будущем своих перспектив, как и о годовом росте акций.

Герберт Даттон решил, что чем быстрее он выйдет на работу, тем скорее все вернется на круги своя.

В отличие от Вивьен, Алек был не против вернуться к своей прежней должности в качестве главы Отдела художественной литературы. Работа исполняющим обязанности главного управляющего оказалась далеко не такой, как ему представлялось. Алек полагал, что ему будет нравиться управлять делами, только чтобы обнаружить, что не получал удовлетворения от вдохновения других или удовлетворения их жалоб. Чего он хотел на самом деле, так это чувствовать власть, как владелец магазина, лорд Баскин, со всеми привилегиями, которые предоставляло владение: статус и престиж, самостоятельность, возможность рассредоточивать риски.

Изначально Алек планировал карьеру великого писателя именно по этим причинам. Всю юность его подбадривали учителя и положительные отзывы о его трудах среди избранных знакомых. Несколько лет назад один из его рассказов даже взяли в маленький литературный журнал «Гангрель» после того, как от лица Алека его подал Ивлин Во. Алек сделал все, чтобы заполучить знаменитого автора в качестве ментора после мероприятия в «Книгах Блумсбери» осенью 1945 года. К сожалению, «Гангрель» закрылся в 1946-м, так и не напечатав рассказ Алека.

Рассказ назывался «Девушка из магазина», и написан он был по следам утренней ссоры с Вивьен. В течение последних трех лет Алек продолжал полировать его, будто, пытаясь разгадать Вивьен на бумаге, мог заполучить то, что потерял в реальной жизни. Когда ведущий литературный журнал «Горизонт» ошарашил его прошлой осенью предложением опубликовать работу, Алек сперва колебался – слишком уж личным вышел портрет Вивьен. Но к тому времени он потерял все надежды на будущее с ней и все больше сомневался в своем писательском будущем. Дальнейшие интимные отношения между ними также казались невероятными. Сложно было представить худший момент, чтобы Вивьен нашла последний оставшийся экземпляр «Горизонта», запрятавшийся в глубине журнального стенда.

Но это был всего лишь короткий рассказ, и его краткость много говорила о гораздо большем провале: о неспособности написать роман. Добравшись до третьего десятка с одним только изданным рассказом, Алек гадал, не настало ли время попробовать себя в чем-то другом. Хотя он планировал держать в тайне то, что узнал о мистере Даттоне и мистере Аллене, Алек думал, не крылась ли где-то здесь карьерная возможность. За прошедшие годы Даттон поделился с ним структурой акций, и Алек знал, что время передачи владения подбирается все ближе. У него были деньги – и как лучше их можно было бы использовать? Так начал обретать форму его план завладеть магазином, рожденный из неудовлетворенности и – если бы только Алек это видел – бесцельности и страха.

Пока, в качестве восстановленного в должности главы отдела, он сконцентрируется на выборе гостя для зимней вечерней лекции, которую каждый февраль проводили в «Книгах Блумсбери». Алек узнал, что Сэмюэль Беккет в городе, подбирает площадку для новой пьесы, которую написал для парижской сцены, загадочной «В ожидании Годо». Ранние сторонники уверяли, что новая работа Беккета совершит революцию и на десятилетия изменит театр. Теперь лучшие лондонские агенты и театральные импресарио жаждали встречи с Беккетом и покупки прав на постановку в Британии, на одной только силе этого раннего восторга.

Сэмюэль Беккет вел именно такую жизнь, которую всегда желал Алек: континентальную, бродячую и свободную. Время, проведенное со скандально известным автором, ученым и бывшим ассистентом Джеймса Джойса, могло только помочь собственной жажде Алека. Это было идеальное приглашение и идеальное противостояние наполненной мехами и жемчугами встрече с Дюморье, от которой мужчины в комнате по-прежнему до конца не оправились.

Вивьен всех удивила, не став противиться выбору гостя для грядущей вечерней лекции в «Книгах Блумсбери».

– Мне нравится Беккет, – было единственным, что она сказала из-за кассы на объявление Алека, вернувшегося на старую должность. Ее тон был настолько дружелюбным, что его сразу охватила подозрительность.

К этому моменту все в магазине знали, что Вивьен не большая поклонница легендарных ирландских писателей, оставшихся верными своей приверженности пьяным гулянкам по всей Европе между войн. Особенно она не понимала ажиотажа вокруг Джеймса Джойса, которого Сэмюэль Беккет открыто признавал своим литературным идолом – да и Алек тоже. Но по словам леди Браунинг, которая знала агента и любовницу Беккета, Сюзанн Дешево-Дюмениль, ирландец недавно пересмотрел свое ремесло. Его последний труд, по слухам, был смелым подходом к театру, агрессивно отбрасывающим нормы и конвенции – до степени абсурда.

Алек, снова отвергнутый Вивьен, явно бросал перчатку, приглашая известного ирландского бездельника и героя Сопротивления прочитать лекцию в вечерний час, за пределами досягаемости обычной домохозяйки. Будто призывая подкрепление, Вивьен попросила, чтобы особые приглашения были высланы миссис Даблдей, которая до середины марта оставалась в Лондоне, а также Дафне Дюморье и Соне Блэр, недавней вдове Джорджа Оруэлла. Дафна Дюморье и Эллен Даблдей обе тут же их приняли, особенно когда прошел слух, что Пегги Гуггенхайм, бывшая возлюбленная Беккета, также посетит мероприятие.

Эллен Даблдей и Пегги Гуггенхайм обе выросли на Манхэттене после Первой мировой войны и были известными соперницами. Принимая приглашение на лекцию Беккета по телефону, Эллен упомянула время, проведенное Гуггенхайм в книжном магазине на Манхэттене после получения знаменитого наследства («Она утверждала, что ей остается либо это, либо ринопластика!»). Леди Браунинг, заглянув в магазин, чтобы лично забрать приглашение, радостно уведомила Вивьен, что главной целью большинства дебютанток в Нью-Йорке 1920-х было заполучить мужа до того, как тот связался с печально известной наследницей и коллекционеркой («искусства и других предметов, моя дорогая!»).

– Элли зовет те времена ДП, то есть «До Пегги», – разъяснила леди Браунинг Вивьен. – Она была безжалостна в выборе любовников. Дебютировала за год до Эллен, в 1919-м – в год, когда унаследовала полмиллиона долларов. После этого перед Пегги открылись все двери, и она не остановилась на одной. Должна признать, даже я немного ей завидую.

Вивьен была убеждена, что сама мысль о таком числе женщин на втором этаже «Книг Блумсбери» снова вызовет у Алека зубную боль. Но так же, как реакция Вивьен на выбор Беккета удивила Алека, его сдержанная реакция на появление всех этих гостий удивила ее. По правде, Алек чувствовал неоспоримый трепет ожидания всех искр, что неизбежно полетят во все стороны от такого собрания бывших соперников, вдов, экс-любовников и друзей. Возможно, обойдется без разбитых носов, но, конечно, будет какой-то женский эквивалент.

Алек был наполовину прав в своих ожиданиях, но, как часто бывало, не в той половине, на которую рассчитывал.

Глава двадцать пятая

Правило № 23

Персонал должен посвящать свое время делам и прибыли магазина

Эви Стоун сидела в одиночестве в «Темз Фойе» отеля «Савой». Ее окружала палитра представителей высшего британского общества и богатых американцев, которые наслаждались послеобеденным чаем под великолепным стеклянным куполом, высоко нависшим над головами. Но Эви не обращала внимания на окружающих. Она редко обращала внимание. В противном случае она могла бы заметить, как сильно выбивается из общей картины.

Дергая за нижние пуговицы кардигана, Эви с прямой спиной сидела в углу за столиком, спрятавшимся за большой пальмой в кадке. Место было выбрано по просьбе ее подруги, Мими Харрисон. Оказавшись в Лондоне, Мими наслаждалась возможностью порадовать Эви излишествами, недоступными большинству людей, и уж тем более переживающим трудные времена продавщицам и студенткам.

Наблюдая за пузырьками в розовом шампанском, которое официант принес без ее просьбы, она думала о балах в колледже, на которые никогда не ходила. Многие дни после них пробки от шампанского и конфетти усыпали улицы Кембриджа. По пути в библиотеку Эви приходилось недовольно обходить выброшенные бутылки и другие обломки празднований. Как раздражающий зуд, который не могла не расчесать, Эви вспомнила, как столкнулась со Стюартом Уэсли, провожающим дочь старшего научного сотрудника Кристенсона домой после Майского бала прошлой весной в конце их последнего академического года.

Это было ранним утром накануне дня, когда Эви и Стюарт должны были сдать свои исследовательские работы профессору Кинроссу. Стюарт радостно описал Эви, как он со своей партнершей завершил вечер полуночной прогулкой до «Сада», открытой чайной в Гранчестере, где они уснули в зеленых шезлонгах под цветущими фруктовыми деревьями, и как потом тащились домой по лугам вдоль реки Кем. Каким свободным, спокойным и приятным казался в этот момент Стюарт, тогда как Эви не спала два дня. Он тоже не спал, но его питал другого рода адреналин. Эви не удивилась, когда он сдал свою работу с опозданием.

«Темз Фойе» зарокотало от возбуждения. Сидящей напротив входа Эви сразу стало понятно почему. Даже с осветленными волосами, Мими Харрисон было невозможно не узнать многочисленным фанатам. Присутствующие американцы, конечно, речисто реагировали, когда знаменитая звезда пересекала комнату на невероятно высоких каблуках.

Мими вернулась из Нью-Йорка с посветлевшими волосами. В качестве личного одолжения сэру Лоуренсу Оливье она согласилась ждать на подхвате на случай, если Вивьен Ли снова заболеет во время постановки «Трамвая «Желание» в «Олдвиче». Еще Мими воспользовалась временем в Лондоне, чтобы попробовать организовать возвращение в кино после пятилетнего отсутствия. По-прежнему отказываясь даже думать о возвращении в Голливуд, она ходила по переговорам о грядущих британских фильмах, включая «Пандору и Летучий Голландец» и «Мою кузину Рейчел», которые уже готовились к съемкам. Дафна Дюморье самолично выбрала Мими Харрисон на роль загадочной женщины постарше, которая выходит замуж за кузена героя, но студии снова разочаровывали писательницу, вместо это нацелившись на Оливию де Хэвилленд, которая, в отличие от Мими, уже достигла четвертого десятка.

Но для Эви Мими оставалась вечно молодой звездой кино военного времени. Эви выросла с ней на экране задолго до того, как подружиться.

– Эви! – воскликнула Мими, подбегая, чтобы крепко обнять девушку и быстро чмокнуть в щеку, а затем сесть, поправляя парик.

– Ларри попросил меня примерить размер на случай, если придется влезть в шаткие туфли Бланш Дюбуа. – Окинув лицо Эви быстрым, материнским взглядом, Мими озабоченно вздохнула. – Эви, ты опять слишком много работаешь. Что происходит?

Эви закусила губу. Она безоговорочно верила Мими, но все еще не решалась рассказать кому-либо о том, чем занималась в магазине.

– Аделина написала мне, что ты покинула Кембридж. Джеффри был уверен, что ты найдешь там другую исследовательскую работу.

Эви кивнула.

– Не вышло. Я теперь работаю в Лондоне.

– Об этом Аделина тоже писала. Продаешь книги.

– Нет, вообще-то я их каталогизирую. Редкие. В «Книгах Блумсбери».

Мими отпила розовое шампанское, которое по прибытии поднес ей старший официант.

– Но ты не за этим отправилась в Кембридж, разве не так?

Эви скорчила рожу.

– Эви…

– Кажется, я кое-что нашла.

– Еще Остен? – лицо Мими загорелось.

– Нет, нечто совершенно другое. Но очень ценная книга, по-своему. И крайне редкая. Единственная в своем роде, вообще-то. – Официант поставил между ними трехэтажный серебряный поднос с сэндвичами, выпечкой и сконами, и Эви понизила голос. – Она изначально была в библиотеке поместья. «Сотбис» продали ее за пару фунтов – «Книгам Блумсбери».

Мими откинулась на стуле с позолоченным краем.

– Ааа. Понятно. Ты за ней охотилась.

Эви кивнула.

– И вы с Ярдли оба не заметили ее тогда в Чотоне? Теряете хватку.

– Это унизительно. – Эви вздохнула, и Мими радостно засмеялась, отчего несколько американских туристов в зале еще более открыто уставились в их сторону.

– И о какой сумме мы тут говорим?

– В этом-то и дело. Я понятия не имею. Я даже не уверена, что ее можно оценить. Это может быть единственное первое издание, оставшееся во всем мире.

– Что ж, спасибо, что доверилась мне с этим. Я переживаю, что ты слишком много держишь в себе. – Мими разлила чай из стоящего между ними заварочного чайника. – Помнишь, как мы вместе так пили чай с Франсес Найт в поместье, когда впервые встретились? Ты с тех пор так изменилась. Кажешься теперь более уверенной в себе, более… целеустремленной, если такое возможно. Может, даже немного грустной. – Мими взяла драматическую паузу, которая была Эви так знакома. – Случилось что-то еще?

Мими Харрисон было тяжело в чем-то отказать. В ней удивительно сочетались жизнерадостность, потусторонняя красота и отзывчивость. Эви наконец сдалась и рассказала ей все о Кристенсоне, Уэсли и Кинроссе, трех врагах, которые так часто приходили ей на ум.

– Этот Кинросс, – раздраженно ответила Мими. – Джеффри рассказывал, что он ужасный дурак. Но безобидный – так я надеялась. Кристенсон, с другой стороны, известен своей злобностью.

– Вредное время по Кристенсону. – Иви не могла не улыбнуться воспоминанию. – Так студенты называли его часы приема.

Мими снова рассмеялась так очаровательно, что даже несколько британцев, пытавшихся игнорировать знаменитую актрису по соседству, наконец кинули взгляд на странную парочку.

– Дать Фредрику должность вице-мастера было огромной ошибкой. Все равно что кормить зверя. Они так постоянно делают в студиях. – Мими начала бездумно теребить маленький серебряный крестик на цепочке, будто что-то вспоминая. – Но ты наконец-то заполучила книгу после всех этих трудов?

Эви покачала головой и объяснила Мими корень проблемы: как завладеть книгой, не привлекая внимания и не нарушив устоявшихся правил магазина.

– Что ж, мы многому научились в наши первые дни в свете. В первую и самую главную очередь, нельзя приниматься за такое в одиночку. Неужто тебе там никому нельзя верить?

Эви замолчала.

– Что такое, малышка?

Теперь она рассказала Мими все остальное, что беспокоило ее в «Книгах Блумсбери»: воюющий персонал, нудные правила, ночное свидание, на которое она натолкнулась. Мими внимательно слушала рассказ Эви, явно не желая сильнее ее запутать.

– Что ж, из того, что ты рассказываешь, мужчины кажутся не столько злобными, сколько запутавшимися. Это, по крайней мере, может сработать тебе на пользу. Проще справиться.

Эви неохотно кивнула.

– И это смехотворное правило против покупки книг сотрудниками. Почему бы мне не послать кого-нибудь купить эту книгу тебе в качестве подарка?

Эви отчаянно затрясла головой.

– Я по-прежнему получу выгоду, используя знания, которые обрела на работе. Против этого тоже есть правило.

– Как любим говорить мы, американцы, – правила существуют, чтобы их нарушать. В конце концов, что, если эту книгу купят у тебя под носом? Лучше действовать быстро и довериться другим женщинам, даже этой Вивьен, чем так рисковать.

Мими заколебалась, затем положила правую ладонь на ладонь Эви.

– Ты все еще так юна. Попробуй не судить их сильно, ладно? Я знаю, ты всегда держишься правильной дорожки, и за это в том числе я так тебя и люблю. Но не все такие же, и, знает Бог, миру нужны разные люди. – Мими легонько погладила ладонь Эви, прежде чем вернуться к серебряному крестику в ямочке между ключиц.

– Послушай, Эви, поверь мне, ты можешь все делать правильно и все равно провалиться в конце. Мы не можем контролировать других людей – иногда мы не можем даже себя контролировать.

Мысль о потере контроля ужасала Эви. Это была одна из причин, почему ей так тяжело было справиться с растущими чувствами к Эшу и с чем бы там ни занимались Вивьен с Алеком. Даже тяжелее было признать, что какие-то вещи контролировать невозможно в принципе. Она всегда шла по жизни, упрямо ставя одну ногу в поношенном ботинке перед другой, лицом к лицу встречаясь с разочарованием. Она либо ставила цели, которые могла достичь в одиночку, вроде создания каталога библиотеки Чотонского поместья, либо с холодной головой перенаправляла свои амбиции, когда перед ней возникало препятствие. Но по мере взросления эти новые цели и направления, казалось, сливались в бесконечный хоровод разочарования. Эви начинала опасаться, что в конце каждой новой дороги ее ждал очередной Стюарт Уэсли, очередной Кристенсон, даже очередной полный добрых намерений, но ограниченный мистер Даттон.

Мими снова долила им чаю.

– Знаешь, Иви, даже будучи кинозвездой, я не могла потягаться с боссами студий – с Джеками Леонардами и Монти Картрайтами этого мира. Моя власть, вся, что у меня была, крылась во внешности.

– Ты всегда говорила, что внешность угасает.

– Это действительно так, и мужчины во власти рассчитывают на появление этой первой седины. Выстроив мою славу на внешности – и, милая, талантливых девчонок пруд пруди – они держали меня в узде. В смысле, только подумай об этом: вершина власти привлекательной молодой женщины будет достигнута, когда она меньше всего будет способна ей распоряжаться. А с возрастом мы эту вершину покидаем. – Мими неожиданно горько хохотнула.

– Если бы я только могла добыть эту книгу… – пробормотала Эви.

Мими терпеливо улыбнулась.

– Книга – только часть решения. Ты – исследовательница. Утверждаешь, что хочешь придать книге ценность, вернув ее на заслуженное место в истории. Но что потом? Имя в сноске, новая должность на новом месте, только чтобы все это повторилось?

– То есть ты говоришь, что нет смысла утруждаться?

– Нет, я говорю обратное. – Мими снова замолчала. – Я говорю, требуй большего.

Первоклассная подача Мими всегда каким-то образом брала Эви за сердце, что на экране, что вживую. Теперь она рассказала Мими о своей мечте переиздавать потерянные или позабытые работы писательниц прошлого.

– О, Эви, мне нравится эта идея. Я бы с радостью к ней присоединилась однажды.

– Но я даже не знаю, как начать.

– Всегда найдется кто-то, кто может помочь. Попробуй найти их. Стюарт Уэсли – та еще жаба судя по тому, что я услышала, но вот это он понимает.

Пока они допивали чай, Мими рассказала Эви о делах в Чотоне. Эви позволила мыслям вернуться к основанию оригинального Общества Джейн Остен: четверо мужчин, четыре женщины. Они так отличались друг от друга, но у всех них была общая цель. Нужны разные люди, только что сказала Мими.

Эви убедила себя, что ее путь был всегда наилучшим, потому что ей часто приходилось добиваться своего без малейшей помощи. Если бы она не верила в себя, она бы не добилась успеха. Теперь ей нужно было поверить во что-то большее: что сами правила, применимые к ней и к миру, могли заслуживать нарушения.

Глава двадцать шестая

Правило № 25

Персонал не должен участвовать в деятельности, соперничающей с работой магазина

Тем же воскресным вечером двое других сотрудников «Книг Блумсбери» уже нарушали одно из этих правил. Как и многие работники книжных магазинов их поколения, и Алек, и Вивьен свой единственный выходной тратили на попытки создать ту самую вещь, что продавали другим.

Алек разместился в кафе на Бэйсуотер-роуд, где сквозь большое выходящее на улицу окно было видно лондонское общество, прогуливающееся по Кенсингтонскому саду через дорогу. Алеку было проще следить за собой в такой обстановке – в своей квартире неподалеку он легко отвлекался. Тут он чувствовал себя ближе к авторам, которыми сильнее всего восхищался, – к Хемингуэю, Беккету и Джойсу, скандально известным многими часами, потраченными в парижских кафе, бодрясь кофе со сливками и вдохновляясь бурлящей вокруг жизнью.

Конечно, в Лондоне невозможно было найти настоящий эспрессо для кофе со сливками. Англия все еще заваривала жалкую смесь цикория и кофейной эссенции, представленную ей рационами американских солдат. Алеку повезло насладиться настоящим кофе в Италии, когда он провел год за границей перед университетом, и он знал, чего лишилась остальная Англия. Депрессивная, истощенная войной нация, однако, оставалась влюбленной в растворимый кофе только по факту его новизны и американскости, а тем самым быстроты и дешевизны.

Что до вдохновения от окружающего мира, Алек продолжал его искать. Оставаясь неопубликованным романистом, он верил, что только великий роман может дать ему желаемую жизнь. Он стремился быть Хемингуэем в Ки-Уэст или Джеймсом Джойсом в Париже; как в строках Стивена Спендера, Алек «постоянно размышлял о тех, кто велик». В результате он поставил самому себе цель к тридцати закончить хотя бы один роман. Больно было признавать, что он уже пропустил назначенный крайний срок. И недавние происшествия в магазине только сильнее его замедляли.

За прошедший месяц работы главным управляющим Алек не написал ни одного слова – слишком его завалило бухгалтерскими книгами, заказами на поставку и недовольством сотрудников, чтобы отпустить свои мысли на свободу, как он делал, сидя на лестнице и наблюдая за покупателями или бездумно следя за Вивьен. Вообще-то, Алек почти всегда писал о Вивьен или женщинах с ее неподражаемыми качествами. Литературный результат заключался в серии героинь, довольно схожих в своей раздражительности и смелости, которые легко бы устроились в романе Томаса Гарди или Генри Джеймса. Удаление от Вивьен, когда он привык к близости, ничуть не помогало воображению.

Алеку и так хватало забот о силе его разума в этом отношении. Все, о чем он писал, каждый персонаж как будто оказывался версией того, что было прежде. Его сильнейший импульс к тому, чтобы писать, все так же рос из самой возможности публикации. Закупая книги для Отдела художественной литературы, он остро понимал, какие темы более всего привлекали разборчивого редактора или обычного покупателя. Как писатель, страшащийся ограниченности собственного воображения, он чаще всего опирался на эти существующие идеи.

Внешний мир мог пробуждать сравнения и амбиции в его мозгу, но доступ к его скрытым разделам – подавленным другим мирам – ускользал от него. Во время недавнего литературного обеда продуктивная Дафна Дюморье поделилась тем, как к ней приходили многочисленные идеи, и Алек только глубже погрузился в уныние. Он умело обращался с языком и часто замечал за собой, что, читая, переписывает фразы за автором. У него не было проблем с критичностью, как любила отмечать сама Вивьен. Но идеи никогда не будили его, не настигали в ванной и не требовали записать их на сигаретных пачках или обертках ирисок, добытых из портфеля или переднего кармана пиджака.

В результате в комоде его квартиры теперь лежали три незаконченные рукописи, вдобавок к нынешнему наполовину написанному роману на белом в крапинку пластиковом столе перед ним. Алек носил тяжесть ста страниц с собой в кожаном портфеле с монограммой. Он с самого начала шел четко по плану, только чтобы обнаружить, что исполнение самой истории трещало по швам. Он методично переписывал фразы, менял точки зрения, переставлял сцены и пробовал все возможные техники, чтобы текст отвечал высоким литературным стандартам, которые он себе установил. Ранний отзыв от друга отца, редактора в «Секер и Варбург», не обнадеживал: «Проза отредактирована до полного обескровливания; три любовных интереса нашего героя особенно нуждаются в разграничении друг от друга».

Алек уставился из окна кафе на проходящее мимо море серой шерсти и грязно-коричневого твида. Кроме насыщенных зимних тонов пальто клеш богатых дам, большинство было укутано в унылые цвета, бесшовно сливающиеся с пасмурным небом. Алек подумал о привычке Вивьен носить черный вместо более ярких, женственных цветов, и как ярко и привлекательно он смотрелся на ней. Он вернулся мыслями к маленьким баночкам румян и карандашам для глаз, разбросанным по поверхности комода в ее спальне. Хотя нормирование подходило к концу и макияж стал более доступным, большинство женщин все равно придерживались простого комплекта из туши для ресниц и победно-красной помады, на котором продержались всю войну. Но не Вивьен. У нее была почти сверхъестественная интуиция, благодаря которой она держалась на шаг впереди современной моды. С острыми стрелками, драматичными бровями и черными обтягивающими свитерами она выделялась всеми возможными способами.

Одна сила ее личности захватывала мысли Алека и тем самым его тексты. Он не закончил с ней, хоть она, казалось, закончила с ним. Он писал, чтобы понять ее и тем самым лучше оправдать себя. Он был достаточно уверенным в себе и привилегированным, чтобы не понимать, что он был единственным в мире читателем, которого будет волновать эта тема. Не в состоянии сойти с тропы, когда он писал, обвенчанный с собственным пониманием важности, Алек продолжал создавать работу, интересную аудитории из одного человека.

Вивьен писала ни для кого – даже, строго говоря, не для себя. Этот воскресный вечер застал ее в холодной квартирке в Хакни, свернувшейся калачиком на потрепанном антикварном французском диванчике с изогнутыми ножками из красного дерева, который она купила на Бродвей-маркете вверх по дороге. Недостаточно длинный, чтобы вытянуться на нем во весь рост, диванчик стоял под окном, через которое она наслаждалась видом красной кирпичной стены соседнего здания.

Вивьен не волновало отсутствие вида. Когда она писала, она уходила в мир либо настолько отделенный от ее собственного разума, либо настолько глубоко спрятанный в нем, что все, что она там встречала, было бесконечно новым, увлекательным и удивительным. Даже мощное самоощущение не могло сравниться с удивительным ощущением, что писала она по чьей-то чужой указке. Это было не вполне автоматическое письмо, которое Гертруда Стайн примечательно изучала в Гарварде под руководством брата-психолога Генри Джеймса, но что-то ужасно близкое к нему.

В отличие от Алека, у Вивьен не было плана. Она просто садилась и писала, потому что не могла сдерживать себя: в этом для нее была величайшая радость. Она, так же как Алек, была виновна в неспособности угодить аудитории, но по совершенно другой причине. Ей не нужно было писать, чтобы понять себя – ее всем известная интуиция рождалась из осознания собственных эмоций, сдерживаемого только неспособностью спрятать их. Вивьен жила рядом со своими чувствами – а в детстве вынуждена была справляться с чувствами матери, – и это позволяло ей быстро определять эмоциональный источник собственного поведения.

Вместо этого Вивьен писала, чтобы поспевать за талантом, который вырос втайне и без поддержки внешнего мира. Она потеряла мужчину, которого любила, с ней дурно обошелся единственный другой, которому она позволила приблизиться, и годы в качестве продавщицы притушили большую часть ее воли – но талант был чем-то, что никто не мог забрать.

Что собственное эго Вивьен не позволяло ей увидеть, так это нужду в структуре. Она писала без пункта назначения, и это было видно. Она сидела в своей квартире воскресным вечером, позволяя мыслям течь без рамок, и персонажи и события оживали перед ее глазами, будто на сцене или через кинокамеру. Она едва поспевала писать. Она писала спешно из страха, что сам ее дар может иссохнуть, хоть этого никогда не происходило. Вместо этого он каждый раз встречал ее на странице, такой же бесстрашный и живой, как она сама. И в этом ее дар был ее врагом. Легкость, с какой он появлялся, скрывала усердие и самоконтроль, необходимые для того, чтобы овладеть им. Более всего на свете Вивьен нужен был учитель – кто-то, кто узнал бы талант, но не побоялся бы укротить его.

Вот почему встреча с Дафной Дюморье была для Вивьен такой удачей. Едва раскрыв свою другую личность, леди Браунинг необъяснимо взяла на себя заботу обучения Вивьен письму. Все началось во время поездки в кебе с вечеринки Эллен Даблдей в «Дорчестере», когда знаменитая писательница попросила теперь благоговеющую от встречи с ней девушку показать собственные работы.

– Вообще-то у меня есть с собой кое-что.

Когда Вивьен стала доставать из сумочки свою последнюю зеленую тетрадь на пружинке, леди Браунинг знающе улыбнулась:

– Конечно, есть.

На глазах Вивьен знаменитая писательница принялась быстро читать, пробегая пальцами по написанным от руки строкам, время от времени зачитывая вслух реплики диалогов. Закончив, она закрыла тетрадь, но оставила ее у себя на коленях, положив поверх руки и глубоко задумавшись. Когда она наконец заговорила, ее слова совершенно ошарашили Вивьен.

– Но, моя дорогая, ты же все делаешь неправильно. Эти маленькие рассказы – они совсем не твоя стезя. Твой дар – а у тебя он определенно есть – в диалогах. Моя дорогая, ты драматург.

Вивьен громко рассмеялась на торжественный тон леди Браунинг.

– Я совершенно серьезна.

– Леди Браунинг, со всем возможным уважением, я даже самый жалкий из литературных журналов не могу умолить взглянуть на мои работы. Я не могу просто проснуться однажды утром и заявить миру, что я драматург. Я уверяю вас, миру будет наплевать.

– Но мне не наплевать. – Леди Браунинг самым загадочным образом улыбнулась. – И этого порой хватает.

– Но почему? Если уж на то пошло, вы и миссис Даблдей – вы обе слишком добры.

– Элли рассказала мне о Сент-Винсентах и их ужасном к тебе отношении. Я ненавидела Анжелику Сент-Винсент десятилетиями. Представь, что у меня такая будущая невестка – я бы тебя всему миру показывала.

– И все равно, я ровным счетом ничего не знаю о том, как писать пьесы.

– Я могу помочь тебе. Я однажды написала целую пьесу об Эллен. Что, если бы Эллен была англичанкой – что бы с ней тогда случилось? Ее почти целый год ставили в «Олдвиче». Позволь мне сделать пару звонков.

– Я не могу просить вас об этом.

– И почему нет? Вивьен, дорогая, я не без связей. Люди все время просят меня ими воспользоваться, хотя я крайне редко соглашаюсь. Еще реже я предлагаю.

Леди Браунинг объяснила, как, еще молодой писательницей, она тоже получила помощь из неожиданного источника: легендарного корнуолльского писателя сэра Артура Квиллера-Куча, который писал под псевдонимом Кью. До самого этого дня она не догадывалась, почему он взял ее под свое крыло и поддерживал ее в писательстве.

– Полагаю, мы сошлись на общей любви к Бронте. Он яростно защищал Эмили – включил ее в свою «Оксфордскую книгу стихов». «Воспоминание».

Вивьен любила это стихотворение. В него она вложила свое горе по Дэвиду, похоронив его в болезненной тоске строф. Она вдруг процитировала вслух:

Прости, я без тебя не знала света,

Другая не светила мне звезда…

Леди Браунинг с приязнью и чем-то похожим на тоску похлопала ладонь Вивьен, прежде чем закончить цитату:

Вся жизнь моя была твоей согрета,

И все тепло замерзло навсегда.[6]

– Она великолепна. – Вивьен вздохнула.

– Все трое были великолепны. Они писали для читателя, но для идеального читателя, которого создали сами. Они дали нам то, чего мы, сами того не зная, желали. Как отважно было сделать это тогда. Хотя и сейчас тоже.

Леди Браунинг вдруг замолкла на несколько секунд, прежде чем снова похлопать зеленую тетрадь у себя на коленях.

– Мне нравится пружинка.

– Моя коллега Грейс заказывает их из Нью-Джерси. Она хочет расширить наш ассортимент за пределы книг. Они хорошо продаются среди туристов и забредших студентов.

– Мне надо посетить этот ваш магазинчик, ваши «Книги Блумсбери».

Вивьен вздохнула.

– Это выгребная яма.

Леди Браунинг расхохоталась так неожиданно громко, что водитель кеба удивленно посмотрел в зеркало заднего вида.

– Ситуацию можно исправить?

– Не за семь фунтов в неделю. Боюсь, мы, сотрудницы, несколько ограничены в возможностях.

– Что ж, когда ты что-нибудь надумаешь, обязательно попроси о помощи Эллен или меня. А пока могу я оставить себе эту тетрадь?

Из многих прекрасных тем, о которых они с леди Браунинг говорили в кебе в ту ночь, это был момент, который ярче всего стоял перед глазами Вивьен. На следующий день она отправилась на работу и вместе с Грейс придумала литературный обед с Дафной Дюморье в качестве первого приглашенного гостя. С того мероприятия от леди Браунинг в магазин периодически доставляли рукописные записки с комментариями на различные отрывки из работ Вивьен.

В своей последней записке леди Браунинг повторила то, чему ее научил Кью: «Великие литературные работы рождаются из желания сбежать, но ты должна знать, куда ты бежишь. Аудитория последует за тобой куда угодно, если ты уверена в направлении».

Теперь Вивьен одна сидела в квартире, в единственный полный день, который могла посвятить своей величайшей страсти. Она задумчиво пожевала кончик карандаша, своего любимого инструмента для письма за кассой. Она начала записывать слова, льющиеся из нее, затем замедлила руку и подумала о собственной аудитории из одного человека, Дафне Дюморье, и что та хотела бы от нее услышать.

Глава двадцать седьмая

Правило № 36

Персонал должен рекомендовать книги, подходящие вкусам покупателя

Следующим утром скучающая Вивьен стояла за кассовой стойкой, когда к ней приблизился джентльмен за пятьдесят со свернутой газетой под мышкой.

– Я ищу книгу.

Вивьен отложила карандаш и натянула отработанную терпеливую улыбку в ответ на очевидный укол.

– Конечно, сэр. Что-нибудь конкретное?

– Не слишком хлопотную.

– Хлопотную?

– Ну, знаете. – Он скорчил лицо. – Старомодную.

– Понимаю. Можете сказать мне, какая недавно прочитанная книга доставила вам удовольствие?

– Мне нравится этот С. С. Форестер.

– А, значит, морские приключения?

– Не обязательно.

Подобные беседы для Вивьен были одним из самых досадных аспектов работы в книжном магазине. Покупатели, которые понятия не имели, чего именно хотели из тысяч существующих в мире книг, но по какой-то причине полагали, что это знал продавец.

– Что-то еще? – настояла она.

– Ноэл Кауард.

– А, значит, комедия в гостиной? У меня есть кое-что подходящее. – Вивьен вышла из-за стойки и подвела мужчину к ближайшему столу с новинками.

– Это очень популярная книга. – Она подняла тонкую книжицу в твердом переплете.

– «Любовь в холодном климате», – медленно прочитал он вслух. – Нэнси Митфорд.

– Да. Одна из самых продаваемых наших книг. – Последний роман Митфорд Вивьен рекомендовала всем покупателям, которые знать не знали, чего хотели. По крайней мере, что-то в скандальности имени Митфорд резонировало с ними.

– Я не читаю женские книги.

– Простите?

– Писательницы. – Он снова скорчил лицо.

– Понимаю. – Вивьен прикусила губу. – Как насчет этой? Невил Шют?

Это была ее уловка. «Город как Элис» был одной из самых искренних романтичных историй, когда-либо читанных Вивьен, написанных бывшим авиационным инженером и пилотом.

– Малайа во время войны. Японские военнопленные. – Она понизила голос. – Пытки.

Несмотря на обманчивое описание сюжета, ни один покупатель-мужчина еще не вернул книгу. Им, должно быть, в итоге нравилась книга, что ее безмерно веселило. Книгу наверняка прозвали бы жалким любовным романом, напиши ее Дафна Дюморье или другая женщина.

Глаза мужчины загорелись от мысли об австралийских солдатах, сбегающих от казни, и продажа была завершена. Вивьен обернула книгу в простую коричневую бумагу, поверх которой обвязала темно-синюю ленту того же оттенка, которым был выкрашен снаружи магазин. Грейс недавно заказала несколько катушек в галантерее в нескольких кварталах на север, а затем местный гравировщик каждый фут ленты украсил именем магазина, годом его основания и фразой «Сто лет прекрасных книг». Это было спешно организовано накануне возвращения мистера Даттона, и они заказали достаточно ленты, чтобы хватило до Пасхи.

Колокольчик у двери тренькнул, и Вивьен подняла глаза на дверь в тот же миг, когда Алек посмотрел вниз со своей лестницы. Они оба с интересом наблюдали, как вдова Джорджа Оруэлла приблизилась к кассовой стойке ровно в тот миг, когда отошел предыдущий покупатель. Соня Блэр вернулась в «Книги Блумсбери», чтобы лично принять свое приглашение на лекцию Беккета.

– Да, – объявила она привычным ей мягким, серьезным тоном, в котором Вивьен теперь узнала горе. Со смерти всемирно известного мужа миссис Блэр прошло всего несколько недель.

Вивьен быстро поняла, что она имела в виду.

– Ох, замечательно. Мы так рады, что вы сможете присутствовать.

Именно в этот момент Алек чуть передвинулся по ближайшей стене на своей лестнице.

– Мы можем где-то поговорить наедине? – спросил Соня, когда худощавая фигура Алека проскользила мимо них, сияя на утреннем солнце вызывающей зависть гривой волос.

Вивьен удивленно посмотрела на нее и понизила голос:

– Мне стоит уйти на перерыв чуть раньше?

Соня кивнула, и Вивьен махнула вверх Алеку и искусственно повысила голос:

– Уверена, ты все слышал. Я вернусь к одиннадцати.

Они вдвоем вышли в суматоху позднего утра на Лэмбс-Кондюит. В кофейной палатке они взяли чай в одноразовых стаканчиках, и обе щедро добавили в него молока и сахара, после чего направились на север в сторону Грейт-Ормонд-стрит и тихого и относительно приватного скверика.

– Я всегда любила эту улицу, – вслух задумалась Соня, оглядываясь на различные магазинчики и их витрины. – Идеальное место для магазина, и по-своему довольно литературное. Эрик – Джордж – однажды сказал мне, что Йейтс посещал спиритические сеансы в доме номер 61. Он называл его «оккультным фашистом».

Вивьен засмеялась.

– У нас на работе таких несколько.

– Наслышана. – Соня заколебалась. – Вы слышали о «Горизонте», литературном журнале, где я работала?

– Да, а что?

– Я из-за него пришла. На литературный обед.

Они свернули налево на Грейт-Ормонд-стрит и прошли мимо знаменитой детской больницы на пути ко входу в скверик.

– Я полагала, вы пришли, чтобы спросить леди Браунинг о «Кукле».

Теперь засмеялась Соня Блэр.

– О, Эрик был бы в восторге от такого зрелища. Настоящая буря в чайной чашке от «Лимож».

– Руководитель моего отдела до сих пор отходит от шока.

– Кажется, вы получаете удовольствие, провоцируя его, – заметила Соня.

– От вас ничего не укроется. – От этого Вивьен задумалась, что именно хотела обсудить Соня.

– Да, боюсь, это так. Я пришла в магазин, понимаете ли, чтобы также встретиться с вами.

– Со мной? Но зачем?

– Прошлой осенью вы посылали свои работы в «Горизонт»?

Вивьен кивнула.

– Я получила очень любезное письмо отказа на один из моих рассказов.

– Да, я знаю. Я написала его. От лица мистера Коннолли, конечно. Понимаете, Вивьен, – могу я вас так звать? – невозможно полностью отринуть секретарскую работу. Сирил чудесно относился к своим дамам, как звали нас, помощниц редактора, – лучше большинства. Но он был в первую и главную очередь мужчиной.

– У вас, должно быть, экстраординарная память – запомнить мой отвергнутый рассказ.

Теперь они проходили через величественные ворота Куинн-сквер, длинный прямоугольный оазис в сердце Блумсбери с идеально очерченными клумбами и черными коваными лавочками и оградами.

– Я хранила все написанные женщинами работы, которые мы отвергали. – Соня показала на лавочку впереди. – С разрешения Сирила, конечно. К счастью, он постичь не мог, какое мне до этого дело.

Они сели рядом друг с другом на лавке, установленной у края сквера. Перед ними были начавшие прорастать сквозь мерзлую землю пучки подснежников – первый признак весны в Лондоне.

– А какое вам дело? – прямо спросила Вивьен.

– Я часто думаю о том, чтобы открыть собственное издание, женское. Возможно, вместе с книжным журналом. Эрика нет, «Горизонт» официально закрылся, и я чувствую себя совершенно потерянной. Все говорят, что я вышла за него из-за денег, – тогда можно сделать с ними что-нибудь полезное.

– Но вам автоматически останется лишь половина читателей. И меня всегда уверяют в том, что женщины не покупают правильные книги – или достаточное их количество.

– Это чушь. Я видела журналы подписок на работе. И все равно на собраниях редакторы снова и снова отмахивались с теми же оправданиями – как истории о женских заботах не интересуют мужчин, тогда как написанные мужчинами работы привлекают всех. Кларисса Спенсер-Черчилль и я, обе бились за ваш рассказ, хоть и безуспешно. Ваше воображение довольно дикое, а диалоги острые и кусачие. Он многим напомнил нам Анну Каван.

Вивьен была внутренне благодарна за сравнение с одной из самых любимых писательниц и за похвалу своим произведениям, которые, за исключением многих бесплодных подач в журналы, она показывала только леди Браунинг.

– Но редакторы посчитали сам рассказ слишком абсурдным и невероятным. И – здесь я могу согласиться с ними – слишком неторопливым.

– Я восхищаюсь вашей прямотой.

– Я уверена, что вы можете с ней справиться.

– Как ни странно, но могу. – Вивьен пожала плечами. – Сочинение – единственная вещь, которую я не принимаю близко к сердцу. Мне даже не кажется, что тексты идут от меня.

– Как своего рода редактор, я всегда была этим очарована.

– По крайней мере, такое у меня возникает ощущение. – Вивьен рассмеялась. – Уверена, что ошибаюсь – откуда-то они должны браться?

Теперь настала очередь Сони пожать плечами.

– Не обязательно – я сомневаюсь, что великое искусство может быть таким личным и сдержанным. Оно должно задевать за какую-то универсальную струну. Мы все едва ли когда-либо испытаем жизнь в Мандерли – не то чтобы в этом была цель леди Браунинг. Отнюдь, полагаю. Но в каком-то смысле мы все об этом мечтаем. Но когда доходит до писательниц, мужчинам необходимо верить, что опыт берется из реального источника. Как это в противном случае охолащивающе, если подумать, – этот недостаток доступа и контроля над самыми нашими глубочайшими мыслями и мирами.

Вивьен уставилась на Соню, лихорадочно соображая.

– Вы правда думаете, что в этом настоящая причина?

– Я думаю, все начинается и кончается чувством свободы, или, по крайней мере, контроля – и угрозы потери их к чужой выгоде. Антитеза кооперации. Я, в конце концов, убежденная социалистка.

– Стоит ли вам все это мне рассказывать?

– Только сейчас, когда журнал закрылся. Пришлось ждать этого. Иначе я бы никогда не раскрыла вам редакторские решения.

– Значит, вы пришли на обед встретиться с Дюморье и мной, поскольку читали наши рассказы?

– Нет, не совсем. Я также читала рассказ мистера МакДоноу. Я хотела встретить «девушку из магазина».

Вивьен в шоке повернулась к ней. Ее грудь тут же сжалась в ярости от претворения в реальность самого глубокого ее страха. Она вспомнила, как топтала журнал голой правой ногой, как швырнула латунную табличку в корзину для бумаг, а затем бросила тренч Алека ему в лицо. Она хотела сделать так, чтобы его последний взгляд на ее обнаженное тело запечатлел, как она уходит от него, чтобы забрать свою одежду в кабинете.

– Рассказ явно был о вас. – Соня заколебалась от того, как явно начала сердиться от ее слов Вивьен. – Вы, конечно, знали, что его напечатали?

– Нет, узнала совсем недавно.

– Вы не подозревали?

Вивьен покачала головой.

– Алек не делится тем, что творится – что бы там ни происходило – в его голове. Я знала, что он годами добивался публикации. Я не знала, что он пытался выехать на моей шее.

– Он знает, что вы тоже пишете?

– Господи, надеюсь, нет.

– Я считала, что Сирилу стоило выбрать ваш рассказ, а не его. Но редакторам понравился персонаж девушки. Больше, чем сам сюжет, боюсь.

У Вивьен начала раскалываться голова от иронии того, что она почти заполучила публикацию, только чтобы проиграть ее именно Алеку, и только потому, что он написал о ней. Неужели даже сюжет ее собственной жизни был ей неподконтролен?

– Они все уверяли, что девушка в рассказе напоминала им о многих незамужних женщинах, которые полагали, что их обокрала война. Но мне было очевидно, что образ был не собирательным. Я не думаю, что мистеру МакДоноу хватило бы на это воображения. Послушайте, – мягче сказала Соня, – ничто из этого не выбивается из ряда вон. Сколько бы они ни ныли о «женской прозе», авторы-мужчины не меньше склонны к использованию знакомого им опыта. В конце концов, я девушка из Отдела Литературы, как Эрик назвал меня в «1984».

– Это вас не волнует? – недоверчиво спросила Вивьен.

Соня снова пожала плечами.

– Большая часть писателей используют настоящих людей для вдохновения. Действительно одаренные воображением… ну, возьмите леди Браунинг. Сложно будет найти и йоту ее жизни в этих книгах.

– Но Алек должен был знать, что люди это поймут.

– Не обязательно. Кларисса Спенсер-Черчилль и я догадались исключительно случайно. Вы были на вечере у Эллен Даблдей в прошлом месяце и встретились с Клариссой, да? Эллен рассказала Клариссе – а Кларисса потом мне, – что вы работаете в книжном магазине и были однажды обручены с будущим графом Сент-Винсентом. И было что-то о недавнем инциденте в вашем магазине с часами от «Картье» – той же самой модели часов, которые в рассказе мистера МакДоноу служат причиной расставания персонажей. Вот что дало нам подсказку и привело меня на ваше мероприятие.

– Это так раздражает, – горько сказала Вивьен. – Я пишу о том, чего не знаю, и все говорят, что это недостаточно правдоподобно. Леди Браунинг критикуют за придумывание дичайших, самых кошмарных мыслей. Тем временем Алека публикуют за пересказ моей собственной истории – никакой выдумки, никакого разрешения. Эго – вторжение – этого всего.

– Вивьен, послушайте меня. Вы пишете самым странным, самым прекрасным образом из всего, что я читала. Просто сейчас не ваше время. Я знаю, что никто не хочет этого слышать. Вы бы, возможно, предпочли услышать, что лишены таланта, чем что вас ждут только усилия без награды. Сладостны последствия несчастий, как однажды написал Шекспир.[7]

На последних словах Вивьен взглянула на Соню с любопытством.

– Миссис Блэр, я немного понимаю, каково потерять мужа. Почему вы уделяете этому время?

– Полагаю, так я преодолеваю несчастья. – Соня грустно улыбнулась. – Лучше всего я работаю, теряя себя в других. Эрик всегда говорил, что в этом часть привлекательности большого дела – если не дано писать. – Она взяла руки Вивьен в перчатках в свои. – Я нисколько не сомневаюсь, что однажды вы добьетесь огромного успеха. Но пообещайте мне, что будете держать в узде свой норов. И продолжайте писать. Только, – Соня жалобно улыбнулась, – только не про Алека. Я подозреваю, он далеко не такой завораживающий, как вы.

Они расстались у восточного входа в сквер. Направляясь обратно в магазин, Вивьен знала, что гневно топчет ту самую землю, на которой Т. С. Элиот редактировал, Вирджиния Вулф вдохновлялась для романа «Ночь и день», а Теккерей пересказывал первые главы «Ярмарки тщеславия». Вивьен могла продавать книги этих и других авторов, но на этом все, вероятно, заканчивалось. Даже с интересом леди Браунинг или Сони Блэр ее шансы на карьеру в писательстве оставались чрезвычайно низкими. Кроме того, Вивьен теперь еще больше хотела чего-то другого, и это было не издание собственной версии своей жизни.

Она хотела почувствовать контроль над ней.

Несколько часов спустя Эви осторожно приблизилась к кухоньке, где Вивьен была на чайном дежурстве.

– Привет, незнакомка, – прохладно поприветствовала ее Вивьен.

Эви застыла в дверях. Она старательно избегала Вивьен после мероприятия с Дюморье, но беседа с Мими накануне оказала должный эффект.

– Могу я помочь?

Вивьен кивнула, наполняя чайник водой.

– Ты знаешь распорядок.

Эви встала на цыпочки, чтобы дотянуться до жестянки с черными чайными листьями в открытом шкафчике над их головами.

– Все в порядке? – прямо спросила Вивьен, включая чайник в розетку.

Эви стояла там, не зная, что сказать. Она продолжала видеть, как Вивьен и Алек набрасываются друг на друга в кабинете мистера Даттона, так яростно и почти жестоко – воспоминание, которое даже недели спустя заставляло девушку чувствовать себя пристыженной и смущенной.

– Я знаю, что ты просматриваешь книги, Эви.

Эви вздрогнула от знающего голоса Вивьен. Она не этого обвинения боялась больше всего, но оно было достаточно близко, и она могла только гадать, что еще может знать Вивьен. В наблюдательности она много превосходила других сотрудников «Книг Блумсбери». Эви внутренне отругала себя за то, что не была осмотрительнее с ней.

– Ты мне сказала в первый день, – продолжила Вивьен, – что вы с Ярдли были в составе той группы, что спасла коттедж Остен. И что ты впервые встретилась с мистером Алленом на аукционе «Сотбис», разве не так?

Острая как бритва память Вивьен завершала арсенал того, чему противостояли мужчины в магазине, совсем как Эви сейчас.

– Ты здесь совсем не случайно появилась, не так ли, Эви?

Голос Вивьен приобрел легкую угрозу, агрессивность, которую прежде она направляла только на мужчин вроде Алека или мастера-морехода Скотта.

– Эви… чем ты занята?

– Если я найду на другом этаже книгу, – вместо этого ответила Эви, все еще не до конца готовая рассказать Вивьен все, – и та оценена ниже своей настоящей цены, должна ли я об этом уведомить?

Вивьен с любопытством оглядела ее.

– Ну, мы определенно знаем, что на это сказали бы Даттон и Аллен. Моряк Скотт потребовал бы этого исключительно на основании вторжения в его земли. Но если это действительно знание, полученное в ходе работы здесь, я полагаю, правило двадцать четыре вполне четко отвечает на этот вопрос.

– Но что ты думаешь?

Вивьен выдернула вилку из розетки и налила кипящую воду в заварочный чайник.

– Я думаю, я не буду против, если ты выдерешь ковер у всех них из-под ног.

Она обернулась к Эви и одарила ее улыбкой настолько теплой и понимающей, что Эви увидела в ней прощение, в котором, не зная того, нуждалась.

– Я хочу подружиться, Эви. Не думаю, что кто-либо из нас сможет далеко забраться в одиночку. По крайней мере, у меня пока не получилось. – Вивьен кивнула в сторону задних кабинетов. – А пользоваться дружбой для своей выгоды пока получается только у Тирана.

Выходя из кухни, Эви осознала, что планы Вивьен срывали ее собственные соратники на работе – равно как у Эви в Кембридже. Она редко видела, чтобы кто-то работал так же усердно, как Вивьен, и все равно планы реализации ее амбиций раз за разом срывались. Это заставило Эви задаться вопросом, сможет ли она улучшить свою ситуацию, что в «Книгах Блумсбери», что в другом месте. Найдя и каким-то образом приобретя «Мумию!», она сможет на краткое время обрести внимание и уважение, как случилось с успехом ее каталога после распродажи Чотонского поместья. Но без какого-то рода сообщников, без нового общества она не могла тягаться с существующими структурами власти.

Вернувшись на третий этаж к своим одиноким занятиям, Эви вспомнила совет, который дала ей за чаем Мими: создавать больше связей – просить большего. Это было непросто в относительно ограниченных пределах Кембриджа, где стоящие во главе были малы числом и обладали неизмеримым влиянием. Лондон определенно был иным. Здесь было много возможностей, и пытались схватить их многие – в городе жило больше восьми миллионов человек. Но Эви хотела большего, чем просто хватать – она хотела выстроить что-то новое, прочное и свое. Что-то, что никто не сможет забрать.

И составлять каталоги или продавать книги за мужчин никак не отвечало ее стремлениям.

Глава двадцать восьмая

Правило № 11

Персонал должен использовать все возможности для рекламы «Книг Блумсбери».

По утрам в среду Эви и Эш встречались неподалеку от станции «Кингс-Кросс», чтобы вместе позавтракать по пути на работу. Эви хорошо знала этот район – за годы в Кембридже она часто приезжала сюда ради исследований в Британском музее. Недавно она познакомила Эша со своим любимым местным кафетерием, где официантки были слишком заняты утренней рабочей толпой, чтобы обращать внимание на то, кто с кем завтракает. Эш всегда заказывал сытный английский завтрак, за которым приходили туристы; Эви держалась своей обычной овсянки с ложкой коричневого сахара и жирного молока сверху.

От магазина их отделяла пятнадцатиминутная прогулка быстрым шагом, и они выходили из кафе в 8:30. Вокруг зимнее солнце подсвечивало резкий контраст черных костюмов и котелков бизнесменов на фоне легкого ночного снежка. После нескольких удивительно теплых недель зима снова вернулась в Лондон. Эви жалела, что не надела под шерстяное пальто верный голубой кардиган или вязаное синее платье. Вместо этого на ней было одно из платьев соседки насыщенного изумрудного цвета и затянутое на поясе. Шарлотта силком одела ее в него, и Эви чувствовала себя в центре внимания.

Переходя дорогу, Эви заметила впереди группу ночных гуляк, еще более заметных, чем она сама, разряженных в удивительный набор легких, струящихся индийских нарядов, слишком открытых для холода.

– Как знакомо, – сухо отметил Эш, и Эви почувствовала неловкую зависть от вида трех девушек, одетых в цветастые сари с того же цвета шарфами на головах. Двое сопровождавших их мужчин были в своего рода джодхпурских костюмах с выбивающимися из образа шерстяными жилетами и мужскими фланелевыми брюками с защипами, и тюрбанами из белых простыней на головах.

На углу улицы Эш отстал от Эви, чтобы взять в газетном киоске выпуск «Хинду». Когда гуляки проходили мимо, Эви смотрела под ноги, только чтобы в шоке поднять голову, когда ее весело окликнул знакомый голос.

– Мисс Эви Стоун!

Эви замерла.

Это был Стюарт Уэсли.

– Вот так встреча! Ты помнишь Калдуэлла. А это моя новоиспеченная невеста, Соня Кристенсон, и ее подруги из Сент-Мэри. – Он широким жестом окинул стоящих сбоку девушек. – Эллен Кливс и Клодия Дэвис-Джонс.

Эви уставилась на компанию.

– Как всегда, потеряла дар речи, – продолжил Стюарт. – Одна здесь?

Эви замешкалась с представлениями, когда Эш подошел к компании.

– А это кто? – лукаво спросил Стюарт.

Эша как будто развеселили разнообразные наряды компании, а вот Эви чувствовала нечто совсем другое: глубокое чувство стыда от того, как многие в Англии относились к нему.

– Эшвин Рамасвами. – Он протянул руку Стюарту, который пожал ее с избыточным энтузиазмом.

– Стюарт Уэсли. Эви могла упоминать меня. Вы двое пропустили ту еще вечеринку в Альберт-холле прошлой ночью – Бал Марди Гра Клуба искусств Челси, знаете?

Конечно, подумала Эви. Конечно, Стюарт с друзьями приехал из Кембриджа на самое скандальное ежегодное мероприятие Лондона. В этот миг Эви с разочарованием осознала, что Стюарту Уэсли не было нужды следовать за карнавалом: это карнавал всегда будет следовать за ним.

– Тема в этом году была «Жизнь в колониальной Индии». – Стюарт улыбнулся, прежде чем кивнуть Эшу. – Ты бы там был к месту.

Эви проследила, как дочь вице-мастера Кристенсона не так уж дружелюбно шлепнула Стюарта по боку тыльной стороной ладони.

– Да он понимает шутки, уверен – так, Рамасвами? – Стюарт не стал ждать ответа, вместо этого повернувшись к Эви, которая так и не сказала ни слова.

Она снова увидела ее, постоянную алчность в его глазах. Амбиции были осью в центре всех его социальных связей: звонки в офис после окончания рабочего дня, баллы, шампанское и конфетти. Стюарт сделал приятным нахождение в тени его отработанной любезности, тогда как холодные, несгибаемые амбиции оставались далеко в стороне. Но Эви видела их, потому что тень его любезности никогда не достигала ее. Хуже того, Стюарту было наплевать, что она видела его насквозь, потому что знал, – недавно украв у нее работу, – вне ее власти навредить ему. Ему просто нужно было продолжать любезничать с людьми выше него, чтобы продолжать проявлять свою мерзость по отношению к тем, кто вне его забот, как она. Эви часто не замечала опасного поведения в других и теперь понимала, что, опознав его в Стюарте, она не обезвредила его, а наоборот. Он явно чувствовал, что может открыто навредить ей, потому что немногие озаботятся ею.

– Что ж, нам стоит поторопиться на работу. – Эви попыталась звучать безразличной и уверенной одновременно.

– На работу? – повторил за ней Стюарт, нарочито оглядываясь по сторонам. – И куда же?

– Просто в магазин, – ответила Эви так пресно, как могла.

Она с удивлением почувствовала, как Эш взял ее за руку, когда блеск в глазах Стюарта Уэсли стал пронзительным.

– Продавщица, получается? Тут где-то?

Мягко лежащая на ее руке рука Эша от назойливых слов Стюарта сжалась так приятно, что сердце Эви заколотилось еще сильнее.

– В Блумсбери, – вместо нее ответил Эш. – А вы куда спешите – в цирк?

Стюарт так прищурился, глядя на Эша, что Эви едва могла дождаться, когда избавится от него.

– Не совсем – хотя в Кембридже и правда порядком уродов, да, Эви? Вообще-то, мы туда и возвращаемся сейчас. – Стюарт в последний раз повернулся прямо к Эви. – Я обязательно расскажу Кинроссу, что столкнулся с тобой. Ему будет крайне интересно узнать, где ты в итоге оказалась и с кем. Полагаю, Лондон и правда центр мира.

Веселая компания отправилась своей дорогой, оставив Эви одновременно выдохшейся и с подступающей тошнотой.

– Очаровательный парень, – сказал себе под нос Эш.

– Нисколько.

Он все еще держал ее под руку, и теперь она чувствовала не столько поддержку, сколько тепло и радость. Эви выдохнула, когда он отступил и убрал руку.

– Прости за это. Мне просто не понравилось, как он обращался с тобой. Подумал, что это отвлечет его от лишних вопросов про магазин.

Казалось, что так и вышло, и Эви была благодарна – благодарна, что у Уэсли осталось такое унылое и тоскливое впечатление о ее жизни в Лондоне, что он даже не озаботился узнать больше. Это оставляло надежду, что он никогда больше не будет о ней думать, и тогда ей самой не придется думать о нем. И ей так понравилось ощущение стоящего так близко Эша…

В этот самый момент, ровно когда их руки опускались к бокам, какой-то мужчина наткнулся на них, и с такой силой, что Эви потеряла равновесие и влетела в Эша. Он поймал ее, и Эви инстинктивно обернулась в направлении толчка, ожидая быстрого «Ужасно жаль» и чуть приподнятой шляпы. Но слова, которые прошипел незнакомец, проходя мимо, вместо этого были настолько ядовитыми, что Эви не могла поверить собственным ушам. Будто этих гадких слов на самом деле не было – будто они возникли из совершенно другого мира.

Защищая ее и прижав к себе еще крепче, Эш отшатнулся, будто от пощечины, но ничего не сказал в ответ. Эви не могла поверить в это. Это было непохоже на Эша. Эша никто не мог запугать.

– Ты слышал, что… – Эви оборвала себя. Ей показалось, словно она все неправильно понимала: якобы безобидное присутствие Стюарта Уэсли, давление окружающей толпы и цену того, что Эшу приходилось это игнорировать, ощущение его рук на ее – даже ее собственные чувства к нему.

Они продолжили путь к магазину в молчании, максимально далеком от комфортного. Эш казался раздраженным всем вокруг, даже ею. Эви вспомнила, что однажды сказал деревенский доктор в Чотоне: все в жизни либо предупреждение, либо причина. Она снова избежала Стюарта Уэсли, тот ужасный мужчина на улице давно ушел, а Эш шагал рядом с ней, как часто делал. И все же это возвращение к привычному – статус-кво – казалось ей обманчивым в своей простоте. Что-то сместилось – что-то в ее понимании того, чему они с Эшем противостояли и, боялась она, что пряталось глубоко в самом Эше.

Предупреждение или причина. Прошлое, настоящее и будущее – все было связано, пусть даже она не могла понять как. Эви знала, что ее сила не в этом. Она не была создателем и определенно не имела философской жилки. Вместо этого она надеялась поделиться словами и идеями женщин, давно ушедших из этого мира, женщин, которые больше не могли говорить, но в своем намерении не молчать по-прежнему могли оказывать влияние – даже сейчас. Эви верила, что ее изучение прошлого стоило того, но хотела, чтобы открытое ей продолжало эхом расходиться в будущее. На дворе был 1950 год, и миру после всепоглощающей войны снова был дан второй шанс. Люди могли учиться только на прошлом, и все как будто хотели все забыть и перейти к будущему. Но там нельзя было найти уроков, только обещания. Эви приходилось гадать, насколько они окажутся пустыми – не только для нее, почти заполучившей потерянную книгу Джейн Уэбб, но и для женщин, освобожденных войной, мужчин, идущих к новым жизням в новых странах, и всех раненных и изувеченных выживших, оставшихся позади.

Глава двадцать девятая

Правило № 38

Главный управляющий имеет исключительное право доступа к журналу протоколов магазина.

До начала лекции Беккета оставалось два часа, и Грейс в одиночестве сидела в роскошном ресторане на восточной стороне Рассел-сквер. Лорд Баскин пригласил ее и Вивьен на коктейли и легкий ужин в отеле «Рассел» перед большим мероприятием вечером. Это было так необычно, что даже Вивьен была немного сбита с толку, когда курьер принес в магазин приглашение.

– Нас увольняют? – спросила Грейс, вместе с Вивьен изучая графскую гравировку на бумаге.

Вивьен покачала головой.

– Это не в его стиле. А у него есть стиль, этого не отнять. Кроме того, помнишь всю ту информацию о компании, которой он поделился со мной после обеда с Дюморье? Такие вещи не будешь рассказывать сотрудникам, которых собираешься вышвырнуть. – Она замолкла. – Во сколько приглашение?

– Около шести.

– Ладно, я могу успеть. Сперва нужно сделать одно дело, а потом я встречусь с вами там.

Было уже далеко за шесть, а Вивьен все еще не появилась. Только лорд Баскин прогулочным шагом шел через соседнюю барную зону в сторону Грейс, легко пробираясь между стоящих на пути диванов и стульев. Отель «Рассел» три поколения был любимым отелем семьи Баскин, и нынешний граф явно легко мог найти дорогу через лабиринт публичных залов.

– Мне так жаль, пожалуйста, простите, – сказал он с обезоруживающей улыбкой, проскальзывая на другой конец изогнутого диванчика, чтобы они с Грейс сидели друг напротив друга. Благодарная за расстояние между ними, она неуютно поежилась под его взглядом.

– Мы можем посадить Вивьен посередине, когда она появится, – небрежно сказала она. – Как капризного ребенка.

– Ох, опять должен извиниться – вы не знали?

Он так искренне смотрел на нее, что сперва она ничего не заподозрила.

– Не знала чего?

– Мисс Лоури не сможет прийти. Меня на стойке ждала записка. Было уже слишком поздно, чтобы что-то менять. – Он заколебался. – Надеюсь, это не страшно.

Это было страшно. Она, в конце концов, была замужней женщиной и вне дома поздним вечером оказалась благодаря собственному жульничеству.

Отношения с мужем достигли самой низкой точки после его представления в магазине. Грейс знала, что человек настолько поглощенный собой, как Гордон, никогда бы не понял, как этот момент перед ее коллегами придал ей решимости. Чем бы она ни жертвовала ради мужа в последние годы, магазин оставался ее единственным от него бастионом – единственной вещью, к которой она не желала, чтобы он приближался. Вот почему она в то утро развернулась на Лэмбс-Кондюит все еще с горячим, горьким вкусом кофе на губах и ответила на объявление, своими элегантными формулировками скрывающее многочисленные причуды мистера Даттона.

Отношения с Гордоном достигли такой низкой точки, что сегодня Грейс впервые за все годы брака солгала. Она сообщила Гордону, что останется на ночь у матери, чтобы помочь ей на следующий день с походом в больницу. Грейс знала, что мать точно прикроет ее, если Гордон позвонит. Не единожды за годы столкнувшись с перепадами настроения зятя, она слишком хорошо понимала ситуацию. Грейс всегда сильно опиралась на осторожность матери в свете собственной неготовности обсуждать ее.

И теперь единственная вещь, которой Грейс никогда не желала – основная причина лжи женатых пар друг другу, – материализовалась перед ней против ее воли, организованная либо Вивьен, либо лордом Баскином, либо ими двумя.

– Вы не знали заранее? – спросила она, подозрительно подняв бровь. – О Вивьен?

– О?..

Грейс следила, как и его осеняет.

– Ох, боже мой, как вы правы. – Он встал, будто собираясь уйти. – Мне так жаль, что я вас поставил в это положение. Я бы никогда не сделал ничего, чтобы намекнуть… чтобы, ээ, скомпрометировать…

Она дала ему знак сесть. Явное расстройство и быстрая готовность уйти, казалось, доказывали его незнание каких-либо интриг ее коллеги.

– Все нормально. Мы уже здесь. Полагаю, один напиток не повредит.

Он тут же подозвал официанта и спросил, что она закажет.

– «Дюбонне» со льдом, – сказала она, ловя себя на строгой чопорности в голосе.

– Сухой мартини, как обычно. – Лорд Баскин повернулся к Грейс. – Мистер Уэсткотт многие поколения помогал моей семье, не так ли?

Не служил, заметила Грейс. Не работал на. Но помогал. Грейс видела, что выбор слова много значил для его получателя, который принял его с вежливой, но благосклонной улыбкой.

– Определенно, лорд Баскин. С тех пор, когда его светлость был в костюмчике и с кудрями, словно маленький лорд Фаунтлерой.

Лорд Баскин сердечно рассмеялся, и официант чуть поклонился им обоим, прежде чем удалиться.

– Это было мило, – отметила она.

– Что?

– То, как вы к нему обратились.

– А как иначе?

Она улыбнулась. Лорд Баскин как будто не замечал, как отличается от других мужчин своего положения или от тех, кто приходил в магазин. Или от Гордона. От этой последней мысли она перестала улыбаться и выпрямилась.

Он смотрел по сторонам богато украшенной комнаты.

– Говорят, Фицрой Долл создал ресторан на «Титанике» точной копией этого.

– Звучит к месту.

– Простите – вы уверены, что в порядке?

Его непроходящая забота о ней и других напомнила Грейс о словах, которыми Эллен Даблдей поделилась с ними после мероприятия с Дюморье: хороший гость всегда ведет себя как хозяин. Лорд Баскин производил на Грейс впечатление человека настолько благодарного за свою счастливую судьбу, что ничего не воспринимал как должное, зная, что наслаждается жизнью только за чужой счет. Не так она представляла британскую аристократию; определенно, их обеспеченные покупатели вели себя иначе. Лорд Баскин заставлял ее чувствовать себя равной ему и побуждал говорить как равную. Оглядываясь в прошлое, позже она сможет понять, что именно в этот момент начала сдавать позиции.

– О чем вы хотели поговорить со мной и Вивьен? – спросила она, решив, что лучше держаться магазинных дел.

– О мистере МакДоноу.

Этого она ожидала услышать меньше всего.

– Об Алеке? Почему?

Теперь настало время лорду Баскину неловко поерзать на месте.

– Он обратился ко мне… и, честно говоря, мне не стоило бы говорить и слова. – Лорд Баскин быстро осмотрелся по сторонам, прежде чем немного понизить голос. – Но, насколько я понимаю, он хочет выкупить магазин.

Грейс уставилась на лорда Баскина. Она знала, что у Алека есть деньги. Квартира в Найтсбридж, одежда с Савиль-Роу, часы от «Патек»: такие вещи нельзя было легко – или вовсе – купить на зарплату сотрудника магазина. Его богатство отображалось в том, как он скрывал свои амбиции в обманчивой атмосфере безразличия – будто ему нечего было терять. Этим Алек вызывал в магазине зависть. Это позволяло ему смело выискивать социальные связи в манере, о которой они с Вивьен никогда бы и не посмели размышлять. Это было одной из причин, почему коллективный интерес Эллен Даблдей, леди Браунинг и Сони Блэр к Вивьен был для нее таким даром богов. В противном случае незамужней женщине без семейных связей нечего было и мечтать о доступе к лучшей жизни. Разве что через мужское расположение – и ожидания.

– Но он не может вот так просто сделать это. Я имею в виду, для начала ему понадобится ваше согласие.

Лорд Баскин рьяно закивал.

– Вы правы, конечно. Но дело в том, что магазин… ну, магазин стал – не то чтобы обузой, просто… ну, в первую очередь семейное имущество продолжает расти в цене, но книги и другие активы составляют лишь малую часть их цены. Если вычесть неуплаченные долги, понадобится лишь несколько тысяч фунтов, чтобы выкупить мою половину – самое большее пять тысяч. – Он заколебался. – И я не уверен, сколько еще смогу быть вовлечен в дело.

– Я не понимаю.

– Видите ли, я нахожу присутствие в магазине для себя затруднительным.

Он не смотрел на Грейс, отводил взгляд, и поэтому она наконец поняла, что он говорит о ней. Это было самое большее, что он мог сказать ей, замужней женщине, оставаясь при этом джентльменом, которого она знала.

– Ясно.

Он вздохнул.

– Работа здесь очень мне помогала после того, как Анна ушла, и во время тех последних, бесконечных лет войны.

Грейс тихо внимала этим словам. Она задумалась, каково это – быть оставленным. Раньше она размышляла только о том, чтобы уйти самой, и в последнее время все чаще по мере того, как иррациональность Гордона росла.

– Ты теперь все время делаешь что хочешь… – часто жаловался он, и эти жалобы выплескивались в его отношение к двум их растущим сыновьям.

– Да что это вообще значит? – вынуждена была она спрашивать, искренне не понимая, что такого могла сделать не так.

– …торчишь допоздна на работе, пьешь, выставляешь себя на посмешище…

– Единственный вечер за сколько – за почти пять лет? Пять лет, и я единожды согласилась остаться с коллегами…

Спор ходил по кругу, всегда возвращаясь к вечеринке в магазине. Годами Гордон требовал быть в курсе, что именно она делает в каждую минуту времени. К счастью для их брака, работа издерганным секретарем человека, подобного мистеру Даттону, до настоящего момента не позволяла разгуляться воображению. Грейс наконец поняла, насколько малым сделал ее мир муж – как он смог полностью ограничить его и держать внутри своего. Вот сделка, которую она каким-то образом молча и подчиненно заключила с ним и окончания которой она боялась никогда не увидеть.

Но быть брошенной, как лорд Баскин, красивой женщиной, которую он явно и страстно любил, так резко и без предупреждения – что должно было сотворить такое предательство, тем более с человеком таким щедрым, заботливым и гордым, как Джереми Баскин.

– Вам никогда не кажется, – тихо спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо, – будто мы застряли в войне? Войне, которая закончилась почти пять лет назад? Будто не можем идти вперед. Почему?

– Вина. – Грейс ошарашила уверенность собственного голоса. – Дело должно быть в ней. Вина за то, что не сделали тогда больше, даже если делали все, что могли, – ведь к чему это привело? Все равно столько жизней потеряно и изувечено. А затем еще больше вины, полагаю, за то, что выжили, и ради чего? Ради старой рутины, такой же как прежде. Простите, я не должна так на вас…

Он казался удивленным неожиданной нотой пессимизма в ее голосе.

– Возможно, это то, что вынуждены делать выжившие, – держаться за прошлое.

Она покачала головой.

– Нет, так не должно быть. Посмотрите на Эша, который приехал сюда после войны в попытке построить что-то новое. Или даже на Эви Стоун, если на то пошло. Они не смирились со своей жизненной долей.

– Что бы вы сделали иначе, если бы могли? – Лорд Баскин пристально ждал ее ответа. Он всегда слушал ее внимательно и неотрывно, отчего Грейс чувствовала, что ее ценят. Это чувство редко посещало ее на работе и еще реже дома.

– Хотела бы я знать. – Она вздохнула. – Мне кажется, будто я ничего не могу сделать. Не могу себе позволить. Не как Алек. Он может развлекаться на работе и где угодно: захватить место начальника, сделать предложение владельцу.

– Я переживаю, что вы можете оказаться правы.

– Даже если не права, кажется, будто так и есть.

– Но что бы вы сделали при возможности? – Он, должно быть, узнал легкое предупреждение в ее взгляде, потому что добавил: – Вы отлично справляетесь с бухгалтерией, для начала – всегда замечаете пропавшие разряды и цифры.

– Но настоящая бухгалтерия требует учебы. Я не могу тратить на это время, когда меня дома ждет семья. – Она пожала плечами. – Я живу в мире много меньшем, чем вы или Алек. Идти некуда. Некуда бежать, если все пойдет не так.

Он печально улыбнулся ей.

– Нет книжного магазина, в котором можно спрятаться.

Она не могла не улыбнуться на эту отсылку к нему самому во время войны.

– Прерогатива владельца. Но, если быть откровенной, – и это был максимум, которым она, замужняя женщина, могла поделиться с ним, – я взялась за эту работу по схожим причинам. И я рада, что она у меня есть. Пока.

– Действительно, – вспомнил вдруг лорд Баскин, – мы говорили об Алеке.

– Вы думаете, его предложение серьезно?

– Полагаю, да. Но я должен отметить, что у мистера Даттона и мистера Аллена тоже есть отчетливый интерес к магазину.

– Я знаю.

Он улыбнулся.

– Ах да, Вивьен. Вы всем друг с другом делитесь во время этих длинных поездок до дома на автобусе.

Всем друг с другом делитесь. Она припомнила, как он сказал ровно эти слова, когда они в последний раз сидели вместе, за несколько часов до мероприятия с Дюморье. Тогда, как и сейчас, Грейс могла увидеть за ними желание, и почувствовала, как краснеет под его взглядом.

– Не всем. Но когда доходит до магазинных дел, определенно. Вы пригласили сегодня не только меня, но и Вивьен, поэтому я спрошу за нас обеих – Алек торопится? Он может опередить мистера Даттона и мистера Аллена?

– Я бы обязательно дал им шанс сделать предложение. Я просто хочу, чтобы магазин перешел к лучшему возможному человеку, хотя и переживаю, что Герберт не сможет продолжить работать в свете проблем со здоровьем. А Фрэнк редко присутствует на месте. Что до Алека, он действительно как будто спешит – я не понимаю почему. Недавно не происходило ничего, что могло бы его подтолкнуть?

Грейс чуть заметно покачала головой.

– Ничего из ряда вон.

Они посмотрели друг на друга в молчаливом понимании.

– Я думал, дела пошли на лад.

Грейс ничего не ответила. Она по-прежнему не знала в подробностях, что произошло между Алеком и Вивьен, так же как не все рассказывала Вивьен о своем браке. Скольким бы они друг с другом ни делились, некоторые вещи было слишком больно признавать.

– Я не уверен, что он ее заслуживает, если на то пошло, – добавил лорд Баскин.

– Возможно. Хотя я не уверена, что нам стоит это обсуждать.

– У нас с бывшей женой Анной была схожая динамика. Крайне драматичная.

– И снова, я правда не думаю, что нам стоит об этом говорить, не так ли? – Это была ее последняя попытка удержать их в теме, и когда лорд Баскин дал Уэсткотту знак принести счет, Грейс поняла, что та удалась. Но она с удивлением почувствовала, что часть ее этого не желала. Тот вечер в «Хэмлис» – она помнила, как хотела схватить мальчиков и сбежать от своей жизни; в этот раз ей хотелось остаться прямо здесь.

– Конечно, вы правы. Вы всегда правы. – Он сделал последний глоток мартини и кинул взгляд на часы. – Время подбирается к семи, и магазин наверняка нужно подготовить к прибытию мистера Беккета.

– О, я уверена, Вивьен начала без меня. – Грейс скупо, но искренне улыбнулась.

Он расплылся в широкой улыбке, явно чувствуя облегчение от ее не изменившегося расположения.

– Уверен, так и есть.

Он проводил ее в лобби и смотрел, как она уходит. Она хотела сказать ему столь многое, но не могла. Она хотела поблагодарить его за дружбу. За то, что приглядывал за ней и Вивьен в магазине, несмотря на огромную пропасть в положении. И за то, что видел в ней настоящую личность, несмотря на ее маленькую жизнь, ограниченную с обоих концов автобусной остановкой. Но ничего из этого она сказать не могла – не могла даже подобраться. Все, что могла вместо этого Грейс, когда швейцар открыл дверь, – чувствовать, как взгляд лорда Баскина следует за ней на улицу, и держать голову высоко, хотя ее мир был маленьким и только съеживался, несмотря на все те вещи, которых ей нельзя было желать.

Глава тридцатая

Правило № 42

Все мероприятия в магазине должны начинаться ровно в восемь часов

Сэмюэль Беккет и Пегги Гуггенхайм удивили всех, прибыв в «Книги Блумсбери» вместе, в хорошем расположении духа и с опозданием на десять минут. С ними не было Сюзанны Дешево-Дюмениль, давней партнерши и агента Беккета, – ей пришлось вернуться в Париж по делам. Бывшие любовники заявились сразу после коктейлей в «Американском баре» «Савоя» с леди Браунинг и ее собственным литературным агентом, Спенсером Кертисом Брауном, который нацелился на подписание с Беккетом контракта для рынка Соединенного Королевства.

По прибытии Беккет тут же бегом вознес свое длинное худощавое тело вверх по лестнице, бормоча любезные извинения Алеку, который показывал дорогу. Остальной персонал «Книг Блумсбери» по стойке смирно стоял на втором этаже – кроме мистера Даттона, который по наказу доктора ушел домой ровно в 5:30. Теперь он следовал указаниям относительно собственного здоровья с тем же усердием, с каким всегда управлял магазином. Это доставляло персоналу огромное облегчение – никто не желал стать свидетелем повторения его ужасного приступа.

Отдел истории снова расчистили для терпеливо ожидающей аудитории. Беккет приблизился к подиуму, пока Алек довольно цветасто его представлял, и все затихли от вида его импозантной фигуры.

Алек встал позади и справа от Беккета, а Вивьен слева. В отличие от Грейс в консервативном красном костюме, Вивьен оделась во все черное в соответствии со своим настроением, и ее обтягивающая водолазка и юбка-карандаш тут же привлекли взгляд Беккета.

Зрители сидели внимательно и с ожиданием, и многие гостьи не снимали мехов и шляп. Леди Браунинг сидела в первом ряду в качестве исключительной гостьи Вивьен вместе с Эллен Даблдей и Соней Блэр. Пегги Гуггенхайм с яростной копной коротко обрезанных темных кудряшек расслабленно расположилась через проход от них, поигрывая с жемчужными бусами, будто в ожидании представления.

Со стаканом виски в левой руке Беккет заявил, что прочитает им первый абзац «Моллоя», готовящейся к изданию во Франции книги. Читая, он спонтанно переводил свой текст на английский, перемежая сбивчивыми паузами уже затянувшееся чтение. Алек начал беспокоиться, особенно когда Кертис Браун прошептал ему со спины, что второй параграф, по слухам, занимает восемь страниц.

В итоге Пегги Гуггенхайм звучно и преувеличенно зевнула. Беккет игриво прожег ее взглядом, затем позволил страницам переплетенной рукописи захлопнуться и пригласил заполненную комнату задавать вопросы.

Несколько женских рук в перчатках взмыли над головами, и Вивьен пришлось сдержать улыбку. На подиуме или вне его, Беккет был самым харизматичным мужчиной в комнате.

Дела шли довольно гладко, пока стоящий в стороне от зрителей репортер из «Таймс» не спросил:

– Но вам не кажется, что текст должен хотя бы перемещать читателя в места понятные, если не узнаваемые?

Беккет пожал плечами. Его серо-голубые глаза и коротко обстриженные серебристые волосы приятно контрастировали с темной вязаной водолазкой и пиджаком.

– Что есть понятное? – в лоб спросил он. – Я имею в виду, разве кто-то из присутствующих понимает, что на самом деле здесь происходит? Чтобы понять, мы должны сперва испытать. Я пишу, чтобы испытать, а затем лучше понять себя: вот моя единственная забота.

– Ваша единственная забота, когда вы пишете, – возможно. Но без базовых повествовательных инструментов вроде сюжета вы просите уровня доверия от читателя, которого сама работа еще не заслужила. Разве читатель не заслуживает узнать мир, знакомый ему?

Беккет пренебрежительно покачал головой.

– Узнавание бесплодно. В чем смысл показывать то, что мы и так знаем? Я могу уверить вас, от того, что я здесь узнаю, плодов не будет.

Вивьен поймала шутливый взгляд, который Беккет кинул в первый ряд Пегги Гуггенхайм, своей бывшей возлюбленной.

– На что мы отвечаем, – он чуть махнул рукой налево, – когда принимаем решение о действии, это невидимое. Совершенно новое – провокативное.

Беккет недвусмысленно посмотрел на Вивьен. Она позволила себе лишь на долю мгновения встретиться с ним глазами, прежде чем повернуться к аудитории, где Пегги Гуггенхайм ужасно знакомо закатывала глаза.

– Я пытаюсь поймать естество бытия. – Отвернувшись от Вивьен, Беккет как будто бы начал наслаждаться мероприятием. – Ту вещь, что движет нами.

– Значит, вы верите, что она одна? – спросил газетчик.

Беккет засмеялся.

– У мужчин – да.

На это засмеялись другие мужчины в зале, как и несколько завороженных женщин. Посмотрев через сцену, Вивьен заметила, что Алек кажется несколько менее зачарованным ирландским поэтом и драматургом, чем в начале вечера.

– Но можно поспорить, что в поиске такого естества, как вы называете его, искусство теряет смысл, – стойко упорствовал репортер. – Слишком минималистичное – лишенное всего, – и вы рискуете отторгнуть читателей. В конце концов, они нужны вам так же, как вы нужны им.

Вивьен внимательно следила за Беккетом всю ночь. У него был удивительно ироничный и озорной взгляд, что составляло часть его привлекательности вдобавок к ошеломительной внешности и бескрайнему таланту.

– Мне не нужны читатели.

По мужчинам в толпе пробежал шепоток, приглушенный шум осознания, что сейчас что-то произойдет.

– Это откровенная ложь. – На лбу репортера выступил пот. – Если на то пошло, вы нуждаетесь в нас больше, чем мы нуждаемся в вас.

Вивьен кинула взгляд на Алека и, к своей вящей радости, отметила, как он крепко сжал челюсти.

– Чтобы что? Писать? Я могу писать где угодно. Публикуют меня или нет.

– И что же тогда вы здесь забыли сегодня?

– Вы мне расскажите.

Репортер захлопнул свой блокнот.

– Мистер Беккет, возможно, ваш отказ признавать нужды ваших читателей объясняет, почему столь многие ваши труды остаются неопубликованными. – Он пытался завести Беккета, и мужчины в комнате понимали это. Вивьен тоже – она не единожды пробовала эту тактику на Алеке. – Возможно, если бы угождали этим нуждам, а не только своим, у вас было бы больше читателей. И вы продали бы больше книг. В конце концов, нельзя получить одно без другого.

Беккету было достаточно. Он опрокинул в себя остаток виски из стакана, который опасно балансировал на краешке трибуны, и просто перестал говорить. Вивьен с любопытством следила за ним, и ее настроение поднималось от отсутствия у него малейшего интереса в угождении. Ей было интересно, не писала ли она для того, чтобы тоже иметь возможность отстраниться и уйти подобным образом – образом, доступным мужчинам, или хотя бы таким мужчинам, как Беккет, в реальной жизни.

Писательство было единственным безопасным местом, где Вивьен могла думать и говорить что пожелает. Она помнила другой совет из набросанной от руки записки леди Браунинг: писать для читателей означало не только позабыть себя, но и сойти со своей тропы, чтобы создать для других одновременно развлечение и эмоциональный резонанс. Леди Браунинг знала, о чем говорила, – ее недавняя книга, «Генерал короля», по слухам, продалась тиражом более миллиона экземпляров всего за три недели, а в Америке недавно выпущенные «Паразиты» оказались на вершине списка бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

Наблюдая за тем, как Беккет обрывает собственное мероприятие, Вивьен должна была признать, что находит его и его уверенность крайне притягательными, и не только из-за уверенности гения. Стоя ближе всего к нему слева от трибуны, Вивьен также чувствовала приятный зуд притяжения между их телами. Все вместе вело к тому, чтобы поднять ей настроение намного выше, чем доводилось в последнее время.

Настроение Алека, с другой стороны, было явно угнетено тревогой. Приглашенный автор, по сути, пропал. Единственное внимание с его стороны было направлено исключительно на бывшую любовницу Алека. Трое посетителей впоследствии попросят возврата своих десяти пенсов за билет. Не будет групповой фотографии в лондонских газетах, хотя появится дразнящая заметка со слухами.

Продажи на следующий день тоже слегка упадут.

На протяжении всей лекции Эви Стоун стояла в одиночестве, прислонившись к книжному шкафу у северной стены. С этой точки она могла наблюдать за стоящими на подиуме Беккетом и сотрудниками магазина, а еще за женщинами в первом ряду. Эви сразу же узнала и Дафну Дюморье, и миссис Оруэлл со скандального литературного обеда. Теперь Эви уже знала о знакомстве Вивьен с Эллен Даблдей, недавней вдовой знаменитого американского издательского магната, после инцидента в магазине с двумя сестрами-туристками и часами Вивьен.

Однако зрительницей, более всего увлекшей Эви, была Пегги Гуггенхайм, американская наследница и хозяйка галереи, теперь живущая в Венеции. Со слов Вивьен Эви знала, что Гуггенхайм унаследовала состояние после смерти отца на «Титанике» в объятиях любовницы. За прошедшие с тех пор годы Гуггенхайм собрала одну из самых впечатляющих коллекций искусства в мире. Эви интриговала мысль о том, что женщина тратит огромные суммы денег на картины до надлежащей оценки стоимости или обусловленного временем роста цены. Ставки Эви, что в научном мире, что в коммерции, пока регулярно перебивали мужчины.

На взгляд Эви, у всех привилегированных гостий сегодня вечером общим были деньги. Спасение коттеджа Джейн Остен выучило ее тому, насколько критически важной была финансовая безопасность для доступа к возможностям. Без значительного займа у актрисы Мими Харрисон Общество никогда бы не смогло приобрести семейную библиотеку Найтов, которая в итоге оказалась такой ценной. Мими заработала эти деньги многочисленными фильмами – одно из немногих прибыльных занятий, доступных женщине, рожденной с внешностью кинозвезды. Гуггенхайм унаследовала деньги, которые позволяли ей соревноваться в мире мужчин, Эллен Даблдей вышла замуж за них, а Дюморье построила одну из самых доходных писательских карьер в мире – другая редкая профессия для тех женщин, которым повезло иметь собственный угол.

Эви знала, что Вивьен и Грейс были несчастными на своих должностях, но сомневалась, что они могли исправить свою ситуацию без финансовой помощи. Этого начала опасаться и сама Эви, сидя в удручении в священном офисе Кристенсона, и этим за чаем поделилась с ней Мими: усердного труда и упорства не всегда было достаточно. Девушки из «Книг Блумсбери» зарабатывали достаточно для выживания, но не больше. Ни единого лишнего шиллинга не оставалось, чтобы приобрести предмет, который со временем может вырасти в цене или обеспечить их сбережениями на случай будущих сложностей. В результате Грейс не могла оставить мужа, а Вивьен оставалось только без конца горько жаловаться. Эви переживала, что и она окажется в такой же ловушке со все меньшим и меньшим выбором.

Позволяя взгляду бродить по всем этим женщинам в зале, она заметила, что Грейс кажется необычно напряженной. Эви задумалась, не опасается ли она возвращения мистера Перкинса. Эви никогда не видела, чтобы женатая пара так себя вела. Ее ближайшими образцами были собственные родители и состоящие в браке члены общества, и все они вновь нашли любовь довольно поздно и хорошо понимали, как им повезло. Из всех сотрудников магазина Эви больше всех восхищалась Грейс – ее отважность и внутренняя стойкость напоминали ей бывшую хозяйку Франсес Найт.

Эви было ясно, что 11-й граф Баскин также восхищается Грейс. Не единожды Эви выглядывала из окна третьего этажа, чтобы увидеть, как они сидят на лавке перед магазином, попивая кофе и непринужденно смеясь. Как и Эви с Эшем, Грейс и лорд Баскин имели категорически разное происхождение, хоть оба родились и выросли на британской земле. Но они оба казались Эви схожими по темпераменту в своей заботе о других и сдержанности.

Этими качествами ни Алек, ни Вивьен даже близко не обладали. Грейс часто называла враждующих коллег злосчастными близнецами, и сегодня напряжение между ними достигло крайней точки, когда Гуггенхайм и Беккет начали открыто выказывать им внимание. Забавно, но ощутимое влечение Гуггенхайм к Алеку помогало Эви оставаться спокойной относительно демонстративного интереса к Эшу. Открытый флирт с мужчиной в присутствии других людей был чужд Эви, и она просто не могла представить, как можно выказывать такой явный и одновременный интерес двоим.

А еще Эш. Он часто подчеркивал, какие они с Эви разные. И все же Эви было очевидно, что у них было и много общего – по крайней мере, в тех вещах, что, по ее мнению, были важнее всего. Эви чувствовала особенное родство к карьерному разочарованию Эша после того, как годы тяжелого труда в одиночестве проиграли соперничеству Стюарта Уэсли и равнодушию Кристенсона к кому-то настолько простому и неинтересному, как она.

Кроме Мими, Эш был единственным, с кем Эви поделилась историей академического предательства, но на самом деле она хотела делиться с ним большим. С ним она чувствовала себя одновременно довольной и странно возбужденной. В этом занятном эмоциональном состоянии она узнавала о себе новые вещи: в частности, как приятно было не все делать в одиночестве. Когда она гуляла по Лондону или ужинала без Эша, она скучала по интересным замечаниям, которые он делал. Больше всего ей нравилось слушать об Индии – о его любви к стране, которую она никогда не видела и которую он решил покинуть парадоксальным образом.

Эви совсем не могла представить себе Индию – она была мешаниной кинохроник времен войны и старых карт и атласов, которые она обнаружила в магазине. Она осознала, что, зациклившись на предметах прямо перед ней, она упустила часть романтичности и красоты мира. До настоящего времени у нее никогда не было страсти к путешествиям. В Англии было достаточно книг, чтобы занять ее на всю жизнь. Но в голове у Эша крутилась своя хроника, с совершенно другими картинками, сенсорная коллекция, уникальная для него. Впервые в жизни Эви хотела понять так же, как саму себя, работу чужих мыслей.

Ей нравилось, как работали мысли Эша, так четко и все равно очень широко. Он знал каждый цветок и каждое дерево, мимо которого они проходили. Он мог всему дать имя, и не уничижительным образом, как делала это Вивьен. Эш делал мир Эви шире, пусть тесные улицы Лондона и нависающие здания часто закрывали небо. В мире было больше миллиона известных видов насекомых, и Эш хотел изучить все и каждого. И в этом исключительном фокусе они с Эви, возможно, были похожи больше всего.

Эви представляла Индию и жизнь в ней. Может быть, однажды ей удастся побывать там самой. Эта мысль раньше никогда не пришла бы ей в голову, но она не стала бы первым человеком, пожелавшим заглянуть в незнакомый уголок мира из-за нового знакомства. Эви думала о Джейн Уэллс Уэбб и ее забытых романах, браке с много старшим и искалеченным ботаником Джоном Лаудоном и последующей карьере в качестве писательницы о садоводстве, отчасти чтобы соответствовать его интересам. Брак в то время не мог уместить два совершенно отдельно существующих занятия, но, конечно, времена изменились. Конечно, теперь был шанс совместить карьеру и брак, если люди достаточно любили и уважали друг друга.

Эви удивила себя этим внезапным желанием и окинула комнату смущенным взглядом. Чувствуя, как жар приливает к щекам, она вспомнила, как впервые увидела Эша в дверях кабинета мистера Даттона, когда тот недвижно лежал на полу. Ее щеки тогда тоже раскраснелись. Изначально она подумала, что это было вызвано суматохой момента. Но последующие встречи с Эшем только усилили странную боль, которую она испытывала, когда оказывалась рядом с ним.

Эви гадала, может ли кто-нибудь узнать, что она чувствует к Эшу. Ей непривычно было испытывать сильные эмоции, которые она не могла скрыть. Жгучая неприязнь к кембриджскому контингенту, что разрушила ее карьеру, была самым близким к этому. До настоящего момента Эви двигали назначенные самой себе задачи, сроки и цели. И вот что-то управляло ее эмоциями снаружи, вне ее контроля, вызывая реакцию, какой она не испытывала прежде.

Наблюдая за парами неподходящих друг другу взрослых, Эви удивлялась готовности людей выказывать свои желания молчаливыми сигналами. Эви не могла даже самой себе объяснить, чего хочет, не то что справиться с таким тонким – и совсем не тонким – флиртом. Жизнь в лондонском обществе хватала тихое и уединенное существование кембриджской академии и головокружительным образом ставила его вверх ногами. В городе люди были гораздо прозрачнее относительно своих желаний. На амбициозность не смотрели косо – работа сама по себе не должна была быть единственной наградой, ей разрешалось быть и деньгам со славой. Сэмюэль Беккет не склонялся смиренно перед своей аудиторией; не склонялась, если уж на то пошло, и леди Браунинг.

Разве не за этим мы приезжаем? Чтобы найти вещи, которых в другом месте найти нельзя?

Эш спросил об этом Эви в тот первый раз, когда они завели разговор. Конечно, нечего было стыдиться желания большего, пусть даже все мужчины Кембриджа и «Книг Блумсбери» пытались убедить ее в обратном. Они обещали смутные награды, стоило ей остаться на своем месте и делать ожидаемое, пока обманывали обещания – а тогда менять что-то было слишком поздно. Теперь Эви видела, что Лондон вместо этого всегда награждал любителей рисковать и нарушать правила. Так мгновения вроде сегодняшней ночи срывались полным ходом с чувством, будто что угодно может произойти между двумя людьми от малейшего их желания.

Глава тридцать первая

Правило № 4

Верность персонала магазину и его управляющим должна быть полной и непоколебимой

Зрители разошлись.

Никто не приблизился к почетному гостю в конце вечера ради одного-двух слов наедине – все в комнате были слишком им напуганы. Беккет теперь вальяжно опирался о трибуну, пока Гуггенхайм одаривала персонал «Книг Блумсбери» и своих знакомых байками о своей работе в книжном. Вивьен была очарована динамикой бывших любовников – когда один отходил, второй перехватывал инициативу. Дюморье поделилась с Вивьен тем, что знала о давней связи Беккета и Гуггенхайм в Париже: «Они четыре дня провели в той комнате в «Ритце» и дверь открыли только раз – забрать поднос с сэндвичами!»

С момента, когда Беккет и Гуггенхайм вошли в «Книги Блумсбери», дух пыли и стылых книг превратился во что-то теплое и притягательное. Хотя бывшие любовники проявляли друг к другу почти ехидное, как у брата с сестрой, дружелюбие, их внимание к другим было совсем иным. Вивьен видела, что, изо всех сил пытаясь очаровать почетных гостей вечера, Алек пленил Пегги Гуггенхайм образом заботливого светловолосого мальчика из хора. Вивьен трепетала перед безграничной свободой Гуггенхайм, превосходящей даже свободу леди Браунинг, которая была, в конце концов, замужней женщиной. Гуггенхайм уже дважды развелась и, по слухам, имела за годы десятки, если не сотни любовников. Вивьен чувствовала непривычный восторг. Она никогда не встречала женщины, которую меньше заботило бы чужое мнение.

Гуггенхайм рассказывала им всем о неоплачиваемой стажировке тридцатилетней давности в книжном магазине на Манхэттене под названием «Поворот по солнцу».

– Который, конечно, купил милый Нельсон, когда тот обанкротился.

Гуггенхайм оглянулась на Эллен Даблдей при упоминании ее покойного мужа. Вивьен начинала думать, что на Манхэттене все – или, по крайней мере, все богачи – так или иначе были знакомы.

– Это был магазинчик, похожий на этот, – продолжила Гуггенхайм, – но им полностью владели и управляли женщины.

Вивьен кинула быстрый взгляд на Грейс и снова перевела его на Пегги:

– Правда?

– О да. Книги мы издавали тоже.

Глаза Эви заметно распахнулись, и она сделала нетерпеливый шажок вперед.

– У вас был собственный пресс?

– Конечно! – Пегги обернулась к комнате, чтобы добавить со смехом: – У нас было много машин на замену мужчинам.

Женщины рассмеялись в ответ, вспоминая недавний фурор в этой же комнате из-за «Куклы».

– Мы печатали поэзию, эссе со всего мира – очаровательного индийского джентльмена по имени Кумарасвами. – Пегги Гуггенхайм с намеком глянула на Эша. – Даже устроили галерею и место для представлений. Там, на самом деле, и началось мое увлечение современным искусством, поскольку на деревьях такие вещи все-таки не растут. – Она озорно рассмеялась. – Женщины «Поворота», как я, всегда слишком много брали на себя.

– Доктор Ананда Кумарасвами, – заговорил Эш. – Вообще, он родился на Цейлоне. Его отец был тамильским брамином, как и мой.

– А мать была белой, из Кента, если не ошибаюсь. – Гуггенхайм одарила Эша откровенно заинтересованным взглядом, пока коллеги обернулись к нему в удивлении, что он выбрал настолько публичный момент, чтобы поделиться чем-то о себе.

– Он выпустился из Университетского колледжа со степенями по геологии и ботанике, – продолжил Эш, не переставая удивлять остальных. – Основал Геологическую службу Цейлона. У меня в подвале хранятся некоторые его ранние работы.

– Как очаровательно, – сказала Гуггенхайм.

Позади нее Беккет покачал головой, наконец выказывая веселье.

– Маргарита, тебя меньше всего на свете чаруют растения и камни.

Гуггенхайм оглядела комнату.

– Он единственный, кому я позволяю звать меня данным при рождении именем. Но у этого есть цена, не так ли, Сэм?

Беккет снова покачал головой и дал Алеку знак подлить ему виски. Вивьен наслаждалась спектаклем, в котором восстановленный в должности руководитель Отдела художественной литературы делал все возможное, чтобы спасти вечер, пока Беккет оставался выраженно безразличен к нему. Вивьен не могла представить, чтобы Беккет пригласил Алека выпить на ночь глядя, как за годы многажды случалось с другими писателями.

Интересно, не поступит ли такое приглашение вместо него ей.

Алек из окна второго этажа следил за Вивьен и Беккетом, стоящими на тротуаре внизу со склоненными друг к другу в интимной беседе головами. Собрание вдов и социальных соперниц, от которого Алек ждал развлечения, все еще слонялось по второму этажу с бокалами, развлекаясь за его счет.

– Подозреваю, вы совершили просчет, – раздался женский голос сзади.

Алек повернулся, чтобы увидеть Пегги Гуггенхайм, ехидно играющую с двойной ниткой жемчуга.

– Мисс Лоури может решать за себя.

– Сомневаюсь, что проблема в этом.

– Мы просто соревнуемся друг с другом на работе.

– Уверены, что соревнуетесь именно за это?

Он вздрогнул от ее слов и снова посмотрел на улицу внизу.

– На что вы намекаете?

Гуггенхайм перестала перебирать жемчуг, только чтобы отпить шампанского.

– Я слышала, у нее много талантов.

– Соглашусь.

– А у вас – у вас их много?

У Алека начала болеть голова. Его не увлекала мысль о том, чтобы разделить постель с Пегги Гуггенхайм. Он снова использовал внимание обеспеченного посетителя магазина, чтобы вызвать у Вивьен Лоури ревность. И вместо этого его попытки загнали ее в объятия одного из самых загадочных ирландских рассказчиков и героев Сопротивления: если и существовала двухзарядная угроза мужественности Алека, это была она.

– Что такой мужчина забыл в магазине? У вас конечно же есть собственные писательские амбиции?

Алек отвернулся от окна и уставился на Гуггенхайм, будто она могла читать его мысли.

– Обычно дело в этом, не так ли? – проницательно сказала Гуггенхайм. – Если только ты не дряхлый старик, а жизнь умудрилась пройти стороной. Но это явно не о вас.

Она легко положила руку на локоть Алека. Он ответил, чуть отклонившись, чтобы поставить пустой бокал на подоконник.

Пегги, должно быть, уловила его незаинтересованность, потому что вся ее манера тут же изменилась.

– Что ж, полагаю, мы могли бы сказать, что сегодняшний вечер имел ограниченный успех на всех фронтах.

– Беккет определенно заставил их теряться в догадках.

Она подалась вперед, чтобы вместе с Алеком посмотреть вниз на тротуар, где Вивьен и Беккет по-прежнему стояли близко друг к другу в оживленном разговоре.

– И не перестает. – Подмигнув Алеку, Гуггенхайм вернулась к комнате, полной весело наблюдавших за ними двумя женщин.

Теперь Алек мог спокойно наблюдать за происходящим внизу: как Вивьен прислонилась спиной к старому газовому фонарному столбу, а Беккет опирался левой, пишущей рукой о него прямо над ее головой. Беккет был выше Вивьен на добрую пару дюймов, ближе к росту Алека, и это позволяло ему смотреть на свое потенциальное завоевание самым интимным образом.

Ревность Алека росла поминутно. Его чувства к Вивьен в последнее время штормило по всем фронтам. Инцидент с часами и ее месяц в качестве управляющей странным образом выровняли их отношения, достаточно для того, чтобы они снова поддались физическому влечению, которое прятали за кипящим пренебрежением друг к другу. После мероприятия с Дюморье они слышали звук удаляющихся шагов и знали, что кто-то из сотрудников знал об их временной слабости. Алек еще не определил, кто это был, хотя у него были подозрения. Затем из-за его собственных детских заигрываний Вивьен случайно обнаружила, что он добился публикации за ее счет. Она тут же вернулась к враждебному к нему отношению, и его сердце опять разбилось.

– Почему бы вам не спуститься и не поговорить с ней? – спросил другой женский голос.

Алек тяжко вздохнул от перспективы анализа его личной жизни очередной докучливой вдовой или разведенной дамой, но, обернувшись, он с удивлением увидел всего лишь Эви Стоун.

Всего лишь Эви Стоун – так мужчины в магазине частенько говорили о новой сотруднице, которая вовремя приходила на работу каждое утро и шла прямо в Отдел редких книг на третьем этаже. После этого в течение дня ее можно было увидеть лишь мельком, обычно когда она делала чай с Вивьен или Грейс.

– Прошу прощения? – спросил Алек, удивленный попыткой Эви завести с ним разговор. Прежде такого не случалось, и ему всегда казалось, что она не до конца ему доверяет.

– Вы все смотрите в окно.

– Просто хочу убедиться, что она без проблем доберется до дома – что мистер Беккет будет вести себя по-джентльменски.

Эви сощурилась, и он понял, что она ни на йоту ему не поверила.

– Она вам нравится? – вместо этого спросила Эви.

Значит, это она видела их в кабинете в ту ночь.

– Послушайте, мисс Стоун, тут не одна из ваших книжек, со всеми этими писательницами и романами и всем таким. Иногда люди просто безразличны друг к другу. Не надо искать здесь чего-то большего.

– Что вам не нравится в Вивьен?

– Думаю, дело скорее в том, что ей не нравлюсь я.

– Почему?

Алек уставился на Эви, на пронзительные угольно-черные глаза и невинное выражение на очень молодом лице. Ей невозможно было дать больше двадцати лет – слишком мешали по-девичьи розовые щеки, обкусанные ногти и исцарапанные носки школьных ботинок.

– Потому что, как и все, я совершал ошибки. И я за них многажды извинялся. Но для мисс Лоури ничего никогда не будет достаточно. И это мне не нравится в ней.

– Моя мама сказала бы, что это похоже на гордыню.

– И как же?

– Вы считаете, что вашего извинения – ваших слов – достаточно. Не действий. Это гордыня.

– Ну, я определенно не собираюсь умолять ее.

Эви покачала головой.

– Сомневаюсь, что Вивьен хочет этого.

– И в этом проблема. – Алек снова вздохнул, начиная расслабляться от шампанского, несмотря на любопытный взгляд Эви. – Я понятия не имею, чего она на самом деле хочет. Я не знаю, что с ней делать.

Эви пожала плечами, будто говоря, что не ему решать.

– Она человек, мистер МакДоноу, не лучше и определенно не хуже других. Как вы сами сказали, она не персонаж из книги.

Он мог только неотрывно смотреть на уходящую Эви, позволяя ее резким, прямым словам улечься в голове. Последней, от кого он ожидал услышать романтический совет, была Эви Стоун. При этой мысли он схватил свое пальто со стойки и ушел с вечеринки до того, как в него вцепились другие женщины.

Леди Браунинг, Эллен Даблдей, Пегги Гуггенхайм, Соня Блэр, Грейс и Эви остались одни на втором этаже «Книг Блумсбери».

– Вся эта чепуха – о том, что ему не нужны читатели, и все такое, – вещала леди Браунинг компании, кивая на пустую трибуну позади них.

– Мой бывший начальник Сирил Коннолли с ним бы согласился, – ответила Соня. – Ему принадлежат знаменитые слова: «Лучше писать для себя и лишиться читателя, чем писать для читателя и лишиться себя».

– Но должна же быть золотая середина? – раздался новый голос. Все женщины повернулись как одна и увидели стоящую в дверях с улыбкой Вивьен. – Только дамы?

Пегги Гуггенхайм хлопнула в ладоши.

– О, хотела бы я видеть его лицо, когда вы отказали, – с удовлетворением сказала она. – Его редко отвергают. Бонус славы.

Леди Браунинг довольно рьяно закивала.

– Не могу спорить.

– Хотя писатели-мужчины – это редкая порода, – добавила Эллен Даблдей.

– Писатели в целом, я считаю, – отметила Гуггенхайм. – Никчемное, неуверенное в себе племя.

– Абсолютно, – согласилась Эллен. – Сколько катастрофических вечеринок мне пришлось пережить ради Нельсона. За исключением твоего присутствия, Дафна, конечно.

– А вот художники, – продолжила Гуггенхайм, – прямая противоположность неуверенности в себе. Сплошь считают себя уберменшами. Но в постели сильны.

Грейс и Вивьен обе обернулись посмотреть на Эви, зная, что та покраснеет, но девушка казалась слишком ошарашенной и завороженной Гуггенхайм, чтобы реагировать.

– Если вы закончили… – сказала Вивьен со смешком, затем дождалась, пока остальные дамы затихнут. – Он не хотел затащить меня в постель – прости, Эви, соблазнить меня, – хотя, полагаю, у такого человека это предложение всегда на столе.

– И что же тогда ему могло понадобиться? – изумилась Пегги Гуггенхайм, прежде чем вежливо добавить, – если разрешите полюбопытствовать.

– Он хотел… стать моим наставником. О, я вижу выражения на ваших лицах. Но, оказывается, леди Браунинг показывала ему мои тексты за коктейлями днем. Я знала, что должна была попросить вернуть эту тетрадь.

Леди Браунинг сделала жест беспорочности, наливая себе новый бокал шампанского из стоящей на серебряном подносе бутылки.

– Сомневаюсь, что меня бы когда-либо опубликовали без сэра Артура Квиллер-Куча и его советов. Дареному коню в зубы не смотрят. Да и в другие места тоже.

– Ну, юный мистер МакДоноу определенно не это увидел в происходящем. Или, – тут темные глаза Пегги Гуггенхайм загорелись лукавством, – в этом и был смысл?

– Ну, так или иначе, – серьезнее сказала Вивьен. – Я вообще-то вернулась не за этим. «Поворот по солнцу», – сказала она прямо, поворачиваясь к Гуггенхайм. – Расскажите подробнее.

– Что вы хотели бы знать? Мы не получали зарплаты, подметали полы и продавали тысячи книг. И заваривали литры чая. Предположу, что разница с тем, чем заняты вы, небольшая. Хотя меня с моей паршивой математикой к кассе подпускали только в полдень, когда в зале было пусто. – Гуггенхайм широко улыбнулась воспоминанию. – Но мы многому выучились в юном возрасте, как раз когда есть время учиться. Я бы не открыла собственной галереи на Корк-стрит, не будь у меня этого опыта.

Слова Гуггенхайм дали Грейс прочувствовать ее возраст.

– Я годами делала одну-единственную вещь.

– А именно?.. – спросила Гуггенхайм.

– По сути, перепечатывала слова главного управляющего.

– Как поразительно, – встряла леди Браунинг.

– Я начинала с того же в «Горизонте», – поделилась Соня Блэр. – Но мне повезло – Сирил Коннолли любил женщин, в хорошем смысле. Мы с Клариссой Спенсер-Черчилль, по большому счету, управляли журналом под конец. И конечно… – вдова Джорджа Оруэлла самоуничижительно, почти меланхолично рассмеялась, – он должен был развалиться.

Остальные тоже засмеялись.

– Но сколько для этого нужно? На самом деле? Чтобы управлять собственным магазином? – Вивьен внимательно смотрела на Гуггенхайм.

– Лучший выбор – начинать с чего-то уже существующего. Самые большие траты уйдут на изначальный фундамент. Пространство, полки, наращивание складских запасов. После этого вы будете год-два нести потери. – Гуггенхайм окинула Вивьен сочувственным взглядом, прежде чем посмотреть на часы. – Боюсь, мне пора. Завтра меня ждет утренний поезд до Венеции.

– Могу я попросить вашу визитную карту? – спросила Эви, и Вивьен и Грейс обе взглянули на нее с удивлением.

– Конечно. Вы должны заглянуть ко мне, если когда-либо будете в Венеции. Посмотрите на мою коллекцию на Гранд-канале.

– О, я думаю, сперва она доберется до Индии, – сказала Вивьен, подмигнув Эви, которая уставилась на нее в ответ с таким выражением, будто такая мысль никогда не приходила ей в голову.

Пегги Гуггенхайм медленно натянула перчатки, наблюдая за тем, как краснеет лицо Эви, затем с намеком улыбнулась.

– А, теперь понимаю.

– Я родилась в Индии. В Калькутте, – заявила Соня, подходя к стойке за своим пальто. – Эрик тоже – в том, что тогда называлось Бенгалией. Мы оба в раннем детстве переехали в Англию. Кажется, это было тысячу лет назад и в миллионе миль отсюда. Мистеру Рамасвами, должно быть, очень тяжело находиться вдали от семьи.

– На что там похоже? – спросила Эви, пока Вивьен и Грейс молча улыбнулись друг другу над ее головой.

– Моему детскому разуму она казалась большой и открытой, и беспокойной, как калейдоскоп. И все же все было окутано отсутствием цвета, тусклым, пустым, белым. Эрик назвал бы это атмосферой угнетения. Годы спустя он вернулся по работе в Бирму и возненавидел колониальный строй и то, как он контролирует людей. Я понимаю, о чем он говорил, хотя я бы не стала утверждать, что в той же мере, как он или, что важнее, они сами. Что ж, боюсь, мне тоже пора.

Четверо гостий «Книг Блумсбери» спустились по лестнице, вместе остановили три кеба, чтобы поехать всего в двух направлениях, и со смехом разделились, осознав свою ошибку. Помахав отъезжающим кебам на прощание из магазина, Вивьен заперла двери вестибюля, прежде чем вместе с Грейс и Эви подняться на второй этаж для уборки.

– Все эти вопросы про нью-йоркский книжный, – спросила Грейс Вивьен, когда они собрали два подноса бокалов для шампанского, чтобы отнести на кухню, помыть и убрать, оставив Эви прибираться на втором этаже. – К чему все это было?

– Меня просто по горло достало происходящее, а тебя? Ничего никогда не изменится. Всегда будет пропавший без вести мистер Аллен, готовый откусить голову мастер-мореход Скотт и сидящий в одиночестве со своими слайдами для микроскопа и жуками Эш – вот уж к кому претензии предъявлять не за что. И мистер Даттон – милейший дядечка, который даже прическу из своих редких волос не изменит. Кроме того, ему явно нечего делать на работе. Он же без шуток желтый.

Вивьен закрутила кран с горячей водой и ударила по крану основанием ладони.

– А мы тут моем за ними всеми посуду, завариваем чай по их вкусу и продаем по их указке. У Алека даже не хватило совести помочь после собственного провального мероприятия.

– Мы всегда можем уволиться.

– Можем? Ты можешь?

Грейс предпочла проигнорировать недвусмысленное значение слов Вивьен.

– И что ты тогда предлагаешь? Открыть собственный магазин? Ты слышала мисс Гуггенхайм. Я не могу позволить себе жить без дохода даже несколько месяцев, не говоря уже об убытках.

– В ту ночь, когда Гордон пришел сюда, а лорд Баскин поговорил со мной – я тебе потом рассказывала…

– Да… – рассеянно ответила Грейс, вытирая последнее блюдце.

– У меня было такое чувство… я не знаю… было такое чувство, как будто он определенным образом бросал мне – бросал нам вызов.

Они взяли по подносу чистых бокалов и пошли к скромно заставленному бару в кабинете мистера Даттона.

– Какой вызов? Уволиться? – Грейс встала на колени перед буфетом, чтобы убрать на место бокалы.

Вивьен покачала головой.

– Нет, все было намного тоньше. Знаешь все эти разговоры о том, что мистер Аллен и мистер Даттон подбираются к владению большей частью акций? Чуть больше пятидесяти процентов, по пятьдесят фунтов за акцию?

Закрыв двери буфета, Грейс поднялась и устало прислонилась к столу мистера Даттона. Вся его поверхность была покрыта аккуратно разложенными стопками писем, все еще ждущих ответа после окончания срока хаотичного руководства Алека.

– Баскин сказал, что они могут выкупить его долю меньше чем за три тысячи фунтов. – Вивьен с намеком подняла правую бровь.

Опустив глаза на свои сложенные руки, Грейс начала крутить обручальное кольцо на левом безымянном пальце.

– Что такое? – спросила Вивьен.

– Мне правда не стоит ничего говорить, но лорд Баскин кое-чем поделился со мной сегодня вечером в «Расселле». Настоящей причиной, по которой он пригласил нас обеих туда на коктейли. Не имеющей ничего общего с твоим вмешательством. – Грейс заколебалась. – Только не выходи из себя, но, оказывается, Алек уже обратился к лорду Баскину насчет покупки магазина.

– Как? В смысле, почему? Зачем ему вообще вешать себе на ногу такую гирю?

Грейс подняла бровь в ответ.

– А не может это иметь какое-то отношение к тебе?

– Ко мне?

– Дела между вами двумя идут ужасно напряженно в последнее время.

– Они шли ужасно годами… и кроме того, как насчет мистера Даттона? И Фрэнка? Зачем Алеку так рушить им планы, когда они были ему все равно что отцами? – Вивьен оборвала себя, будто что-то вспомнив. – О, бога ради, вот ведь моралист.

Грейс шумно выдохнула.

– Какой бардак.

– Что ж, он не сможет купить его, если мы его опередим.

– Вивьен, дорогая, и где же нам взять такие деньги? И зачем лорду Баскину продавать магазин нам, даже если возьмем?

Вивьен пожала плечами.

– Баскин не кажется слишком привязанным ко всему этому. В лучшем случае он заглядывает сюда периодически из неуместного чувства долга. Сомневаюсь, что дело даже наполовину в этом.

Игнорируя намек в голосе Вивьен, Грейс затеребила манжеты длинной блузки, которые закатала, когда мыла посуду.

– Мы это обсудим? – мягко спросила Вивьен, кивая на левое предплечье Грейс.

– Обсудим что?

– Я видела, Грейс. Твое запястье. Когда мы мыли посуду.

Грейс безапелляционно покачала головой.

– Все в порядке.

– Он бил тебя раньше?

Грейс недоверчиво уставилась на нее.

– Он меня не бил.

Вивьен выжидающе не двигалась с места.

– Он просто крепко схватил меня, и остался синяк. Не смотри так на меня.

– Значит, он и раньше тебя хватал?

Грейс заколебалась.

– Я могу справиться. У него тяжелые времена.

– У него всегда тяжелые времена, Грейс.

Грейс отвернулась и вздохнула от вида многочисленных бумаг на столе мистера Даттона.

– Сколько работы.

– Да. Можем все разом взорвать или можем начать ковырять потихоньку. Но мы должны начать что-то делать.

Грейс горестно улыбнулась.

– Я понимаю, чего ты хочешь, Вив. В отношении магазина. И в отношении Гордона. И Алека, если уж на то пошло. Я знаю, что ты бы с радостью все это взорвала. Просто это не мой путь.

Вивьен подошла к Грейс и мягко положила ладонь на ее другое предплечье.

– Тогда начинай ковырять. Приведи все в порядок. Придумай план. У него все еще есть мать, есть куда отправиться. К слову сказать, и у тебя тоже. Будет только хуже, поверь мне.

– И что тогда? Я не могу растить мальчиков в одиночку на мою зарплату здесь, да и в любом другом месте, женщинам столько не платят. Пенсии Гордона и так едва хватает.

– Если у нас будет собственный магазин, мы сами сможем писать правила. И зарплаты.

– Вив, я могу жить со статус-кво. Но я не могу позволить себе закончить все только чтобы все испортить.

– Отчаянные люди – а Гордон таким кажется – всегда принудят тебя к концу, только не к такому, на который ты надеешься. С собственным делом у нас хотя бы будет шанс. Грейс, – Вивьен ласково сжала ее руку, – ты знаешь, что нужно делать.

– Мне больше нравилось, когда ты планировала захватить власть. – Грейс вздохнула.

Раздался звук легкого покашливания. Они обернулись и увидели стоящую в дверях Эви со странным выражением на лице.

– Думаю, я могу помочь, – сказала она.

Глава тридцать вторая

Правило № 37

Любую ошибку в ассортименте или ценах необходимо немедленно доводить до сведения руководства.

Вивьен и Грейс последовали за Эви обратно на второй этаж. Вивьен устроилась в потрепанном кресле мастера-морехода Скотта, изумленно качая головой от торжественной манеры Эви. Она прошла по всей длине комнаты к выходящим на улицу окнам, достала единственный тонкий том в кожаном переплете с высокой полки и так же торжественно вернулась. Без единого слова она осторожно открыла книгу, чтобы Вивьен и Грейс могли прочитать заглавную страницу:

МУМИЯ!

ИСТОРИЯ

ИЗ ДВАДЦАТЬ ВТОРОГО ВЕКА.

«Для чего ты тревожишь меня, чтобы я вышел?»

1 Царств, xxviii. 15.

В ТРЕХ ТОМАХ.

ТОМ I.

ЛОНДОН:

ГЕНРИ КОЛБЕРН, НЬЮ-БУРЛИНГТОН-СТРИТ.

1827.

Сделав нерешительный шаг вперед, Эви передала книгу Вивьен, а Грейс перегнулась через спинку кресла Скотта в жажде рассмотреть ее поближе. Вивьен осторожно перевернула несколько страниц, прежде чем поднять глаза на Эви, которая почти лопалась от удовлетворения.

– Значит, это художественная книга, а не историческая? Типичный Аллен. Неудивительно, что ты с таким трудом нашла ее. – Вивьен продолжила переворачивать страницы. – Похоже на подражание «Франкенштейну». Хорошая?

– Считается, что это может быть одним из первых когда-либо написанных фантастических романов. Ее совершенно забыли и переиздавали только однажды, задешево, в 1872-м. До недавнего времени ее не было ни в одном каталоге. – Тут Эви немного утратила самодовольство. – Ну, в один каталог она попала. Судя по всему, книга довольно прозорливо представляет будущее – железные дороги, телеграммы, электричество – даже своего рода телевидение! А еще женское династическое правление.

Лицо Вивьен загорелось.

– Но автор не указан, – заметила Грейс. – Есть идеи, кто ее написал?

– Семнадцатилетняя девушка.

– Ты шутишь! – воскликнула Вивьен.

Эви счастливо покачала головой. Она жила ради таких моментов.

– Ее звали Джейн Уэбб. Она стала Джейн Лаудон…

– Садовницей! Как удивительно! – воскликнула Вивьен.

– Ты знала об этом? – удивленно спросила Грейс, склоняясь над плечом Вивьен, чтобы посмотреть поближе.

Вивьен закрыла книгу и протянула Эви, которая вернула ее на то же самое место на полке.

– На самом деле нет, просто Эви явно разнюхивала что-то по чужим отделам…

– Как ты вообще узнала, что она здесь? – спросила Грейс Эви. – Из исследований в Кембридже?

– Даже раньше, – ответила Эви, возвращаясь с другого конца комнаты. – Когда я делала каталог библиотеки в Чотонском поместье. Эта книга была в коллекции, но она выглядела ровно так же, как все другие второсортные готические романы на полках, и оценили мы ее соответствующе. А когда содержимое библиотеки было распродано на аукционе «Сотбис», мистер Аллен купил ее и еще четыре текста девятнадцатого века всего за несколько дюжин фунтов. Я сохранила записи о продажах.

– Не сомневаюсь, – ответила Вивьен.

– Стой, значит, ты поэтому сюда и заявилась? Ты все это время ее искала? – спросила Грейс.

Эви кивнула, снова довольная собой.

Вивьен рассмеялась.

– И какую в итоге сделал на нее ставку Аллен?

– Двадцать фунтов. Резервная цена. Других ставок не было.

– Есть мысли о ее настоящей стоимости? – спросила Грейс.

– Сейчас, основываясь на схожих продажах, я бы сказала, что не меньше нескольких сотен фунтов, возможно пятьсот. – Лица Вивьен и Грейс чуть погрустнели. – Учитывая ее особое место в истории литературы, цена должна быть много выше, но интерес только возрождается, и в основном в Штатах.

– И в таких делах нельзя забывать о поле автора. – Вивьен вздохнула. – Что ж, Эви, это совсем не революционные деньги. А написанная здесь рукой мистера Аллена цена – твоя зарплата за несколько недель. Полагаю, ты всегда могла бы ее стащить.

– О нет, мисс. Я надеюсь, ни в чем таком вы меня никогда не подозревали. – Эви выглядела сраженной.

– Нет, конечно, нет, – Вивьен обезоруживающе рассмеялась, – хотя ты определенно полна сюрпризов.

– Задача в том, чтобы рынок должным образом оценил ее, – задумчиво вставила Грейс.

– Чтобы его не ослепил пол автора, – добавила Вивьен.

– Да! – обрадованно сказала Иви. – Помните, что мисс Гуггенхайм рассказала нам сегодня о Берте Моризо? Как в 1800-х ее картины ценились выше, чем Моне или Писсарро?

– Мужчины. – Вивьен снова вздохнула.

– Эта книга должна стоить не меньше тысячи фунтов. Первый американский литературный обзор сокращенного издания вышел только прошлой весной – думаю, лишь дело времени, прежде чем кто-то здесь заметит. Ее написали за целый век до того, как мы вообще придумали такое слово, как «фантастика», настолько она опередила время.

– Эви, я крайне впечатлена, – с восхищением сказала Грейс. – Но как тебе вообще в голову пришло начать ее розыски?

– Я делала исследования в Кембридже. На нее ссылалось письмо Теккерея, на которое я наткнулась в Тринити-колледже.

– И ты говоришь, что американский журнал опубликовал обзор на сокращенное издание этой книги?

Эви кивнула.

– В прошлом году.

Грейс обернулась к Вивьен:

– Сколько, по словам лорда Баскина, потребуется, чтобы выкупить его долю? Три тысячи фунтов?

– Две с половиной и еще немного, чтобы обеспечить нас контрольным пакетом. – Вивьен быстро пересказала Эви ее недавнюю беседу с графом и текущую структуру владения акциями, которая вскоре могла обвалиться в сторону Даттона и Аллена. – Эви, если мы сложим деньги, думаешь, мистер Аллен продаст нам книгу без наценки?

– Ты говорила, на аукционе резервная цена была двадцать фунтов, так? – спросила Грейс.

Эви перевела взгляд с одной женщины на другую и молча кивнула, все еще пытаясь переварить новую информацию о финансах магазина.

– Ладно, – задумчиво сказала Вивьен. – Давайте попробуем добыть вместе двадцать фунтов, и тогда Эви сможет от нашего лица купить книгу. Ее подозревать им и в голову не придет.

– Мистер Даттон никогда этого не позволит. – Грейс вздохнула. – Правило двадцать пять прямо запрещает покупки сотрудниками.

Вивьен задумалась, закусив губу.

– Чертовы правила. Ладно. Дайте подумать. Пока книга стоит по ошибке здесь под приглядом единственного глаза Скотта, с ней ничего не случится. Затем, когда мы ей завладеем, Эви сможет хранить ее, пока не определимся со следующим шагом. Договорились?

Эви посмотрела на женщин, чьи лица горели возбуждением от мысли о захвате магазина. Хотя Вивьен не колебалась относительно покупки книги без ведома нанимателя, Эви печалила эта мысль. Мистер Даттон нанял ее в том числе и за знание редких книг, ей платили за него, и она не забывала правило двадцать четыре: не использовать знания, полученные на работе, для личной выгоды. Эви понимала досаду Вивьен и Грейс от работы и сопереживала тому, что их не замечают и недооценивают. Но Эви все еще не была уверена, что мужчины-управленцы заслуживали потерять свой магазин, хотя испытывала то же в Кембридже, да и других сферах жизни.

Пока Эви придержала это молчаливое, надоедливое беспокойство. Пускаясь на поиски «Мумии!», она не могла предвидеть мистера Даттона и его железных правил. Неисправимая прямолинейная природа склоняла ее к послушанию – и люди вроде Стюарта Уэсли часто пользовались этим. Эви испытывала верность к человеку, который ее нанял, чье очевидно слабое здоровье с тех пор тревожило ее. Вопрос был в том, как она могла позаботиться о своем начальнике и одновременно помочь Вивьен и Грейс добиться того, чего они хотели больше всего: его свержения.

Глава тридцать третья

Правило № 26

Личные встречи на территории магазина запрещены

– Ну, здравствуйте.

Вивьен подняла глаза от кассовой стойки, на которую опиралась локтями. Теперь она редко покидала квадратные пределы своего рабочего места. Это был жест открытого неповиновения Алеку, который хотел, чтобы она продолжала ходить по залу, как делала к вящему росту продаж во время его короткого срока службы в качестве исполняющего обязанности главного управляющего.

– Добрый день, сэр. Чем я могу помочь? – спросила Вивьен отрепетированным приглушенным тоном.

На вид джентльмену было около сорока. У него была игривая улыбка и очень умные глаза; он был крайне хорошо одет и несколько низковат, так что Вивьен – которая на каблуках лишь немногим не дотягивала до шести футов – приходилось смотреть на него сверху вниз.

– Я ищу мисс Эвелин Стоун. – Он подкупающе улыбнулся.

Вивьен удивленно посмотрела на него.

– Редкие книги. Via Dolorosa. Я провожу.

Он резко, уверенно рассмеялся, когда они направились к передней лестнице.

– Вы придумали прозвище для лестницы – как очаровательно.

Добравшись до площадки третьего этажа и входа в Отдел редких книг, Вивьен увидела Эви, как обычно сидящую на своей табуреточке возле стола мистера Аллена с толстым каталогом на коленях.

– Этот джентльмен пришел к вам, мисс Стоун, – формально объявила Вивьен, уважительно кивая на стоящего за ней незнакомца.

– Ярдли! – воскликнула с непривычной радостью Эви. Она бросилась пожать ему руку, ровно когда он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку, отчего они столкнулись головами и привычно одновременно рассмеялись. Мужчина сокрушенно сморщился, прежде чем заключить ее в объятия.

– Ты должна простить мне неофициальность. Слишком давно мы не виделись, – извинился он, делая шаг назад.

– Вивьен, это мистер Ярдли Синклер, из «Сотбис».

Узнавание промелькнуло по лицу Вивьен.

– Из Общества Джейн Остен? Который спас дом?

Джентльмен рассмеялся.

– Можно и так сказать. Вы здесь заботитесь об Эви? Сложно будет найти более усердного сотрудника.

– Несомненно. – Вивьен знающе подмигнула Эви. – Мне сделать вам по чашечке чая? Самое то, чтобы обменяться новостями.

Ярдли проследил, как Вивьен уходит вниз по лестнице.

– Via Dolorosa.

Эви рассмеялась.

– Вивьен здесь все выводит из себя. У нее для всего есть прозвище.

– Дорога к печали… – пробормотал он, оглядываясь по сторонам. – Боже правый, в каком здесь все ужасном состоянии. Я знал, что у Фрэнка в последнее время… много забот.

– Не страшно. Мне нравится здесь работать в одиночку целыми днями.

– Не сомневаюсь. – Ярдли знакомо пробежался длинными тонкими пальцами по корешкам стоящих рядом книг. – Твоя мать не может дождаться, когда ты приедешь ее навестить.

– Мне просто, эм, сперва нужно устроиться здесь, в городе.

Он повернулся, чтобы внимательно изучить ее лицо.

– Эви, на тебе помада? Мими будет чем гордиться!

– Совсем чуть-чуть. Ярдли, что ты здесь забыл?

Он подошел к столу мистера Аллена и пролистал один из многих складских каталогов, прежде чем обернуться к ней.

– Я подумал, что давно настало время кому-то из нас навестить тебя. Мы все удивились, когда узнали от Аделины, что ты покинула Кембридж. Там все в порядке?

Эви кивнула, но не спрятала от него свое уныние. Это ей никогда не удавалось.

– А, так я и думал. Как насчет рассказать старому другу? – Он кивнул, и она послушно вернулась на свою табуреточку, прежде чем ответить ему.

– Я уступила должность другому студенту.

– Не Стюарту Уэсли, случайно?

Рот Эви раскрылся от изумления.

– Да, откуда ты это знаешь?

Ярдли зашел за стол мистера Аллена и выдвинул его стул.

– Надеюсь, Фрэнк не будет возражать. Можно? – Он сел, и она заметила, что его всегда внимательный взгляд пробегается по многочисленным бумагам, разбросанным по столу. – Кажется, некий мистер Уэсли из кембриджского Колледжа Иисуса в последнее время интересовался записями аукциона Чотонского поместья.

– Извини – что?

Ярдли кивнул.

– Информацию до меня донес один из моих ассистентов – он просил разрешения поделиться информацией об определенной продаже с этим мистером Уэсли. Одна книга в трех томах. С удивительнейшим названием.

Сердце Эви сжалось. Она знала, о чем речь, до того, как он что-либо сказал.

– «Мумия!», – ответила она со вздохом.

Она всегда надеялась, что ее исследовательский процесс каким-то образом останется скрытым от любопытных глаз Уэсли Стюарта, учитывая, насколько фундаментально он был ленив. Она явно снова пропустила одну важную вещь: степень, в которой его амбиции превосходили его заметные недостатки. Должно быть, он нашел письмо Теккерея, на которое она ссылалась в своем исследовании для профессора Кинросса, а затем обратил внимание на определенную схему в ее других находках. Любой с достаточной мотивацией, чтобы изучить историю ее запросов в Британском музее, а также многочисленных библиотеках Кембриджа, мог бы вычислить ее необычный интерес к «Мумии!» и начать идти по ее следам. Эви с новым облегчением вспомнила, как Стюарт, раскрашенный румянцем социального успеха на балу Марди Гра, не стал допрашивать ее о подробностях жалкой жизни в качестве продавщицы.

– Бог мой, да! – воскликнул Ярдли. – Откуда же ты это узнала? Он был здесь?

– Нет, пока нет. Но, зная Уэсли, это лишь вопрос времени. Ты расскажешь ему, кто купил книгу?

При виде ее очевидного расстройства Ярдли заговорил осторожно.

– Наши аукционы открыты, но с особо ценными продавцами вроде мистера Аллена у нас джентльменское соглашение не раскрывать личность покупателя без его разрешения.

Теперь Эви все стало ясно.

– Вот зачем ты здесь.

– В каком-то роде. Я всегда мог бы написать или позвонить Фрэнку. Но я правда хотел повидаться с тобой, Эви. Удостовериться, что с тобой все в порядке.

Эви подумала о Ярдли и Адаме Бервике, их маленьком домике на окраине Чотона, и обо всех остальных, которых оставила в деревеньке, где выросла. Она скучала по дому от одного только вида Ярдли. По крайней мере, там никто не пытался испортить ей жизнь.

– Значит, безотносительно этого, ты спросишь мистера Аллена?

– Боюсь, я должен. Правило компании.

– Что, если он согласится?

Ярдли встал, не отвечая, когда в дверях появилась Вивьен с чайным сервизом на подносе. Она удивленно смотрела, как Ярдли подходит, чтобы забрать его из ее рук.

– Мы с мисс Стоун не соблюдаем этикета, даже здесь. – Благодарно улыбнувшись, он поставил поднос на единственное свободное место, оставшееся на столе мистера Аллена.

Вивьен кинула Эви одобрительный взгляд из-за спины Ярдли и ушла вниз, а странная парочка устроилась по разные стороны рабочего стола.

– Я, конечно, постараюсь лучшим образом справиться с ситуацией с мистером Уэсли. – Ярдли задумчиво разлил чай. – Хотя я должен спросить, в чем причина такого острого интереса к настолько малоизвестной книге?

Эви поняла, что настал момент рассказать Ярдли все, несмотря на его профессиональные обязательства перед «Сотбис». Это был ее единственный шанс заручиться его поддержкой, чтобы сбросить Стюарта Уэсли со следа. Она рассказала Ярдли все о «Мумии!», о том, как наткнулась на ее упоминание в письме Теккерея, о пропущенной записи в «Английском романе, 1740–1850» Блока и недавнем американском отзыве, и о потенциальной значимости того, что семнадцатилетняя девочка-сирота написала один из первых в мировой истории фантастических романов.

Сперва Ярдли спрятал лицо в ладонях и драматично застонал от того, что сам все это пропустил. Затем поднял глаза и покачал головой привычно озорным жестом.

– Бог мой, Эви, ты снова это сделала. Библиотека поместья, а теперь это. Два образцовых открытия на границах научных кругов. Никто больше не сможет обойти вниманием твои способности – я прослежу за этим. – Его лицо обрело серьезность, почти строгость. – Но в следующий раз, когда кто-то попытается вмешаться в твое повышение, ты должна дать мне знать.

Эви угрюмо кивнула.

– Думаю, в этой области я выучила свой урок.

– В связи с этим, моя дорогая, ты ничего не хочешь рассказать мне, пока я здесь?

Она чуть поколебалась, прежде чем тихо ответить:

– Кажется, я кое-кого встретила.

Ярдли опустил молочник и уставился на нее.

– Ох, Эви, как удивительно. Он хороший?

Она кивнула.

– Он самый лучший мужчина из всех, что я встречала. Кроме мистера Бервика, конечно. – Она не заметила гордости, мелькнувшей на лице Ярдли от упоминания имени Адама. – Умный. Немного сдержанный.

Ярдли так раскатисто расхохотался, что Эви не могла не присоединиться.

– Иначе и быть не могло. Вы двое должны отлично подходить друг другу.

Эви молча отпила чай, а затем взяла теплую чашку и блюдце в ладони, не зная, что еще сказать ему.

– Как вы встретились?

– Он вообще-то работает здесь, в магазине. Он руководит Отделом науки и естествознания.

– Мистер Рамасвами? Мистер Рамасвами с нижнего этажа? – Теперь по лицу Ярдли скользнуло непонятное выражение.

– Ты не одобряешь?

– Ох, моя дорогая, нет, дело совсем не в этом. Я очень рад за тебя. Просто я… я знаю, каково это.

– Знаешь?

Он не отрывал глаз от ее лица и так же тщательно выбирал слова.

– В каком-то роде. Людям не нравится, когда мы делаем что-то неожиданное, что-то непривычное. Неизведанное. Она пугает их, полагаю, – та свобода, что так часто отсутствует в их собственных жизнях. Другие здесь знают.

– Думаю, да. Думаю, они могли узнать раньше меня.

– А вот это меня совсем не удивляет! – Ярдли широко улыбнулся. – А мистер Рамасвами – он испытывает к тебе симпатию?

Ярдли смотрел на Эви с такой симпатией, что она почувствовала, как внутри все тает. Она вдруг поняла, как напряжена была все время – так напряжена, что едва опускала перед другими забрало. Ярдли, с его готовностью нести радость и совершенным отсутствием интереса к причинению другим вреда, был одним из немногих людей, с которыми она по-настоящему расслаблялась.

– Я не уверена – а как это узнать?

Ярдли сделал глоток чая, затем аккуратно поставил чашку и блюдце перед собой.

– Эви, иногда, как бы это ни было трудно, ты должна заговорить первой. Даже если – особенно если – ты не ждешь ничего в ответ. – Он протянул руку и похлопал ее по ладони. – Я знаю, как смело это должно звучать для тебя.

– Но что, если я ему нравлюсь только как друг?

– А это лучшая часть, моя дорогая, – если ты испытываешь чувства, то и другая сторона почти всегда испытывает их. – Он подался вперед и шутливо добавил: – Но не верь мне на слово. В конце концов, работа аукциониста состоит в раздувании ожиданий.

Несмотря на тревожные новости о Стюарте Уэсли, Эви была счастлива снова повидаться с Ярдли в окружении книг. Это напомнило ей о времени, которое они провели за составлением каталога библиотеки Чотонского поместья, и навечно разделенной на двоих восторженной эйфории от последующей рекордной распродажи ее на «Сотбис».

Три года спустя Эви стояла в одиночестве в крошечной квартирке на Касл-стрит, чувствуя укол отказа Кристенсона. Она оставила неоткрытым письмо матери у порога. Она поклялась, что не вернется, и пока следовала клятве. Но это мгновение с Ярдли напомнило ей, что не все нужно оставлять позади, что нельзя было так фокусироваться на будущем, что все, делающее тебя особенной, нужно создавать заново.

Ярдли вернулся в ее жизнь и по другой причине. Ей нужно будет как можно скорее предупредить Вивьен и Грейс о том, что рядом кружит другой потенциальный покупатель. Им втроем придется ускорить попытки скопить денег на покупку книги, чтобы опередить Стюарта Уэсли и его приспешников.

Эви жалела, что не может поделиться тайными планами с Эшем, но отказывалась навешивать на него ношу знания, которое может как-то навредить его работе. Она решила рассказать ему только, что Уэсли продолжал пожинать плоды ее работы в Кембридже. Что до ее растущих романтических чувств к Эшу, Эви никогда бы не смогла открыть их первой, несмотря на ободрение Ярдли. Она бы сгорела от стыда, если пришлось бы как-то причинить неловкость новому другу. Она только могла надеяться, что со временем чувства Эша к ней станут ясны.

Она не могла знать, что в обоих отношениях запас времени подходил к концу.

Глава тридцать четвертая

Правило № 31

Персонал должен неизменно обращаться друг с другом вежливо

Эш принялся переживать о Стюарте Уэсли за Эви.

Он не удивился, узнав от нее, что Уэсли втайне шел по следам ее исследовательской работы как по следу из крошек. Когда они столкнулись утром после бала Клуба искусств Челси, Эшу сразу показалась неискренней его шутливая манера. Эш все еще не был уверен, чем Эви занималась на третьем этаже «Книг Блумсбери» – и сам, в свою очередь, скрывал кое-что от нее. Это усложняло приязненные чувства, которые он все сильнее испытывал к Эви Стоун.

Вдобавок к завтракам по средам Эш и Эви теперь почти каждое воскресенье гуляли бок о бок вдоль Темзы. Это была их версия той самой прогулки у реки, о которой он рассказал ей за первым совместным обедом неподалеку от Музея естествознания. На неделе Эш планировал, какую часть реки они исследуют, от последнего неприливного отрезка у Шеппертона на западе и до самых последних миль у моря. Зная, что Эви нравилось заранее рассчитывать каждый шаг, он находил самый удобный местный транспорт, автобус, метро или поезд, чтобы начать и завершить их путешествие. Эш считал, что лучше избегать любых зон прилива, который мог в определенные часы оставить путешественника в западне – риск, особо тревоживший Эви. Затем, во время одного из их перерывов на чай, он показывал ей карту их следующей поездки. К настоящему моменту они уже исследовали вместе различные отрезки реки.

В последнее воскресенье февраля они планировали встретиться на южном берегу Теддингтона и пешком идти на запад в сторону Садов. В два часа дня они стояли у Темзы во время отлива в миле вниз по течению от моста Кью, наблюдая за тем, как река, осушившая весь город, оставляет позади улов забытых сувениров. Тысячелетия лондонской жизни выбрасывались на эти галечные берега: разбитые кусочки горшков, что принадлежали римлянам, маленькие глиняные трубки времен Шекспира, ромбовидные осколки фарфора всего лишь прошлого века.

Эш недавно познакомил Эви с поиском сокровищ, похороненных среди камней и грязи. Он уже был знатоком в розыске самых удивительных вещей и теперь наклонился, чтобы поднять кусочек раскрашенного бело-синей глазурью фарфора, прежде чем передать ей.

– Выжившие, – с улыбкой сказала Эви. Она перевернула маленький осколок на ладони, затем аккуратно завернула его в носовой платок и спрятала в кармане пальто. Она начала собирать коллекцию в квартире Шарлотты, складывая каждый фрагмент, отданный ей Эшем, в большую жестяную банку от печенья.

– Скорее останки, – ответил он ей. – Те части, что отломились.

Эви подняла глаза от нотки обреченности в его голосе.

– Что-то не так?

Ему все еще не хватало духу рассказать ей. Вместо этого он мягко взял ее под локоть, и они вместе поднялись на набережную.

У береговых ворот в Сады Кью Эш и Эви опустили по пенсу в турникет, чтобы зайти в парк. Весна всегда рано приходила на юг Англии, и нигде в Лондоне она не была ярче, чем здесь. В это время года в воздухе разливалась сладость. Луга нарциссов, морозника и подснежников спадали прямо к дубам и березам, обрамляющим дорогу юной пары. Выйдя из-под лесного навеса, они направились в гербарий Кью, откуда открывался вид на реку и где хранились миллионы растений.

Эшу хотелось посмотреть на коллекцию Петивера, которую перевезли из Индии в конце XVII века, а Эви надеялась посетить библиотеку и архивы, также находящиеся в викторианском здании. Она разыскивала ботанические рисунки женщины-садовода по имени Джейн Лаудон, чье имя показалось смутно знакомым Эшу. Он вспомнил первое воскресенье, когда увидел Эви в Музее естествознания, корпящую над трудами Джона Лаудона. Однако он не стал расспрашивать Эви. Он привык не настаивать с расспросами, поскольку она в ответ часто замолкала и отстранялась.

Зайдя в гербарий, они разошлись, договорившись встретиться через час за чаем. Ровно в четыре часа Эш вернулся в передний вестибюль, где Эви была увлечена беседой с пожилой женщиной, чьи белоснежные волосы цветом подходили к ее лабораторному халату. Эш припомнил, что в предыдущие визиты в Кью уже видел ее, хотя никогда не пытался заговорить.

Элси Мод Уэйкфилд была заместителем хранителя гербария. Она выпустилась из Оксфорда в 1908 году и с тех пор время от времени работала в Кью, где всегда был избыток работы и недостаток сотрудников. Она получила несколько заслуженных повышений ввиду отсутствия ушедших на войну мужчин, включая руководство отделом микологии Кью в 1915 году. Ее глубокие познания в грибах защитили ее от судьбы садовниц. Их найм Садами Кью во время Первой мировой войны полностью прекратился в 1922-м, пока они не понадобились снова с началом Второй.

Эш стоял, наблюдая за их оживленной беседой, и темные глаза Элси, не смягченные сомнением или избытком внешних раздумий, сильно напоминали ему глаза Эви. Он легко мог представить Эви так – одну в воскресенье в возвышенной институции, пока семьи и возлюбленные прогуливаются снаружи. Нельзя сказать, что он желал ей подобной жизни – в ней была бескрайняя бездна верности и энтузиазма, и Эш думал, что она однажды могла бы стать кому-то великолепной спутницей жизни. Чего он не хотел, так это лишить ее шанса заполучить что-либо из этого или хотя бы на йоту сделать это сложнее, чем должно быть.

– Эш, иди сюда.

Эви жестом подозвала его, а мисс Уэйкфилд обернулась к нему с бескомпромиссно оценивающим взглядом.

– Мисс Уэйкфилд работает здесь сорок лет, – объяснила Эви. – Мы обсуждали «Любопытный травник» Блэкуэлл – у нас было первое издание в библиотеке Чотона. Ее продали Британскому музею.

Элси Уэйкфилд внезапно и громко презрительно фыркнула при упоминании другого учреждения.

– Мисс Уэйкфилд утверждает, что Элизабет Блэкуэлл была первой женщиной, которая пользовалась твоей системой организации Линнея! И книгу она написала, чтобы спасти мужа из долговой тюрьмы, представь себе.

Эша удивила неожиданно бурная манера Эви, такая отличная от того, как она вела себя в первые несколько недель в магазине. Лондон, должно быть, оказывал свой эффект; она словно близко к сердцу приняла то, как случайность городской жизни принуждала создавать связи, которые в деревенской жизни существовали сами по себе. Необходимость прикладывать усилия, чтобы создавать связи, делала их еще более ценными и парадоксально менее привычными в больших академических и других структурированных учреждениях. Со времен в Университете Мадраса Эш знал, как легко в таких местах быть социально ленивым. Он задумался, не мог ли и он усерднее заводить знакомства в Лондоне, несмотря на очевидные препятствия на пути.

– Мисс Стоун рассказывала мне о вас, – заявила мисс Уэйкфилд громким и начальственным голосом, который эхом разнесся по пустому центральному холлу. – Энтомолог. – Все, что произносила Элси Уэйкфилд, было декларацией, будто она сама распределяла мир людей по той же системе Линнея, как и свои образцы. – Вы нашли коллекцию Петивера?

Эш только кивнул, удивляясь тому, какой она внушала страх. Его редко пугали люди, и это было одной из причин, по которым новую жизнь в Англии так тяжело было выносить. Он всегда был лучшим, за какое бы дело ни брался, но желанные возможности оставались полностью отрезаны от него. В глазах почти всех окружающих он постоянно чувствовал себя ограниченным из-за цвета своей кожи. Немногие могли не обращать на нее внимания, и он не мог представить, что это когда-либо изменится. Он был прагматиком супротив оптимизма Эви и завидовал ее способности закрывать глаза на реальность прямо перед ней. Она поделилась с ним частью того, что происходило с ней в Кембридже, и он поражался, как быстро она изменила курс и бросилась в работу продавщицей в «Книгах Блумсбери».

– Хорошо, – говорила мисс Уэйкфилд. – Это одна из наших старейших коллекций. Почти такая же старая, как я.

Эви весело рассмеялась, и мисс Уэйкфилд на секунду улыбнулась ей, прежде чем снова повернуться к Эшу.

– А теперь, молодой человек, угостите мисс Стоун чаем, как обещали.

Эш снова кивнул, на этот раз тоже улыбаясь.

– Конечно, это не оригинальный чайный павильон, – объяснила мисс Уэйкфилд. – Суфражистки предали его огню еще в 1913-м. Сожгли дотла. Местные мужчины говорили, что это странная попытка добиться права голоса. Но, как бы то ни было, они все еще говорят о ней!

Когда они прощались, Эви попросила у мисс Уэйкфилд визитку, которую пожилая женщина дала ей с видимым удовольствием. Эш не отрывал глаз от того, как Эви пробежалась измазанными чернилами пальчиками по рельефным буквам, обозначающим впечатляющую должность Элси Уэйкфилд в Кью. Они вышли из кованых ворот, оставив ее у входа в гербарий, окруженной выкрашенными белым колоннами и портиком, живо машущей им вслед.

От закусочного павильона их отделяла пятиминутная прогулка, но Эш уже достаточно хорошо знал Эви, чтобы понимать – игнорировать ее голод получится недолго. Они уселись на складные французские стулья в конце длинного фермерского стола прямо под голыми ветками нависающего дуба.

Эш заметил, что сидящая рядом компания чуть отодвинула от них стулья. Он почувствовал одновременно облегчение и легкое раздражение от того, что погрузившаяся в меню Эви не заметила этого. Эш дал официанту знак принести чайник чая, продолжая краем глаза следить за Эви.

Она казалась такой юной в своем шерстяном пальтишке и такого же цвета берете, пытающейся отогнать мысли о голоде. У нее впереди было столько всего, такие мечты. Он подумал о ее мыслях о печатном прессе, загадочном исследовании Лаудона, страсти к позабытым писательницам. Его чувства к ней – ее возможные чувства к нему – могли все это испортить. Эш снова вернулся мыслями к мисс Уэйкфилд и гербарию, которым она с таким удовольствием управляла. Вспомнив о множестве других женщин, что недавно заглянули в магазин, и их жизни – замужних, овдовевших, разведенных, всех со своим независимым доходом, – Эш осознал, что Элси Уэйкфилд может быть ближайшим образцом к повзрослевшей Эви Стоун, что он когда-либо сможет найти. Теперь он понимал, что настало время заговорить.

– Эви.

– Угу… – Она продолжила изучать длинный список кексов в меню.

– Мисс Уэйкфилд…

– Разве она не удивительная? Никогда не отдыхает по воскресеньям.

– Такая преданность работе.

Эви засмеялась.

– Не думаю, что дело в этом. Думаю, она знает, что вынуждена. В смысле, переработать мужчин.

– Но тебе нравится все время работать. – Он знающе приподнял бровь. – В конце концов, когда мы впервые встретились, ты занималась исследованиями в воскресенье.

– Как и ты.

Он не мог не улыбнуться.

– Полагаю, это так. Но я довольно одинок здесь, в Англии. А ты могла бы ездить домой в Чотон в выходной.

– Я поеду. Однажды.

– Значит, ты не собираешься возвращаться туда в ближайшее время?

Эви покачала головой.

– Мне нравится в Лондоне. Здесь как будто слепили в кучу сто деревень. Можно жить здесь вечно и так никогда и не узнать все.

– Я решил… – Эш оборвал себя, чтобы прочистить горло, когда официантка поставила между ними чайник. – Эви?

– Мм? О да. Лимонный с глазурью, пожалуйста.

– И кусок побольше, если можно, – добавил Эш официантке, которая удивила его понимающей улыбкой. – Как я говорил, я решил вернуться домой.

– О… да, конечно, как только выпьем чаю…

– Я имел в виду, вернуться домой в Индию.

Эви непонимающе подняла глаза от меню.

– Я не понимаю. В гости?

– Нет, насовсем.

– Но ты только приехал.

– Год назад.

– Это недавно.

– Мне кажется, что давно. Я приехал, чтобы стать ученым. Не продавать книги.

– Я тоже в Кембридже училась не для того, чтобы продавать книги. – Эви звонко захлопнула меню.

– Это не одно и то же.

Эви молча и с видимой обидой уставилась на него.

– Послушай. – Он раздраженно вздохнул, уверенный, что никогда не сможет объяснить ей. – Я ни о чем не жалею. Но очевидно, что я здесь не желанный гость. Со временем это становится все яснее, а я всего лишь новинка. Что будет, если я стану чем-то большим?

Она непонимающе качала головой.

– Новинка…

– Я всего лишь имею в виду, что сейчас не представляю никому угрозы. Я невидим. Этого по-прежнему недостаточно. Никогда не будет достаточно. Лучше просто уехать, чем стать кем-то, кем я не являюсь, и после этого все еще быть угрозой.

Он снова вздохнул, чувствуя беспомощность перед лицом ее молчания и обиды.

– Мне жаль, если ты не видишь в ситуации то, что вижу я. Но мой отъезд правда к лучшему – для нас обоих.

Загадка и окончательность его слов повисла в воздухе между ними, а Эш взял чайник и налил Эви чай. Она отказалась пить его или встречаться с ним взглядом. Он не стал на нее давить, требуя объяснений, но она все равно отстранилась. Он пытался принять лучшее для них обоих решение до того, как все выйдет из-под контроля. Но угрюмо сидя друг напротив друга и уже не наслаждаясь тем, что окажется их последним воскресеньем вместе в качестве сотрудников «Книг Блумсбери», Эш вдруг ощутил ужасное предчувствие, что уже слишком поздно это останавливать.

Глава тридцать пятая

Правило № 22

Персонал должен всегда оставаться на рабочем месте, кроме тех случаев, когда обратное разрешено.

Септимус Фисби, главный хранитель печатных книг Британского музея, наносил ежеквартальный визит в «Книги Блумсбери» из находящегося неподалеку офиса. С ястребиным намерением он проводил все утро за просмотром недавних приобретений Фрэнка Аллена, которые неизменно находились в ящиках для пересылки или в тревожно высоких стопках на полу. Доктор Фисби был скандально известен в своей профессии тем, что ни разу не упустил ключевое приобретение – на аукционе или по совету.

Септимус Реджинальд Фисби получил свое имя от родителей, которые этим выбором явно обозначили желание, чтобы их ребенок в своей карьере был связан с прошлым. Ради этого он с отличием по английской филологии закончил Колледж Иисуса в Кембридже бок о бок с будущим вице-мастером Кристенсоном, чье пренебрежение к академическим достижениям Эви Стоун привело ее на нынешнюю работу продавщицей в «Книгах Блумсбери».

Как и Кристенсон, доктор Фисби избежал службы на Великой войне лишь удачной нехваткой шести месяцев возраста к ее концу. Оба, однако, выпустились как раз вовремя, чтобы добиться новой кембриджской ученой степени доктора философии. Докторская диссертация Фисби, посвященная английской драматургии в целом, была написана под руководством сэра Артура Квиллер-Кууча, профессора английской литературы короля Эдуарда VII, действительного члена Колледжа Иисуса и уважаемого ментора Дюморье, который переживал из-за «неумолимого» поглощения книг его подопечной. Амбициозный до неприличия, доктор Фисби выстроил карьеру в Британском музее в качестве хранителя и куратора в Отделе печатных книг, но сохранял свои связи с Кембриджем через внешнее членство во множестве советов, включая Сенат. Они с Кристенсоном оба были крайне разочарованы, когда последний совет проголосовал за то, чтобы разрешить женщинам полноценно выпускаться из Кембриджа незадолго до прибытия юной Эви Стоун, полной собственных амбиций и ястребиного намерения.

Свои визиты в «Книги Блумсбери» куратор начинал ровно в 9:30, прибывая в магазин в минуту, когда тот должен был открыться. Стоя там и нетерпеливо постукивая по часам на запястье, он часто пугал Вивьен своим напряженным хищным лицом, когда она подходила открыть двери на улицу. Один запоминающийся случай после серии странных обстоятельств завершился запертым между дверьми вестибюля доктором Фисби. Последовавшая взбучка персоналу привела к длительной подобострастности с их стороны – неискренней и незаслуженной.

Поэтому было несколько удивительно, когда он заявился в полдень в последний день февраля, за целый месяц до своего следующего ежеквартального визита.

– Доктор Фисби, – приветствовала его Вивьен. – Как ваши дела?

Как обычно кратко кивнув, Фисби проскользнул мимо нее на пути к лестнице.

– Сами подниметесь? – кинула ему вслед Вивьен, зная, что он не ответит. Она всегда испытывала к доктору Фисби неприязнь, но почти жалела, что у нее нет причины сопроводить его хотя бы для того, чтобы увидеть, как он отреагирует, встретив их новую сотрудницу.

Эви сидела на своей табуреточке перед шкафом, в котором хранились самые ценные антикварные книги магазина. После похода в Сады Кью с Эшем в прошлое воскресенье она была в подавленном настроении. На следующее утро он подал мистеру Даттону заявление об увольнении. Во время необычайно короткого собрания персонала мистер Даттон объявил, что Эш покинет свой пост к 14 апреля, началу нового года в его родном штате Мадрас. После того как Эви узнала о его решении, она едва ли парой слов перекинулась с Эшем. Влюбленность была ей слишком нова, чтобы она могла легко переступить через разбитое сердце. Справиться с ним – особенно учитывая участие в деле ее гордости – Эви могла только удалившись от всех.

Эви также была по-прежнему расстроена новостями, о которых ее предупредил Ярдли Синклер. Она продолжала посматривать на двери при малейшем звуке, почти ожидая увидеть там самого Стюарта Уэсли в качестве неизбежной части мира, из которого ее, по сути, изгнали. Эви попыталась оставить этот мир позади и не оглядываться – и как же удручающе было осознать, что даже отвести взгляд было не в ее силах.

Услышав звук приближающихся, а затем замерших шагов, Эви посмотрела за спину, чтобы увидеть на лестничной площадке показавшегося ей знакомым мужчину. Он стоял, наклонившись вперед, в открытое пространство, очень напоминая крючковатую столетнюю шелковицу, которую ей однажды показал Эш. От воспоминания Эви почувствовала еще один укол.

– Где мистер Аллен? – громко спросил мужчина.

– На распродаже имущества в Уэльсе, – спокойно ответила Эви. Он не пугал ее – он показался ей слишком карикатурным, чтобы вызывать тревогу.

– Хм. – Он оглядел комнату, затем снова посмотрел на нее сверху вниз. – А вы у нас?..

– Эвелин Стоун.

– Я хочу узнать, кто вы.

– Мистер Даттон принял меня в новом году, чтобы помочь составить каталог редких книг.

– Принял? Откуда?

– Из Гиртон-колледжа. В Кембридже.

Он издал странный фыркающий звук, каких она никогда прежде не слышала.

– Я знаю, где это. Я из Колледжа Иисуса. Септимус Фисби, доктор философии.

Эви тоже знала, кто он. Она достаточно часто слышала, как профессор Кинросс хвастался дружбой со знаменитым куратором. Она также видела его имя на письме Британского музея, которое разрешало Кинроссу изучать определенные архивные материалы в настолько ветхом состоянии, что доступ к ним был строго ограничен, кроме как в случаях чрезвычайной национальной важности. К счастью для Кинросса и его команды, доктор Септимус Фисби решил, что многолетнее мероприятие по составлению примечаний «Ярмарки тщеславия» попадало в эту категорию.

– Доктор Фисби. Конечно. – Эви встала. – Что привело вас сюда сегодня?

Он проигнорировал ее и огляделся.

– Аллен совершенно перестал здесь все контролировать. Как, черт возьми, мне найти что-то в этом беспорядке?

– Возможно, я смогу помочь.

Доктор Фисби подошел к столу и начал перелистывать один из оставшихся с последнего появления мистера Аллена в магазине каталогов «Сотбис».

– Глубоко сомневаюсь, – наконец запоздало ответил ей доктор Фисби.

Эви осталась стоять возле своей табуретки, с растущим подозрением наблюдая за тем, как он шарит по залу. Теперь он внимательно изучал текущую книгу годовых продаж.

– Я действительно считаю…

Он повернулся и шикнул на нее.

– Просто возвращайтесь к тому, чем вы там были заняты.

Она смотрела, как он пробрался к секции полок, посвященных концу георгианского периода, и начал шариться в них.

– Это все, что есть из конца 1820-х? – кинул он ей через сгорбленное плечо.

– Боюсь, не уверена. Книги здесь хранятся немного вразброс.

– Как хорошо вы их знаете?

– Достаточно хорошо, я бы сказала.

– И часто здесь все «вразброс», как вы сказали?

Она кивнула.

– И когда Аллен вернется?

– В понедельник.

Он наконец повернулся к ней, почти через силу, будто в остальных отношениях она была слишком неважной, чтобы обращаться напрямую.

– Тогда вы поможете мне. Я пытаюсь найти экземпляр книги 1827 года под названием «Мумия!».

Эви стала судорожно думать. Она была удивлена, что он вот так раскрыл ей все карты, но он явно не видел в ней никакой угрозы. Интересно, что Уэсли или Кинросс сказали бы доктору Фисби как о потенциальной стоимости книги, так и о ее собственном знании о ней. Кембридж и Британский музей часто соревновались в приобретении важных литературных артефактов для своих коллекций. Академики Кембриджа, должно быть, не слишком охотно делились информацией, учитывая, как мало Фисби пытался скрыть свой поиск от нее, пока книга не оказалась в его хватких сморщенных руках. Если только она не была слишком далеко за пределами его заботы, чтобы иметь значение. Все это становилось слишком запутанно. Каким-то образом ей нужно было обратить отсутствие его интереса к ней в свое преимущество.

– Боюсь, я не могу припомнить, чтобы видела здесь наверху эту книгу, – медленно ответила она, зная, что это скорее умолчание, чем откровенная ложь.

– Вы про нее знаете? – с нажимом спросил он.

Она беззаботно пожала плечами, пытаясь казаться настолько незаинтересованной, насколько возможно.

– Если вас интересует ранняя научная фантастика…

Он поднял руку, прерывая ее.

– Я заинтересован тем, в чем заинтересован. Не ваше дело пытаться угадать. Вы здесь только для того, чтобы помочь мне найти ее.

Теперь Эви была в состоянии кромешной внутренней паники.

– Я точно знаю, что мистер Аллен приобрел эту книгу на аукционе. Это было подтверждено моему, эм, знакомому. Людьми из «Сотбис». Книга здесь, а вы ее мне найдете.

Эви сглотнула.

– Боюсь, я не могу. На этом этаже такой книги нет.

– Тогда проверьте книги продаж на столе. Вплоть до сентября 1946-го. Судя по виду, вы если и продаете, то парочку старых книг в неделю, так что много времени это не займет.

Эви послушно подошла к столу и открыла четыре годовые книги, в которых отмечались продажи каждого отдела за неделю, пока доктор Фисби продолжил шарить по полкам. Она проводила дрожащим пальцем по каждой странице, но задачу выполняла быстро, учитывая годы исследовательской работы в Кембридже, недавнее изучение этих же книг и знание, что искомого в них нет. Через двадцать минут она подняла глаза и покачала головой. Доктор Фисби теперь стоял перед ней, и застывшее на лице выражение нетерпеливости сжимало его черты как тиски.

– Тогда проведите меня на другие этажи. Судя по хаосу этого отдела, книга может быть где угодно в магазине.

– Я не могу. Я не могу оставить пост.

– Определенно можете.

– Вообще-то нет, это правило магазина. Номер двадцать два.

Услышав отказ, он прожег Эви шокированным взглядом.

– Вы отведете меня на другие этажи и поможете найти то, что я ищу.

Эви покачала головой.

– Я правда не могу покидать этот этаж кроме как в обозначенные перерывы. Но если вы хотите попросить помощи у руководителей других отделов…

Теперь он изучал ее крайне внимательно. Она совершенно не могла его прочитать. Хотелось бы ей оценить, насколько он мог быть ей опасен. Она вернулась мыслями к Уэсли, Кинроссу и Кристенсону и ко всем знакам, пропущенным, пока она незамеченной и неотмеченной ломала глаза в многочисленных библиотеках Кембриджа. Эви знала, что должна быть внимательнее к тому, как другие на самом деле к ней относятся, но просто не могла этого разглядеть. Это был мир неписаных правил, и, в отличие от Грейс и Вивьен, Эви всегда относилась с приязнью к тому, что мистер Даттон их прописал.

Поэтому она отказала доктору Фисби еще один раз, надеясь, что он сдастся и попробует найти искомое другим путем. Надеясь, что положение было не настолько переломным и отчаянным, как ей начинало казаться. Надеясь, что, следуя правилам и не говоря ему в лицо откровенной лжи – в своем рвении он не стал более тщательно допрашивать ее, абсолютную сошку в его глазах, – она могла каким-то образом избежать его яда.

Не в первый раз Эви Стоун страшно недооценила ситуацию.

Глава тридцать шестая

Правило № 3

За любым недостойным персонала поведением в отношении покупателя или в целом последует немедленное увольнение

Септимус Фисби промаршировал прямо в задний кабинет, где Герберт Даттон тихо сидел с чашкой чая с куркумой, заваренной по совету Эша Рамасвами. Несмотря на то что он уже месяц как вернулся к работе, мистер Даттон по-прежнему страдал от целого ряда тревожных симптомов, включая постоянные проблемы с животом, периодические головные боли и неровное сердцебиение, поэтому он с огромной радостью воспользовался медицинским знанием мистера Рамасвами растений, по слухам, помогающих с такими бедами.

Доктор Фисби холодно встал перед мистером Даттоном и потребовал, чтобы девчонку с третьего этажа тут же уволили за нахальство, иначе он впредь будет делать закупки в другом месте. Он не поделился никакими деталями, считая, что одного его заявления было достаточно – убеждение, о котором он однажды безгранично пожалеет. Затем он чеканным шагом вышел из магазина с чувством полного удовлетворения, бормоча себе под нос, что вернется после обеда и рассчитывает, что девчонки к его моменту не будет и следа.

За тридцать два года работы в «Книгах Блумсбери» Герберт Даттон не был свидетелем увольнений. По его собственным правилам, такое право было у него одного. Впервые за время работы главным управляющим мистер Даттон пожалел об этой власти, но опасался, что его единственным выбором было воспользоваться ей. Отдел печатных книг Британского музея был самым крупным институциональным покупателем «Книг Блумсбери».

Мистер Даттон неохотно вызвал Эви. Сперва он попросил ее рассказать свою версию происшедшего из уважения к ней как сотруднице. Затем он напомнил, что, согласно правилам магазина номер два и шесть, она должна была отдавать приоритет нуждам покупателей и поддерживать репутацию магазина в качестве поставщика наилучших книг на высочайшем уровне. Наконец, он сообщил ей, что ее занятость в «Книгах Блумсбери» должна немедленно подойти к концу.

Эви в шоке стояла там, когда в кабинет влетела Грейс, а следом краем уха услышавшая о происходящем Вивьен. Алек должен был вскоре уйти на ранние коктейли с Норманом Мейлером, которого надеялся уговорить на будущую вечернюю лекцию. Аллан Уингейт недавно с большим успехом выпустил британское издание военного романа Мейлера «Нагие и мертвые», и в свете неудачи с Беккетом Алек жаждал продвинуть молодого начинающего автора без сопутствующих разногласий. Мастер-мореход Скотт уже обедал в пабе «Ягненок» у самого начала улицы. Эшвин Рамасвами, как обычно, ел за своим столом в подвале, не в курсе волнений, происходящих на первом этаже.

Мистер Даттон сидел там один, кротко смотря на трех женщин перед ним. Он заставил себя глубоко, медитативно дышать, как рекомендовал ему врач, все это время желая сбежать.

– Это невероятно! – восклицала Вивьен.

– Мисс Лоури, пожалуйста, – взмолился мистер Даттон, отчаянно стремясь сохранить порядок. – Я знаю, что мы все расстроены, но вам, как коллеге, приличествует не вмешиваться во взаимоотношения вашей коллеги. Без собственных управляющих или надзорных способностей…

– Ох, умоляю, – напористо сказала Вивьен, хлопая ладонью по краю стола, пока Грейс бросила ей незаметный взгляд предостережения. – Все знают, что Септимус Фисби – старый невротик без унции терпения или человечности. Давно пора было кому-то отказать ему в его нелепых требованиях.

– Мисс Лоури, прошу вас, если продолжите дерзить, у меня не будет другого выбора, кроме как и вас уволить.

На этих словах в дверях кабинета появился Алек.

– Что, черт возьми, происходит?

Герберт Даттон поднял в воздух обе ладони как будто в беспомощной капитуляции. Вивьен объяснила ситуацию Алеку, все это время не отворачивая гневного лица от мистера Даттона.

– Герберт, девочка здесь всего несколько недель, – сказал Алек почти умоляющим тоном, тоже заходя в комнату. – Конечно, мы должны дать ей еще один шанс?

Вивьен и Грейс обе обернулись к Алеку в открытом замешательстве.

Мистер Даттон покачал головой.

– Мне жаль, но это мое окончательное решение.

– Но она явно не…

– Я сказал, окончательное.

Никогда еще персонал не видел мистера Даттона даже близко таким резким, отчего Алек вылетел из кабинета Даттона – тоже впервые. В это мгновение Грейс, которая всегда остро чувствовала изменения в атмосфере – тщательно выучившись этому умению дома, – осознала величину того, чему они трое противостояли. В голове у нее стремительно пролетели все недавние разговоры о захвате, пока мистер Даттон сидел, основательно устроившись в кресле, впервые непоколебимый перед лицом чьих-то мольб и совершенно не осознающий, что действительно стояло на кону.

Грейс кинула Эви последний материнский взгляд, прежде чем принять решение, что лучшей программой действий будет добиться того, чтобы подобного больше никогда не случалось.

– Мистер Даттон, думаю, вы согласитесь, что в остальном за последние семь недель Эви проявила себя образцовой сотрудницей. – Грейс сохранила свой тон взвешенным. – И она по-прежнему на испытательном сроке, не достигшем еще трех месяцев работы, требующихся для увольнения согласно правилу сорок девять, верно?

Мистер Даттон кивнул, чувствуя облегчение от того, что в кои-то веки кто-то другой процитировал правила магазина.

– Значит, вы не будете компенсировать ей невыплаченную зарплату? – спросила Грейс.

Мистер Даттон снова кивнул в ответ. Грейс заметила, что Эви следит за ней с растущей смесью паники, ужаса и восхищения на лице.

– Тогда как персонал мы хотели бы внести небольшое предложение. Сделать Эви подарок, достаточно маленький. Сувенир, если хотите, на память о работе здесь, в магазине.

Мистер Даттон выпустил слышимый вздох облегчения, который не укрылся ни от кого из них.

– Конечно, мы все прекрасно помним о правилах, запрещающих сотрудникам совершать покупки любого рода, – спокойно продолжила Грейс.

Теперь мистер Даттон кивнул бойко, явно в облегчении от того, что ему больше не было нужды спорить с ними о самом увольнении.

– И мы все знаем, как это тяжело для человека, так страстно любящего книги, как мисс Стоун.

Он продолжил кивать, все это время делая глубокие вдохи.

– Можем ли мы предложить, чтобы Эви было разрешено забрать из магазина книгу, не из Отдела редких книг, конечно, учитывая их ценность… всего одну книгу по своему выбору, в качестве маленького сувенира на память о времени здесь, а также в благодарность от нас всех?

Эви уставилась на Грейс в открытом изумлении, а Вивьен начала тихонько отступать от стола в качестве знака умиротворения.

– Хорошо, – наконец пробормотал мистер Даттон. – Эви, возьми, что пожелаешь, из любого другого отдела. Я знаю, что ты была крайне прилежной и усердной сотрудницей. Мистер Аллен, в частности, крайне благодарен за все, что ты сделала в свете его собственного длительного отсутствия в последнее время. Я только прошу тебя быстрее собрать вещи и уйти до того, как вернется доктор Фисби. Это очень поможет разрешить нынешнюю напряженную ситуацию. Ты понимаешь?

Эви закусила нижнюю губу и посмотрела на ноги, обуреваемая одновременно сильнейшими эмоциями момента и словами, готовящимися сорваться с языка.

– Ну же, дитя, – мистер Даттон не мог сдержаться при виде ее расстройства. – Все будет в порядке. Я с огромным удовольствием предоставлю рекомендательное письмо, которое поможет тебе найти новую работу. Доктор Фисби, нужно признать, может быть довольно раздражительным и вспыльчивым. Я уверен, что со временем ты сможешь вложить свои очевидные таланты и упорство в новое мероприятие.

Эви попыталась выдавить прощающую улыбку, на которую он так явно надеялся, и когда она подняла свое посветлевшее лицо к его, его сердце снова смягчилось.

– Скажи мне, моя дорогая, ты знаешь, какую книгу хотела бы забрать с собой в качестве прощального подарка?

Эви кинула единственный взгляд на Грейс и Вивьен, подумала о Стюарте Уэсли, гуляющем по кембриджским улочкам, засыпанным пробками от шампанского и конфетти, и сказала, просто и решительно:

– «Мумию!»

Когда доктор Фисби вернулся после обеда, он чеканным шагом прошел прямо в кабинет мистера Даттона удостовериться, что девчонку выгнали, и потребовать должной помощи.

Мистеру Даттону было жалко Эви, но магазин гораздо больше нуждался в докторе Фисби и его кураторских делах. Британский музей закупался в «Книгах Блумсбери» почти сто лет. Поэтому он теперь сидел за столом с определенной степенью облегчения, все еще не чувствуя себя хорошо физически, но с уверенностью, что этот последний небольшой пожар был полностью потушен.

– Конечно, доктор Фисби. Какая-то редкая книга?

Перекошенные черты лица Септимуса Фисби начали снова возвращаться на место, когда он почувствовал восстановление уважения и порядка, которых требовал от тех, кто ему прислуживал.

– Да. Фрэнк полностью утратил контроль над своим отделом, а эта козявка открыто отказалась мне помогать.

– Мне ужасно жаль, что вы с этим столкнулись, – примирительно ответил мистер Даттон. – Как именно мы можем вам помочь?

– Я точно знаю, что Фрэнк приобрел определенную книгу на аукционе несколько лет назад, но наверху ее нигде нет.

– Возможно, она была продана? – мягко предположил мистер Даттон.

– Не будь дурачком. Я уже проверил. Она должна быть на другом этаже.

Мистер Даттон встал, не желая дальше раздражать куратора.

– Конечно. Я сам отведу вас в Отдел истории, и мы начнем оттуда. Если придется, мы все здесь перевернем вверх дном. Но я вас уверяю, мы найдем вашу книгу.

Мистер Даттон первым вышел из кабинета, чтобы сопроводить доктора Фисби на второй этаж. Когда бы мистер Даттон ни проходил по магазину, он всегда очень остро чувствовал важность своей должности главного управляющего. Его проблемное сердце наполнялось гордостью от того, что все вокруг работало гладко, как отлично отлаженные часы «Картье» на тонком запястье мисс Лоури. Каждое из пятидесяти одного правила строго исполнялось, и все было на своем месте.

Они еще не потеряли ни единой книги, несмотря на всю невнимательность Фрэнка. Герберт Даттон с высшей степенью уверенности поднялся на площадку второго этажа и посмотрел вниз на ангельски светлую шевелюру Алека на верхушке лестницы и угрюмое лицо и худощавую фигуру Вивьен за кассовой стойкой. Где-то снаружи по улицам бродила безутешная малютка Эви Стоун с прощальным подарком в виде книги внутри потрепанного кожаного портфеля, который всегда носила с собой. Мистер Даттон узнал ее особые качества с самого начала, с минуты, когда пришел в сознание, спасенный ими же – сообразительностью, усердностью и упорством. Его мучило чувство вины от воспоминания о том, как она спасла его жизнь. Так он должен был отплатить ей, чтобы выжили «Книги Блумсбери». Это просто бизнес, сказал он себе, оглядывая раскинувшееся внизу королевство. В бизнесе все должно было быть забыто и прощено, поскольку делалось ради единой желанной цели. Чтобы бизнес выживал, люди должны были уступать, а не наоборот. Ничего личного, напомнил он себе.

Доктор Фисби нетерпеливо ждал на ступеньку ниже площадки второго этажа, где стоял теперь мистер Даттон, оглядывающий свой маленький, но незыблемый мир. По правде сказать, он никогда не питал приязни к Септимусу Фисби. Но угождение покупателю было превыше всего, напомнил Даттон себе, ровно как совсем недавно напоминал Эви.

Нацепив самую любезную и отработанную улыбку, он повернулся к куратору и спросил:

– И как называется та книга, которую вы разыскиваете?

Так же быстро, как появилась, Эви Стоун исчезла.

Она не оставила адреса, поскольку ей не было положено каких-либо выплат. Мистер Даттон не обеспокоился записью ее данных в бумагах магазина при найме. Этот неожиданный просчет с его стороны отражал физическое нездоровье в тот момент, которое теперь быстро возвращалось из-за нового стресса.

Доктор Фисби твердо стоял на своей угрозе более не работать с магазином.

Фрэнк вернулся из Уэльса, чтобы узнать о пропаже в магазине редкого и бесценного тома, должного быть под его присмотром.

А мастер-мореход Скотт вернулся из паба, чтобы обнаружить, что в его отделе хранилась прорывная и историческая художественная работа.

И никто из них не мог предугадать, что эта самая книга, написанная семнадцатилетней девушкой, скоро перевернет миры готической литературы и научной фантастики с ног на голову.

Глава тридцать седьмая

Правило № 8

Персонал должен всегда демонстрировать учтивость, готовность и рвение

В «Книгах Блумсбери» вечер пятницы обычно был самым расслабленным временем за всю неделю, отображая настроение заглядывающих в магазин покупателей. Обычно это были маленькие группы студентов, освободившиеся от лекций, владельцы магазинов, не спешащие домой, и дамы из общества, только выпорхнувшие из парикмахерских и маникюрных салонов в ожидании вечерних мероприятий, отделенных от них многими часами.

Но в эту пятницу в магазине была гнетущая атмосфера, учитывая принудительное увольнение Эви на той неделе. Грейс и Вивьен ушли вместе ровно в 5:30, как обычно, но без единого слова мужчинам. Они несли черные сумочки перед собой, как щиты, будто желая показать, что с ними нельзя будет обойтись подобным образом. Впервые за последние годы Грейс не приблизилась к дверям кабинета мистера Даттона, чтобы бодро спросить:

– Вам ничего не нужно перед моим уходом, сэр?

Всегда уважительно относившийся к началу и концу рабочего дня сотрудников, мистер Даттон всегда качал головой с натянуто-вежливой улыбкой, осознавая, что перед ним самим зачастую еще стояли часы работы. Отказ Грейс поинтересоваться им сегодня был брошенной наземь перчаткой – если бы только он мог ее увидеть.

Эш тихо ушел домой вскоре после женщин, а за ним и мастер-мореход Скотт, который отправился ужинать в паб. Алек один стоял за кассой, когда в вестибюле возник лорд Баскин, вышедший на улицу из кеба.

– Вы пропустили все веселье, – криво усмехнулся Алек в приветствии.

– До меня дошли слухи. – Лорд Баскин кивнул в сторону кабинетов, где через окно были видны занятые беседой мистер Даттон и мистер Аллен.

Алек закрыл книгу закупок, которую поддавшаяся опасному настроению Вивьен совсем позабросила.

– Я как раз заканчиваю.

– Большие планы на вечер?

– Не особенно. У вас?

– Отправляюсь в Сайон-хаус на выходные. Не хочешь пропустить пинту в «Ягненке» перед тем, как отправиться домой?

Алек заколебался. Он все еще был обижен на мистера Даттона и не жаждал обнаружить, что лорд Баскин поддерживает увольнение Эви Стоун. Но, несмотря на свою злость, Алек напомнил себе, что граф всегда доказывал, что он крайне милосердный и бескрайне разумный владелец. Алек запихнул книгу заказов обратно под стойку и прошел через заднюю дверь кассовой стойки, чтобы присоединиться к нему.

Паб «Ягненок» стоял на самой северной оконечности Лэмбс-Кондюит-стрит. Выстроенный в 1729 году, своим нынешним фасадом он отображал смесь аскетичной георгианской архитектуры, замысловатого викторианского стиля и эдвардианского возвращения к чистым линиям восемнадцатого века. Внутри на центральном баре еще остались ширмы с подвижными стеклянными панелями, изначально предназначенные для того, чтобы скрывать посетителя от хозяина паба во время заказа, а также отделять разные классы клиентов друг от друга. Алека внутренне веселила мысль о том, что сто лет назад сына доктора редко можно было бы увидеть распивающим пинту с графом.

Нынешней хозяйкой была недавно овдовевшая миссис Бесси Розенберг. Она занялась пабом после смерти своего мужа Артура в 1944 году, но, по слухам, и сама страдала от растущих проблем со здоровьем. Зайдя с улицы, мужчины заметили, что мастер-мореход Скотт уже сидит внутри, беседуя с миссис Розенберг. Баскин мягко положил руку на спину Алека и направил его к маленькому круглому столику на противоположном конце комнаты.

– Я подозреваю, что нам понадобится уединение. – Лорд Баскин кивнул Алеку, чтобы тот сел первым на более удобное место на диванчике.

– В «Ягненке» едва ли можно найти уединение – Скотт здесь практически живет. – Алек оглядел зал. – Вы ранее упомянули Сайон-хаус.

Лорд Баскин кивнул.

– Герцог размышляет о том, чтобы открыть дом для публики – мы с матушкой обсуждали эту тему годами. Столько изменений. Чем я могу тебя угостить?

Алека удивило это предложение. За годы знакомства с лордом Баскином вне пределов магазина они общались только в элегантной обстановке ресторанов отелей и коктейльных баров. И все же граф не казался лишним в «Ягненке», когда неспешно подошел к бару заказать пива. Вообще-то, заметил Алек, лорд Баскин никогда и нигде не казался лишним. Этому Алек завидовал.

Лорд Баскин вернулся к столу с двумя лагерами и поставил один перед Алеком.

– Подозреваю, ты тоже в нем нуждаешься.

– Вы потом переговорите с Гербертом и Фрэнком?

Лорд Баскин кивнул.

– Но сперва я хотел пообщаться с тобой.

Алек раздраженно вздохнул.

– Просто Даттон сам придумал эти правила. Эви работала всего два месяца – даже меньше – и просто следовала их букве. Должно быть какое-то признание этого. Она по меньшей мере заслуживает упущенной зарплаты.

– Она в отместку получила книгу, как я понимаю. – Лорд Баскин весело поднял бровь.

– Я никогда не видел такой злости, как на лице у Фисби в тот момент. Даттон до сих пор не оправился от полученного выговора.

Баскин снова кивнул, теперь задумчиво.

– Не думаю, что Герберт вообще оправился.

– Вы имеете в виду его здоровье?

– Не обязательно. Я понимаю, что его здоровье улучшается, хотя, конечно, не семимильными шагами. Нет, я имею в виду унижение для человека вроде Герберта в том, чтобы потерять физический контроль на рабочем месте. Перед всем персоналом, что еще хуже. – Баскин замолчал и встретился взглядом с Алеком. – Перед… женщинами.

Акцент на последнем слове наконец привлек внимание Алека.

– На что вы намекаете?

– Он вернулся вопреки наказам врача, в конце концов. Возможно, он чувствует себя незащищенным с разных сторон. – Лорд Баскин снова умолк. – Скажи мне, что ты думаешь о возможном перехвате контроля над магазином?

Алек ожидал этого. И его собственный ответ – впервые спонтанный и по-настоящему искренний – удивил его.

– Меньшую уверенность после недавних событий. Моральный дух крайне низок.

– Ты всегда можешь что-то изменить.

– Как изменил мистер Даттон?

– Не совсем. Можно поспорить, что персонал в магазине нуждается в перестановках. Мы, мужчины, очень похожи друг на друга, все торчим в прошлом. Женщины – компания более интересная. Скажи мне… – Баскин с интересом подался вперед, – чего ты желаешь добиться, завладев магазином?

Алек пожал плечами.

– Полагаю, мне кажется, что настало время для изменений.

– Для магазина или для тебя?

Этим вопросом Алек задавался уже несколько недель.

Пока он размышлял о нем, лорд Баскин сидел, откинувшись на стуле, с видом удивительно спокойным и задумчивым, несмотря на закручивающуюся ситуацию в магазине.

– Я стараюсь видеть свою работу в том, чтобы выявлять в других лучшее. Боюсь, большинство владельцев мыслят категориями контроля. Но дело не в директивах, как бы мистер Даттон ни старался. Мы продаем книги, в конце концов, не плутоний.

Я чувствую себя застывшим. Война давно закончилась. Мне стоит начать двигаться.

– И владение магазином станет решением проблемы?

– Ну, это только логично, учитывая, что я там работаю. У меня есть финансовая возможность, насколько я понимаю вашу ситуацию.

– Определенно.

Они оба оглянулись на раскатистый смех миссис Розенберг в ответ на что-то, сказанное мастером-мореходом Скоттом. Проходящая мимо стола официантка знающе подмигнула Алеку.

– Он тот еще обаяшка. Год за годом сюда ходит.

Алек и лорд Баскин переглянулись и снова удивленно уставились на официантку.

– А теперь они наконец сошлись, и ровно когда хозяйке поплохело, спаси ее Господь. Вы в порядке, джентльмены?

Алек был так поражен, что едва запомнил, что сказал в ответ на ее прямолинейность.

– Что ж, наконец мы знаем, чем Скотт занимался все эти годы. – Лорд Баскин рассмеялся, когда официантка ушла по своим делам. – Вот хитрюга.

– Не хочу показаться снобом, но миссис Розенберг так…

– Отличается? Возможно. Возможно, поэтому у них и получилось. Не стоит стремиться к излишнему сходству.

Алек уловил нотку намека в голосе лорда Баскина и задумался, кого он мог иметь в виду. За месяц работы главным управляющим Алек заметил едва уловимые, но несомненные ухаживания лорда Баскина за Грейс Перкинс, когда он заглядывал в магазин – что он в последнее время делал довольно часто.

– Хороший брак – как хорошая команда. Один должен дополнять другого, если возможно. – Граф отпил лагера. – Может быть слишком много соревнования.

– Теперь вы говорите о Вивьен.

– Теперь я говорю о Вивьен.

Алек не был уверен, сколько за годы мог узнать лорд Баскин.

– Я думал о том, чтобы повысить ее до руководительницы художественного отдела, если захвачу контроль.

– Как щедро с твоей стороны.

– Вы не думаете, что это сработает?

– Напротив. Но я не думаю, что это исправит то, что мешает вам двоим.

Алек вздохнул. Значит, в конце концов лорд Баскин все угадал верно.

– Вероятно, нет. Вероятно, ничто не исправит.

– Ты никогда не сможешь сдержать ее. Об этом я кое-что знаю.

Алек удивился намеку на его бывшую жену Анну, которая давно переехала в Штаты со своим вторым мужем-американцем. Баскин редко обсуждал свою личную жизнь с мужчинами с работы, и впервые Алек задумался, не была ли тому причиной Грейс.

– Я подозреваю, что многие пытались обуздать мисс Лоури, – протянул лорд Баскин. – Она не станет этого терпеть.

– В каком смысле обуздать?

– Можно далеко уйти с ее внешностью, но только в одном направлении и с единственным различимым финалом. Я вижу это каждый сезон. Но затем лорд Сент-Винсент пал в битве, да еще и с целым батальоном холостяков, и вот на дворе 1950-е. Вивьен могла уже привыкнуть к этому – к самостоятельности.

– Ее трудно жалеть. Она всегда так злится.

– Ощутимо, да. Но разве ты не злишься? Разве мы все не злимся по-своему? – Лорд Баскин вздохнул. – Решение Герберта уволить Эви откуда-то взялось. Возможно, из злости. Возможно, из страха. Это явно было ошибочное решение, что бы его ни вызвало. А теперь мне надо как-то все исправить.

– Бедняжка Эви Стоун, – с неожиданным чувством пробормотал Алек вслух. Лагер и сочувствие графа помогали ему расслабиться. Он вдруг перестал чувствовать привязанность – и ограничение – к лежащей перед ним тропе. Как ни странно, ему вдруг показалось, что лорд Баскин показывал ему выход. – Если мне кого и жаль, так это ее.

– Мы определенно подвели ее. Но реакция доктора Фисби заставляет задуматься.

– О чем?

Баскин отпил последний глоток и хитро улыбнулся.

– Как сильно мы будем жалеть мисс Стоун, когда дело подойдет к концу.

Глава тридцать восьмая

Правило № 5

Недисциплинированное поведение персонала, в скоплении или поодиночке, недопустимо

Воскресным вечером лорд Баскин сделал небольшой крюк, направляясь из Сайон-хауса домой в Йоркшир. Он согласился на встречу со всеми тремя своими сотрудницами в «Американском баре» отеля «Савой».

– Мы хотим купить магазин, – заявила Вивьен, когда он уселся напротив них и заказал виски безо льда.

Взгляд лорда Баскина тут же метнулся к Грейс, прежде чем вернуться к Вивьен.

– Мы? – спросил он, открыто недоумевая. – В смысле… муж? Семьи?

Вивьен покачала головой.

– Нет, мы трое.

– Я не понимаю.

Грейс рассмеялась.

– Грейс, почему бы тебе не объяснить? Думаю, он лучше поймет, если говорить будешь ты.

Сидящая между Эви и Вивьен Грейс была вымотана недавними изменениями на работе и дома. Она переехала к матери в прошлые выходные, забрав с собой мальчиков, и все под протесты Гордона. Он звонил каждый час, как по будильнику, пока ее мать – теперь полностью осознавшая, с чем все эти годы боролась ее дочь, – не отключила линию. Мальчики расстроились от спешного и ужасного ухода из дома и безостановочно угрожали побегом. Грейс только и могла надеяться, что за эти годы выстроила и взрастила что-то, что привяжет их к ней. Большего она сделать не могла. Слишком многое зависело не от нее.

На плечах лежала и тяжесть счетов за адвоката. Гордон заявлял, что намерен добиться опеки над их непослушными сыновьями. И снова Грейс могла только надеяться, что со временем тишина в доме успокоит переживания мужа и подарит ему небольшую меру покоя и послушания, которые он постоянно пытался извлечь из окружающих. Извлечение это вело к болезненному разрушению души Грейс, угрожая не оставить в итоге ничего, кроме ее собственных переживаний.

Грейс повернулась к лорду Баскину, который терпеливо ждал ее в своей элегантной и немного взъерошенной манере, обратив к ней теплые карие глаза. Когда она была с ним, Грейс испытывала очень странное, удивительное чувство, будто ее молча ценили и понимали, абсолютно ничего не требуя в ответ. Она вспомнила поездку на автобусе, уроненные под лавку ключи и разлитый кофе, все маленькие моменты, отметившие их первую встречу. Моменты, которые помогали – вместе с окликом стоявшего в дверях Алека, объявлением в окне и доступной скоростью печати – скрыть то, что действительно случилось в тот день: она влюбилась.

Больше четырех длинных, трудных лет понадобилось, чтобы добраться до этого момента, и впереди было еще больше работы. Но когда их глаза встретились, Грейс зачерпнула силы в ощущении понимания, в котором она теперь видела иную форму любви. В понимании, в уважении и в отсутствии осуждения: это, конечно, были краеугольные камни настоящей любви. Любви, которая помогает нам двигаться вперед в жизни, что бы она ни бросала нам, что бы мы ни теряли. По крайней мере, такая любовь никогда не пройдет, даже если мы не можем ничего с ней поделать.

Лорд Баскин ободрительно улыбнулся Грейс, будто тоже знал все это, как знал и то, что она собиралась сказать.

– Мы хотим выкупить вашу половину магазина – ваши 51 % – и управлять им самостоятельно. Чтобы им полностью владели и управляли женщины.

– И у вас есть деньги? – удивленно спросил он.

Грейс кивнула, и в разговор вступила Вивьен.

– Скоро будет объявление. Тогда вы поймете, как именно мы планируем это провернуть.

Он с любопытством уставился на трех сидящих перед ним женщин, каждая из которых сидела с выпрямленной спиной в «Американском баре» «Савоя». Хотя выбор и удивлял, отель на набережной Темзы находился достаточно далеко одновременно от Блумсбери и магазина, чтобы предоставить некоторую анонимность для такого амбициозного захвата власти.

– Выбор места теперь кажется достаточно подходящим, учитывая его историю, – отметил он с улыбкой. – Все военные лидеры встречались с Черчиллем здесь, ужинали в «Грилл-рум»… Де Голль и Масарик строили планы…

– Я могу вас уверить, – наконец вставила Эви, – это ни в коем разе не предосудительно.

– Нет, нет, моя дорогая, конечно, нет. Я нисколько не переживаю об этом. Я просто… удивлен… учитывая, о какой сумме идет речь. – Он снова посмотрел на Грейс. – Я должен кое в чем вам признаться. Алек передумал. Думаю, он не очень рад решению мистера Даттона уволить Эви.

– Значит, нам беспокоиться стоит только о мистере Даттоне и мистере Аллене? – спросила Грейс.

Лорд Баскин кивнул.

– Они хоть что-то подозревают?

– Нет. Мы так не думаем. Пока нет. Но достаточно скоро они могут обо всем догадаться.

– А могут и не догадаться, – пренебрежительно добавила Вивьен.

– Но вам все равно придется выкупить их половину, вы же понимаете, – продолжил лорд Баскин. – Они не уйдут просто так.

– Мы надеемся увеличить прибыль достаточным образом, чтобы именно это и сделать, – ответила Грейс. – Или получить дополнительное финансирование, если понадобится – возможно, от некоторых новых партнеров.

– Также, по сравнению с мужским персоналом, нам крайне мало платят, к чему мы привычны, – добавила Вивьен. – Если уволить всех мужчин, это высвободит достаточно средств, чтобы выкупить оставшиеся акции в течение года, а также начать оплачивать собственную работу более справедливо.

– Всех мужчин? Уволить? – с удивлением спросил он.

Женщины одновременно кивнули.

– Мистер Рамасвами так или иначе в следующем месяце уезжает в Индию. – Грейс кинула на Эви быстрый взгляд. – Мастер-мореход Скотт уже в летах и давно должен был уйти на военно-морскую пенсию.

– Мистер Даттон явно еще не выздоровел, а со своим слабым сердцем вообще не должен бы работать, – с редким сочувствием отметила Вивьен. – А мистер Аллен явно предпочел бы быть где-то – где угодно, но подальше.

– А мистер МакДоноу?

– Да и Алек, если на то пошло, – ответила Вивьен. – Я уверена, что на самом деле больше всего в жизни ему нравится указывать другим. Послушайте, если они хотят остаться, мы будем этому открыты. Конечно, многое в магазине изменится, и они вполне могут воспринять это в штыки. Новые правила и указания, и все такое.

– И новое название! – воскликнула Эви. – «Поворот по солнцу».

– С запада на восток, – отозвался лорд Баскин. – По-шотландски это значит «дорога процветания», не так ли?

– Именно, – ответила Эви, наконец потеплевшая к его присутствию в беседе.

Лорд Баскин не мог не рассмеяться.

– Когда я впервые рассказал Вивьен о структуре акций магазина, я догадывался, что могу разворошить осиное гнездо. Но совсем не ожидал ничего настолько жалящего. Вынужден признать, что впечатлен. Но вы точно уверены?

И снова они кивнули в унисон.

– Но я все равно ваш арендодатель. От меня вы так быстро не избавитесь. – Он кинул еще один взгляд на Грейс на этих словах, и его заметила даже юная Эви.

– Нам нужны две с половиной тысячи фунтов, правильно? И еще пятьдесят? – спросила Эви, и лорд Баскин кивнул. – Тогда мы будем знать к пятнадцатому марта. К мартовским идам.

– День выплаты всех римских долгов, – триумфально заявила Вивьен.

Он снова рассмеялся.

Теперь они сидели втроем в полукабинете «Американского бара». В окружении блокнотов, конвертов и листов бумаги – и каждая яростно что-то строчила.

– Как твое? – спросила Грейс сидящую рядом Вивьен.

Когда они выложили рядом для сравнения письма, над которыми бок о бок трудились, Грейс заметила, что Эви трет глаза от усталости.

– Как ты справляешься, Эви? – спросила Грейс с материнской заботой. Обычно Эви сверкала розовыми щеками юности, которые Грейс так любила видеть на лицах своих мальчиков, но сегодня она казалась осунувшейся и бледной.

Эви покачала головой.

– Надо продолжать. До пятнадцатого числа не так много времени. Я все рассчитала до минуты.

– Этого стоило ожидать. – Грейс вздохнула. – Что ж, по крайней мере, лорд Баскин на нашей стороне.

– Я в нем и не сомневалась, – повторила Вивьен. – Но ты ему не сказала. Хотя стоило.

– Чего не сказала? – обеспокоенно спросила Эви.

Грейс с укором покачала головой.

– Я не хотела тебя этим беспокоить, Эви, но я ушла от мужа. Взяла мальчиков и переехала пока к матери. Но, пожалуйста, не беспокойся – к магазину это не имеет отношения.

Эви непонимающе моргнула.

– Тогда зачем говорить лорду Баскину? Даже если ты ему нравишься.

Грейс удивленно уставилась на Эви.

– С чего ты это взяла?

Вивьен фыркнула.

– Грейс, умоляю, уж если даже Эви это заметила…

– Особенно из окон третьего этажа, – добавила Эви, и они расхохотались. – Значит, ты тоже питаешь чувства к лорду Баскину?

– Дамы, пожалуйста, позвольте мне разобраться с этим в своем темпе. Как Эви. – И снова Грейс вздохнула. – На кону столько всего – и столько людей, от которых надо добиться молчания. Что, если все полетит в тартарары?

Эви с нетерпением посмотрела на них и спросила с оптимизмом юности:

– Но что, если все пойдет как надо?

Глава тридцать девятая

Правило № 51

Персонал должен за две недели предоставить уведомление о намерении уволиться

В понедельник, 6 марта, Герберт Даттон прибыл в «Книги Блумсбери» ровно в 9 утра. Открыв переднюю дверь на улицу, он протянул затянутую в перчатку руку и обнаружил, что дверь в вестибюль все еще закрыта. Это удивило его, ведь обычно к этому моменту кто-то из персонала уже пришел бы на работу, чтобы начать готовиться к предстоящему дню.

Он заглянул в пустой магазин. Низкое утреннее солнце лилось в задние окна, и в оранжевых и желтых лучах мистер Даттон видел пыль, с которой всегда пытался справиться дежурствами сотрудниц. Еще один знак того, что его продолжительное отсутствие привело к снижению обычно высоких стандартов «Книг Блумсбери».

Мистер Даттон открыл дверь и прошел через пустой зал художественной литературы. Вивьен еще не стояла за кассой, будто в клетке, а Алек не сидел на своей жердочке-лестнице неподалеку. Добравшись до кабинета, Даттон заметил, что и стол Грейс пуст. На полированной деревянной поверхности, сияющей под весенним солнцем, не было ни единого листа бумаги. Это тоже было необычно – какой бы компетентной работницей ни была Грейс, в ведении корреспонденции она почти всегда отставала от Даттона.

Зайдя в собственный кабинет, мистер Даттон остановился в шаге от разлохматившегося края ковра, на который свалился два месяца назад. В очередной раз он представил себя лежащим на нем с бедняжкой Эви Стоун рядом. Ему хотелось бы перестать думать о своем припадке и его продолжающемся влиянии на здоровье, но агрессивное лечение сердца этому не помогало. Теперь бедняжка Эви ушла, а за ней последовал и доктор Фисби с покровительством музея. Герберт Даттон ужасно просчитался по всем фронтам, и отказ в поддержке новой и самой беззащитной сотруднице оставил его с затянувшимися сомнениями в собственном лидерстве и рассудительности. В конце концов, он был тем человеком, который написал пятьдесят одно правило магазина, нарушать которые Эви Стоун просто отказалась.

Даттон повесил котелок и пальто на шерстяной подкладке и сел за заваленный бумагами стол. Он не видел конца и края горам писем и бумаг, которым позволил скопиться за время его недавнего больничного мистер МакДоноу. И все же он не мог заставить себя отчитать Алека за небрежность. Для начала, Герберт так и не избавился от ужаса того, что Алек узнал их с Фрэнком секрет. Пусть они и не обязаны были рассказывать никому правду, но их молчание на эту тему с Алеком, без сомнения, подточило их дружбу и уважение молодого человека. Герберт и Фрэнк не доверяли Алеку, и это не могло не ранить, пусть даже они и оказались правы в беспокойстве, что их отношения расстроят его. После неожиданного визита в их дом Алек становился все более отчужденным и рассеянным на работе. Мистер Даттон заметил, что и сам начал старательно избегать Алека, мистер Аллен вернулся к своим продолжительным поездкам по поместьям, и их дружба, с какой стороны ни посмотри, по сути, разрушилась.

Звонок дверного колокольчика наполнил мистера Даттона благодарностью за начало нормального рабочего дня. Успокоение его хрупких нервов сильно зависело от расписанной по часам рутины. Пятьдесят одно правило было прописано не только в качестве руководства для сотрудников, но и как единственная вещь, на которую Герберт Даттон мог опираться в жизни и мире, где обычные награды были ему недоступны. Не для него и Фрэнка были удовольствия разделенной жизни вне тайны их дома. Но в магазине и на бумаге мистер Даттон руководил всеми возможными катастрофами.

Даттон поднял глаза на цокот высоких каблуков по старым дубовым полам и увидел стоящих в дверях Грейс и Вивьен – все еще в пальто и шляпах и с черными сумочками, свисающими с левого локтя.

– Что ж, доброе утро – значит, вы пришли вместе?

Он внимательнее вгляделся в них и заметил, что у каждой в руке был белый конверт.

– Что это?

Они выступили вперед и положили письма на стол перед ним.

– Мы увольняемся, – прямо сказала Грейс с едва заметной дрожью в голосе.

– В качестве протеста против несправедливого увольнения Эви Стоун, – добавила Вивьен с одним только холодным и безжалостным негодованием.

Мистер Даттон методично открыл каждый конверт и положил на промокательную бумагу перед ним два коротких заявления. Читая их, он чувствовал, как на лбу вновь выступают бисеринки пота.

– Я не понимаю. Чем вы займетесь? Куда пойдете?

– Эти вопросы нас тут не оставят, – резко ответила Вивьен. – Это дело принципа. О котором управляющему стоило бы помнить.

– Мы очень благодарны за возможность быть частью магазина, – добавила Грейс. – Но мы здесь не обращаемся так с сотрудниками. Или не должны.

– И без уведомления? Вы планируете уйти прямо сейчас, сегодня, в нарушение пятьдесят первого правила и его четкого требования?

– Правила относятся ко всем или не относятся ни к кому, – ответила Вивьен с горечью в голосе.

– Это не так работает, – возразил он, слыша в своем ответную злость непонимания.

– Тогда и нас увольте, – ответила Вивьен, и они развернулись на каблуках и вышли через уставленный книгами коридор и через переднюю дверь – вместе, как делали каждый рабочий день с окончания войны.

Когда женщины окончательно покинули магазин, мужчины едва успевали справляться с работой. Алек МакДоноу в одиночку остался на главном этаже, и мистер Даттон теперь достаточно хорошо понимал его рабочие привычки, чтобы внутренне паниковать о хаосе в заказах, который неизменно последует. Фрэнк через силу согласился присутствовать в магазине так часто, как возможно, и пропустить несколько грядущих весенних распродаж. Мистер Рамасвами тоже вскоре должен был покинуть «Книги Блумсбери», и Герберт Даттон чувствовал, как будто его хорошо отлаженная книгопродажная машина последних тридцати лет загадочно и необратимо начала останавливать ход. Что еще хуже, ему больше не казалось, что шестеренки находятся в его собственных руках.

Герберт и Фрэнк вместе ужинали, жалуясь на катастрофы, которые последовали за уходом женщин этим утром и только грозили вырасти числом. После десерта они перешли в переднюю гостиную, как делали каждый вечер, когда Фрэнк был дома. Герберт начал методично читать две вечерние газеты, а Фрэнк по диагонали пролистывал брошюры для путешественников и «Нэшнл Географик».

Пока Герберт одну за другой переворачивал страницы «Таймс», Фрэнк вернулся к своим жалобам о том, каким отчужденным и рассеянным был весь день Алек МакДоноу.

– Возможно, он полагался на мисс Лоури сильнее, чем мы представляем, – ответил Герберт.

– А я тебе говорил, что по возвращении к работе надо было сделать ее ассистентом управляющего.

Герберт покачал головой, продолжая переворачивать страницы.

– Власть наверняка ударила бы ей в голову. Это отвратило бы покупателей-мужчин и усложнило ситуацию для Алека.

– Золотой мальчик, – пробормотал Фрэнк с грустной улыбкой. – Хотя, возможно, не такой уже и золотой, да?

– Ему нельзя было узнавать о наших личных делах. Это была наша вина.

Фрэнк опустил журнал и со вздохом посмотрел на партнера, с которым был почти двадцать лет.

– Нет, ничто из этого не наша вина. Мы оказались в совершенно необоснованном положении. Прячемся, будто наши жизни – эта жизнь – от этого зависят.

– Но ведь зависят. – Дома Герберт всегда был голосом спокойствия.

– Просто представь, на что это было бы похоже, если бы не зависела. И тогда Алеку пришлось бы это пережить, правда пережить. И узнать, хочется верить, что дело не в этом, – Фрэнк обвел комнату рукой, – а и в нем тоже. Он явно влюблен в Вивьен, но понятия не имеет, что с этим делать.

– А ты бы имел?

Они переглянулись и рассмеялись от иронии и абсурдности, и это был их первый момент легкомыслия за многие дни.

– Я скучаю по поездкам. – Фрэнк снова взялся на «Нэшнл Географик». – Я был рад, когда мисс Перкинс посоветовала начать продавать этот журнал. Я определенно буду по ней скучать. А теперь и мистер Рамасвами уходит. С ним тоже можно было работать лучше.

Герберт посмотрел на человека, которого любил. Уравновешенного, уверенного в себе, – хоть и легко отвлекающегося – мужчину, так отличного от него самого. Они долгие годы были друзьями и любовниками, делили дом, и все эти годы Герберт убеждал себя в том, что ему хватает. Неделями лежа в постели, до дурноты переживая о все большей слабости своего сердца, он был одновременно удивлен и до глубины души тронут преданностью Фрэнка. Чувство, что о тебе переживают, что в тебе нуждаются, было – теперь Герберт это понимал – величайшей привилегией любви. Вот только в качестве пары от опыта этой любви в полной мере они были отделены, и Герберт убедил себя, что это было терпимо. Необходимо. Объяснимо.

Он убедил себя во всем этом, чтобы выжить, и мисс Стоун уволил по той же причине. Перед всем прочим он поставил безопасность и комфорт, и в этом несбалансированном подходе к жизни он создал для себя изолированную жердочку, которая в итоге могла только обвалиться.

Конечно, вот о чем вселенная – в форме теперь ушедших Вивьен и Грейс – говорила ему, пока мужчины паниковали, не зная, как заставить магазин работать без сучка без задоринки. Несмотря на сумбурные попытки Герберта, доктор Фисби все равно отказался впредь работать с магазином в бешенстве от потери книги, которую собирался приобрести. Лихорадочное увольнение Эви, только чтобы удержать самого проблемного, но старого покупателя, лишь показывало, как отчаянно магазин нуждался в каждом пенни. Годовая прибыль «Книг Блумсбери» была надежно незначительной. Они с Фрэнком могли принимать от лорда Баскина акции вместо нескольких недель зарплаты до следующего года, когда они станут владельцами магазина – настолько впритык они работали.

Герберт уже не был уверен, что был материально заинтересован в магазине, а уж тем более в его росте. После недавних проблем со здоровьем и стойкой заботы о нем Фрэнка Герберт начал гадать, не логичнее ли ему уйти на покой и позволить Фрэнку заняться своими интересами. Путешествия доставляли ему больше радости, чем книги, и он не нуждался в каждодневном нахождении в магазине, как Герберт. Совместное владение магазином только сильнее скует Фрэнка.

Возможно, мечта о магазине была все это время чем-то иным. Возможно, на самом деле она, как и пятьдесят одно правило, была мечтой о контроле, о настоящем партнерстве, когда как гомосексуальные мужчины они чувствовали себя кем угодно, только не хозяевами своей судьбы и жизни вместе.

Герберт Даттон обратился к последним страницам «Таймс», где ежедневно публиковали объявления о различных грядущих аукционах, продажах и прочих мероприятиях. Он почти пропустил сообщение от «Сотбис», но затем его взгляд зацепился за имя Ярдли Синклера, их давнего знакомого, который всегда был магазину поддержкой.

Газета упала на пол.

– Что? Герберт, дорогой, что такое? – спросил Фрэнк в ужасе от бледности, залившей лицо Герберта. – Снова приступ?

Герберт Даттон покачал головой, а затем издал страннейший звук, когда краски вернулись в его лицо, залив его красным от разнообразных чувств.

– Нет. – Он испустил стон, едва не обернувшийся смешком. – Это Эви Стоун.

Большое объявление в «Таймс» сообщало, что ранее потерянное первое издание «Мумии! Истории из двадцать второго века» недавно было обнаружено в лондонском книжном магазине. Новый частный владелец обратился к «Сотбис», чтобы организовать аукцион по продаже исторически важной находки пятнадцатого марта в офисе компании на Нью-Бонд-стрит, 34–35. Аукцион будет проводиться Ярдли Синклером, директором музейных услуг, в качестве выдающегося знака уважения к важности происходящего.

Внушительная стартовая цена в пятьсот фунтов заставила Лондон и всемирные рынки быстро обратить внимание на это объявление, и репортеры как из «Таймс», так и из «Дейли мейл» отправились освещать важное событие.

В день накануне объявления Ярдли с удивлением получил записку от Эви Стоун с просьбой встретиться за чаем в фойе «Савоя», где она втайне жила в качестве гостьи Мими Харрисон.

Как бы он ни удивился месту встречи, Ярдли еще больше был поражен, когда Эви аккуратно достала из своего кожаного портфеля хрупкое первое издание «Мумии!». Она спокойно, но настойчиво объяснила, что крайне редкая книга была публично вручена ей в качестве подарка от нанимателя после ее нежеланного и несправедливого увольнения на прошлой неделе, что в результате она обрела неоспоримое право владения и что хотела бы организовать аук- цион по продаже так быстро, как только возможно.

Ярдли хотел отложить его, чтобы организовать соответствующую оценку и нарастить ожидания. Какой бы бесценной и важной находкой ни была книга, она все еще была частью растущего канона научной фантастики. Три тома также страдали от относительно слабого интереса к их создательнице, женщине, до сих пор известной только садовыми инструкциями, нацеленными на домохозяек. Ярдли беспокоился, что мужчины-академики и кураторы не оценят книгу должным образом, оставив безработной Эви всего несколько сотен фунтов за все труды.

Но Эви непреклонно настаивала, что аукцион нужно провести как можно скорее и со стартовой ценой в пятьсот фунтов. Ярдли в ответ предложил цену в две сотни. Зная, что Эви потеряла очередную работу и была в Лондоне совсем одна, Ярдли хотел удостовериться, что книгу все-таки купят за минимальную цену. По его экспертному мнению, двести фунтов были ценой разумной и достижимой и составляли почти полугодовую зарплату молодой женщины. Эви, однако, была несгибаема и победила.

Несколькими днями позже Ярдли с удивлением узнал от раздраженного Фрэнка Аллена об увольнении оставшихся сотрудниц «Книг Блумсбери» в тот же день, когда объявление об аукционе было напечатано в «Таймс». Ярдли потом всю жизнь будет гадать, какое бесславное событие было первым. Так или иначе, он подозревал, что публичное объявление о продаже привело к такому хаосу и бешенству среди управления магазина, что женщины мудро выбрали время для того, чтобы его покинуть.

Уже сдавшись Эви по нескольким важным пунктам, Ярдли с большим энтузиазмом согласился на еще один: на выбор пятнадцатого марта для аукциона. Эта дата была передана ему Эви от лица Вивьен Лоури, бывшей коллеги Эви в «Книгах Блумсбери». Ярдли прекрасно знал об исторической важности даты в качестве мартовских ид.

Крайний срок выплаты всех долгов у римлян, и день, когда dictator perpetuo[8] Юлий Цезарь встретил свой печально известный конец.

Глава сороковая

Правило № 34

Персонал не должен путать работу с развлечением

Алек МакДоноу работал в магазине поздно вечером в одиночестве. Сердце его не было в работе, и уже не в одном смысле. Недавно он пропустил пинту в «Ягненке» с Сэмюэлем Беккетом. Алек пригласил драматурга выпить в надежде на совет для собственных писательских потуг, как поступал со многими известными гостями за прошлые годы.

Беккет закрыл страницы последнего рассказа Алека и рассмеялся.

– Парень, почему бы тебе не переспать с ней, да и не покончить с этим.

Алек в ужасе почувствовал, что щеки заливаются краской, как у школьника.

– Послушай, – Беккет поерзал на сиденье и положил обе ладони на маленький дубовый столик, – писательство – кровавая забава. Ты должен желать его больше всего на свете. Желаешь?

Алек не хотел показаться нерешительным новичком, но под пронзительным взглядом Беккета, перед его морщинистым лбом именно им он себя вдруг и почувствовал. Он знал, что человек, настолько известный прагматичностью, как Беккет, не будет тратить время ни на что, кроме холодной, жесткой правды.

– В писательстве мне нравится все, кроме писательства.

– Ну, по крайней мере, честно. Это я уважаю. – Беккет вздохнул и поднял маленькие круглые очки на лоб.

– И что же мне тогда делать? Кроме как расставлять книги в магазине.

– Боюсь, остается только одно. – Голубые глаза Беккета дружелюбно сощурились. – Стать редактором.

Неделей позже Алек угрюмо сидел за столом мистера Даттона, пытаясь доделать закупки, которые все чаще просрочивал. Полки в главном зале художественной литературы уже начали заметно оголяться, что никогда не привлекало заглядывающих покупателей. Вивьен, судя по всему, была гораздо эффективнее, чем он опасался, со вздохом признал Алек, усердно пытаясь ее нагнать.

Он давно уже пытался ее нагнать, и не только на работе. И все равно не мог ее понять. Она отказывалась подчиняться чьим бы то ни было ожиданиям того, как должна вести себя женщина, и меньше всего – его. Как крайне завидному жениху, Алеку всегда трудно было поверить, что Вивьен скорее бы вовсе отказалась от романа с ним, чем простила прошлые грубые слова. Странным образом она вела себя как вдова – не меньше, чем Эллен Даблдей и Соня Блэр. С каким трудом будущие пассии могли сравниться с мужчиной погибшим – символизированным датой на обратной стороне часов, единственной сентиментальной привязанностью, которую Вивьен когда-либо демонстрировала. Гравировка продолжала сильно тревожить Алека, как и в то первое утро в постели: как одна память о другом мужчине могла быть для Вивьен более чем достаточной или хотя бы значить больше него.

Эви Стоун была совершенно права, приписав его поведение мужской гордыне. Неудивительно, что он получил такое удовлетворение, завоевав рабочее место, которое они с Вивьен делили, одновременно находя ее амбиции неприглядными, – очередная ирония, до сих пор ускользавшая от него. Подстегнутый эго, он работал усердно – и, не зная того, многим пожертвовал, чтобы заставить все выглядеть так, как, казалось, положено.

Все это привело к пустой, пирровой победе. Поскольку он принимал для победы исключительно неправильные решения – и поскольку Вивьен не меньше него была склонна к соперничеству, – он сам подстроил себе просто блестящее поражение. То единственное, что он в глубине души желал выиграть, – сама Вивьен – было потеряно навсегда.

Забавно, но оказалось, что другие мужчины в магазине не лучше него были способны разделить любовь и работу. Теперь Алек знал, что все их рабочие дела были лишь прикрытием для эмоционального томления, тогда как женщины все это время практически не отвлекались от работы. Для Герберта и Фрэнка магазин был лишь одним из аспектов партнерства, мастер-мореход Скотт окучивал хозяйку паба вверх по улице, и даже у лорда Баскина как будто был скрытый мотив для постоянных визитов.

Более того, магазин неприступно сопротивлялся изменениям и создавал именно ту удушающую рутину, от которой Алек отчаянно хотел сбежать, выбрав «Книги Блумсбери», а не работу в офисе. Эстетически, конечно, были преимущества в том, чтобы выглядеть ровно как и сто лет назад, когда 9-й граф Баскин выиграл его в карты. Был уют в исхоженных деревянных полах с резными георгианскими гвоздями и старыми дубовыми полками с вручную вырезанными соединениями. Покупатели также были удивительно верными, хотя многие утра Алек открывал входную дверь очереди стареющих мужчин с зонтами и газетами, тем еще созданиям прошлого. Они казались Алеку вымирающим видом, жаждущим и его забрать с собой за провал в писательстве, любви и дружбе. Потому что в последнем он подвел еще мистера Даттона и мистера Аллена.

Когда Алек начал работать в магазине сразу после окончания Второй мировой войны, он нуждался в новом начале. Коллеги-мужчины быстро стали ему будто братьями – а Герберт почти отцом. Он стал Алеку наставником и побуждал его достичь своего полного потенциала исключительно щедрым и любезным образом. Алек знал, что был золотым мальчиком задолго до того, как так его прозвал Фрэнк, – задолго до того, как Вивьен объявила его Тираном.

Что он продолжал ставить Герберту и Фрэнку в вину? Он должен был уже переварить то, что они хранили от него такой секрет. Если дело было в их гомосексуальности, почему он не мог просто отделить человека от акта? Он вспоминал злополучную лекцию Беккета, на которой Дафна Дюморье открыто флиртовала одновременно и с ним, и с Вивьен, и какую неловкость это ему доставило. Вивьен, с другой стороны, спокойно восприняла это как очередной комплимент. Определенно – и здесь Алек чувствовал нездоровую пульсацию ревности – она с огромным удовольствием весь вечер ловила одобрительные взгляды Беккета.

Алек вынужден был признать, что он ханжа. Он понятия не имел почему. Оглядываясь назад, он не мог найти причину. Он был таким, сколько себя помнил. Что-то в трансгрессивной природе секса и влечения его отталкивало, и от отвращения его освобождал только сам акт секса. Здесь он чувствовал что-то общее с Вивьен – с самого начала, с ночи их первой ошибки – разделенное, молчаливое понимание, что снаружи ждал завоевания целый мир, мир, который большинство не посмело бы исследовать.

Они повторили свою ошибку после успеха литературного обеда Вивьен. Но в этот раз ошибка, без сомнения, ознаменовала конец.

В каком-то смысле это был последний предсмертный глоток воздуха для его задушенного воображения. С Вивьен он освободил его. А теперь оно останется там, в ловушке, в постели с ней и в заднем кабинете, в лунном свете, в моменте одновременно трансгрессивном и совершенно, прекрасно реальном. В ловушке, боялся он, с воспоминанием о самой Вивьен, о ее когда-то длинных каштановых волосах и ненакрашенном лице в постели рядом. Несколько лет назад, после гораздо более успешной вечерней лекции, известный автор, знатно напившись, признался Алеку, что хранил целибат все время, что писал книгу. Была какая-то связь, был убежден этот автор, между накоплением сексуальной энергии и высвобождением его воображения на бумаге.

Алек захлопнул книгу заказов и понес ее обратно на кассовую стойку. Он устал – устал о мыслях обо всем этом, снова и снова, без толку. Устал от невозможности оставить постель с Вивьен, несмотря на то что она вскоре захлопнула двери, пока совсем не пропала из виду. А теперь ее не было. Он больше не сможет соревноваться с ней за руководство магазином.

«Уверены, что соревнуетесь именно за это?» – спросила Пегги Гуггенхайм, когда он наблюдал из окна за попытками Сэмюэля Беккета увлечь Вивьен в ночь.

Возможно, они с Вивьен соперничали за что-то совсем другое. Уязвленное самолюбие желало, чтобы речь шла о любви. Его ранило, как легко Вивьен пережила их разрыв. Он оставался на той лестнице, сидел на башне из гордости, а она стояла за кассовой стойкой, в ловушке, как и он, но совсем не по своей воле.

Алек положил книгу заказов на место под стойкой. Там же лежали другие книги и каталоги, и когда Алек отодвинул их, то почувствовал ладонью холодный металл пружинки. Потянувшись глубже, Алек достал тетрадь, в которой целыми днями писала Вивьен, пока не ушла из магазина в протесте вместе с Грейс.

В лунном свете зеленая обложка почти светилась. Все остальное в магазине редко выбивалось из тусклой палитры чемоданного коричневого. Конечно, Вивьен выбирала самые яркие, самые насыщенные тетради из секции канцтоваров и подарков, устроить которую Грейс множество раз уговаривала мистера Даттона. Алек ни одну из женщин не мог винить за то, что они оказались сыты по горло спорами и ушли. За безопасными пределами магазина им будет нелегко. Экономика еще не встала на ноги. Средний недельный доход не превышал десяти фунтов. Какую работу смогут найти они без рекомендательного письма, которое обычно рассчитывали получить от достойного мужчины вроде Герберта Даттона?

Алек открыл зеленую тетрадь и начал читать. Ничто не казалось знакомым. Ничто не имело смысла для его линейного, лишенного воображения ума. Мысли были местами бессвязными, большие куски не совпадали по времени, текст слишком сильно опирался на активные глаголы и метафоры. Но еще в тексте была поэзия, в швах и в пространстве между идеально подобранными словами. Но больше всего было страниц и страниц диалога, такого насыщенного и реального, хотя и совершенно непохожего на то, как на самом деле говорят люди. И все же он сильнейшим образом запечатлевал, какие они есть.

Алек был одновременно поражен и впечатлен тем, какую слабую связь прочитанное имело с миром Вивьен Лоури, каким он его знал. Ее тайные тексты приходили извне, из творческой подземной вселенной, от которой она не отшатывалась, которую не игнорировала и не осуждала. Она оставалась самым свободным человеком из известных ему в двух мирах, тогда как он едва исследовал один.

Он однажды написал целый рассказ о своих нереализованных чувствах к Вивьен. Читая ее тетрадь, он осознал, что всегда был обречен потерять ее, но не по тем причинам, которые мог представить. Вопрос был не в несовпадении темпераментов или давних обидах. Он просто не заслуживал такой женщины. И это, теперь он видел, было тем, чего на самом деле опасалась – и против чего боролась – его гордость.

Делать было совершенно нечего. Лунный свет падал на старую дубовую стойку, полную оставленных за последние сто лет отметок от множества перьев, автоматических и перьевых ручек. Алек пошарил в старой пустой жестянке на стойке, в которой они хранили ручки и карандаши, и достал красный стираемый. И тогда он сделал единственное, что оставила ему Вивьен, единственное, что оставалось сделать.

Он начал редактировать.

Глава сорок первая

Правило № 33

Персонал не должен портить личное имущество своих коллег

Вивьен в последний раз повернула ключ в двери «Книг Блумсбери».

Она не стала возвращать его, когда в начале недели ушла с Грейс. Она также забыла забрать из-под кассовой стойки свою последнюю тетрадь. Теперь она возвращалась поздно ночью, чтобы сделать обе эти вещи под покровом темноты, не в настроении больше общаться с руководством.

Но сперва она встретилась в баре «Дорчестера» с Сэмюэлем Беккетом. Договариваясь о встрече, Эллен Даблдей назвала место «демаркационной линией», напомнив Вивьен об их общей любви к прозвищам.

За коктейлями Беккет вернул Вивьен ее старую тетрадь на пружинке, которую дала ему Дафна Дюморье, – теперь расцвеченную красными чернилами завитушек, каракулей и едва читаемых заметок. Вивьен представила, как однажды эта тетрадь окажется самым ценным ее имуществом, особенно если собственные тексты останутся неоцененными и незамеченными.

Сев рядом за барной стойкой и выложив между ними тетрадь, Беккет принялся разглагольствовать о сложностях, ждущих молодого драматурга. Вивьен внимала с уважением, ошарашенная тем, что ей уделяет внимание такой известный автор. Но Сэмюэль Беккет когда-то спал с Пегги Гуггенхайм, которая знала Эллен Даблдей, которую любила леди Браунинг, чьим литературным агентом был Спенсер Кертис Браун, который знал Джорджа Оруэлла, который был женат на Соне Браунелл, которая теперь знала Вивьен. Это была того рода соединительная ткань, которая привела к первому – и, предположительно, последнему – литературному обеду в «Книгах Блумсбери». Успех мероприятия Вивьен привел к дружбе с Соней Блэр и ответной организации Алеком лекции Беккета, провал которой привел к сегодняшнему вечеру.

Отвергнутая 7-м графом и графиней Сент-Винсент за происхождение из сугубо среднего класса и отсутствие социальных связей, Вивьен гадала, что подумала бы о ней семья покойного жениха сейчас. Лучшей частью этих новых связей было то, что не она стратегически добивалась их – они сами нашли ее. Часы от «Картье», встреча в холле отеля, позорный рассказ, вдохновленный той самой жизнью среднего класса: эти не связанные друг с другом элементы привели к ней группу богатых женщин, которые сами переживали брачные потери или разочарования. Но справляясь с болью, они все пестовали ту надежду, которую могут подарить привилегии: возможность предвосхищать и искать новые горизонты. Если деньги в каком-то смысле заключали их в ловушку, они также предоставляли выход, который Вивьен, Грейс и (пока еще) юная Эви Стоун не могли увидеть.

Вивьен перешагнула через проволоку на пороге вестибюля, предотвращая удар молоточка о колокольчик, как это происходило в течение целого дня. Заперев за собой дверь, она медленно пробралась между столов с книгами, позволяя вести себя лунному свету. Она окинула взглядом ряды полок и почувствовала внезапную щемящую тоску. Что бы ни ждало впереди, дни «Книг Блумсбери» кончились.

В кабинете Грейс осталась гореть лампа. Вивьен прошла по коридору, чтобы выключить ее в редком и последнем жесте послушания.

– Ох. – Она застыла на месте при виде сидящего за маленьким пустым столом Алека. С закатанными рукавами, расстегнутым жилетом и падающими на глаза светлыми волосами он казался школьником.

– Ты вернулась. – Он инстинктивно положил руки на свою работу.

– Только чтобы вернуть ключ. – Сквозь сумрак она заметила знакомый блеск металла, свернувшегося пружиной по краю бумаги перед ним. – И забрать тетрадь… Алек…

Он смущенно оттолкнулся от стола.

– Вивьен, я понятия не имел.

Она яростно бросилась вперед, чтобы вырвать у него тетрадь, но он мягко положил ладонь поверх ее.

– Вивьен, мы можем поговорить? Хоть раз? – Он грустно улыбнулся. – Твой темперамент…

Вивьен отступила. Она правда всегда злилась. Дафна Дюморье разделяла злость Вивьен на мир, но Эллен Даблдей отказывалась сдаваться на ее милость, а Соня Блэр предостерегала от нее тогда в Куин-сквер. Возможно, она и Дюморье обе использовали злость как топливо, чтобы писать: тогда какую цену они за это платили?

– Ладно. Говори. Боже упаси меня тебя остановить.

– Я понятия не имел, что ты пишешь, пишешь так. Почему ты мне не рассказывала?

– Не думала, что мы достаточно близки.

Он покачал головой в очевидном расстройстве.

– У меня есть связи. Я мог бы тебе помочь.

– Или написать другой рассказ.

– Вивьен, ты же понимаешь, что он был не о тебе.

– Я последняя, кого тебе надо в этом убеждать. И единственная, кто тебе когда-либо поверит. – Она закусила губу, чтобы не повышать голос. – Ты должен был предупредить меня, и знаешь об этом.

– Мне многое надо было сделать по-другому. Я позволил гордости вмешаться. В то, что пишу, и здесь, в магазине. В отношения с тобой. – Он протянул тетрадь ей. – Ты очень хорошо пишешь. Я завидую.

Она не была выше того, чтобы насладиться этим. Вкус Алека был, пожалуй, поверхностным, но безупречным.

– И прости за то, что прочитал без твоего разрешения. Не мог удержаться. Никогда не мог, наверное. – Он заколебался. – Я не думал, что ты когда-либо вернешься.

Она услышала новую нотку боли и сожаления в его голосе и почувствовала, что клетка, сжимавшая сердце, начала раскрываться. Она быстро взяла себя в руки – это было не время расслабляться. Но ей нужно было начать укрощать злость, учитывая ожидающие в будущем вызовы. Вивьен не знала, насколько мирно сможет общаться с Алеком. Он всегда казался ей воплощением бесшабашности и легкости богатства, пышным цветом цветущего в Англии снобства, от презрения к акценту до неприметного положения наручных часов. На ее стороне была внешность, но внешность могла помочь добраться лишь до определенного предела. Неудивительно, что кто-то вроде Эша, настолько сдержанный и прямой, решил все оставить позади.

– Куда вы с Грейс направитесь?

Она пожала плечами.

– Что ж, должен сказать, что я тоже ухожу.

Вивьен в искреннем удивлении подняла бровь.

– Я должен еще кое-что тебе сказать. – Он махнул на стул, предлагая ей сесть напротив. – Я раздумывал о том, чтобы выкупить долю лорда Баскина в магазине частью своего наследства. Увольнение Эви явно не помогло ситуации. – Алек поколебался. – Ты не выглядишь удивленной.

– От тебя можно ожидать чего угодно. – Она с неохотой села.

– И все же в итоге идея оказалась мимолетной.

– Что заставило тебя передумать?

Алек вздохнул.

– Я всегда хотел быть писателем, но мне это дается тяжело, как мало какое дело. Нельзя просто выучиться писательству. Нужна какая-то искра воображения, какое-то осознание чувств. Здесь ничего не происходит. – Он самокритично улыбнулся и показал на свою голову.

– Это и я тебе могла сказать. – Старая манера поддразнивать начала наступать на непроходящую неприязнь, которую она испытывала к нему.

– Но тебе это нетрудно, так ведь? Текст сам из тебя льется.

– Просто симпатичный сосуд.

– Нет, совсем нет. Просто… по-настоящему.

Она с любопытством вгляделась в него.

– Мне всегда казалось, что твоя злость – это защита от чувств. Но дело совсем не в этом, так? Ты выстроила стену потому, что чувствуешь. – Он кивнул на тетрадь в ее руках. – Куда-то это все должно деваться.

– Если и так, я делаю это несознательно.

– Менее талантливой ты от этого не становишься.

– Этого я не говорила, – бодро ответила она.

Они уставились друг на друга, а затем засмеялись.

– Так что я принял решение. – Алек поднял руки и мягко соединил кончики пальцев. – Через две недели я выхожу на работу в «Фабер» на Рассел-сквер. В качестве помощника редактора.

Он нетерпеливо вглядывался в нее, и она вдруг поняла, как много ее мнение, ее одобрение значат для него. Как они оба переплели нужду в одобрении с неприязнью? Неужели это с ними сотворила война – сделала нужду в ком-то или в чем-то такой рискованной, что лучше было ожесточить себя?

И снова Вивьен почувствовала, как смягчается. Ужасно тревожно, что этот момент совсем не казался прощанием. Даже прошлое показалось чем-то иным. Не ошибкой и не началом, но, возможно, прелюдией к чему-то намного более неожиданному.

– Редактор? – Новости ее удивительно обрадовали. – Но, Алек, это же идеально – ну конечно.

– Думаешь? Я рад. Беккету тоже так показалось.

– Беккету?

– Да. Он сказал, что я писать не могу хоть убей.

Вивьен пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться.

– Все нормально. – От Алека самого ускользнул смешок. – Оказалось, что он знаком с одним из директоров «Фабера» и представил меня. Или, возможно, он просто пытался избавиться от меня как от соперника в борьбе за тебя.

Вивьен скорчила рожу.

– Не переживай, Алек. Я отвергаю тебя исключительно по причине твоего характера.

Они снова засмеялись, не чувствуя дискомфорта – наконец коллеги, которыми должны были стать. Впервые за годы Вивьен чувствовала, что может доверять ему, и жалела, что не может рассказать ему об Эви и книге. Ведь это был не только ее секрет.

– Что ж, Алек, должна сказать, что горжусь тобой. Ты впервые не купил себе пропуск куда-то.

– Спасибо, Вив.

– Нет, я серьезно. Требуется немало, чтобы вот так все бросить и попробовать что-то новое.

Он покачал головой.

– У меня все сложится. Но я переживаю за тебя и Грейс. И бедняжку Эви.

– О, я что-нибудь соображу. Не волнуйся за меня.

– Все равно буду. Всегда.

Пока добавить было нечего. Пусть «Книгам Блумсбери» оставалось недолго, но была и надежда на возникновение на их месте чего-то нового. Каким бы оно ни оказалось, возникнуть оно могло, только полностью оборвав связи с прошлым. Возможно, по прошествии времени то же можно будет сказать и о ней с Алеком.

– Чем займешься теперь? – спросил он.

Она встала, держа в руке зеленую тетрадь на пружинке.

– Захвачу мир, – весело сказала она, кинув ключ на стол, и ушла из «Книг Блумсбери» навсегда.

Эшвин Рамасвами согласился встретиться с Эви Стоун в последний раз.

После увольнения она с концами пропала из «Книг Блумсбери» и его жизни. В следующий понедельник Вивьен и Грейс тоже покинули магазин – с демонстративностью, которая казалась слишком уж большим совпадением. Тогда Эш и начал подозревать, что вокруг что-то происходит. Его подозрения только возросли, когда он открыл тем вечером «Таймс» и обнаружил объявление «Сотбис» о грядущей продаже на аукционе «Мумии!». Той самой книги, которую Эви попросила, получила и убрала в свой кожаный портфельчик; той самой книги, о которой ругался менее чем часом позже доктор Септимус Фисби – так громко, что несколько покупателей тут же покинули магазин вместе со всеми будущими покупками Британского музея.

Эшу претило то, как у них с Эви все закончилось, и он испытал огромное облегчение – и некоторую нервозность – когда за несколько дней до аукциона в его общежитии появилась записка. В своей привычно прямой, но вежливой манере Эви попросила встретить ее неподалеку от Музея естествознания, в той же чайной, где они впервые перекусили вместе. С тех пор они много раз вместе ели и гуляли, в основном под назойливыми и враждебными взглядами людей, пытающихся разобраться в том, что отказывались понимать. Как официантка, стоявшая сейчас у их стола снова в нетерпеливом и пренебрежительном ожидании. Эш хотел что-нибудь сказать ей, но знал, что это бесполезно. Кроме того, он сам вскоре собирался уехать и не хотел, чтобы грубость стала частью их последнего дня с Эви.

– Я не буду скучать по взглядам, – вместо этого сказал он Эви после того, как официантка отошла от них, громко шлепнув блокнотом по ладони.

Эви тихо сидела напротив, по-прежнему явно расстроенная его решением вернуться домой.

– Люди на меня тоже порой смотрят странно. Хотя я знаю, что это не одно и то же.

– Да. Ты права. И в этой разнице все. Они все равно считают, что знают тебя. Меня они не знают – зачем я здесь, чего от них хочу, потому что должен чего-то хотеть, – и из этого рождается ненависть, из этого незнания. Я просто устал от этого.

– И поэтому ты уезжаешь?

– Нет. Но от этого уехать легче.

Эви неловко поерзала на стуле, будто хотела сказать что-то еще.

– Что такое? – мягко спросил он.

– Просто… ты не кажешься человеком, который ищет легких путей.

– Я хочу справедливости. – Он прочистил горло. – Совсем как ты.

Она быстро кивнула.

– Что, если бы у тебя был хрустальный шар?

– В смысле?

– Хрустальный шар. Подруга дома, Франсес, – моя бывшая нанимательница, вообще-то, она сильно меня старше, – часто говорила, что в жизни лучше всего притворяться, будто у тебя есть хрустальный шар, и попробовать увидеть в нем, как все, что могло сложиться, сложилось. А все неудачи, о которых ты переживаешь, так и не случились. Сейчас ты не можешь быть уверен, что дела не пойдут на лад.

– Ты имеешь в виду надежду.

– Скорее движение вперед, шаг за шагом, день за днем. Пока не узнаешь точно, чему противостоишь. Эш…

– Да, Эви?

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. – Она опустила глаза. Она избегала его взгляда. – Я люблю тебя.

Он не ожидал этого – не мог вообразить этих слов от нее, такой юной, решительной и гордой. Конечно, он тоже не хотел покидать ее. Но, как и лорд Баскин, он никогда бы не поставил любимую женщину в положение, когда ей пришлось говорить о вещах, о которых она говорить не могла. Его нужды никогда бы не переступили границы учтивости.

Но что важнее всего, он никогда бы не попросил любимую женщину стольким пожертвовать ради него. Его решение уехать во многом стояло на этом. Сложное решение в итоге сделает жизнь проще для них обоих. Оно оборвет контакт и заставит их перейти к «приличному», как любили говорить британцы. Ему просто было любить Эви – самую чистую, прямолинейную и храбрую девушку из когда-либо встреченных им. Но жизнь с ним будет без нужды трудной. Он не забыл, как ее толкнул и оскорбил незнакомец на улице после того, как Стюарт Уэсли вразвалочку удалился и Эш отпустил руку Эви – единственный раз, когда они по-настоящему коснулись друг друга. Как мог он подвергнуть ее подобным постоянным оскорблениям, когда ее жизнь и без того была трудной, особенно теперь?

– Эви…

Она покачала головой.

– Не надо. Пожалуйста.

– Эви, я не могу просить тебя об этом. Ты должна знать. Ты заслуживаешь самого лучшего. – Его голос надломился. – Но дать его тебе я не могу.

– Что-то я и сама могу добыть.

Она наконец подняла на него взгляд, и он увидел новый блеск решимости в ее глазах.

– Ты не представляешь, как будет тяжело, – настоял он. – Никто не может тебя подготовить. Я не могу – какие бы чувства ни испытывал – я просто… не могу.

– Ты не любишь меня.

– Вопрос не в этом. Даже любовь не справится с тем, как все будет ужасно – как люди будут вести себя с тобой… с нами.

– Меня никогда не волновали другие люди. Если уж на то пошло, стоило бы волноваться больше.

– Дело не только в тебе или мне. – Он заколебался. – Но это же будет происходить и с детьми.

От одного этого упоминания на ее глаза навернулись слезы. Эш начал суматошно искать носовой платок, чтобы одолжить ей – такое явное выражение эмоций разорвало его собственное сердце.

– Ты ведешь себя совсем как мистер Даттон.

– Что, прости? – ошарашенно спросил он.

Она кивнула, и по щекам покатились слезы.

– У тебя свои правила, и все должны им следовать. – Она вытерла глаза протянутым им платком. – Но как насчет того, чего хочу я? За что я готова сражаться?

Только сейчас Эш начал понимать, что, приняв за них двоих это решение, он таким образом лишал ее права голоса. Он подумал о Грейс и Вивьен, которыми всегда втайне восхищался и которых мужчины тоже удерживали от заслуженных любви и счастья. Как часто что-то случалось с женщинами – со многими людьми, на самом деле, – что удерживало их на тропе, не собственноручно выбранной, на тропе, не ведущей к истинному процветанию.

Когда Эви встала и спешно бросилась от стола, все еще плача, Эш осознал, что и он тоже держал ее на тропе, не выбранной ею. Делал то, что так ненавидел в собственной жизни. Это было своего рода практическое рабство, невозможность жить как хочешь. Чтобы все оставалось на своих местах, люди во власти нуждались в том, чтобы люди вроде него, Эви, Грейс и Вивьен также оставались на своих обозначенных местах. Эш знал, что, возвращаясь в Индию, он выглядит опустившим руки. Но это хотя бы казалось ему собственным выбором. Не злобные взгляды официантки или шепот оскорблений от других – все, что постоянно ставило его на место. На этом месте он не желал находиться. Но, важнее всего, он не мог представить, что подвергнет ужасу этого положения Эви.

Он переживал за нее с того самого ужасного момента в магазине, когда взбежал по лестнице из подвала, только чтобы увидеть, как она с красным заплаканным лицом выходит из кабинета мистера Даттона и идет прямо на второй этаж. Никто не пошел за ней – и он гадал, не было ли это сознательным решением других женщин, – а вскоре она снова спустилась по Via Dolorosa, прижимая к боку потрепанный кожаный портфель, крепко цепляясь за единственное драгоценное сокровище, которое во всем мире нашла она одна.

Он всегда будет помнить этот миг, победу, вырванную из рук поражения уникальной и решительной девушкой.

Что бы ни случилось, он всегда будет держаться за это воспоминание, более драгоценное, чем любая книга.

Глава сорок вторая

Правило № 7

Репутация магазина не должна ставиться под сомнение в беседе, публичной или нет

Аукцион готов был начаться.

Ярдли Синклер окинул взглядом главный зал на нижнем уровне «Сотбис», битком забитый потенциальными покупателями, заинтригованными зрителями и различными представителями прессы. Людей было столько, что из других комнат внизу пришлось принести дополнительные стулья. Ярдли был необычно нервозен за Эви Стоун и себя тоже, и он выискивал знакомые лица. На секунду ему показалось, что в заднем ряду он узнал знакомое лицо сердечком, но волосы были незнакомо обесцвечены, а головы рядом загораживали другие черты.

Остальная толпа состояла большей частью из мужчин – представителей музеев, библиотек и других престижных институтов. Ярдли заметил, что в зале значительно больше женщин, чем обычно, и все они были «определенного возраста», как он любил говорить. Вероятно, богатые американки на лондонском отрывке своих зимних континентальных турне.

Поднявшись на подиум, чтобы открыть торги в качестве директора музейных услуг, Ярдли в последний раз оглядел внушительную толпу. Краешком глаза он увидел, как Эви Стоун прожигает взглядом кого-то на другом конце комнаты. Проследив за направлением ее пронзительного взгляда, Ярдли заметил молодого человека по имени Стюарт Уэсли, который несколько недель назад пришел в «Сотбис» спросить о «Мумии!». Он сидел в конце первого ряда, в трех местах от доктора Септимуса Фисби из Британского музея. Ярдли надеялся, что молодой человек знает, что делает там. Сам Ярдли никогда бы не пожелал оказаться объектом одного из решительных взглядов Эви Стоун.

Профессор Фредрик Кристенсон, новый вице-мастер Колледжа Иисуса в Кембридже, и его коллега, теперь старший научный сотрудник Роберт Кинросс, сидели между Фисби и Уэсли на бамбуковых стульях с затейливыми кружевными подушечками. Вчетвером они занимали целый ряд слева от подиума, на стороне комнаты, противоположной зеркальной стене с двустворчатыми дверями. Кристенсон сверялся с новым «Ролексом», который подарил себе за недавнее повышение до должности вице-мастера. Он в видимом раздражении поднял глаза, когда двери открылись в последний раз, за считаные секунды до ровного часа и начала аукциона. Худощавая женщина, одетая в черное, быстро проскользнула внутрь и направилась прямо в заднюю часть комнаты, где устроилась в самом дальнем углу. За ней появилась богато выглядящая женщина средних лет, которая осталась стоять в шубе у дверей, и раскрасневшийся газетчик из «Дейли мейл», который недавно бросил вызов Дафне Дюморье на намного менее блестящей сцене.

– Перед нами сегодня, – объявил Ярдли своим типично зловещим тоном, – крайне захватывающая и редкая находка: «Мумия! История из двадцать второго века». Первое издание лондонского издательского дома Генри Колберна, анонимно опубликованное в 1827 году девушкой, которая впоследствии станет Джейн Лаудон, крайне успешной специалисткой по садоводству. Три тома в кожаном переплете с форзацами под мрамор и золотой гравировкой, в необычно нетронутом состоянии. Одно из всего двух изданий, выпущенных Колберном, один из всего трех когда-либо существовавших тиражей и в настоящий момент – единственный существующий экземпляр из первого издания. Недавно выдающиеся критики и составители каталогов романа как формы с большим энтузиазмом признали в этой книге один из первых примеров научной фантастики, одного из самых удивительных и новых жанров литературы. «Мумия!» прозорлива как тематикой, так и содержимым, и «Сотбис» благодарен за возможность представить вам сегодня эту историческую находку. Ставки начинаются с двухсот фунтов.

Доктор Фисби поднял руку. У него были полные полномочия по своему усмотрению делать ставки от имени Британского музея в качестве главного хранителя с самым большим стажем и высочайшей репутацией.

– Две сотни фунтов от джентльмена в первом ряду. Я слышу двести пятьдесят? Двести пятьдесят фунтов.

Следующую ставку сделал вице-мастер Фредрик Кристенсон. Кроме престижа новой должности, профессор Кристенсон продолжал нести статус ведущего эксперта Кембриджского университета по английской литературе девятнадцатого века. Он имел право делать ставки выше резервной цены, вплоть до тысячи фунтов, суммы маловероятной и потому не особенно тревожной. Хотя Кристенсон и соперничал с доктором Фисби и Британским музеем, близость их отношений всегда обеспечит обмен академически важных материалов между двумя институциями.

– Триста фунтов, возможно? Триста фунтов? – Ярдли пытался сдержать нотку преждевременного возбуждения в голосе, но втайне был в восторге, что Эви Стоун может все-таки добиться своей резервной цены.

– Четыреста.

Все головы обернулись в сторону раздавшегося женского голоса. Ее лицо было скрыто большой шляпой с полями, из-под которых выглядывала черная оправа очков.

Доктор Фисби начал ерзать на стуле.

– Четыреста пятьдесят, – заявил он, не дожидаясь Ярдли, явно стремясь добраться до резервной цены и покончить с происходящим.

– Четыреста пятьдесят! – нараспев произнес Ярдли. – Готов ли кто-то предложить пятьсот фунтов, резервную цену? В данный момент любая выигрышная цена будет для продавца обязательной.

– Тысяча фунтов, – объявил новый женский голос с сильным среднеатлантическим акцентом. Все головы тут же в восторге развернулись к сидящей в центре зала женщине. Ярдли показались смутно знакомыми ее короткие кудрявые волосы. Она теребила в руках длинную нитку жемчуга, но вовсе не от нервов – в ответ на ошеломленные взгляды она только беззаботно улыбнулась.

Ярдли нервно сглотнул от возбуждения.

– Тысяча фунтов. Возможно, тысяча сто?

Доктор Фисби отказался оглядываться на своих соперников. Вместо этого он мрачно и уверенно поднял правый указательный палец.

Свобода действий вице-мастера Кристенсона на этом закончилась. Он наклонился, чтобы посоветоваться с Кинроссом и Уэсли справа от него, затем похлопал по плечу сидящего слева доктора Фисби с джентльменским пожеланием удачи. Ни один из мужчин в левом первом ряду не выказывал никаких переживаний. За десятилетия в качестве главного хранителя печатных книг в Британском музее Септимус Реджинальд Фисби ни разу не упустил желаемого.

– Полторы тысячи.

Зал коллективно вздохнул на вдруг раздавшийся от входа женский голос с американским акцентом.

Ярдли перевел взгляд на Эви, чье ранее сердитое лицо теперь светилось очень знакомым ему светом. Он был счастлив ее удаче, но профессионально ошарашен происходящим. Первые издания книг редко приносили больше нескольких сотен фунтов, если только не входили в канон: фолио Шекспира, оригинал Уильяма Блейка со сделанными вручную иллюстрациями, ранние формативные работы вроде «Дон Кихота». Кроме Джейн Остен, Ярдли не припоминал ни одной писательницы, даже приблизившейся к границе в тысячу фунтов за всю историю «Сотбис».

Доктор Септимус Фисби и собрание рассевшихся по залу женщин перебрасывались ставками, пока не добрались до двух тысяч фунтов.

– Две с половиной тысячи, – воскликнул еще один американский голос, на этот раз принадлежащий блондинке в заднем ряду. Ярдли снова попытался ее разглядеть – голос прозвучал неизбывно знакомо.

– Две тысячи пятьсот фунтов! – с восторгом объявил он, в нетерпении от того, что же случится следом. Ярдли оценил стоимость книги в тысячу фунтов в самом лучшем случае, основываясь на прежних продажах литературных работ за авторством женщин. «Мумия!» могла быть ценной предвестницей современной научной фантастики, но что тогда до немногой признанной женской классики – «Мидлмарч», «Гордости и предубеждения», «Джейн Эйр» и даже «Франкенштейна», – если ставки на до сих пор малоизвестный готический роман могли достичь нескольких тысяч фунтов?

Доктор Фисби сидел на переднем ряду, неуступчивый и нечитаемый, будто из камня. Ярдли следил, как на ястребиные, глубоко высеченные черты лица пожилого джентльмена нашла тень, когда он опустил голову одновременно в неприязни к соперникам и концентрации.

– Три тысячи, – спокойно сказал он.

От декларации уважаемого куратора зал разразился восторгами.

Ярдли ударом молоточка призвал всех к тишине.

– Три тысячи фунтов! – воскликнул он с неприкрытым ликованием. – Три тысячи фунтов раз, три тысячи фунтов два… продано за три тысячи фунтов Британскому музею!

Джентльмены в переднем левом ряду склонили друг к другу головы в беседе. Как обычно, они не обращали внимания на происходившее за их спинами. Они не видели, как четыре женщины и юная Эви Стоун одновременно поднялись со своих стульев, чтобы присоединиться к американке у дверей, прежде чем вместе выйти из комнаты, и не слышали щелчки многочисленных фотоаппаратов, направленных в их сторону.

Эви в одиночестве стояла на тротуаре у «Сотбис», продавца великих сокровищ прошлого и настоящего, пока женщины проходили мимо нее.

Женщина с осветленными волосами. Женщина в большой шляпе и очках. С жемчугами. В шубе. В черном.

Эви счастливо махала рукой, когда каждая из них быстро забиралась в поджидающее такси, чтобы уехать в четырех разных направлениях: Корнуолл, Бостон, Венецию, Нью-Йорк. Эви провела множество тайных встреч за последние две недели в «Темз Фойе» «Савоя», и лорд Баскин был волнующе прав, когда вспомнил, как Черчилль, де Голль и Масарик встречались здесь во время войны таким же заговорщицким образом. Эви действительно чувствовала себя лидером стратегической кампании, когда сидела за чаем с каждой из женщин, скрытая многоэтажными серебряными подносами и растениями в кадках. Она открыла в себе совершенно новое умение: вдохновленную координацию.

Такси опередили волну фотографов и газетных репортеров, столпившихся на тротуаре перед величественным входом во всемирно известный аукционный дом. Толчея, крики и вытянутые шеи приветствовали покупателей потерянной «Мумии!», быстро вышедших из его дверей и бесславно удалившихся. Камеры яростно вспыхивали им вслед, но когда море черных котелков начало расступаться и отступать, сквозь толпу мужчин Эви увидела того, кого не смела надеяться увидеть, – будто поджидая все это время, он стоял перед ней с протянутой рукой.

– Ты не уезжаешь? – в изумлении спросила она.

– Нет. – Эш взял ее руку в свою, прежде чем склониться к ней в поцелуе на виду у расходящейся толпы. – Я не уеду теперь, когда наконец нашел то, чего нельзя найти в другом месте.

И в этот миг Эви знала, что все-таки завоевала мир.

Что до тех, кто только что проиграл, и до причины их поражения, то впоследствии под фотографиями, сделанными в момент, когда молоток Ярдли издал финальный, категорический удар, появятся имена.

Миссис Эллен Даблдей, недавняя вдова Нельсона Даблдея-старшего.

Мисс Мэри Энн «Мими» Харрисон, актриса.

Леди Браунинг – Дафна Дюморье, писательница.

Мисс Маргерит «Пегги» Гуггенхайм, наследница и коллекционерка.

Миссис Соня Браунелл Блэр, недавняя вдова писателя Джорджа Оруэлла (урожденного Эрика Блэра).

Глава сорок третья

Правило № 1

Магазин по адресу Лэмбс-Кондюит-стрит, Блумсбери, будет отныне и впредь известен как «Книги и Карты Блумсбери»

Полная распродажа большей части запасов «Книг Блумсбери» прошла двумя неделями позже.

Тридцать тысяч томов было уменьшены вполовину, книга за книгой, в течение многих дней. Все это время Эви стояла стражем на этаже редких книг, следя, чтобы только должным образом оцененные ей и Ярдли книги покинули пределы магазина в жадных руках покупателей. Таким образом коллекция редких книг осталась относительно нетронутой, будучи самым ценным отделом в магазине.

Безжалостней прочих был распродан Отдел истории, поскольку мастер-мореход Скотт никоим образом не следовал за читательскими запросами. Отдел науки и естествознания занял второе место по истощению после визита мисс Элси Уэйкфилд, заместительницы хранителя гербария в Королевских ботанических садах Кью. За годы пережив не одну схватку с хранителем печатных книг Британского музея, мисс Уэйкфилд с удовольствием узнала о коммерческом возмездии доктору Фисби в виде потерянной «Мумии!». Через злорадную переписку с Эвелин Стоун мисс Уэйкфилд получила возможность изучить книги по ботанике и другим наукам до начала открытой продажи. Крайне впечатлившись знанием и современностью коллекции, мисс Уэйкфилд сделала много приобретений, прежде чем предложить безработному Эшвину Рамасвами позицию нового старшего библиотекаря в Кью.

Прибыль от распродажи добавилась к ликвидным активам магазина, и доли Эви, Вивьен и Грейс в магазине теперь достигли почти семи тысяч фунтов, значительно превысив три тысячи фунтов, которые они недавно выплатили лорду Баскину с выручки за продажу «Мумии!». Лорд Баскин остался владельцем как недвижимости по адресу Лэмбс-Кондюит, 40, так и основных фондов (включая мебель, шкафы, кухню и прочее оборудование). Это ограничило инвестиции женщин в магазин стоимостью его складских запасов, что значительно смягчило их возможные финансовые риски, а также позволило лорду Баскину сохранить личное и финансовое участие в бизнесе, устроенном на его земле.

Мистер Даттон и мистер Аллен теперь владели акциями, стоящими гораздо больше, чем когда они впервые задумались об уходе на раннюю пенсию из книготорговли. Оба согласились продать свою долю в капитале «Книг Блумсбери» после визита, нанесенного им лордом Баскином. Граф рассказал о недавней продаже всех своих акций трем бывшим сотрудницам магазина и передаче им как блоку контрольного пакета. На свои неожиданно полученные деньги Герберт и Фрэнк планировали зарегистрировать в Далчиве агентство путешествий, раз уж экономика в стране вставала на ноги и британцы начали ездить в отпуск за границу. Герберт собирался заняться логистикой перелетов, межокеанских вояжей и прочими приготовлениями, тогда как Фрэнк намеревался водить чартерные туры и создавать рабочие отношения с различными отелями и другими исполнителями в попытке предоставить клиентам конкурентные цены и уникальный опыт путешествий.

Мастер-мореход Скотт от новостей, что будущий книжный магазин в доме номер 40 по Лэмбс-Кондюит будет находиться под полным женским контролем, тут же ушел на пенсию. Они с Бесси Розенберг, хозяйкой «Ягненка», поженились в начале апреля, после чего Скотт занял свое место в угловой будке исторического паба, где потчевал всех, готовых слушать, байками о море. К удивлению всех местных лавочников, Скотт преданно заботился о своей жене, ухаживая за ней весь продолжительный период ухудшения здоровья и помогая с делами в пабе.

Издательство Кембриджского университета обнаружило, что примечания к «Ярмарке тщеславия» старшего научного сотрудника Кинросса из Колледжа Иисуса содержат несколько злостных ошибок и случаев плагиата, и все отнесли на счет Стюарта Уэсли, бывшего научного ассистента проекта. Соня Кристенсон отменила помолвку с Уэсли после разразившегося скандала, что также привело к его немедленному уходу из исследовательской команды вице-мастера Кристенсона из Колледжа. Доктор Септимус Фисби продолжил выступать в роли куратора Британского музея, хотя в даже худшем настроении, чем прежде.

Наконец, чтобы выкупить акционерный капитал Даттона и Аллена, три новейшие акционерки «Книг Блумсбери» – Эвелин Стоун, Вивьен Лоури и Грейс Перкинс – должны были выкупить их доли. Это приобретение стало возможным благодаря ряду займов у пяти женщин, которые так умело поспособствовали исторической продаже «Мумии!» – займов, которые были тут же возмещены 45 % долей в компании, равно разделенной между пятью заимодательницами. На деньги инвестора новые управляющие магазином планировали пополнить запасы, а также воплотить в реальность свое видение магазина.

Это видение включало в себя заполнение заявки на регистрацию смены названия в Регистрационной палате 14 апреля 1950 года. Исторический книжный магазин в доме номер 40 по Лэмбс-Кондюит-стрит теперь назывался «Поворот по солнцу» в честь первого в Америке книжного магазина, которым полностью владели и управляли женщины. Новые вывески, канцелярия, этикетки и упаковочная бумага были сделаны в ярком оттенке оранжевого, самого эффективного «продающего» цвета, по словам Грейс, чтобы отобразить новое имя.

Открытие было запланировано на тот же день в середине апреля.

Грейс и лорд Баскин сидели на лавочке перед «Поворотом по солнцу». В одной руке у каждого была сливочного цвета кружка с кофе из палатки Джонни, тогда как другой они незаметно держались друг за друга. Они вместе смотрели на третий этаж магазина, откуда Эви радостно махала им, одновременно выжидательно осматривая улицу. Она выглядывала прибытие большого ручного печатного пресса, созданного в начале века и недавно приобретенного за соответствующе сниженную цену. Поскольку Отдел науки недавно был изрядно прорежен Элси Уэйкфилд, а после перемещен на этаж с редкими книгами, ручной печатный пресс планировалось разместить в подвале на его месте. Эви планировала нанять молодую профсоюзную активистку, чтобы набирать и печатать позабытые работы писательниц прошлого.

Когда наконец подъехал грузовик, личико Эви исчезло из вида, потому что она бросилась вниз по Via Dolorosa, чтобы следить за разгрузкой.

– Расскажи мне еще раз, – со смехом сказал лорд Баскин под топот крошечных ножек Эви по лестнице и через распахнутые двери, подпертые ящиками с книгами. Грузчики возникли из задней части грузовика, покачиваясь под весом чугунного станка. Эви направила их к лестнице в подвал рядом с дверьми в кухню, откуда Вивьен с весельем наблюдала за перемещением громоздкого приспособления.

– Эви понадобились добрых две недели, чтобы от руки переписать все шестьсот с лишним страниц «Мумии!», прежде чем передать ее на аукцион в «Сотбис», – объяснила Грейс лорду Баскину.

– Значит, мартовские иды были не просто символической датой.

Грейс покачала головой.

– И ты решила, что не можешь мне довериться?

Она ласково сжала его ладонь.

– Мне нужно было угодить двум деловым партнерам. Тебе ли не знать, каково это.

– Справедливо. Но все же количество требуемой работы…

– Тридцать-сорок страниц, десять часов в день. Засела в «Савое», как сверчок в коробке. Я научила ее основам скорописи Питмана, и она мигом их впитала.

– Таким образом ее полная рукописная копия в итоге делает недавнее приобретение Септимуса Фисби менее эксклюзивным. Как идеально. И она готовится переиздать другие книги?

– Да, длинный список, собранный за годы создания каталога библиотеки Чотонского поместья и исследовательской работы в Кембридже. И, если ей когда-нибудь хватит смелости, «Куклу» Дафны. Но сейчас, конечно, после успеха аукциона главный интерес в «Мумии!». На изначальное переиздание уже тысяча подписчиков. Это должно помочь нам заплатить арендатору, который, насколько я понимаю, будучи бухгалтером, всегда приходит за платой.

Лорд Баскин принял это за намек, и вполне справедливо, чтобы украсть быстрый поцелуй, пока остальные управляющие были заняты прибытием печатного станка.

В кухне Вивьен заварила два больших чайника чая. Как и у Эви, у нее были свои списки книг, с которых она собиралась продолжить работу, начатую во время краткого, но запоминающегося правления Отделом художественной литературы. Распродажа оставила Вивьен изрядно свободного пространства для новых книг, и ее дни были заняты заказами, счетами, встречами с представителями английских издательских домов и трансатлантическими телефонными звонками с заграничными. У нее оставалось немного времени на писательство, но поскольку одна работа уже была отправлена в «Фабер и Фабер» с помощью их нового младшего редактора Алека МакДоноу, Вивьен была благодарна, что работа отвлекала ее.

Вивьен загрузила на поднос чайники с черным чаем и чаем-масала, сливочник с горячим молоком и мисочку сахара. Она аккуратно пробралась к передней лестнице и поднялась по ступенькам, ведущим на галерею второго этажа. Приблизившись к площадке, она услышала смех нескольких женщин, уже собравшихся внутри. В центре событий была Пегги Гуггенхайм, вешавшая на стены различные картины, которые привезла на такси в двух лопающихся чемоданах от «Луи Виттон».

– Скучаю по дням лондонской галереи, – вслух рассуждала Гуггенхайм, пока Вивьен аккуратно ставила поднос на круглый столик на восточной стороне комнаты, где когда-то стоял старый потрепанный стол мастера-морехода Скотта. Другими недавними пополнениями второго этажа были два удобных вольтеровских кресла по обе стороны от столика, сызнова восстановленный камин для уютной библиотечной атмосферы и неизменный сервант, щедро заставленный чашками, блюдечками и бокалами для магазинных мероприятий, как формальных, так и спонтанных – как это. Вивьен достала достаточно посуды для всех собравшихся, и все леди бросили свои занятия.

– Чай – и печатный пресс – прибыли, – объявила Вивьен.

Соня Браунелл Блэр вскочила со своего сиденья из кучи подушек посреди пустого пола. Большая часть книжных шкафов из бывшего отдела Скотта была переставлена на третий этаж, где теперь под управленческим присмотром Эвелин Стоун хранились оставшиеся исторические и научные тома вместе с по-прежнему внушительной коллекцией редких книг.

– Я должна это увидеть, – сказала Соня Блэр, хватая чашку чая-масала по пути к лестнице. Она недавно организовала продажу «Повороту по солнцу» нескольких получивших отказ рассказов женского авторства, собранных за годы работы в теперь закрывшихся литературных журналах «Критерий» и «Горизонт».

Вивьен удовлетворенно улыбнулась радостному исходу Сони, пока Пегги Гуггенхайм и леди Браунинг вернулись к подготовке второго этажа к будущим мероприятиям. Пегги наслаждалась переживанием времени в качестве неоплачиваемого стажера в оригинальном манхэттенском магазине, в честь которого получили новое имя «Книги Блумсбери». Вскоре после аукциона Эллен Даблдей вернулась в Америку с первым весенним вояжем «Королевы Мэри». В ее отсутствие леди Браунинг и Пегги Гуггенхайм быстро подружились, обнаружив друг в друге похожее озорство и нетерпение к дуракам. В летнем сезоне обе планировали посетить Эллен на Лонг-Айленде вместе с Мими Харрисон, которая также вернулась в Штаты после недели замены Вивьен Ли в «Олдвиче».

Женщины вернулись к развешиванию различных картин, предоставленных взаймы из огромной личной коллекции Гуггенхайм, а Вивьен подошла к смотрящим на улицу окнам, чтобы взглянуть на возню внизу. Ей были видны сидящие на лавке и любезно болтающие Грейс и лорд Баскин, прощающаяся с грузчиками Эви и Эш, идущий с дальнего края улицы с маленьким букетом цветов из Садов Кью в руках.

Все это так отличалось от второго дня января, когда мистер Даттон свалился и магазин был набит санитарами «Скорой помощи» и встревоженными сотрудниками. Все трое управляющих «Поворота по солнцу» испытали облегчение, когда мистер Даттон и мистер Аллен вежливо приняли написанные вручную на новой бумаге магазина приглашения посетить день открытия – а Вивьен почувствовала тайное удовольствие, когда и Алек МакДоноу сделал то же. Их совместная работа как писательницы и редактора в «Фабер и Фабер» продвигалась удивительно успешно.

Из открытого окна ветерок донес до Вивьен смесь запахов табака, кофе и вишневого цвета, которая всегда висела в воздухе этого уголка Блумсбери. Магазины на улице внизу все больше и больше товаров оставляли на солнце, а тротуар был полон прохожих, которые не могли не заглянуть в витрину книжного магазина, готовящегося к открытию.

Середина апреля была временем года, полным обещания весны, и даже Вивьен не могла не наслаждаться им.

Эпилог

Правила «Поворота по солнцу»

осн. 14 апреля 1950 года

СОБСТВЕННИКИ:

ГРЕЙС ПЕРКИНС

ВИВЬЕН ЛОУРИ

ЭВЕЛИН СТОУН

Со всеми, как сотрудниками, так и покупателями, необходимо обращаться с наивысшим достоинством и уважением. Без исключений.

Каждый руководитель отдела вместе с каждым сотрудником должен создать карьерный план по росту ответственности, соизмеримой с их желанием и талантом.

Предложения по включению новых книг в инвентарь приветствуются и рекомендуются вне зависимости от специализации делающего их персонала.

Персонал будет получать 15 % скидку на все покупки в магазине.

В планировании и проведении мероприятий должно уделяться внимание обществу, так чтобы выбор авторов и других лекторов отображал его нужды и интересы.

Каждый сотрудник «Поворота по солнцу» ответственен за заваривание своего чая.

Благодарности

Эта книга была написана в то время, когда я была прикована к дому во время всемирной пандемии. Я не могла бы сделать этого без помощи и поддержки, оказанной моей семье следующими дорогими друзьями: Тимом Лизником, Сарой Ивс, Андреа Нэрн, Вики ДеВрис, Крисом Стоатом, Пэтти Хэрбмен, Джорданом Морелли и Кэндис Шолэрт. Мы также в долгу перед превосходной и сочувственной медицинской помощью, которую нам оказали в это тяжелое время доктор Нейтан Хэмбли, доктор Джон Йейтс, доктор Аиша Чодри, доктор Юджин Даунар, доктор Марисса Джозеф, Маиса Деиф и Черри Джин из аптеки Морелли.

Ни эта книга, ни мой дебютный роман, «Общество Джейн Остен», не существовали бы без мудрых, чутких и неиссякаемых советов моего агента, Митчелла Уотерса. Он изменил – и спас – мою жизнь в большей степени, чем можно объяснить.

Я очень благодарна «Сент-Мартин Пресс» за их заразный энтузиазм к обеим моим книгам и их неустанное, творческое и продуманное продвижение во время беспрецедентных сложностей для издательской индустрии. Я в особенном долгу перед моими редакторами, Китом Кала и Элис Пфайфер, которые знают, что именно пойдет на пользу истории и как именно извлечь это из меня; публицисту Дори Ваунтрауб, который знает, как именно поделиться ей, и Мариссе Сангиякомо, которая мастерски все это рекламирует.

Спасибо моей команде в «Брандт и Хохман», особенно Марианне Мерола, которая справлялась с пострадавшим всемирным рынком переводов с невероятной чуткостью и спокойствием.

Если вам достаточно повезло, чтобы снять фильм или сериал по книге, вам невероятно повезет заполучить на свою сторону Люси Стилл из «Люси Стилл Литерари».

Как бывший адвокат, я осознаю удачу того, что Йэн Купер из «Купер Медиа Ло» и Рональд Дэвидзон из «Дэвидзон Ло» так щедро поделились со мной своим временем и юридической компетенцией.

Следующие удивительные авторы были достаточно добры, чтобы прочитать черновики этого романа на различных ранних стадиях, и я невероятна благодарна за их поддержку, мудрость и ободрение: Лорел Энн Нэттресс, Молли Гритли, Роуз Сервитова, Барбара Хэллер, Марта Уотерс, доктор Нгуен Фан Куо Май, Эль Крофт и Брук Леа Фостер. Одним из лучших аспектов написания исторического романа было оправдание для общения с авторами, кураторами, архивистами и историками по всему миру, чтобы получить знания, так щедро предоставленные доктором Полой Бирн, Джейн Хили, Ником Холландом, Кэти Чайлдс, доктором Джиллиан Доу, Кэтрин Рук, доктором Себом Фолком, Викторией Огунсаня, Луизой Энсделл и Анитой Феличелли. От себя лично добавлю, что дорога к публикации была крайне облегчена тремя удивительными канадскими писательницами, которые, кроме прочего, живут на расстоянии поездки на велосипеде от меня: Самантой Бейли, Дженнифер Хиллье и Ханной Мэри МакКиннон.

Вдохновение приходит из удивительных источников. Пересматривая замечательный фильм «82 по Черинг-Кросс-роад» (снятый по не менее замечательной книге за авторством Хелен Ханф), я пришла к началу моей истории. Удивительный пост Эмили Мидорикава в блоге «Что-то рифмованное», посвященный женской литературной дружбе, зажег искру середины моей истории. Случайное знакомство с фантастической статьей Теда Бишопа о реальном «Повороте по солнцу» и недавнее переиздание написанных в 1923 году мемуаров соосновательницей Мэдж Дженисон привело меня к концу.

Моя книга также в невероятном творческом и воображенческом долгу перед двумя управляемыми женщинами книжными магазинами в Лондоне: «Второй полкой» в Сохо, которая специализируется на редких и вновь открытых книгах, написанных женщинами, и «Книгами Персефоны» (ранее находившимися на Лэмбс-Кондюит-стрит в Блумсбери, а теперь переместившимися в Бат), независимым издателем позабытых работ писательниц середины двадцатого века. Я также вдохновлялась книжным магазином «Хэйвуд Хилл» в Мейфэре и книгой «Книжный магазин по адресу Курзон-стрит, 10: переписка Нэнси Митфорд и Хэйвуд Хилл, 1952–1973» под редакцией Джона Саумареза Смита. В этой эпистолярной работе мне понравилось, как Хэйвуд Хилл называла крутую лестницу в магазине via dolorosa, и я художественно – и бесстыдно – позаимствовала эту идею. Как бывшая владелица независимого книжного магазина, я призываю вас больше узнать обо всех трех этих удивительных заведениях.

Во всех имеющих значение смыслах каждое слово я пишу для двоих: моего мужа Роберта и нашей дочери Фиби. Если слова разнесутся шире, это будет лишь вишенкой на торте. Они владеют всем моим сердцем.

Наконец, я очень благодарна матери и отцу, Пэт и Роджеру Дженнер, за то, что сделали меня писательницей. Никому не доставалось оказывающих большую поддержку на любой стадии жизни родителей, и к этой я могу добавить великолепные редакторские умения отца. Их энтузиазм к обеим моим работам был лучшей частью публикации, и мне невероятно повезло разделить это путешествие с ними обоими.

Примечания

1

Дорога в преисподнюю (иск. ит.).

2

Дорога скорби (иск. ит.).

3

И в Аркадии я (лат.).

4

В десять (фр.).

5

Осязание в кончиках пальцев, тонкое чутье (нем.).

6

Перевод Т. Гутина.

7

Пер. П. Вейнберга.

8

Пожизненный диктатор (лат.).

Content

Натали Дженнер
Девушки из Блумсбери

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Эпилог

Благодарности

Примечания