Е. Х. Гонатас

Гостеприимный кардинал: Полное собрание произведений

ОГИ

Димитрис Яламас. От редактора

Е. Х. Гонатас – не самый известный греческий писатель. Он – один из тех, кто прошел уникальный путь, путь исключительно личный, зачастую внутренний, обрамленный строгим аскетизмом, который ему диктовали высокое искусство и тяжелые времена. Он писал стихотворения в прозе. Иногда они занимали несколько страниц, иногда – всего несколько строк. Он был близким другом великого поэта Милтоса Сахтуриса, который, как видно из переписки, был под большим впечатлением от полного и насыщенного слова у Гонатаса. Вот что мы читаем в письме Сахтуриса, написанном сразу после прочтения только что вышедшего сборника «Подготовка»: «…редко когда такой маленький по объему рассказ включает в себя всю агонию, всю боль человека» (М. Сахтурис. Письмо к Е. Х. Гонатасу, 01.08.1991). Переложение его текстов на другой язык (я хотел бы избежать избитого слова «перевод») требует постоянного внимания и бережного отношения к рассказу и к языку, которым он написан. Важно сохранить значимость детали в повествовании, это один из самых значительных элементов его красоты. Важно, чтобы текст рассказчика ожил на чужом языке. Это сложная задача. Особенно при переводе текстов этого литературного жанра на язык с другими литературными традициями. Они в равной степени прекрасны, но – другие. Тогда ты становишься не просто переводчиком. Ты становишься соавтором. Ты в одной упряжке с рассказчиком. Этот опыт настолько прекрасен, насколько и сложен.

Е. Х. Гонатас – не самый известный греческий писатель. Он выпустил семь сборников рассказов. Идея сборника для него представлялась очень значительной. Сборник сам по себе был произведением искусства. Число представленных в нем рассказов, их последовательность (в некоторых случаях он повторял публикацию рассказов и в следующих сборниках, с незначительными, почти незаметными изменениями; в настоящем издании мы сохранили его авторский выбор), размер и формат каждой книги, шрифты, иллюстрации – все эти элементы включали в себя, каждый в отдельности и все вместе, также его любовь, его вкус, его непоколебимое мнение; целостность каждого произведения составляют все эти элементы вкупе, а не только собственно тексты. Гонатас был ярым поклонником деталей и высокого вкуса, который они могут передать.

Е. Х. Гонатас – не самый известный греческий писатель. Его произведения публиковались в отдельных книжках-сборниках. Некоторые из его рассказов включены в греческие и зарубежные антологии. Настоящий сборник представляет собой первую в мире попытку собрать все творческое наследие писателя под одной обложкой общего издания. Мы попытались структурировать книгу таким образом, чтобы она передавала, насколько это возможно, самодостаточность и эстетику каждого отдельного сборника, так, как это задумал и воплотил сам автор, безустанно работавший много часов подряд в типографии (в последнее время это было издательство «Стигми» в сотрудничестве с ценителем такой же высочайшей эстетики, издателем старой закалки, художником книги Эмилием Калиакацосом, с которым мне тоже посчастливилось познакомиться и поработать в далеком 1980 г.). Гонатас – поклонник типографского искусства, так же как и его друг писатель Никос Кахтицис, который, следуя примеру Вирджинии Вульф, сам печатал все свои книги. Внешний вид книги имел для Гонатаса огромное значение, он считал его неотъемлемой ее частью. Он всегда выбирал издателей-художников, которые набирали книги вручную, с использованием типографских ящиков. Он ненавидел современные легкие техники. Когда он издавал книгу, он многие часы проводил в типографии и работал вместе с издателем-верстальщиком. Свои первые книги он издал в типографии братьев Тарусопулу, где печатал свои книги и Сеферис. После 1970 г. он издавался сначала у издателя-художника Филиппоса Влахоса, у которого тогда было издательство «Кимена», типография в одном помещении с конторой, в одном старом доме, куда часто захаживали молодые поэты. После 1984 г. все свои книги, старые и новые, свои собственные сочинения и переводы писателей, которых он любил, он издает в издательстве «Стигми» Эмилиоса Каллиакацоса, которое походило на издательство Филиппа Влахоса. Там каждую субботу собиралась небольшая компания друзей, известных писателей и критиков, а также его молодых поклонников, и им он читал свои тексты. Ко всем книгам этого периода нарисовал обложки его друг, известный художник Алексис Акрифакис, они вместе выбирали подходящие рисунки. В нашем русском издании мы воспроизводим все эти оригинальные иллюстрации. «В качестве ориентира он использовал издательство G. L. M. французского поэта и художника, издателя Guy Lévis Mano, которое находилось в Париже и выпускало в малом формате серию сборников известных поэтов. Гонатас часто путешествовал в Париж в 1950-е годы, когда там жила его сестра. Он часто бывал в типографии G. L. M. и учился у французского художника. Guy Lévis Mano выпускал журнал Cahiers G. L. M. („Тетради G. L. M.“), где печатались избранные произведения авангардного толка в сопровождении рисунков известных художников, преимущественно сюрреалистов. Сотрудничал с этим журналом и патриарх сюрреалистского движения Андре Бретон. Гонатас сам издавал журнал, следовавший образцу французских „Тетрадей“, журнал „Первоматерия“, у которого вышло всего два номера»[1].

Е. Х. Гонатас – не самый известный греческий писатель. Даже его имя для большинства читателей его произведений является загадкой. Волшебной творческой загадкой. Он всегда подписывался своими инициалами и фамилией – «Ε. Χ. Гонатас». Он никогда не использовал свое прекрасное древнее имя Эпаминонд, не предпринимая, впрочем, никогда попыток скрыть его. Просто подпись «Ε. Χ. Гонатас» тоже была частью общей эстетики его творчества. Мы с уважением отнеслись к этому желанию и в русском издании его произведений.

Е. Х. Гонатас – не самый известный греческий писатель. Но книга, которую вы сейчас держите в руках, дорогой читатель, – очень важная книга, это символический образец новогреческого литературного творчества, которое само по себе не настолько известно иностранному читателю, как тексты классической античной словесности, но по праву занимает значительное место в пантеоне мировой литературы.

Франгиски Абадзопулу. Гонатас – Россия

Литературный жанр, в котором работал греческий писатель Е. Х. Гонатас, – особая история, похожая на новеллу или короткий рассказ. Он сочинял маленькие шедевры, показывающие особое восприятие прозы и ее возможностей, подрывающие господство реализма и его точного позитивистского отображения действительности. Его творчество оказало глубочайшее влияние на молодых греческих литераторов. Я убеждена, что публикация его произведений для российской читательской публики имеет особое значение, поскольку он сам страстно изучал творчество как великих русских классиков, так и менее известных писателей, что оказало влияние и на его собственные произведения.

В Греции между двух войн

Е. Х. Гонатас родился в Афинах в 1924 г. в семье состоятельных родителей, вырос в консервативной среде буржуазной семьи, из которой вышли известные политические деятели. Родственники несерьезно относились к его литературному творчеству. Несмотря на желание стать агрономом, по настоянию родителей он поступил на юридический факультет. Гонатас рано начал писать и, будучи еще школьником, отправлял свои рассказы в литературные журналы. В кругу семьи он задыхался, не находя отклика, так что постепенно начал делиться опытом своих литературных поисков и художественных волнений с другими молодыми людьми, которые впоследствии стали знаменитыми поэтами, такими как Милтос Сахтурис и Димитрис Пападицас. Во время немецкой оккупации Греции он работал в Красном Кресте. Был знаком с интеллектуальными кругами левой идеологии и пережил великие социальные, идеологические и политические конфликты, которые привели в итоге к гражданской войне. Сам Гонатас, горячий сторонник парламентской демократии и противник насилия, предпочел держаться вдалеке от политической арены, со скепсисом наблюдая за духовной и политической жизнью страны, будучи далек от любых проявлений фанатизма и догматизма.

Его первая книга, «Путешественник», была опубликована в 1945 г., когда ему было всего 20 лет. Для того чтобы обеспечить себе существование, писатель был вынужден работать консультантом в одной юридической компании, а затем начать свою адвокатскую практику. Вместе с другом они открыли адвокатскую контору, занимавшуюся вопросами гражданского права, но он всегда старался организовать жизнь так, чтобы оставалось свободное время для творчества. В 1959 г. вместе с поэтом Димитрисом Пападицасом он начал издавать журнал «Первоматерия», который, однако, просуществовал недолго. В журнале поэты печатали свои собственные тексты, переводы Ивана Голля (Ivan Goll), поэта-сюрреалиста еврейского происхождения из Германии, своеобразного маргинального немецкого художника и поэта Волса (Wols), а также маленькие странные истории греческих писателей Средневековья, которые они озаглавили mirabilia. Выбор текстов показывает, что авторы журнала стремились обнаружить и показать что-то необычное, нетрадиционное и аутентичное в классической и современной литературе. В 1959 и 1963 гг. Гонатас издал три сборника с прозаическими текстами малого объема: «Тайник», «Бездна» и «Коровы».

В это же время он тесно связывает свою судьбу узами ученика – учителя с великим греческим художником и поэтом-сюрреалистом Никосом Энгонопулосом. Эти отношения продолжались еще многие годы спустя. В середине семидесятых годов Гонатас досрочно выходит на пенсию, с тем чтобы посвятить себя исключительно литературе, и начиная с этого периода вплоть до смерти он издает большую часть своих произведений. В это время он постепенно становится известным. Многие десятилетия творчество Гонатаса, неканоническое и ни на что не похожее, невозможно было отнести по общепринятой классификации ни к одному известному литературному жанру. Его не включали в известные антологии поэзии или прозы, поскольку не могли решить, поэт он или прозаик, и он только один-единственный раз получил литературную премию – это была премия за переводы таких писателей, как Флобер, Антонио Поркья, Георг Кристоф Лихтенберг, Сэмуель Тэйлор Кольридж, Хорхе Луис Борхес.

Е. Х. Гонатас жил со своей супругой в старом доме с большим садом в Кифисии – красивом, зеленом аристократическом пригороде Афин. Он был библиофилом, ценил искусство, коллекционировал художественные произведения и странные предметы. Он обожал животных, нежно о них заботился и наблюдал за их повадками. У него было две собаки породы колли и множество кошек. В саду у дома он прикармливал уток, черепах, ежей, там же у него был и прудик с золотыми рыбками. Гонатас выбрал жизнь вдали от огней славы. Помимо всего двух интервью, у него не было публичных выступлений, но с 1980 г., уже в зрелом возрасте, он регулярно посещал маленькую типографию, где печатал свои небольшие аккуратные книжки. Там вокруг него образовался круг молодых литераторов, его поклонников, которые считали его своим учителем. Уже в конце своего жизненного пути он всего лишь раз появился на экране телевизора в документальном фильме, который сняла его подруга Ева Стефани. В нем он рассказывает о своих животных, об искусстве, о других поэтах, но нигде из скромности не говорит о своем собственном творчестве. Он считал, что не смог в полной мере реализовать свои замыслы, однако, как явно видно теперь, именно он создал греческую школу рассказа (forme brève).

Он писал мало, был избирателен, находился в постоянном поиске качества, личного стиля, он был одним из немногих греческих писателей послевоенного времени, выбравших сложный путь авангарда, проигнорировавших популярное течение реализма, критического или социалистического, находившихся в поиске новых путей выражения среди авангардистских течений в Европе. Однако для Гонатаса никакая новая форма искусства не могла возникнуть без любви к традиции и без ее изучения. Он был одним из глубочайших исследователей мировой литературы, обожал классиков и одновременно выискивал повсюду редкие и самобытные вещи. Он тщательно исследовал своих любимых писателей, пытаясь раскрыть секреты их творчества, он, словно ученик в мастерской великого художника, изучал их произведения, с большим вниманием относясь к каждой детали.

Его называли сюрреалистом, снотворцем, писателем фантастической литературы. Сам же он очень характерно заметил в одной из своих записанных бесед: «Я не создаю сны, я не „снотворец“. Все, о чем я пишу, было пережито, а фантастические элементы, которые видны в моем творчестве, по существу являются абсурдом, они связаны с амбивалентностью реальности»[2]. И еще в одной из записанных бесед он сказал: «Я не пишу о фантастическом, это ошибка. Я не пишу также об исключительном, я пишу об исключении. Невероятной может стать и самая простая вещь».

«Амбивалентность реальности»: Е. Х. Гонатас и история

Амбивалентность реальности, как ее называет Гонатас, была обусловлена резкими оппозиционными выступлениями и конфликтными ситуациями, характерными для греческого общества и сопровождающими политическую жизнь Греции со времени основания государства в 1830 г. В его творчестве тем не менее нет ссылок на конкретные исторические события в Греции или в окружающем мире. Однако читатель его произведений постоянно сталкивается с крайностями, превосходящими логику, вызывающими неуверенность, порождающими чувство угрозы, вселяющими страх. Кажется, что его герои живут в абсолютно разрушенном мире, переживают глубокий кризис и отчаянно жаждут покоя, согласия, объединения в мире, разрывающемся между традицией и прогрессом, Востоком и Западом, деревней и столицей, между вселенной больших интересов и маленьких людей – бедных и отверженных.

В тридцатые годы, в которые вырос Гонатас, господствующие позиции занимал так называемый буржуазный, исключительно реалистический роман, призванный выражать позитивистскую позицию поколения писателей, которые следовали тенденции рационализации, не принимая во внимание социальное напряжение и атмосферу глубокого морального и социального кризиса. Именно этот кризис должен был вызвать гражданскую войну в Греции в 1946–1949 гг., в которой официальная «национальная» гвардия противостояла «народной» армии, которая представляла силы греческих коммунистов. Гражданская война разразилась в Греции вскоре после вывода немецких войск, страна вновь погрузилась в реки крови. В этой войне обе стороны потеряли молодых людей, которые были живым потенциалом для восстановления Греции после военной катастрофы. Война закончилась победой националистической фракции, что привело к созданию полицейского государства и диктатуре «черных полковников» в 1967 г. Потерпевшие поражение левые, многие из которых были представителями интеллигенции, попали в концентрационные лагеря. Атмосфера страха, опасности, смерти продолжала разливаться по стране, разрушенной войной. Как можно было передать эту атмосферу? Творчество Гонатаса выходит из этой окружающей обстановки и также из художественных и философских поисков этой конкретной эпохи. Так же как и другие его друзья, он чувствовал, что привычных слов недостаточно для того, чтобы выразить «невыразимое». Эти поиски привели писателя к проблеме языка и отображения действительности, с которой столкнулись представители романтизма на стыке XVIII–XIX вв. и художественного авангарда в начале ΧΧ в.

Для ранних немецких романтиков Йенской школы Фридриха Шлегеля, Новалиса, Тика язык был важнейшим инструментом познания внутреннего духовного мира, разрыва между духом и материей, между мечтой и реальностью. Они интересовались их единством и жаждали дать миру новое волшебство. Кольридж писал: «Поэзия – это пробуждение разума от летаргического сна обыденности и обращение к красоте и чуду, которые находятся прямо перед нами»[3]. А Шелли писал, что поэт – это тот, кто «приподнимает покров со скрытой красоты мира и делает привычными вещи, бывшие до того непривычными»[4]. Именно эту мысль взял и развил Новалис в одном из своих текстов: «Поэты – это те, кто приятным образом делают непривычные вещи привычными и в то же время привлекательными»[5].

Писатель и теоретик русского авангарда Виктор Шкловский описывал этот феномен как «остранение», то есть освобождение слов от их привычного значения с помощью новых сочетаний. Он пишет: «…мы перестали быть художниками в обыденной жизни <…> только создание новых форм искусства может возвратить человеку переживание мира, воскресить вещи и убить пессимизм»[6]. «…Для того чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством <…> приемом искусства является прием „остранения“ вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно»[7].

Поиск и создание непривычного в литературе можно считать одной из характерных черт авангардистских течений начала XX в.: футуризма, дадаизма, сюрреализма – всего того, что мы в общем называем поэзией модернизма. Модернизм в поэзии проявляется изменениями, которые касаются исключительно личного стиля автора. Новшества в размере и рифме, темнота смыслов, намеки, использование символов, уход от известных мифологических тем и изобретение своего собственного мифа или лирического мифологического персонажа – это основные характерные черты поэзии модернистов ΧΧ в. Термин «авангард», напротив, используется преимущественно для художников, которые возникали целыми группами, со своими журналами и манифестами, и избирали новаторский способ письма с целью кардинально изменить не только искусство, но и сознание читателя, создавая искусство в крайне революционной форме, освобожденное от всего, что могло бы соответствовать эстетическим привычкам общества, преследуя высшую цель – вызвать восстание умов. Авангардистские течения имели революционную составляющую, которая одновременно была этической и философской, – они боролись за изменение сознания через искусство. Именно этого пытался добиться Гонатас. Он говорил: «Я бы хотел, чтобы это влияние было, насколько это возможно, нравственным, моральным. Я и не считаю, что оставил творческое наследие: я дал набор образцов». То, что Гонатас называл «образцами», было на самом пропущено через двойную дистилляцию, как крепкие алкогольные напитки, и в результате после многочасового сосредоточения, проб, исправлений текст достигал своего конечного вида, не теряя при этом изначальную искру вдохновения.

Книги-миниатюры

В 1945 г., сразу после окончания Второй мировой войны, двадцатилетний Гонатас выпустил книжку с одним рассказом – «Путешественник». Рассказ имеет яркую символику и аллегоричность: юноша убивает Гиганта – сверхъестественное существо, символизирующее местного духа-благодетеля и старые традиции. Юноша осознает свою ошибку и, преследуемый чувством вины, уезжает из родных мест и отправляется в странствие. Он садится в полный раненых поезд с разбитыми стеклами – поезд войны, где странные и потусторонние картины сменяют одна другую: за ним следует желтый свет пламени мерцающей свечи, женщины входят и указывают на него забинтованным пальчиком, какой-то пассажир подвесил рыбину «на веревке на гвоздь, рядом с окном». Странствие продолжается по пустынным и скалистым пейзажам, с ястребами и грифами, по странному дому с молодым хозяином, который играет меланхоличные мелодии на струнах кифары, словно Орфей. Романтические мотивы перекликаются со сценами, которые мы читали в «Песне старого моряка» Кольриджа, которую Гонатас особенно любил, или в «Попрошайке из Локарно» Э. Т. А. Гофмана. «Путешественник» переживает свою собственную внутреннюю драму во времена Второй мировой войны и гражданского раскола. Смерть вошла в жизнь, насилие захватило все вокруг. Юноша бежит отовсюду, преследуемый чувством вины и кошмарами, и направляется в угрожающую неизвестность.

Во втором издании «Путешественника» Гонатас добавил эпиграф к книге, стихи О. Мандельштама:

Отчего так мало музыки

И такая тишина?

(«Смутно дышащими листьями…», 1911)

У Мандельштама звук, музыка и поэзия рождаются из тишины. Тишина и музыка взаимосвязаны, художественное творчество одновременно включает их обеих: тишину и музыку. Этот парадокс Гонатас озвучивает в эпоху, когда война полностью разрушила жизнь, сделала все вокруг хрупким, нестабильным и изменчивым. Почему бы музыке не следовать за великой тишиной? «Путешественник» – словно безнадежная попытка создать музыку из тишины, а юноша, соучастник того зла, которое происходит в его родных местах, тщетно пытается примириться с силами истории. Создается впечатление, что двадцатилетний Гонатас выбирает множество символов, словно создает музыку, которая уводит далеко от всего, что имеет устоявшийся, обычный, приевшийся характер. Только немногие критики обратили внимание на книжку «Путешественник» и разглядели в ней совершенно оригинальный способ выражения глубочайшего беспокойства человека во время войны.

То же самое беспокойство мы узнаем и во второй книге Е. Х. Гонатаса, в «Тайнике», которая вышла в 1959 г. и включает в себя короткие лирические прозаические тексты и рассказы, где главные роли играют существа из животного мира: медведи, птицы, разнообразные звери, а иногда и отдельные части и члены тела, как, например, глаза, которые постоянно превращаются во что-то иное.

«Лес на четырех деревянных колесах убегал с ревом, как водопад между гор».

«На сцене погасли огни. Зал опустел. Свеча летает от кресла к креслу».

«Внутри яблок – довольные смеющиеся младенцы».

Неодушевленные предметы становятся одушевленными, у животных появляются черты людей, а у людей – животных. Так, мы видим, что груша танцует, лес движется и ревет, олень молится. Тело, где живет эротизм и желание, непрестанно выступает на передний план, расчленяется, трансформируется, сосуществует рядом с другими существами и внутри них. В превосходном тексте с названием «Листья» создается ощущение того, что зарытое в листья человеческое тело само тоже начинает выпускать побеги.

Постоянные метафоры в «Тайнике» переносят нас в мир, где поэт создает музыку из материи волшебства и сновидений. То же самое происходит и в кратких рассказах в книге «Бездна» (1963), где с кинематографической точностью смены планов чередуются фрагменты сновидений и критические моменты: тайники, логова, орудия убийства, кровь, мертвые животные. В этих острых моментах угадывается тлен, силы бессознательного и многомерность реальности.

После долгих лет молчания Гонатас публикует рассказ «Гостеприимный кардинал», вышедший отдельной книгой в 1986 г. Сюжет полностью разворачивается в атмосфере деревенского спокойствия, в старом постоялом дворе, идеальном прибежище для тех, кто ищет умиротворения. Однако когда на постоялый двор прибывают двое путешественников, там начинают происходить невообразимые события. Оба единственных постояльца переживают странный опыт, в то время как хозяин двора со своей супругой пытаются дать правдоподобные объяснения всему происходящему. В конце оба героя обнаруживают, что в детстве они были друзьями, но одна давняя несправедливость заставила их расстаться. То умиротворение, которого они искали в маленьком постоялом дворе, они находят с появлением птицы, которая относится к редкому виду семьи Cardinalidae, – это птица, живущая в Центральной Америке и Южной Канаде, обладающая темно-бордовым оперением и тяжелым ярко-красным клювом конической формы с тонкой черной полоской посередине. Искусство рассказа заключается в богатом сюжете, полном мистики, постоянных переворотов, раскрытия тайн, исповедей, откровений. В этой истории мы наблюдаем в миниатюре, какой путь и испытания нужно преодолеть человеку, чтобы достичь умиротворения и гармонии с самим собой и с окружающим миром, но вместе с тем мы узнаем и все те приемы, которые используют писатели, чтобы возбудить в читателе любопытство и создать «остранение».

С теми же испытаниями мы встречаемся в повести Гонатаса «Подготовка» (1991), вышедшей отдельной книжкой. Серьезный профессор физических наук после завершения успешной карьеры уединился в своей лаборатории и проводит изо дня в день один и тот же опыт – пытается взвесить свою голову, кладя ее на весы. Единственным, кто его навещает, становится его верный ученик, который и рассказывает об экспериментах своего учителя. Мы так и не узнаем, с какой целью профессор проводит свой опыт. Может, он пытается разгадать загадку ума, духа, совести? Читатель призван догадаться сам. Но взвешивание каждый раз дает разные результаты, и профессор начинает отчаиваться. Ответ на этот философский миниатюрный рассказ придет неожиданным образом, и он будет заключать в себе всю трагичность человеческого существования.

Остранение и малая форма

Во всех маленьких книжках Гонатаса мы слышим призыв к искусству активному, размышляющему, которое «остраняет» привычное. Средства, которые использует Гонатас, не являются крайними: он берет из реализма логическую последовательность, подробное наблюдение, тонкую и остроумную пародию, «черный юмор», внезапность. Но вместе с тем он внимательно изучает материю сновидения, фантазии и бессознательного. Гонатас выбирает краткие прозаические формы, неканонический текст с «краткой и странной историей», с концентрированным содержанием, что требует большого художественного мастерства. Он говорил: «Рассказ – это томография реальности, срез реальности. Рассказу необходима еще одна вещь, ему нужна более искусная рука, он ближе к поэзии, поскольку он сжатый, маленький, в нем нет места головотяпству. Только искусный писатель может сочинить качественную новеллу».

Гонатас использовал жанр краткой прозы в варианте ранних немецких романтиков, в рассказах, которые оспаривают идеологическую классификацию и вводят в прозу поэтичность – то есть в большой степени отклоняются от бытового языка и условного правдоподобного рассказа. Целью романтиков было оспорить логократию. Именно поэтому они прибегали к сновидениям, к фантастическим историям, к гротеску. И именно по этой причине проза Гонатаса уходит корнями в новеллы фон Клейста, в краткие странные истории Эдгара Алана По, а также в стихи в прозе Бодлера. Сюда же я добавлю «Senilia. Стихотворения в прозе» Тургенева, которые были опубликованы незадолго до его смерти, и Гонасас их очень любил. Кроме того, прекрасные образцы дал и Н. В. Гоголь в своих волшебных сказках и в рассказе «Нос», так же как и Достоевский в рассказах «Бобок», «Крокодил» и «Сон смешного человека». К схожей категории относятся и книги О. Бальзака «Серафита» и «Неведомый шедевр».

В историях Гонатаса господствует подрыв действительности и выход на неведомую, темную, зыбкую почву душевного мира. В «Гостеприимном кардинале», «Подготовке» и других историях Гонатас начинает повествование с маленьких повседневных событий: путешественник прибывает на сельский постоялый двор, студент посещает своего профессора в его лаборатории, женщина с девочкой стучат в калитку большого дома с садом. Но читатель чувствует, что он вторгается в другое пространство, где реальность ускользает в мир нереального. Места, казавшиеся привычными, приобретают странный вид, персонажи носят необычные имена и выполняют странную работу.

В центре внимания всегда находится соотношение с реальным и фантастическим, наша неуверенность в ситуациях, которые невозможно объяснить с помощью непреложной логики. Реальное сосуществует в рассказе с фантастическим, как две стороны одного и того же события, одно над другим, как в палимпсесте.

Более объемные истории, которые Гонатас написал после 1980 г., он публиковал в виде отдельных книжек. Он говорил: «Рассказ самодостаточен, поэтому и я публикую их по отдельности. Рамон Мария дель Валье-Инклан[8] ― он умер в тридцатые, ― который был того же мнения, говорил даже, что каждое стихотворение должно публиковаться отдельно, отдельным изданием. Разве вы видели, чтобы две-три картины помещали в одну рамку?»

В зрелом возрасте Гонатас почувствовал необходимость дать своим читателям конкретные примеры литературной формы, которую он полюбил и развил. В 1991 г. он собрал новеллы и рассказы греческих писателей ΧΙΧ – начала ΧΧ вв., которые обладают яркими фантастическими и необычными элементами, и самостоятельно издал их в девяти маленьких книжках с общим названием «Необыкновенные истории». В каждой из этих книг на первой странице мы читаем в качестве эпиграфа фразу из Гете: «Новелла – не что иное, как рассказ о необыкновенном происшествии». Кроме того, по его инициативе были опубликованы такие новеллы и повести, как «Марионетки» Генриха фон Клейста и «Крысолов» Александра Грина.

Русские писатели и Е. Х. Гонатас

У русских писателей Е. Х. Гонатас нашел все то, что любил и искал в литературе: глубочайшую человеческую проблематику, многогранность человеческой души, большие этические и метафизические дилеммы, внимательное и остроумное наблюдение, присутствие внезапности. Он знал множество отрывков из Гоголя почти наизусть и приводил их как образцы искусства, как, например, отрывок про жида и гуся из «Тараса Бульбы». Он говорил, что Гоголь вызывает удивление неожиданными сценами, которые возникают внезапно, без предварительного плана, экспрессионистическим образом, это же происходит и у других авторов.

Особенно он любил Николая Лескова (1831–1895), который считается учителем А. П. Чехова. Гонатас хорошо был знаком с его творчеством и собрал в своей библиотеке все его новеллы, которые были переведены на греческий и на французский языки: «Леди Макбет Мценского уезда» (1865), «Очарованный странник» (1874), «Левша» (1882), «Тупейный художник» (1883), «Старинные психопаты» (1885).

Н. С. Лесков, знаменитый своим стилем и новаторской силой своего письма, любимец современного ему Л. Н. Толстого и более поздних М. Горького и А. П. Чехова, дал образцы русской жизни в своих знаменитых рассказах и в «Соборянах», в особенности в живых зарисовках быта разночинцев ΧΙΧ в. в России. Лесков, писатель, которого глубоко занимали вопросы религии, морали, церкви, был проповедником смелости и искренности в социальных и этических вопросах, боролся с социальным притворством и фарисейством. Гонатаса в творчестве Лескова вдохновляло смелое отображение действительности, описание странных событий, а также нравственная глубина рассказов, которые вскрывали анатомию человеческой души, за гранью добра и зла, и показывали человека обнаженным, со всеми его слабостями, с его падением, но вместе с тем и величием.

Еще одним его любимым писателем был менее известный Алексей Ремизов, который вырос в Москве и Санкт-Петербурге, но с 1921 г. жил во Франции и публиковал свои рассказы и повести во французских авангардных журналах. Многие современники восхищались его творчеством, в особенности А. Белый и Б. А. Пильняк. Ремизов записывал свои сны, в его коллекции их было больше трехсот. Его маленькие истории из снов не имеют никакого аллегорического посыла. Они скорее являются чрезвычайно густой, семасиологически многозначной смесью из разных источников. Сам он описывал свои сны как смесь воспоминаний, впечатлений от книг, повседневных событий, игры слов и провидческих загадок. Ремизов начал публиковать свои сновидения по крайней мере за двадцать лет до французской сюрреалистической революции, так что может считаться пионером в этой области. В предисловии к своей книге о снах «Мартын Задека» он пишет: «Подлинный сон всегда ерунда, бессмыслица, бестолочь; перекувырк и безобразие». Он был безразличен к двум великим психоаналитическим школам толкования сновидений, школам Фрейда и Юнга. Его подход был скорее магическим, чем медицинским. Он верил в телепатию, он был своего рода мистиком. Гонатас преклонялся перед его минималистской эстетикой, которая состоит из кратких проявлений абсолютного словесного искусства и игры, как в следующем примере:

«Ловили кошку. И поймали. Поставили на стол, как ставят цветы. Кошка постояла немного, съела цветы и ушла» (из сборника «Мартын Задека. Сонник»).

Но настоящую любовь он питал к А. П. Чехову. Чехов был реалистом, он не работал в жанре «необыкновенной истории», но во всех своих произведениях смотрел на реальность искоса, воспринимал ее с глубочайшей сократовской иронией, выбирая совершенно другую точку зрения – гуманистическую. Гонатас говорил, что у Чехова он научился искусству показывать значительное через незначительное: «У него есть сила передачи посланий, но прежде всего – человечность». Его любимым рассказом Чехова был «Черный монах».

У Горького он вычитал фразу одного ученого, которая произвела на него огромное впечатление, и он все время ее повторял: «Единственным способом, к которому он прибегал, чтобы повлиять на публику, было сделать так, чтобы рассказ бил читателя словно дубиной по голове, чтобы тот понимал, какая же он скотина. Он показывает напряжение, которое должно быть в рассказе, чтобы постоянно держать тебя в бодрствующем состоянии. За это и обожают Чехова. Три странички – а ничего не забыл, в них есть все».

Он говорил, что русские умеют импровизировать и обогащают рассказ зарисовками мгновений, которые придают огромную силу описанию и повествованию. Он называл это «русским письмом».

Гонатас читал также Леонида Андреева, Всеволода Гаршина, Ивана Бунина, Исаака Бабеля. Из писателей ΧΧ в. он часто упоминал Юрия Олешу (1899–1960) и роман «Зависть», обладающий поэтичностью, но также и язвительностью. Другим русским писателем, которого открыл Гонатас, был Александр Грин (А. С. Гриневский, 1880–1932). О Грине упоминает Андрей Тарковский в своей книге «Запечатленное время». Он был писателем, создавшим фантастические произведения на тему моря и жизни моряков, он сотворил фантастический мир героев, которые остаются верны своим мечтам, – его поклонники назвали этот мир Гринландией – в нем живут капитаны, путешественники, исследователи, аристократы и бродяги, ученые, преступники, мошенники.

Завершая это путешествие по творчеству Е. Х. Гонатаса, я хочу добавить только, что для него Россия была страной великих противоречий, как и Греция, и в русской литературе он чувствовал себя как дома, или, вернее, он чувствовал себя здесь как в своем большом и гостеприимном доме литературы.

Ксения Климова. От переводчика

Произведения Е. Х. Гонатаса уносят читателя в совершенно особый мир: в нем постоянно случаются «необычные происшествия», в нем обитает множество волшебных птиц и чудесных животных, в нем существуют говорящие цветы, в нем невозможно разглядеть границу, отделяющую мир реальный от мира снов и загробных метафизических путешествий, о чем подробно пишет в предисловии к этой книге замечательный греческий филолог и близкая подруга Гонатаса Франгиски Абадзопулу.

Во время переводческой работы над текстом прежде всего поражает особая кинематографичность рассказов: это и система образов, которые читатель тут же автоматически визуализирует, и неожиданные детали в описаниях персонажей и интерьеров, но особое удивление вызывает манера работы автора с синтаксисом предложений – он позволяет темпу повествования то ускоряться, то замедляться, показывая общую относительность восприятия времени, словно в хорошем авторском кино. При всей лаконичности своей прозы Гонатас любит уточнения, дополнения, всевозможные синтаксические вставки. Его излюбленным пунктуационным знаком является двойное тире, которым он выделяет дополнительные детали: «Я беру ее в руку в растерянности, поскольку не знаю, куда деть – она из чистого золота, – бегаю из комнаты в комнату…» (рассказ «Зуб» из сборника «Три гроша», с. 256). Сам по себе знак тире в устной речи соответствует продолжительной паузе, мы делаем остановку, переводим дыхание… У Гонатаса зачастую то, что заключено в двойное тире, кажется на первый взгляд незначительным уточнением, но в итоге именно из таких подробностей и создается тонкое изящество всего текста. Это как в кино – камера совершает наезд на какой-то незначительный предмет, фокусируется на какой-то детали, на время оставляя размытыми лица главных действующих героев, а затем снова возвращается к основному повествованию, – но именно из этих деталей в итоге и создается красота целого фильма.

Полное собрание произведений Гонатаса дает возможность заглянуть на его «писательскую кухню» – в свой последний опубликованный сборник «Три гроша» он включил два рассказа, ранее опубликованных в других сборниках, внеся в текст лишь небольшие изменения. В рассказе «На мосту», впервые опубликованном в сборнике «Бездна», он убирает несколько лишних уточнений: «ничком», «под стеклянным настилом» (с. 255). В рассказе «Путешествие» из сборника «Тайник» Гонатас переделывает предложения, меняет синтаксис внутри фразы, убирает скобки. Таким был первый вариант, написанный в 1959 г.:

«В окне показалась птица и знаками пригласила меня выйти. Вскоре мы вместе летали над садами с мокрыми от росы яблонями. Птица болтала мне в ухо: „Пещера – я тебе столько раз о ней говорила – недалеко. Лягушка, охраняющая вход, меня знает. (Ее отца раздавило позавчера колесом бычьей упряжки.) Там, в прогнившем гробу, среди мяты, спрятана та самая старая рука“» (с. 94).

А вот так выглядит переработанный рассказ в сборнике 2006 г.:

«В окне показалась птица и знаками пригласила меня выйти. Вскоре мы уже летели вместе над яблоневыми садами, мокрыми от росы. Птица болтала мне в ухо: „Пещера, о которой я столько раз тебе рассказывала, недалеко. Я знаю жабу, сторожащую вход, – ее отца вчера раздавило колесо воловьей упряжки. Там, в прогнившем гробу, среди зеленой мяты, спрятана та самая старая рука“» (с. 263).

Такое внимание к деталям повествования является примером тонкой работы мастера-ювелира над произведением литературного искусства. Для Гонатаса важно все – почти через полвека он считает нужным снова вернуться к произведению и уточнить, что мокрыми от росы были не яблони, а сады, и что мята была зелена.

Гонатас высоко ценил литературные шедевры русской малой прозы, и очень хочется надеяться, что и русский читатель по достоинству оценит «странные истории» Гонатаса.

Путешественник

Отчего так мало музыки И такая тишина? О. Мандельштам. «Смутно дышащими листьями…», 1911

Юноша, что убил Гиганта, а затем исчез, так что никто никогда о нем больше не слышал, не был, как гласила молва и как завтра будет рассказывать легенда, аристократического происхождения. Это был человек из народа – некто в зеленом военном кителе без пуговиц и в желтых фланелевых брюках; и ожидал его немыслимый конец. Этот человек, несмотря на все наши советы и подстрекания, не послушал нас. И сделал, как всегда, то, что взбрело ему в голову. И убил Гиганта. После убийства его охватило страшное беспокойство – особенно когда он вдруг заметил то, чего не замечал прежде: тень его танцевала на стенах, как большая птица, подобную которой он, насколько помнил, никогда не встречал во время охоты; озноб охватил его, и он начал дрожать, словно пламя свечи в подсвечнике, словно то самое пламя, что стало началом его мучений. Однако, не посмев затушить свою свечу, он запер дверь дома и повесил снаружи старую табличку, на которой было написано:

Сегодня в полночь я поразил Гиганта, коварно напав на него, пьяного, во время сна. Однако я боюсь, что он может в конце концов спастись. И все-таки что-то говорит мне, что он не спасется. Не может быть, не должно быть, чтобы я его не убил. Нет – я убил его навсегда.

Эта запись никогда не была найдена. Наверное, тот чертов ветер, что дул на рассвете, оторвал ее и, покружив по тесным переулкам и полям, швырнул в озеро. И она пропала.

Выходя из дома, прежде чем скрыться за углом, он обернулся и бросил украдкой взгляд на черные ставни, за которыми в диком бешенстве плясало пламя свечи. Вид его пустой комнаты с красными стенами, освещаемой проклятой свечой, и никого внутри, даже его самого, которого он, однако, все еще видел там, где он был совсем недавно, снова заставил его вздрогнуть под зеленым кителем без пуговиц. Он ускорил шаг, дошел до станции, взял билет, убеждая себя казаться хладнокровным и безмятежным, и без вещей – ни чемодана, ни рюкзака – сел на поезд.

Поездка была дальней и утомительной. Перед ним проплывали пейзажи, погруженные во тьму; дальше, в глубине, едва поблескивали воды небольших озер, однако он видел плывущую свечу на поверхности каждого из них; время от времени со свечи стекала широкая капля, капля растекалась еще шире, падая в воду, и тоже плыла, словно белый цветок.

Поезд был старым, многих стекол не было, и в вагоны проникало дыхание ночи. Вместе с ним входили какие-то крошечные женщины, у которых пальчик был замотан белым бинтом. Они секунду показывали на него забинтованным пальцем, не говоря ни слова, затем прятали палец на груди и, затянув шарфы на плечах, снова исчезали так же, как появились. Освещение вагона было слабым, а два его попутчика спали на скамейках, прикрыв ноги и головы черными шкурами. Время от времени они перекатывались с одного края скамейки на другой, как мешки, и шкуры их сползали, открывая желтые голые ноги. Когда холод начинал их пробирать, они просыпались от боли, приоткрывали опухшие веки и тянули покрывала на себя, не обращая на юношу внимания. Он наблюдал за ними со своего места и два-три раза, когда разыгрывалась эта сцена, снова замечал в глубине их глаз мигающее пламя свечи. И когда они закрывали глаза, он ясно видел, что глаза их продолжают светиться изнутри тем же самым желтым светом. Тогда он отводил от них испуганный взгляд и вперивался в брюхо большой рыбы, которую на гвоздь у окна за рот повесил на веревке один из пассажиров, – блестящее брюхо с большими чешуйками начинало постепенно голубеть, и теперь уже синее пламя зажигалось в глубине его. Пот струится по лбу, и он закрывает глаза, чтобы спастись от отвратительного света пламени, который не перестает его преследовать. Наконец они прибыли на конечную станцию – об этом возвестили, жутко заскрипев, колеса поезда и свисток, просвистевший три раза. Для него же конец пути был похож скорее на ужасное начало.

Он принял решение: надо было постараться любым способом избежать ареста, потому что он, в общем-то, боялся допросов о причинах и мотивах того убийства, которые последовали бы за ним. Почти твердым шагом он быстро удалялся от станции, оставив за собой последний жилой дом, – теперь он шел по ледяной загородной местности и чувствовал, как намокают подошвы его ботинок. Он поднимался по узкой тропинке к плоскогорью, закрытому со всех сторон высокими остроконечными скалами – об их острые вершины ястребы точат свои когти. У них в брюхе горит сильный огонь, а там, где чесотка выщипала перья, их мясо – красное и сырое – дымится на холоде зари, которая все ближе, все ближе.

Присутствие юноши не удивляет стервятников – они, похоже, ждали его появления с минуты на минуту, и это заставило его задуматься. Мысли путаются в голове, и его снова охватывает страх. Пока он проходит между ними, ястребы неподвижно стоят на вершинах скал, словно задумавшиеся старцы с поднятыми воротниками пальто. В их глазах горит зеленоватое пламя.

«Кыш, кыш, кыш!» – кричит он громко и угрожающе машет руками, – но ястребы неподвижно сидят на месте. В наступившей тишине слышится небольшой шум, он становится ветром, он касается его щек и морозит их – это дыхание птиц, леденящее и ползучее.

«Кыш, кыш, кыш!» – кричит он еще громче. Поднимает с земли булыжник и бросает в них – слышно, как камень тяжело и глухо ударяется о скалу, а затем скатывается к его ногам. Птицы даже не шевелятся, только закрывают поочередно то один глаз, то другой, как будто дразнят его, – и становится жутко оттого, что они делают это одновременно и непрестанно, и он, сжав руками голову, бежит вперед, сменяя шаг на прыжки, неровные и стремительные.

И вот – уже показался дом с каменными стенами. Он стоит на холме, и среди кипарисов, сторожащих его фасад, видны два балкона с закрытыми ставнями. На втором балконе высокое древко взмывает в небо – древко без флага.

Железная дверь скрипит, когда он толкает ее; кажется, что-то вклинилось в притвор, мешая ей распахнуться настежь, – она открывается медленно, оставляя узкое место для прохода. Но на пороге дома он робеет – не знает, надо ли входить. Хочет развернуться и уйти, но оборачивается, видит издалека зеленые огни, мерцающие в глазах птиц на скалах, и они заставляют его принять решение. И шаткими шагами входит в дверь.

В необъятном доме царит тишина, единственное, что он слышит, – единственный шум, доходящий до его ушей, – звук собственных шагов, осторожно плетущихся по запыленному полу. По мере того как он продвигается дальше, глаза его начинают привыкать к темноте. Комната, где он оказался, пройдя по небольшому коридору, едва освещена. Ее потолок стеклянный, он сделан из десятков маленьких стеклышек, разделенных железными прутьями, и, несмотря на толстый слой земли и гнилых листьев, наваленных сверху, сквозь стекло проскальзывают лучи звезд. Небольшого света достаточно, чтобы разглядеть, что эта комната – огромный пустой зал, где стоят в ряд одна за другой несколько корзин и что-то беловатое поблескивает в них. Приблизившись, он видит, что это большие плетеные клетки, точно такие же, с какими он в детстве ходил на охоту, – а то, что казалось в полутьме белым, было, как он с ужасом увидел, птичьим скелетом. Он убеждается, что клеток – семь и в каждой – скелет крупной птицы. Мысли метнулись к ястребам, и он снова почувствовал на лице их отвратительное дыхание. Чтобы не видеть клеток с останками, вскинул голову к застекленному потолку. Но там сквозь стеклышки горели все те же знакомые глаза. Он в испуге подпрыгнул и задел большой глиняный горшок, тот грохнулся с глухим, далеким звуком, идущим, казалось, из-под земли, словно горшок сообщался с глубоким подземным водоемом. И тотчас же послышалась тихая, печальная мелодия.

Кто-то играл на гитаре; кто-то, кого не было видно, но он точно был в верхних покоях, куда вела деревянная лестница, – на ее перила теперь облокотился юноша. Неизвестный музыкант был, должно быть, великим мастером – играл грустную мелодию, такую сладостную и жалобную, какую юноша не слышал с детства. Он тотчас забыл все страхи и переживания кошмарной ночи, забыл проникавших через окна поезда женщин с забинтованным пальцем, которых он видел несколько часов назад; забыл глаза ястребов, которые его преследовали, забыл скелеты птиц в клетках. Когда изумительная музыка смолкла, его сердце было все еще полно восторга, и тяжелые шаги по ступенькам не вызвали в нем страха; он был уверен, что это шаги друга.

Появился человек; на нем был халат с широкими рукавами, а на его груди на ремне висела маленькая гитара – это она издавала утешительные звуки, что подарили спокойствие его сердцу. Струны гитары – когда со стеклянного потолка на них упали лучи звезд – сверкнули серебром.

Волосы и уши незнакомца были спрятаны под пепельной шапкой из мягкой овечьей шкуры. Лицо было темным, но из глаз изливался свет, похожий на тот, каким лучится красное вино в хрустальных бокалах.

Он встал перед юношей – глядя на него, тот вспомнил одного из своих вечерних попутчиков. Однако незнакомец ни капли не был на них похож. Юноша хотел попросить его сыграть еще, чудесная музыка не смолкла в его ушах, но не смог найти подходящих слов, а незнакомец не дал ему времени – голосом низким, похожим на звук, с которым недавно разбился горшок, он произнес, освещая его лицо красным сиянием своих глаз:

«Я не спрашиваю тебя, почему твой меч окрашен кровью, чужестранец. Добро пожаловать. Но я вижу, что одежда твоя в пыли, – возьми эту щетку, почисть ее».

Он дал ему щетку, и юноша стряхнул пыль. Незнакомец больше не играл на своем инструменте, висевшем на ремне, как большое отрубленное ухо, – и очарование постепенно рассеивалось.

«А теперь пойдем, я отведу тебя в твои покои, пришло время отдохнуть», – сказал он и начал удаляться.

Юноша следовал за ним, ведомый красными отблесками.

Незнакомец начал спускаться по другой лестнице, и юноша все время шел за ним следом.

Незнакомец начал спускаться по другой лестнице, и юноша, ведомый красными отблесками, шел за ним следом.

Чем дальше они идут, тем воздух становится все тяжелее, все гуще. Ноги ступают уже не по дереву, а по земле: ступеньки кончились, они очутились в подвале. Незнакомец стоит у входа и знаком приглашает войти. Юноша входит и оглядывается вокруг. Стены сделаны из слегка светящегося камня. Он идет дальше и обо что-то спотыкается. Что-то с грохотом падает. В дрожащем свете стен он видит крышку пустого гроба. Тревожно оглядывается: другие гробы, покрытые пылью и запертые на висячие замки, стоят в ряд.

Беспокойство вновь охватывает его, тот же страх, что заставил его дрожать после убийства, когда он был уже далеко от своей пустой комнаты и все же видел себя еще в ней, как будто совсем не уходил. Он хочет обернуться и посмотреть на хозяина, подбежать и заговорить с ним, потребовать от него объяснений. Но того уже нет на пороге, и дверь заперта. Тогда юноша все понимает и, полный печали, садится в угол. Из маленького, закрытого решеткой, слухового окна поступает голубоватый свет, который с каждой минутой светлеет. Вот-вот рассветет, и ему надо спешить. Он мечется, пытаясь найти необходимое ему зеркальце, но зеркала нигде нет. Тогда он выдергивает из-за пояса окровавленный нож, тот самый, что всадил в живот пьяного Гиганта, и вонзает его в дерево гроба. Поправляет китель, стараясь его застегнуть. Пальцы сначала находят петли, затем он шарит по правой стороне и нащупывает четыре твердых узелка.

Пуговицы на его кителе бывали редко, поэтому он не удивляется. Но сейчас их отсутствие, эта мелочь, причиняет ему особенную боль.

Он вспоминает родных: отца, умолявшего мать пришить оторванную пуговицу, – а ей всегда было лень. Тогда отец, распаленный гневом, выскакивал на улицу и громко кричал, ударяя себя в грудь:

«Послушайте меня, соседи, вы все должны знать, весь мир должен знать, что за женщину дала мне в жены судьба! Она дождалась, пока у меня одна за другой оторвались все пуговицы, и не пришивает их!»

Затем, размахивая руками налево и направо и сметая все на пути, он шел напрямик к первому попавшемуся дому, стучал в дверь и просил незнакомую хозяйку пришить ему пуговицы, позоря свою жену в чужих глазах.

А мать тайком доставала с груди маленькую иконку, украшала ее зелеными листьями и, на коленях, с жаром, со слезами на глазах, – молилась о смерти своего тирана.

Боль, мутная и бесконечная боль разливается внутри него, она готова обнять всю землю.

Шатаясь, он подошел к окошку. Далеко, в глубине долины, с зажженными фонарями в руках, молча двигались две человеческие тени. Вот они остановились, должно быть заметив, что уже начало светать, сняли крышки фонарей и подули на огонь; и огонь, на секунду мигнув, исчез, разбросав вокруг маленькие горящие искры.

Юноша отошел от окошка и теперь уже твердыми шагами – он принял решение – подошел к гробу, который ждал пустым; он увидел, что гроб сделан из черного дерева и на нем нет никаких украшений. Слегка дотронулся до него пальцами. Гроб был холодным и жестким.

Прикинув на глаз его размер, он опустил внутрь сначала одну ногу – так же как перед сном, укладываясь на кровать, – затем другую. Лег. Гроб был ему в самый раз. Он скрестил руки на груди, укрытой военным кителем без пуговиц, и стал ждать. Вдалеке послышались голоса птиц, пролетавших над озером. Собака несколько минут лаяла на небо. Голоса птиц умолкли, их больше не было слышно. Больше ничего не было слышно, даже той чудесной мелодии, которую так хотелось еще раз услышать, – только беспорядочный грохот сердца внутри – оно билось так сильно, что у него тряслась грудь – будто дровосеки выкорчевывали там деревья – и руки его тоже болтались и подпрыгивали, как отрубленные ветви, которые держатся на одной тонкой коре.

Юноше казалось, что плывет он в дряхлой лодке и гребец рядом с ним, которого он не мог видеть, но который беспрестанно жевал мушмулу – ее кислый и немного гнилой запах бил ему в ноздри, – гребет веслами, тяжело разрывающими густую воду. Сквозь эти разрывы на секунду поднимались стоны утопленников, звавших их. Но гребец, немой и невозмутимый, налегал на весла, ведя лодку все дальше.

Прежде чем юношу полностью охватила морская болезнь, он собрал все оставшиеся силы, смог расцепить руки, поднять с земли крышку и рывком затащить ее на гроб. Вонзенный нож закачался, выписывая ручкой белые орбиты в воздухе. За то короткое время, что потребовалось, чтобы надвинуть крышку, он успел увидеть в последний раз пустую комнату с красными стенами; он увидел, как распахиваются в ней настежь окна, и врывается ветер, и гасит пламя проклятой свечи.

А гребец рядом с ним все жевал, молча, свою гнилую мушмулу и продолжал все быстрее налегать на весла и вести трещавшую лодку по темным бесконечным каналам без берегов.

Афины, 1944

Тайник

Раскопки

Stringebam brachia sed jam amiseram quam tenebam.

Святой Амвросий But then begins a journey in my head.

Шекспир

(Сонеты)

* * *

Множество цветов, множество тычинок, множество корней, забальзамированных, посеребренных, в разноцветных бархатных футлярах, под толстым слоем хрусталя, ослепляют посетителей музеев.

* * *

Он развесил на деревьях маленькие зеркала – чтобы смотрелись птицы.

* * *

Она долго ласкала ее влюбленным взглядом, а потом протянула ладонь, чтобы поймать. Но разгневанная груша, ударив ее по руке, ускользнула, ровно встала на хвостик и принялась отплясывать на скатерти дикий, грозный танец.

* * *

Меня не трогали цветы – эти ненасытные мальвы, – они разевали рты и лаяли, когда я проходил мимо, – я никогда не позволял им укусить себя за палец.

* * *

Рядом с забором сада есть водоем, зеленый, полный мяты и белых лилий, – как только нос приблизится их понюхать, они открываются и разрываются до стебля. В глубине дрожит – бесформенная жемчужина – тусклый костный мозг страсти.

* * *

Большими ножницами он прокладывает путь среди мебели, пожиная тяжелые ветви, растущие повсюду. Они в цветах, но без птиц (все птицы собрались в камине, который не работает с прошлой зимы). Однако их тела смердят такой теплотой, что ему не понадобились ни перчатки, ни гетры, ни те шерстяные носки, что блеют каждый раз, когда он пытается их всунуть в свои тесные башмаки.

* * *

Облака немного отступили, и в отверстие высунулась половина желтой луны. Большое восковое ухо растянулось посреди неба, чтобы послушать.

* * *

Голодные птицы подкарауливают меня в листьях, почесывая когти о кору деревьев, ибо кто однажды попробовал моей крови, не может питаться плодами и соком шелковицы.

* * *

Дождливыми вечерами медведицы, лишь только прикатят пахучую жженую траву, тащатся вниз, страдая от одиночества, – не отличишь их от голых камней, – мечтая украсть детей.

Медведицы с толстой шкурой прочли где-то, что станут счастливыми!

Другие толстошубые медведицы тоже хотят украсть детей, потому что счастье для них тяжелее, чем шкура, и они плачут.

* * *

Почитай Ночь!

* * *

Я, не держащий птиц заключенными в клетках (клетка моей матери гниет в кладовке), просыпаюсь иногда от тихого щебета.

* * *

Не ищите часов, их нет, ведь, как я вам объяснил, мы сейчас в глубокой пещере. Но есть тот большой глаз в плетеной клетке и мое сердце, отбивающее часы и ведущее вас во тьме.

* * *

Солнце наполнило комнату апельсинами. C ковров отклеились птицы; пока они летают вокруг, мебель отражает их прекрасные крылья, далеко прогоняющие смерть.

* * *

Лилии, эти улыбки на краях скал.

* * *

В разинутых львиных пастях на спинках своей кровати она посадила гвоздики, чтобы услышать во сне жужжание пчелы; той, что летает, томясь жаждой.

* * *

Из пор губки вышли маленькие опаленные звери, а из свежезахороненного в усыпальнице гроба выпрыгнул мертвец – молодой парень – в коричневом платье, в горшке его зубов не успел вырасти базилик, а в зеленом рогозе его глаз не успела погаснуть огромная жажда гибели, откормленный перелетный голубь с пятном, глубоко запрятанным под перьями на шее.

* * *

Они уложили своих белых кошек спать в корзины. Их размеренное дыхание надувает мятые цветные скатерти, свисающие с краев стола, тяжелые от теней. Свечи потушены на буфетах; мышь, которая сегодня их съест, высунулась из подвала и легкими прыжками поднимается по ступенькам.

* * *

Лес на четырех деревянных колесах убегал с ревом, как водопад между гор.

* * *

На сцене погасли огни. Зал опустел. Свеча летает от кресла к креслу.

* * *

Он смотрел безучастным и темным взглядом на сваленные в кучу у разрушенного забора гробы, полные красных, зеленых и черных мертвых молний.

* * *

Внутри яблок – довольные смеющиеся младенцы.

* * *

Этот переполненный сундук, как бы тяжело я на него ни наваливался, не получается закрыть: кусок желтой ткани вылезает, пчела с зажатой лапкой жужжит, цветок подает мне знак из замочной скважины. Я забываюсь и говорю с ним часами.

* * *

Маленький навозный жук с того дня, как открыл в траве леса безымянный цветок с прохладными стеблями и сильным запахом, все время бегает под его листьями. Оттого что он всегда спит в тени цветка, жук изменил цвет. Из черного, каким был, он стал розовым.

* * *

Монашки, как только луна выйдет из-за скал, спрыгивают с кроватей, распускают волосы, расстегивают рубашки и, как сомнамбулы, с плетеной корзинкой в руке, спускаются в сады. Молча скользя между деревьями, они всегда следуют одной и той же дорогой по хребтам и головам голубей.

* * *

Уши лошади за кустами – приемники бесконечного вселенского молчания.

* * *

Ветер со всех сторон опоясывает колокольню – запертая внутри нее маленькая зеленая ель молится, растрепанная и соленая.

* * *

Их красота сияет ярче добродетели. Я осторожно взял их, и сразу же мои руки покрылись светящейся шерстью, испускающей лучи, словно борода святого отшельника.

* * *

Поднимаясь на самые высокие крыши, карабкаясь на самые белые балконы, наступая на самые зеленые листья, я зажигаю тебе вечером голубую луну, наклоняю ночью соломинки со звездами туда, где ты спишь.

* * *

Ключи от лунного забора трепещут на твоем поясе, словно серебряные рыбы.

* * *

Я никогда не видел тебя при свете солнца. Твое лицо светилось лунным светом в реке по вечерам. Ты окрашивала зеленым мою подушку в ночи ветра.

Грудь голубки, гордая и свободная, какой высочайшей вершины горы ты коснулась и наполнила снегом смех моей милой?

* * *

Терпение! Загустеет слеза, станет островом.

* * *

Я умерщвлял и воскрешал тебя тысячу раз. Теперь на розмарине воют раны.

* * *

Посадили густой сад между нами; но за толщей его цветов я различаю, как отдаляются твои белые зубы и маленькие черные ели пьют из источников твоих глаз.

* * *

Ты всплываешь. Веревки, тебя державшие в скалах, поглотила волна, молитва краба и стоны утопленников. Ты бороздишь моря. Ветер хлещет тебя то и дело, стараясь утопить. Ты теряешься – и вскоре снова всплываешь в пенных цветах.

Ты часто приходишь, когда под моими окнами покой. (Но я никогда не мог как следует разглядеть тебя.) Ты приходишь и с бурей.

Ты – остров из оленьего камня или, может быть, кораблекрушение из воспоминания?

Рассказы

Бабочки

В клетках были огромные бабочки, заплатил два талера и ласкаешь их крылья, а потом на одну ночь оставалась на твоей ладони печать их бархата, их чудесные черно-желтые цвета и пьянящий запах пыльцы.

Больше всего это развлечение нравилось женщинам. Они специально приходили издалека, чтобы только прикоснуться к этим широким разноцветным крыльям. Затем они забивались в огороды, садились под яблони и, не обращая внимания на песни и зазывания извозчиков, целовали, целовали страстно руку, которой коснулась бабочка.

Ежик

На холме ежик входит и выходит в большой пустой горшок. Квадратный горшок слишком велик для него, но ежик уверен, что когда-нибудь сможет заполнить его без посторонней помощи.

«С годами я расту, расту, и каждый раз я заполняю его немного больше, – думает он, – я отдохну в тот день, когда закупорю своим телом каждый его угол».

И продолжает входить и выходить из горшка.

Он никогда не замечает, что происходит вокруг. Не то чтобы ему все равно. Просто он верен своей цели. К тому же он глухонемой.

И когда-нибудь, с годами, он заполнит свой горшок, даже если ему придется сменить форму и стать квадратным.

Секрет

Однажды вечером, шагая в одиночестве, я впервые открыл свой страшный секрет – в моей юношеской груди скрыты два живых фонаря: красный с левой стороны и зеленый – с правой.

«Так я корабль!» – прошептал я тихо, счастливо.

Тогда я стал испытывать силу воли. Сосредоточив все внимание, я с неописуемой радостью и гордостью отметил, что могу – приводя в движение не использованную ранее мышцу – приказывать светить любому из фонарей, качавшемуся внутри меня, подвешенному на толстом и мягком, как костный мозг, нерве.

И, очарованный, я ходил в тот превосходный вечер в сиянии, изливающемся из меня, по его красному и зеленому свету; я ходил много часов, пока не стерлись подошвы ботинок и острые дорожные камни не начали колоть мне ноги.

Голубь

Открываю, запираю окно. Голубь всегда там. У каменной трубы, откуда разливаются самые разные запахи: травяного супа, горелого хлеба, кожи.

Когда закрывается окно и падают шторы, загораживая меня от внешнего мира, я спрашиваю себя: «А какого же голубь цвета?»

Никогда невозможно ответить.

То я говорю, что он белый. То могу поспорить, что он пепельный, вроде цвета моей души и двери моего дома, то коричневый с белыми пятнами на спине и бородкой на шее.

Я бросаюсь к окну, чтобы убедиться, отодвигаю шторы, но уже разлилась тьма. Птицы нигде не видно; я еле различаю, как темная труба выбрасывает какую-то красную искру и та, написав несколько бессмысленных фраз на черном небе, гаснет и пропадает на морозе.

Шрам

Рана заживает, ее губы медленно смыкаются, как вишневый занавес, и спустя годы на ее месте остается только след, розовый шрам, который наклоняется и целует ее.

Все любят свои раны. Их скрывают за прекрасными гладкими тканями, но помнят место, где они цвели, увяли, съели кожу и собственное мясо.

Поэтому их любят и в часы одиночества, когда никто не видит, наклоняются и с обожанием целуют свои глубокие, темные раны.

Источник

Источник с почерневшим горлышком, забытый на годы за дроком, начал петь в тишине. Звезды от головокружения отлеплялись от неба, падали в яму, а яма посылала их в реку, а река уносила их в сады с рассерженными цветами, откормленными гусеницами, разросшимся тростником, в горячие объятья Земли.

О горячие объятья Земли, о горячие объятья Любви! Я хочу провести свою песнь, как искусный лодочник, туда, где Солнце поворачивает свое колесо и его сверкающая борода зажигает красные лампады на холодных стеклах, выращивает смертельные оранжевые георгины на прекрасных обнаженных женских телах.

Но сегодня трава, густая и толстая, зеленая-презеленая, темная и уверенная в своей эфемерной вечности, глушит мой голос, душит мои шаги, возвращает внутрь меня мою горячую песню.

Лилии

Я много раз блуждал по этому пустынному побережью. Но сколько ни закидывал в море свои донки, всегда вытаскивал за клюв одну и ту же курицу.

Когда возвращаюсь, рыбы сохнут в полном одиночестве на потолке моего чердака.

Я зажгу однажды вечером прекрасный костер, и оживут в последний раз, прежде чем стать пеплом, сверкающие цвета их дна.

Затем эта дикая бестелесная птица вылетит из окна, и звезды осветят лилии, растущие на моих стенах. (Днем это луковицы – вечером они становятся лилиями. Жалость сохраняет их.)

Путешествие

В окне показалась птица и знаками пригласила меня выйти. Вскоре мы вместе летали над садами с мокрыми от росы яблонями. Птица болтала мне в ухо: «Пещера – я тебе столько раз о ней говорила – недалеко. Лягушка, охраняющая вход, меня знает. (Ее отца раздавило позавчера колесом бычьей упряжки.) Там, в прогнившем гробу, среди мяты, спрятана та самая старая рука».

Листья

Одетый в тончайшую сеть, укрывающую меня, как невесомый полог от комаров, я открывал скрипящую дверь – все еще слышу ее стоны – и выходил в ночь.

Перепрыгивал через забор, и камни отлеплялись от моей спины и отдавались эхом в глубоком котловане.

Мои ноздри, целый день дышавшие вонью гнилой лодки, сейчас вдыхали запахи ночи с жадностью – никогда так и не смог к ним привыкнуть.

Я находил дерево. Часами сидел у его корней и ждал. И вот начинался дождь листьев. Огромные листья, зеленые, толстые и мохнатые, падали и падали вокруг меня.

Я собирал их и на обратном пути набивал сундук. Затем я засовывал в листья ухо и слушал их песню.

«Думаешь, они не засохнут, поэтому собираешь? – говорили мне дома, поджидая, когда я вернусь, протягивая мне свечу в подсвечнике, полном желтых слюней. – Их песня уже слышна – чем прекраснее она становится, тем быстрее пьет их сок. Завтра они станут пылью».

«Да, – отвечал я им, якобы соглашаясь, – вы правы, так оно и есть. Они умирают и поют».

Но как только они снова ложились в свои постели и лишь пальцы их ног из-под красных шерстяных одеял светились во тьме, как лампады, я бежал и прижимал глаз к замочной скважине своего сундука.

О, как они плыли, будто мягкие речные рыбы, сверкая среди хаоса! Те, что я притащил сегодня вечером, не отличались от прежних, бывших в сундуке уже много лет. Все зеленые, с глянцевой живейшей плотью.

Неисчерпаемые соки, текущие по их жилам, пели.

Никогда они у меня не завянут.

Глаза

Он упал на бок, тяжело раненный, смертельно пораженный, на большой, единственный наш гелиотроп. Цветок промок от крови, погас свет нашего сада, перестало биться сердце нашего огорода. Безмолвие, тьма, и черная зелень начала расти повсюду.

«Солнце прогнало тебя с неба, а ты охотился за моим солнцем на земле; ты вновь пришел к солнцу и лег умереть вместе с ним», – сказал я ему и перевернул его вилами. Затем, встав на колени, при свете фонаря, болтающегося на шее, развернул, пока они были еще горячими, его прижатые крылья, трещавшие, когда я раскрывал их, как толстые страницы моего словаря.

В его подмышках я нашел два глаза, красных, живых, смотревших на меня.

Я осторожно вырезал их перочинным ножиком, не повредив, и они, остыв, стали двумя прекрасными шариками, двумя цветными бисеринами, которыми я побеждаю всех своих одноклассников. Они готовы отдать все что угодно, чтобы поменяться, но я, помня, чего они мне стоили, не променяю их ни на что.

Поскольку это глаза, они сами находят цель – достаточно только подтолкнуть их пальцем. Они всегда попадают в яблочко.

Но однажды вечером, когда я шел один по нашему темному саду, среди длинных рядов тяжело вздыхающих губок, мне захотелось в первый раз сыграть самому с собой. Итак, я достаю из кармана шарики, кладу один на землю, отхожу на несколько шагов назад и, опустив другой, толкаю его пальцем.

Хотя результат был известен, сердце мое сильно билось, пока я ждал.

Вначале шарик покатился тихо; чем дальше, тем быстрее он катился по поросшим травой плитам. Подкатился к цели, но в последний момент, за полмиллиметра до того, как ее коснуться, резко остановился; и сразу же мои шарики – оба вместе – поднялись и потерялись в небе.

Так я их больше и не нашел. И орлы с тех пор больше не падали в наш огород.

Больше не испустит дух орел на моих руках.

Тигрица

Ночь с влажной мордой проходит между деревьев и через поля с водой и тростником.

С чердака старого дома светит оранжевый цвет. Это пустая комнатка с разбитыми стеклами.

Три прекрасных огня зажигаются на широкой кровати, парящей на цепях посреди комнаты.

Натренированная рука в черной перчатке с кольцом нежно берет их и сажает в покрытый паутиной горшок.

Маленькая тигрица с черными полосами, прятавшаяся за кувшином, выходит через приоткрытую дверь – недолго смотрит на луну и онемевшей поступью скрывается в высокой траве сада. Ноги ее обуты в большие желтые фиалки.

Однако она вернется завтра вечером. Весь день в вагоне поезда, который будет везти ее в ее клетку, а затем на бескрайней ледяной арене, во время представления, она будет скучать по ласке руки в черной перчатке.

Она снова придет завтра вечером, полная ностальгии и послушная приказу одетой в перчатку руки, чтобы зажечь огни на широкой кровати.

Любовь, когда она не попадает в цель

Много раз, когда мы забирались на высокий чердак загородного дома, под маленькой голубятней, совершенно одни, с красной луной в треснувшем зеркале, она вставала, бросала свое белье на стекло и прятала луну – когда я гладил ее нежную шею, откуда били ключами токи, желая подняться и поцеловать ее горящие губы, в какой-то момент я терял ее голову. Я вставал вне себя от гнева, оттаскивал ее руки, продолжавшие обнимать меня, и, оставив ее тело теплым на кровати, вылетал в раскрытое окно чердака, выходящее в сад.

Ее голова, как я догадывался – у меня был прошлый опыт, – плыла, словно единственный цветок среди зеленой-презеленой сочной травы, а ее волосы светились на листьях.

Сдерживая гнев, я звал ее тихим голосом, чтоб не услышали соседи, я просил ее прекратить эту безрассудную игру, я любым способом пытался привести ее в чувство.

Голуби рядом с нами не понимали таких шуток – они урчали, выщипывали перья, и дождем сыпались их клювы на наши голые тела, кусая их.

Несмотря на все мои просьбы, она никогда не поднималась, если сама того не хотела, но всегда, когда она возвращалась, ее зубы за красными губами благоухали ночным садом, а ее волосы отрастали за время ее отсутствия так, что не помещались не только на подушке, но и на кровати, и спадали до пола бесконечными волнами.

Идол

Есть на свете черная-пречерная шелковистая птица с уникальным золотым пером в хвосте.

Когда показывается заря, желтая, покаявшаяся в садах за мушмулой, или когда сумерки начинают разбрасывать свои сине-красные тени по бездонным лощинам, птица, вьющая гнезда в камнях пустынных лугов, выходит из укрытия, разливается по лесу колокольчиками, ее пух кружит головы цветам. Она наводит страх на посвященных охотников. Под музыку ее крыльев удаляются их шаги.

Она никогда не отступает перед опасностью, никогда не покидает своего места, никогда не прячется от глаз врагов, путешествуя, завернувшись в зеленый листочек, как делают другие птицы.

По пальцам можно пересчитать охотников, которые могут похвалиться, что видели ее два-три раза за всю свою жизнь. Но ни один бальзамировщик редких птиц до сегодняшнего дня еще не хвастался, что обогатил ею свою коллекцию.

Горе тому, кто встречает ее впервые с оружием в руках. Она подманивает его строгой грацией своего окраса, несказанной сладостью своего голоса, ритмичными движениями своего золотого пера. Ничего не подозревающий охотник подходит близко, целясь в нее поднятым карабином, держа палец на курке.

В ту секунду, когда охотник уже готов выстрелить, он с ужасом видит, как, сидя на ветке, на камне или на выступе высохшего колодца, эта черная-пречерная птица смотрит на него знакомым взглядом.

Откуда он знает эти глаза? Где видел эти волосы? Почему помнит наизусть эти черты?

Нет, он не ошибся.

На черном теле птицы – микроскопическое подобие его собственной головы. Это в свое лицо, словно через перевернутый бинокль, уменьшающий вещи, прицелился он на ветке, на скале или на выступе высохшего колодца.

Кто осмелится выпустить пулю в своего идола, собираясь подстрелить птицу?

Бездна

Опыт, доказывающий, что все необъяснимо, приводит к мечте

Волс. Mirabilia

Медведица

[9]

Крестьянин из Малатии по имени Махмут Джейлан, пробираясь сквозь густую чащу, рубил дрова, оными и нагружал свое вьючное животное. Но по дороге, в лесу, груз опрокинулся, и крестьянин начал грузить заново.

Внезапно пред ним предстала огромных размеров медведица, каковая, осмотрев его в течение непродолжительного времени, приблизилась и стала помогать в погрузке. Она подбирала разбросанные дрова и передавала их дровосеку, который принимал их с объяснимой тревогой в душе и укладывал на скотину.

Когда погрузка была завершена, зверь двинулся было уходить, и несчастный Махмут тоже – в противоположном направлении. Однако, не успев отойти, он узрел в страхе, что медведица бежит на него. Его страх достиг наивысшей точки, и с минуты на минуту он ожидал своего конца. Но с изумлением увидел, что зверь догнал его для того, чтобы передать небольшое полено, которое было забыто на месте погрузки.

Впоследствии медведица удалилась с миром.

А

Однажды мне приснилось, что я бабочка, которая размахивает крыльями, довольная своей судьбой. Я проснулся и с изумлением увидел, что я Чжуан-цзы. Так кто же я на самом деле? Чжуан-цзы, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которая воображает, что она Чжуан-цзы?

Чжуан-цзы

Шелка

Я выхожу из старинного особняка, пробираюсь сквозь его темный сад и выхожу на площадь. На земле – тут и там – брошенные куски ткани. Я наклоняюсь и вижу, что это старые галстуки. В глубине, на трибуне, какой-то человек произносит речь – наверное, он уже давно говорит, потому что у рта появилась пена – перед несуществующей аудиторией. Кроме нас двоих, никого больше нет на широкой площади. Он говорит с фанатичным пылом, объясняет что-то, написанное на черной доске рядом с ним, то и дело тычет туда концом длинной указки, однако ни разу не оборачивается, не смотрит в ту сторону – его взгляд все время неподвижен, пригвожден к лицам, которые он воображает перед собой. Я подхожу и вижу на доске развернутые из рулона бесконечные аршины драгоценной шелковой ткани с невероятной красоты тканьем, узором и красками – она мастерски, с большим старанием уложена в искусственном беспорядке, с бесчисленными сборками и складками, как бы случайными, а на самом деле мудро продуманными, чтобы показать все богатство и прелесть самой мельчайшей детали. Мой опьяненный взгляд обнимает всю ее поверхность, ласкает блестящие выпуклые линии нитей, похожие на ряды пепельно-розовых микроскопических бус, на тонкие-претонкие волокна и прожилки листьев. Каждый раз, когда ненасытный взгляд погружается в глубины какой-нибудь складки, я счастлив открывать и новую структуру, и еще одно редкое сочетание цветов, поначалу не замеченное, чудесное и совершенно новое, но всегда выдержанное в стиле и общем смысле этой несравненной гармонии.

Захваченный этим зрелищем, полный восторга, я развязываю свой галстук и бросаю его к другим.

Оратор видит мое движение, резко обрывает свою речь, как сумасшедший слетает по ступеням трибуны и бежит ко мне.

«Можно взглянуть на ваш воротничок?» – говорит он запыхавшись, в волнении, будто не веря своим глазам. Он невелик ростом, поэтому встает на цыпочки, чтобы дотянуться до моей шеи.

Убедившись, что на мне больше нет галстука, он маленькими, как обезьяньи скачки, шажками идет к черной доске, достает из кармана огромные ножницы, бережно отрезает кусок ткани, висящей и сверкающей, как павлиний хвост, возвращается и подает его мне.

«Почем за аршин?» – спрашиваю я и берусь за кошелек. И сразу понимаю, какую ошибку совершил, но поздно – оскорбление уже нанесено.

«Нет, сударь. Что у меня за ужасное ремесло! Какое разочарование! – кричит он в страшном негодовании хриплым петушиным голосом. – Сколько часов я бился, убеждал вас: ткань не продается, а кто хочет кусочек, пусть свободно у меня попросит, после того, конечно, как отдаст мне свой старый галстук».

Затем он поднимается на трибуну и снова начинает надрывать горло перед оледенелой площадью. Лицо у него багровое и потное; у рта – будто мыльная пена.

Мольба

Передо мной возвышалось очень древнее надменное древо с медно-зеленой кроной. Хриплый голос отозвался в моей душе.

Я упал на колени. Пока молился, я увидел, как мои руки, сложенные в мольбе, отрываются от плеч, и, порхая, словно голуби, улетают ввысь, и теряются в дрожащих пышных ветвях.

Отшельник

Деревянная дверь открылась со скрипом, и длинная белоснежная борода расстелилась у нас под ногами и осветила наш облик, сияя во тьме. Ступая по ней, мы вошли в хижину. Два древесных ствола были пригнуты к земле вместо сидений. Сначала мы поцеловали руку старца, затем начали раздеваться. Он отошел в угол и, не обращая на нас внимания, спокойно настраивал свою древнюю скрипку, из которой то и дело капали толстые слезы воска.

Бабочки помогают

«К нам едет ревизор садов», – послышался громкий голос.

Тысячи бабочек выпорхнули из дыр заборов, тотчас взлетели на голые стебли и принялись изображать цветы, а те продолжали беззаботно спать в земле.

Сад

Я поднимаюсь по убогой тропинке, которая все сужается и идет в гору, и передо мной показывается сад. Лестница ведет к решетчатому павильону с большими фиолетовыми цветами. Ступеньки ее сделаны из прозрачного камня, и в них плавают листья, прекрасные краски и несколько букв алфавита.

Стены

Большая крылатая ящерица с головой курицы бесшумно летала по двору, выложенному плиткой, – так низко, что едва отделялась от своей тени и можно было обмануться, подумав, что она ползает по плитке. Я пошел за ней и увидел, как она пролезла в приоткрытую низкую дверь. Я вошел вслед за ней и очутился в пустом стойле. Ящерица исчезла. Стены до потолка были покрыты сухой травой и соломой. Я потрогал их, и кожура с треском начала отделяться и падать. Тотчас мои глаза ослепли.

Стены были из цельного, толстого, как лед, чистейшего хрусталя.

На мосту

Я ничком лежу на маленьком мосту. Под стеклянным настилом на белом поле сияет огромная голубая мальва. Бараны наклоняются к ее корням и лижут покрывающий их снег. Полевой сторож в шапке и теплых ботинках проходит передо мной, беспрестанно бормоча одну и ту же фразу, как молитву: «Перхоть деревьев – это птицы».

Безысходность

Дорога все время сужалась. Мы уже еле пролезали между домами, которые почти касались домов напротив, оставляя крошечный проходик. Мы втиснулись во двор и, пройдя по тропинке, вышли на площадь. На облезлых скамейках сидели лохматые собаки и плакали.

Женщина взяла меня за руку и показала наверх, на блестящего ската, скользящего с крыши на крышу. От ударов его хвоста бронзовые крыши звучали как цимбалы.

«Он точит зубы – снова задерет кого-то сегодня», – тихо говорит она и поворачивается ко мне.

Ее коса блестела, облитая маслом. Ее глаза горели под длинными ресницами.

Я смотрю на забор перед нами – высокий и полный чешуи. Приближаю глаз к одной из дыр. Бесчисленные мальвы колышутся вокруг павильона, наполовину ушедшего в землю. На крыше, поднимающейся из земли, вдруг открывается чердак, голубь слетает с лестницы, выщипывает себе перья и летит прямо к скату. Мальвы в ту же секунду наливаются кровью.

Вокруг меня рассветает. Ее волосы, теперь распущенные, умножают свет зари. Тысячи кистей покрывают меня.

Звери

Я гулял за городом. Висели сумерки, и дым от горящей на полях травы поднимался высокими столбами к небу. За густым папоротником мычали коровы. Я раздвинул ветки и увидел среди листвы развалившееся стойло с маленькими окнами. Нигде ни души. Снова послышалось мычанье и звук цепи, волочащейся по земле.

«Ушли и оставили животных на произвол судьбы, голодных, – подумал я. – Кто знает, давно ли их нет».

Я проскользнул в усадьбу, прошел, никого не встретив, под высокими разросшимися смоковницами и подошел к стойлу. Крапива и гнилые листья загораживали входную дверь. Я с трудом открыл ее, и тяжелая вонь ударила мне в ноздри. Внутри были свалены мешки ячменя, два-три ведра и тачка. Справа – низкая деревянная дверь с решетчатой верхней половиной. Я толкнул ее и очутился в хлеву. При скудном свете, проникавшем из узких форточек, я разглядел на куче соломы пять медведей. Они спали, тяжело дыша, прикованные за ноги цепями к большим кольцам, вбитым в стены. Тут и там дымились комья свежего навоза. Ясли были пусты, а корыто – сухо. Я открыл кран и наполнил корыто водой, затем достал из мешка еды и насыпал в ясли. Медведи не учуяли меня, они глубоко спали с открытыми красными глазами. Невыносимое желание погладить их по спине, прежде чем уйду, вдруг охватило меня. Я подошел ближе, положил руку и почувствовал, как она тонет в их мягкой шубе.

У них под кожей не было ни мяса, ни костей. И все же эти желтые пустые шкуры трепетали, живые и горячие, в моих пальцах.

Табак

Я сидел в старом глубоком кресле. Моя рука на ощупь нашла дырку в разодранной коже и осторожно залезла внутрь. Ни пружин, ни гвоздей. Будто дотронулся до чего-то нежного. «Я схватил, должно быть, капусту – у нее прохладные листья», – подумал я и подвинулся к краю, чтобы посмотреть, что у меня в руках. Это была не капуста, как я думал, а листья табака, свежесрезанные и кудрявые. «Странно! – сказал я. – Откуда здесь взялся табак? И что за табак! Совсем зеленый!» И из дыры в обивке кресла я вытащил большой благоухающий пучок. «Сколько лет я не курил трубку? – подумал я. – Что мне вздумалось выкладывать на колени этот табак? На самом деле он кажется превосходным. И он такого цвета, какого я никогда раньше не видел. Я же ничего не потеряю, если попробую его?»

И уставившись на дверь, следя, как бы никто вдруг не вошел, я стал набивать карманы.

Горшок

Я брожу по маленькой приморской деревушке. Пересекаю площади, где на прилавках разложены овощи, рыба и дичь для продажи. Прохожу мимо открытых кафе под тростниковыми тентами, залитых светом, полных народа. То и дело нахожу деревянные сваи, вбитые тут и там, изъеденные жуками и морской солью.

Дохожу до высокого минарета. Перед его фасадом, почти во всю ширину, парит огромный прозрачный горшок, полный чистейшей воды. Вдруг я вижу, как он качается и поднимается – блок высоко на черепице тащит его наверх на тонкой проволочной веревке. Горшок трясется, как аэростат, поднимаясь ввысь; от тряски вода булькает, переливается то через один край, то через другой и проливается вниз на серебряную жаждущую мальтийскую плитку.

Сабля

Я заполз в узкий заплесневелый туннель глубоко под землей. Сабля, бороздя темноту, грозно двигалась надо мной. Я закрыл глаза и прочел небольшую молитву; всего два слова. Но перекреститься не хватало места – я был весь зажат, как сердцевина внутри древесной ветки.

Прошли мгновения трагической агонии, дальше в туннеле эхом звучал стук моего сердца. Очень робко я поднял веки.

И не мог поверить своим глазам. Сверкающий пучок света, в точности такой же, как сабля, которую я видел, лился из дыры в глубине. Вокруг просвета шелестели цветы.

Я стал смеяться и плакать, издавая нечленораздельные крики, словно дикий зверь.

Убой

Я вышел из курятника весь в перьях, они забились даже под рубашку и щекотали спину. Петушок дергался, судорожно поджимал лапы, бил крыльями и душераздирающе кукарекал. Я принес его к оливе у источника. На лезвии моего ножа он в последний раз увидел, как мерцает звезда зари. Когда жгучая кровь его уже брызгала на мои руки, на брови мне шлепнулась большая лепешка птичьего помета и я так испугался, что отпустил его, полузарезанного, и сбежал по пустынным полям.

Находка

Я внезапно проснулся и сел на кровати. Кто-то звал меня. В окно входил дрожащий свет вместе с одышкой моря. Во рту был резкий вкус, словно я раскусил звездочку гвоздики. Снова раздался звавший меня голос.

Я быстро надел рубашку и вышел. Спустился по мостовой, прошел площадь и подошел к морю – сейчас оно было немым, умиротворенным, не пенилось, и на его поверхности четко различались, будто на засохшей грязи, следы лап большого животного. Придушенные стоны раздавались из-за скалы. Я осмотрел ее со всех сторон, но не нашел входа. Я стал киркой долбить камень. В проделанной мною дыре показалась голова птицы. Она была окостеневшей, покрытой землей и травой. Когда я очищал ее, мне показалось на ощупь, что она деревянная. «Может, я раскопал какого-то древнего истукана?» – подумал я и стал ощупывать материал. Он был похож на густоплетеную солому; но стоило мне надавить посильнее, он раскрошился, как сухая мята, отвратительно заскрипев в моих пальцах.

Апокалипсис

Долгие часы я боролся с волнами. Я уже совсем было выбился из сил, когда впереди, на скале посреди моря, показался ветхий дом.

«Ты, потерпевший кораблекрушение, добро пожаловать в лепрозорий», – раздался громовой голос.

Сон

Природа покрыта снегом. Я иду по деревянному мосту над замерзшей рекой; между его гнилыми досками растет трава.

Какой-то шум привлекает мое внимание – словно где-то поворачивается маленький блок. Шум исходит из листвы громадного кедра, его ветви касаются перил моста. Я приближаюсь и вижу большую толстую птицу без лап, она спит. Ее веки прикрыты. В глубоком сне она держится клювом за ветку и все работает крыльями, будто летит.

Колодец

На краю пустынной площади со многими рядами колонн есть каменный колодец. Издалека я вижу, что в ведре сидит младенец. Я бегу, подняв дикий крик, но ведро стремительно падает и теряется в глубине, а я не успеваю остановить его распущенную цепь.

Со всех сторон площади вскоре показываются встревоженные люди; я в двух словах объясняю им, что видел, и они все вместе бегут к колодцу, держа по кубку в руках, чтобы спасти ребенка. Вода в колодце быстро вычерпывается, но ребенка нигде нет. На открывшемся дне блестит черная-черная тина. Я вместе с другими тоже засовываю руки в грязь и, поискав, откапываю противень. Секунду смотрю на него и собираюсь отбросить, как вдруг различаю на нем большую каплю жира. Знакомые очертания этой капли пробуждают тысячу страстей, дремавших в моей душе; я прижимаю к себе противень, который я теперь хорошо узнаю, и, поспешно пересекая площадь, теряюсь в садах.

Из глубин озера

Желтый дождливый вечер. Стоя на ступеньках мраморного причала, мы смотрим на глубокую, волнующуюся воду озера.

Большой лобстер проплывает перед нами; он так близко и медленно плывет, что между нами сразу же возникает взаимопонимание:

Давайте схватим его за уши!

Я тоже хватаюсь за ухо, и мы начинаем тащить. Его ухо большое, мягкое и жгучее. Мы потихоньку и с огромным трудом вытаскиваем его из мутной воды, потому что он очень тяжел, и я вижу, как мы ошиблись. Мы вытянули не омара, а крупного полузадохнувшегося орангутанга, который бился, пытаясь освободиться от нас.

Я раскаиваюсь, что впутался.

У орангутанга нет сил бороться, и скоро, полностью подчинившись своей судьбе, он позволяет нам связать ему челюсти веревкой. В больших глазах, смотрящих на меня, я не вижу ярости, только бесконечную печаль.

В этот момент во мне все проясняется. Я понимаю, что ввязался в отвратительное преступление. Я знаю, что этот мокрый орангутанг, обреченно дрожащий у наших ног, – это исключительное животное с редкими душевными качествами, подобного которому не сыскать, – он безукоризненно знает язык, на котором мы говорим, и еще много других.

Я – то смотрю на ладони, где осталась теплота бархатного уха, то бросаю на него виноватые взгляды, как будто прошу его меня извинить.

Мудрое животное молчит.

Я отхожу в сторону и растворяюсь в реках слез.

Яблоки

Я иду по деревне со старыми, наполовину развалившимися домами. В большинстве из них вместо ставень красные занавески, и когда ветер то и дело их поднимает, за ними виднеются закоптившиеся балки. На одном балконе с прекрасными резными перилами стоит женщина с седыми волосами в длинном платье – цвет его напоминает ежевику. На ее шее вместо платка – новенькая зеленая банкнота, приколотая булавкой, рубин на ней сверкает, как жирная капля крови. Женщина склонилась над горшком и поливает, напевая. У нее сладкий и нежный голос; я сажусь, прослезившись, и слушаю ее. В какой-то момент наши глаза встречаются, и она делает знак, будто хочет что-то мне дать. Я протягиваю руки, как она мне показала, в виде объятья. И она начинает бросать мне, доставая из юбки, где они были спрятаны, горячие яблоки, как те, что продают на праздниках, печенные в маленьких земляных печах, посыпанные сахарной пудрой, а затем нанизанные, будто головы младенцев, на длинные палочки с множеством веток.

Весна

Я поднялся по ступенькам, высеченным в высоких скалах, и вышел на плоскогорье, которое развернулось передо мной, словно гигантское ухо. Вдали холмы купались в свете, они были цвета забитых животных на крюках. Куда бы я ни смотрел, я видел грязь, сухую, потрескавшуюся. Ни зеленого листочка, ни цветка, ни одной пчелы. И воздух пах тяжело, будто выходил из пустой бочки.

Пока я шел, мне казалось, что слышу, как бежит вода глубоко в подземных желобах. Я приложил к земле ухо и четко расслышал звук бурлящей воды и легкий шелест.

Я достаю из кармана свой нож, вонзаю его в землю – я почувствовал, как он входит, словно в плоть большой рыбы, – и начинаю ее нарезать, рвать на куски, с силой отдирая покрывавшую ее корку.

И тогда, что за чудо! Тысячи бутонов и цветов с мятыми лепестками, белыми, розовыми и фиолетовыми корнями, бесчисленными саблевидными листьями, букашками, шершнями с остроконечными носами, мясными мухами цвета морской волны, мотыльками и бабочками со сложенными крыльями открылись – целый спящий мир, его постепенно согревали лучи солнца, выводили из оцепенения, пробуждали от спячки.

Кудрявая трава вырастала, треща, вокруг меня. Воздух благоухал. Птица вышла из норки, стряхнула землю с крыльев и сказала мне: «Еще немного, и весна в этом году осталась бы скрыта под землей».

Сузанна

Я иду по лесу; за мной следуют моя собака, мой маленький поросенок и бесчисленные внуки.

Птицы беспрерывно падают с неба – я выбираю белых и сую в карман. Я надменно иду дальше в своем летаргическом сне; меня сопровождают дети, собака, поросенок.

«Сузанна, – кричу я собаке, – иди ко мне».

И тут же поросенок, которого я потерял из виду, услышав свое имя, выскакивает из листьев, бежит галопом и подкатывается на спине к моим ногам. Я глажу его, как он просит, по животу.

Мне говорили об этом, а я не верил. Поросенок – более верное животное, чем собака.

Мои собаки

Мать, Е… – наша приемная дочь, – я и две моих собаки проходим по площади и торжествующе подходим к галерее, расположенной под гостиницей «Артаксеркс». Осенний вечер умыт солнцем, и благоухание цветов, которым встречают нас цветочные магазины, наполняет меня ликованием. Мы все вместе идем покупать мне пару обуви. Собаки, как только видят людей – на улице и в галерее кафе набиты битком, – с силой натягивают поводки, сопротивляются и хотят повернуть назад; они нас очень мучают. Я догадываюсь, что так, изо всех сил стараясь их удержать, мы больше похожи не на триумфальное шествие, а на маленький измученный караван. Наконец мы доходим до обувного магазина в глубине галереи, тоже полного народу. Я спрашиваю у продавца туфли – красные и круглые спереди, на толстой резиновой подошве. Мальчик исчезает в коридоре, где нагромождены до потолка целыми рядами картонные коробки с обувью. Вскоре он возвращается с парой желтых высоких ботинок и выпаливает мне дурацкое оправдание, бросая вороватые испуганные взгляды на запыхавшихся собак, которые сидят рядом со мной запыхавшиеся, открыв свои огромные пасти, и следят за ним. Я уверен, что туфли, нужные мне, есть в магазине, но ему было лень искать. Я зверею, видя, что он хочет от меня избавиться, чтобы побежать к другим клиентам; их становится все больше, и они ждут. Возможно, его с самого начала терроризировало присутствие собак, и он хочет отделаться от меня.

«Носи их сам, лентяй», – отвечаю я в гневе и еле сдерживаюсь, чтобы не дать ему пощечину. Мы выходим из магазина. На улице большое открытое кафе забито так, что яблоку негде упасть, – даже на большой праздник не увидишь такого стечения народа. Столы и стулья составляют непроходимую стену – нигде ни малейшего прохода. Как мы пройдем сквозь этих людей с собаками?

«Вы возьмите суку и посмотрите в той стороне, может, найдете проход, а я посмотрю, как выбраться с моим Муркосом», – говорю я матери и Е., и мы расходимся.

Через несколько метров, там, где заканчивается кафе и начинается дорога, я с беспокойством различаю еще одну стену из голов и спин. Это сидят чистильщики обуви, выстроившись в ряд на краешке тротуара, свесив ноги на дорогу, рядом с ними ящички с начищенными ручками, маленькими зеркалами и бронзовыми сверкающими украшениями. Наконец я принимаю смелое решение – выбираю две головы, чуть отделенные одна от другой, и хватаю своего пса, чтобы перенести между ними на руках. Только у меня это с огромным трудом получилось – кобель крупный и тяжелый, как медведь, – и я протащил его наполовину, как с разочарованием вижу, что зря старался, мы не можем спуститься: кафе намного выше улицы, а ступенек нет. Изнуренный, и все же размышляя, что делать, я ставлю собаку возле стола, по случайности единственного остававшегося свободным во всем кафе. Тотчас некий завсегдатай встает и протестует против этой моей – как он говорит – грубости: я поднял животное на стол. Он кричит и угрожает, что пойдет к мэру и подаст на меня жалобу. Я, не произнося ни звука, оставляю его надрывать горло. Устав кричать, он бежит в аптеку, где частенько бывает мэр, чтобы осуществить свою угрозу. Тем временем у меня получается воспользоваться путаницей и проходами, образованными в рядах стиснутых столиков после неожиданного ухода вспыльчивого завсегдатая, и я выхожу со своей собакой на улицу. Мы бегом пересекаем ее – впереди пес, за ним я, – и вот мы уже идем по тому же месту, откуда пришли. Мы проходим мимо пустой таверны, амбара с сеном, дома, обвитого плющом, и не встречаем ни души. Мы поворачиваем в первый переулок и останавливаемся у моста. Моя мать, облокотившись на перила, ждет меня.

«Где собака?» – кричу я ей, потому что не вижу собаки рядом.

«Я оставила ее привязанной к столу на площади. Она сама придет, как стемнеет и кафе опустеет», – отвечает мать рассеянно.

«Это неслыханно! Никогда раньше сука не оставалась с чужими», – говорю я, рассердившись. Ее невозмутимость действует мне на нервы. Я оставляю ее и возвращаюсь назад. В третий раз я сегодня иду той же дорогой, ведущей на площадь. Проходя мимо амбара, я вижу за ним маленький холмик. На нем кто-то в ослепительно белых одеждах беспокойно ходит вокруг дерева. Я вглядываюсь получше и узнаю мэра. Боже мой! Чего он туда забрался? А я представлял, как он – после обвинения, выдвинутого мне завсегдатаем кафе, – сидит в этот час в своем кабинете, составляет из напыщенных официальных фраз обвинение против меня, а его дочь за плечом штампует каждую исписанную страницу!

В это же время незнакомая женщина с распростертыми пухлыми руками поспешно поднимается на холм. Мэр видит ее и бежит навстречу; та тоже бежит и падает в его объятья.

Взволнованный этим неожиданным открытием, я продолжаю свой путь.

Сумасшедший

Мы идем по улочке с олеандрами. Я сумасшедший и знаю об этом. Меня сопровождает кассир компании Т., он мой медбрат. Он обнажил мою левую лопатку и, следуя моим указаниям, усиленно делает мне растирания и массаж, очень помогающие мне в моем состоянии. Я объясняю ему, какое благотворное воздействие оказывает на мой помутневший дух нажим на определенные мышцы и узлы в этой части моего тела. Это новый метод лечения, который я только что изобрел. Я говорю ему:

«Я исхожу из того факта, что любое изменение коры головного мозга, то есть каждый особый вид психического заболевания, влечет, соответственно, изменение определенной части тела душевнобольного или одного целого органа. Ясно, что успех данного лечения – оно использует простейшие средства, то есть массаж мышц и нажим на узлы, – зависит, во-первых, от точного определения части тела, зараженной душевным микробом, и, во-вторых, от нашей возможности достигнуть данной области. Мы не можем надеяться на многое, если психический недуг локализовался, допустим, во внутренностях, что хоть и в редчайших случаях, но случается. То есть, как и во всех результативных методах лечения, в этом методе область его применения не бесконечна. Однако ты должен признать, что она очень обширна».

Несмотря на то, что медбрат внимательно слушает, то и дело утвердительно качая своей стриженой головой, я уверен, что он ни черта не понимает из того, что я говорю. Но что мне до того – я чувствую удовлетворение и радость, говоря это, и продолжаю говорить с теплотой и фанатизмом о своей теории. Разве результаты ее применения в моем случае не являются ее самым весомым доказательством?

На обочине дороги ждет мой отец. Он видит нас и подходит, но, кажется, не догадывается о моем состоянии. Он отводит меня в сторону и шепчет на ухо, хитро подмигивая глазом: «Я из дома. В твоей комнате, под столом, я нашел таблетку уротропина!» Он говорит правду, и я знаю почему. Если бы вместо таблетки он нашел птичье крыло, я уверен, не потрудился бы мне об этом сказать; но он хочет подтрунить над моей страстью к лекарствам.

Блуждание

Я иду по пригороду, где прошлой весной спутал улицы и полдня блуждал в поисках какого-то антикварного магазина. На ходу вспоминаю, что где-то здесь должна быть улица с газонами; я знаю, что, если пойду по ней, выйду прямиком к месту, которое много лет назад видел во сне и по которому сегодня очень тоскую. Я нахожу улицу, однако она выводит не к месту из того давнего сна, как я ожидал, а на какую-то высоко расположенную площадь, где открывается вид на улицы и дома неизвестного городка. Посреди площади – лестница со множеством ступенек. Я спускаюсь по ней и попадаю на вторую площадь, вроде первой, но поменьше. (На ней тоже есть ступеньки, они ведут вниз, на третью площадь, а там опять вниз – еще на одну, и так далее до самого городка, который виднеется внизу.) Точно напротив меня – дверь ночного клуба. Я вхожу и оказываюсь в отвратительном притоне, набитом пьяными женщинами и мужчинами. Воздух спертый от табачного дыма и винного перегара. Вскоре до меня доходит, что все посетители принадлежат к одной большой компании, сидящей за поставленными в ряд столиками, один подле другого. Кажется, все они иностранцы. Попойка в самом разгаре, гомон стоит неописуемый. Все пьяны до умопомрачения. Я сажусь напротив и вижу: квадратный кусочек стены, покрашенный в красный цвет, тихонько открывается у них за спиной, словно тайное окошко, и оттуда кто-то обливает их водой. Потом стена снова закрывается, идеально приладившись, так что ни малейшая щелочка не выдает скрытое отверстие. Накрашенная женщина встает со стула, идет на другой конец, где сидит юноша в сером костюме, вспрыгивает к нему на колени, и, облапив его, с силой целует в губы. Юноша с большим трудом вырывается из похотливых объятий, явно ему отвратительных, и встает, чтобы пересесть за другой стол. Он подходит к другой паре, которая бесстыдно балуется. Он стоит и сверху смотрит на них, затем сильным пинком отталкивает женщину, садится на ее место и затевает безобразную игру с мужчиной. Я понимаю: ситуация чем дальше, тем хуже, и все это пустяк по сравнению с тем, что последует далее; я не могу больше здесь оставаться. Воцаряется настоящий бедлам. Я встаю и подхожу к человеку, уже давно бродящему по залу. Он гид этой компании, он привел их сюда и организовал эту пирушку, и пирушка стремительно перерастает в оргию.

«Я понимаю, что в ваши обязанности входило притащить их сюда поразвлечься; вам, надо думать, за это платят. Но сами видите, они перешли все допустимые границы, – говорю я ему. – Еще немного подождите – и они начнут кататься по полу, как свиньи. Попомните мои слова, в конце концов нагрянет полиция, всех заберут в участок, и выпутывайтесь тогда!»

По его расстроенному, растерянному виду понятно, что он всецело разделяет мои опасения, думает так же, как я, или похоже. Вижу: он ходит от стола к столу, что-то говорит посетителям, а они приходят в себя, встают, шатаясь, и собираются уходить.

Теперь мы все вместе поднимаемся по лестнице, маленькими группами. Не успев подняться на последнюю ступень, я вижу, что выход на площадь загораживает толстая железная сетка вроде тех, какими для безопасности закрывают витрины магазинов. Остался только небольшой зазор снизу, всего несколько сантиметров, этакая широкая щель. Передо мной стоит человек. «Наверное, сторож или привратник», – думаю я и сразу же узнаю в нем того гида, с которым недавно разговаривал внизу, в клубе.

Он требует оплатить проход. Достаю банкноту, протягиваю ему. Он отрывает мне билет (четыре листа: две маленькие розовые картонки и два листочка белой бумаги), я беру все это вместе со сдачей. Но сетка, загораживающая мне путь, так и не поднимается. Приходится протискиваться в узкий проем на животе, как кот под дверь.

На свежем воздухе мне становится легче. Спокойно прохожу метров сто – и вдруг слышу, как кто-то бежит сзади, выкрикивая мое имя. Оборачиваюсь и спрашиваю, что ему нужно. Он почтительно приветствует меня и говорит, что его послал контролер, выдавший мне билет на площадной лестнице. «Когда он заканчивал службу – если помните, вы вышли последним – и подсчитывал выручку, то увидел, что не хватает тысячи драхм. Он не уверен, вы уж простите, он тысячу раз извиняется, но, может быть, он по ошибке отдал эти деньги вам вместе со сдачей. Вы его очень обяжете, если потрудитесь пересчитать ваши деньги, и если ненароком найдете лишнюю тысячу, это его тысяча, и он просит ее вернуть».

Я засовываю руку в левый внутренний карман пиджака, куда кладу банкноты. Помню, что у меня сегодня была тысячная бумажка именно в этом кармане, а еще пятьдесят драхм и какая-то мелочь в кармане брюк. И вместо одной обнаруживаю две тысячных бумажки. Вторая к тому же совсем новенькая, и я чувствую, что она клейкая на ощупь. При таком повороте событий, думаю я, лучше всего притвориться дурачком. Этот контролер был гидом из притона, а гид, конечно, самая большая сволочь, какую я когда-нибудь видел. Он буквально раздел своих иностранных клиентов, содрал с них безумную сумму за свои услуги, да вдобавок, вместо того чтобы следить за ними и не давать сильно напиваться, что входит в его обязанности, позволил им пить сколько влезет и, как подозреваю, подбивал пить побольше, чтобы приумножить проценты, которые наверняка вытянул у владельца заведения и потом прикарманил, конечно, вместе с платой за посреднические услуги. Таким образом, это он довел клиентов до плачевного состояния, в каком я их застал, – еще немного, и из-за него их бы забрала полиция. Мало того, он, ненасытный, еще и подрабатывал контролером на выходе; в довершение всего, хотя я заплатил за билет, этот негодник не открыл мне засов, а заставил меня, как кота, проползать на животе в щель под решеткой. Ну уж нет, довольно он заработал, довольно наделал пакостей! Я оставлю себе его тысячу, в наказание и потому что – кроме всего прочего – я в последнее время пребываю в неважном финансовом положении.

«Очень жаль, но не я выгадал от этой ошибки», – говорю я незнакомцу и решительным шагом продолжаю прогулку.

Продолжение

Я прохожу мимо магазинчика, где продаются конфеты, орехи, мед, кедровые орешки и так далее. Я вынимаю монетку и прошу арахиса: «На две драхмы арахиса, пожалуйста». Торговец, одетый в белый халат и белую шапочку, достает с полки (я замечаю, что полки у него почти пустые, на них совсем немного товара) круглую прозрачную коробку из пластика – в коробке видны несколько орехов, неочищенных, в скорлупе. Мне странно – я впервые вижу, – что орехи продают не в кульках из газеты или в бумажных пакетах, а в коробках из прозрачного пластика.

«Черт возьми! Не хватит на две драхмы», – говорит торговец.

Я думаю, что так он выражает сожаление. Что орехи у него кончились, больше их нет. Но он достает с полки за прилавком коробку, такую же, как первая, но гораздо больше, и насыпает из нее в мою доверху. Затем он берет маленькую коробку с вываливающимися через край орехами и, говоря мне: «Простите, секундочку, я их взвешу», – выходит через заднюю дверь. Эта дверца ведет в сад какой-то шашлычной. Я вижу, как он идет к столу с весами, какие бывают в шашлычных, и взвешивает.

Вскоре он возвращается в магазин, входит в ту же самую дверь, таща в руках картонный поднос, и дает его мне. На подносе, кроме орехов, лежат две благоухающие индейки с розовой запеченной корочкой. Я готовлюсь взять весь поднос и достаю деньги, чтобы заплатить.

«Сколько я должен?»

«Три тысячи драхм, пожалуйста», – говорит он мне вежливо.

Я лишаюсь рассудка и вскакиваю, услышав эту сумму. Я совершенно не протестую, что я заказывал только арахис, а он нагружает меня еще и индюшками, я только сижу и думаю, как могут две индейки и несколько граммов орехов стоить три тысячи драхм!

Но и это еще не самое худшее (конечно, – рассуждаю я, – торговец кажется честнейшим, он сильнее меня в математике и не может ошибаться). Меня беспокоит сейчас то, что у меня с собой только две тысячи и какая-то мелочь, этого не хватит, чтобы расплатиться.

Заключенный

Заключенный в стекло, я не видел ничего, кроме полных рук моей матери, которая снова крепко закупорила крышку. Затем она приклеила этикетку на бутылку и поставила меня высоко, на полку в кухне, среди других банок с ее вареньями.

Смоковница

Я наклонился и поцеловал ее.

«Я ветер, – прошептал ей нежно на ухо, – пойдем за ту смоковницу. Я подую, и будут падать ее листья вокруг нас, медленно-медленно, – и никакой нахальный глаз не сможет увидеть нас, когда я буду тебя обнимать».

Она, вынув из волос маленькую монетку, показала ее мне, а затем, смотря вдаль, в ту сторону, где высилась одинокая смоковница, стала играть ею в своей ладони.

«Ответ написан здесь», – сказала она и высоко подкинула монетку, и та, отклонившись с пути, упала в озеро рядом с нами.

Я без колебаний кинулся в воду. Быстро достал до дна. Искал, искал, раздвигая высокие водоросли, но монеты нигде не было видно. Опечаленный, я решил подняться, вытащив перед этим из тины серебряную ложечку, чтобы принести ей. Крепко зажав ее в руке, я всплыл на поверхность.

«Я ел с нее, когда был маленький», – хотел я ей сказать, но она исчезла – а монетка, которую я столько времени искал, блестела среди камней на берегу.

Я понял, что звать ее бесполезно; да я и не знал ее имени.

Я поднял с земли монетку и потащился к смоковнице. Приблизившись, я с ужасом заметил, что на ней нет листьев. Она была совершенно сухой, а из ее дупла взад и вперед сновали полчища муравьев.

В

О, какими, какими метлами Это солнце с небес стряхнуть?

Сергей Есенин

Поездка

Посвящается Илии

Площадь была пустынна, и камни ее мостовой дымились от зноя.

– Найти бы лодку, чтоб забрала бы нас с этого острова! – сказал мой товарищ.

Он снова начал бредить. Если бы я напомнил ему, что мы не переплывали моря, это все равно бы не помогло.

– И куда бы мы поехали? – только и спросил я, насколько мог спокойно, показывая ему на глубокую, непреодолимую тьму вокруг нас, окружающую площадь, как высоченный забор.

– То есть ты хочешь сказать, что нам не выбраться за пределы площади?

– Я уже отвечал на этот вопрос сотни раз – почему ты не хочешь этого понять?

– Дело не в том, что я не понял – я не хочу в это верить! – сказал он, безнадежно склонив голову.

– Поверь в это! – закричал я, рассердившись и теряя терпение. – Солнце, неизвестно почему, остановилось уже несколько недель назад точно над нами и, концентрируя свой свет, как прожектор, направляет его исключительно на эту площадь. Оно отрезало нас от всего остального мира!

– Пленники солнца! – пробормотал он.

– Наконец-то! – воскликнул я с облегчением. – Ты сказал это! Или я, может, не расслышал? Скажи еще раз погромче. Не трепещи перед правдой. Дай я тебя поцелую.

Он отказался, отвернув резким, обидным движением лицо.

– Но почему оно выбрало именно нас? Что особенного мы из себя представляем? Ах! Зачем я тебя послушал? – захныкал он. – Это была твоя идея изменить планы и прийти сюда почитать газету. Разве плохо было, я тебя спрашиваю, столько лет, когда мы читали ее у меня на террасе? Ты хотел какой-нибудь перемены. Согласен. Я не говорил нет. Я не отказывался. Я в свою очередь предложил тебе прийти на твою террасу.

– Он неизлечимый тупица, – подумал я, – и какой неблагодарный!

И, избегая опасности снова попасться в ловушку бесплодного диалога, куда до этого я попадался столько раз, я не ответил, что в моем доме нет террасы, о чем было совершенно излишне упоминать, потому что он и сам прекрасно это знал.

– Если бы я не согласился сопровождать тебя в этой прогулке, – он продолжал меня провоцировать, – ты сам никогда бы не решился прийти сюда.

Это надо было признать, но проблема была не в этом.

– И в чем бы изменилась ситуация? Может, было бы и хуже. И не может, а точно, если бы…

– Как, в чем бы изменилась? – перебил он меня. – Если бы я проявил характер, если бы поспорил, если бы устоял перед твоим упрямством, мы бы сегодня не сидели запертыми на дне этого отвратительного колодца.

Он ненадолго остановился, кашлянул, бросил взгляд на часы, приложил их к уху и, убедившись, что они идут, сказал мне удовлетворенно:

– Ты знаешь, который час?

Я посмотрел на него с пониманием.

– Шесть часов вечера ровно, – объявил он. – В это время мы бы обглодали уже последнюю страницу нашей газеты, закончили чтение объявлений и предоставили отдых глазам, обводя взглядом соседние террасы, трубы над ними, дальше – купол церкви, вид которого всегда наполнял нас ликованием от тайной мысли, что в его воздвижение мы тоже внесли свою лепту (из скромности мы выражали эту мысль, обмениваясь только взглядами), – затем мы бы разглядывали воробьев, которые собираются на черепице в ожидании, когда мы покормим их крошками и кунжутом из наших карманов, и на кошек, которые подкрадываются к ним бесшумно, но им никогда – к нашей великой радости – не удавалось сцапать ни одного из них, – мы бы смотрели на развешенное на проволоке белье, источающее прохладу и тот аромат зеленого куска мыла, который так притягивал нас обоих – может, потому что навевал воспоминания о детстве, пролетевшем, о Господи! безвозвратно, – когда нас сажали в корыто и мыли им. Ты помнишь, как мы в прошлый раз удивились, когда увидели те впервые появившиеся бюстгальтеры, они висели, развеваясь, на прищепках? Ты их не заметил – я тебе их показал, сказав: «Взгляни на этих воздушных танцовщиц», – ты сразу же вырвал у меня из рук бинокль, и, намечтавшись вдоволь, внимательно изучая прекрасные разноцветные вышивки на них, наклонился, и, улыбнувшись, хитро прошептал мне на ухо, низвергая мою романтическую метафору: «Между нами, дружище, разве ты не предпочел бы, чтобы они были наполнены?»

Эти счастливые картины, всплывающие в памяти, смягчили его гнев, но разворошили боль, и я заметил, что, пока он говорил, крупные слезы бороздили его щеки.

Мне было его жаль, но я презирал его. Логика мне подсказывала, что надо отделить боль, как следствие самого большого, самого жалкого заблуждения.

Он никоим образом не хотел признать, что стрелки его часов, как бы он ни заботился о том, чтобы они всегда были хорошо заведены, не показывали настоящего времени.

Если бы он попытался, хотя бы чуть-чуть, воспользоваться мозгами, ему было бы нетрудно понять, что в эту секунду в любом другом месте, кроме этого уголка земли, все погружено в самую густую, самую черную, самую абсолютную тьму. Ни малейшего намека, ни одного лучика солнца не вырывается отсюда, не отклоняется с нашей площади. Здесь бескрайнее отшельничество света. На другом берегу – бескрайнее царство тьмы.

– Боже мой! – сказал я тихо, перефразируя всем известные строки Данте[10], неожиданно пришедшие мне на ум. – Нет большего страдания, чем иметь товарищем по несчастью идиота.

Однако тотчас же почувствовал, что был невежлив:

– Прости мне, о Божественный Учитель, мою непочтительность, – вскричал я, – у меня не было умысла оскорблять твою священную тень!

– Ничего, дитя мое, ничего. Ты совершенно меня не оскорбляешь, – успокоил меня сладкий голос, идущий, как мне показалось, с неба. – Кроме того, по случайности эта терцина, плодотворно вдохновившая тебя, из, если ты не помнишь, пятой песни моей Комедии, она не моя. Я тоже ее перефразировал со слов моего Учителя, Боэция[11], разумеется без его разрешения, и к тому же опубликовал ее. Ты, конечно, свою терцину не опубликуешь никогда!

Коровы

Коровы

Никосу Гавриилу Пендзикису

Мы сидим в открытом кафе: пять-шесть стульев, выстроенных в ряд на берегу маленькой речки, и дальше, под платаном, лачуга, утопающая во вьюнке, с табличкой «Образованная Арахна». Мы пьем узо, глядя на то, как форели то и дело по двое выпрыгивают из воды, пенящейся, словно белый венок, вокруг их сверкающих голов. Мы безмолвно радуемся спокойной красоте пейзажа.

Но проходит немного времени, и три громовых взрыва подряд сотрясают стаканы на столах и оглушают меня. Я пробуждаюсь от грез, подпрыгнув на стуле. Слышно, как какое-то стекло разбилось далеко на ферме; голоса и проклятия, искаженные расстоянием, ненадолго возмущают спокойствие. Затем снова тишина. Остальные вокруг, местные, невозмутимо, будто ничего не слышали, продолжают цедить узо, вытирая руками капли, капающие у них с усов. В их волосах летают большие вечерние комары. Я не могу удержаться и оборачиваюсь к тому, кто сидит рядом со мной. На нем шелковая ряса.

– Отче, – спрашиваю я, – что происходит? Ты слышал выстрелы?

Поп воевал с курицей, пытаясь запихнуть ее толстыми пальцами в широкий рукав, та все время высовывала голову. Не глядя на меня, он ответил:

– Господь, дитя мое, наказывает сребролюбивых пастухов.

Затем, видя, что птица успокоилась и перестала вылезать из его рукава, он поднимается и делает мне знак следовать за ним. Остальные даже не смотрят на нас. Мы обходим сзади кофейную лачугу, проходим через забор с плетями кабачков, нагруженных оранжевыми цветами, большими, как медные трубы, и выходим на бесконечное поле, где вырыто множество водоемов. Слышно, как животные сопят, выдыхая. Мы ходим от ямы к яме. Они все глубокие, без воды, а по дну бродят коровы с бурыми шкурами. Они то и дело наклоняют свои толстые шеи к яслям и медленно жуют. Их огромные животы выдаются наружу, круглые-прекруглые и вздутые.

– Вот там, посмотри на них хорошенько сейчас, когда они поднимают хвосты, чтобы отогнать мух, – говорит мне мой спутник.

Я смотрю и вижу, что глубоко в зад им засунули по большой белой пробке. Ремни, пропущенные под ногами и животом и затянутые на спине, крепко удерживают на месте затвор, так что животное никак не может вытолкнуть его наружу.

– С помощью этой системы, – объясняет мне поп, – не позволяющей коровам изгонять из организма нежелательные излишки корма, им, как считают пастухи, удастся быстрее набрать вес. Они не позволяют ни одному ячменному зернышку выйти из них непереваренным. «Оно тоже взвешено на весах продавца, и мы за него платили, – говорят они. – Нам оно не бесплатно досталось!»

– И животные никогда не облегчаются? – спрашиваю я, с сочувствием глядя на коров, хватающих своими губищами длинную траву, тут и там выросшую на стенах водоема.

– Ну как же! Каждые двадцать, двадцать пять дней, как только им расстегивают надетые на них ремни. Я видел многих, что выдерживают и дольше. Но есть и другие, те уже с пятого дня тяжело заболевают: их брюхо становится как барабан, начинает надуваться, надуваться, как шарик, за несколько минут, и если не успеют – бам! они резко лопаются и разлетаются на кусочки по воздуху с ужасным грохотом, как мина.

В эту секунду послышались шаги. Два человека, небритые, в грязных передниках над коленями, приближаются к резервуару. Это пастухи.

– Они не должны нас видеть, – говорит мне тихо поп. – Ты чужак, и им может прийти в голову, что я специально тебя сюда привел, чтобы ты украл их систему.

Мы быстро прячемся за каменный выступ. Животноводы спускаются по ступенькам и заходят в резервуар. Один, держа сантиметровую ленту, ходит от коровы к корове и измеряет по периметру брюхо. Другой при тусклом свете фонаря отмечает в счетной книге.

– У них началась паника, – снова шепчет мне поп, – вместе с тремя сегодняшними смертельные случаи достигли числа одиннадцать в этом месяце. Есть Бог наверху, и он все видит. Они очень обеспокоились и теперь осторожны. Теперь они для большей безопасности чаще проверяют свое стадо, на случай если брюхо животных неожиданно превысит возможный предел.

Закончив измерения, пастухи поднялись и потащились к другому резервуару. Тогда мы выходим из убежища и возвращаемся той же дорогой, задумчивые и безмолвные.

На самом краю поля блестит большая хижина без окон, сооруженная из жестяных листов. Вместо двери у нее круглый проем. Снаружи другие два пастуха с такими же небритыми рожами, но в передниках, свешивающихся до пят, склоняются над длинной деревянной скамьей, где разложены куски окровавленных шкур. Большими ножами они их чистят.

– Тише, – говорит мне поп. – Вот те, кто потерял сегодня вечером трех животных. Они подсчитывают убытки и кипятятся от злости. Скоро, как только покажется луна, они вытащат останки животных из хижины и похоронят их. Они не хотят, чтобы их кто-либо видел. Когда сердятся, они шуток не любят.

Мы тихо проходим на цыпочках и уходим легко, как привидения. Перейдя границу поля, я снова вижу реку. Большие листья медленно путешествуют по ней. В тишине вокруг нас слышны только крылышки комаров и наши шаги, и под ними, пока мы идем, ломаются ветки и стебли.

Водоем

Я сижу на выступе у водоема, держа палку в руке, и жду. То и дело встаю, склоняюсь над ним и смотрю. Он глубокий, темный, и на дне едва виднеется немного зеленой воды. По его заплесневелым стенкам карабкаются большие, обросшие травой лягушки. Я считаю, сколько времени им понадобится, чтобы подняться. Я много раз заставлял их проделать этот путь, и они умирают от усталости. Как только они, запыхавшись, высовывают нос наружу, я сталкиваю их палкой и снова сбрасываю вниз. Они гроздьями падают, катятся и теряются, скуля, на дне.

Нет в мире более упрямых животных. Они знают, что я не ухожу, что я всегда снаружи и стерегу их, но не теряют надежды. Половина из них отдыхает на дне, пока не придет их очередь, – вторая половина потихоньку поднимается, выбиваясь из сил.

Пока они не доползли еще даже до середины. У меня много времени. Я снова сажусь и жду.

По тропинке идет толстая блондинка с круглым-прекруглым лицом. Она похожа на большой выцветший кокон. Я пытаю мозги, стараясь вспомнить, где я ее раньше видел. На каждой ее руке, дрожащей от жира, висит корзина, с горкой наполненная яйцами. Я вспомнил: это повариха постоялого двора «Неприкаянная юность», возлюбленная лесничего. Сколько яиц я своровал из ее огорода, через проволоку забора, с помощью суповой ложки, согнутой вдвое и привязанной к длинной палке!

– В водоеме есть рыба? – спрашивает она с сильным славянским акцентом и останавливается передо мной. Она внимательно на меня смотрит и не узнает.

– Есть только одна, с седыми волосами, и я ее ищу, – говорю я ей в шутку.

– А! Одна больная? Пффф! Я знаю ее, – отвечает она мне, надув брезгливо губы, как будто видит, как трепещет перед ней вся в ранах рыба, и тотчас уходит.

– Боже мой, – думаю я, глядя на ее удаляющиеся бедра, которые своим объемом закрывают мне вид на дальние холмы, – я никогда в жизни не видел такой лгуньи.

Время идет, и повсюду начинают ложиться первые вечерние тени. Слышится кваканье, оно все усиливается. Тысячи глаз показываются на краю водоема. Все блестит. Лягушки поднялись и готовы выйти. Итак, вперед, за работу! Я встаю, крепко сжимаю свою дубину и начинаю бить.

Снова у водоема тишина и темнота. Вскоре с края дубины, которую я держу на коленях, что-то скатывается и падает на землю. Зеленая капля краски. Нет. Лягушонок, маленький, ровно пуговица. Он прилип к палке, я не заметил его и вытащил наружу. Пока я наклоняюсь, чтобы схватить его, он делает прыжок и – опа! – ныряет в зелень. Поди поищи теперь его там, куда он улизнул, в этом море травы.

Лебеди

Улитки паслись в бескрайнем саду. Слышно было, как они ненасытно разыскивают мягкие листья. Из темноты клетки показалась, как каждый вечер в это время, пара белоснежных, вызывающих лебединых шей. Маленькие лягушата бесчисленными стадами прыгали один за другим, и их светящиеся глаза проливали влажный блеск на фиалки.

Среди сада виднелось высокое дерево хурмы – на его вершине развевался парус, а у корней крепко спала девочка. Она пошла туда только на минуточку, так она думала, но после того, как спокойно и с наслаждением оросила густую траву, девочка забылась, околдованная красотой вечера, и заснула.

Старуха, полуслужанка-полуняня, с льняным вырезом на шее, с бутылкой молока в одной руке и фонарем в другой, раздвигала папоротники и розмарин.

– Мерсина, хватит шутить. Ты где спряталась? – кричала она в гневе.

Девочка не ответила – это было вполне естественно, ведь она сладко спала.

Вдруг старуха спотыкается о меня – я был у клетки и собирался схватить за шею и второго лебедя. Она отставляет в сторону бутыль и фонарь, хватает меня за уши, сует большой платок мне в ноздри и говорит:

– Нюхай, грязная собака. Распечатай ноздри. Вперед!

От тяжелого запаха я чуть не задохнулся.

– Не выдувай сопли, а то испачкаешь! – выкрикивает она. Затем, пригнув мой нос к земле, приказывает: – Ты хорошо понюхал? А теперь в лепешку расшибись, но найди ее.

Я хотел убежать, но не мог пошевелиться. Она держала меня за уши, как зайца.

– Ну-ка, иди сюда. Кто разрешил тебе начинать? Сначала поклянись, что не обманешь. Или я тебя на кусочки разорву.

– Госпожа, – говорю я, дрожа, – клянусь костями своей бабушки, я выполню все, что ты приказываешь. Но разве тебе и самой не кажется, что этот платок пахнет чесноком?

Зачем только я это сказал? От здоровенной оплеухи моя голова крутанулась, и мне пришлось, хотя я не горел желанием, взглянуть на небо.

– Чесноком, говоришь? Проклятая собака, ты меня запутал. Я, должно быть, тебе свой платок дала. Достала, наверное, не из того кармана, – бормотала она, роясь одной рукой в бесчисленных карманищах своего передника (я на скорую руку насчитал около десятка), а другой тянула меня за правое ухо с такой силой, что чуть не вырвала его с корнем. Долго ли, коротко ли, она достала другой платок, кружевной, и, сначала понюхав его, сунула мне в нос.

– Вот этот. Наконец-то я его нашла. И не отворачивайся. Повернись-ка сюда, я тебе поводок привяжу. Я, как ты думаешь, еще не настолько оглупела, чтобы верить клятвам. Посмотришь, как мы с тобой хорошо погуляем. Впереди ты, сзади я.

Я понял, что пропал. В эту самую секунду часы на храме святой Марины начали бить, и голуби, спавшие на колокольне, встрепенулись.

Раз, два, три, четыре, пять…

«Святая Марина, ты хочешь помочь мне, – сказал я про себя, и мне на глаза чуть было не навернулись слезы. – Я слышу в бое часов твой сладкий голос, говорящий со мной. Если бы ты только знала! Муки совести, словно дикие звери, разрывают мне сердце. Нет, я не могу больше держать тебя во тьме твоего наивного неведения. Это как будто обмануть тебя во второй раз. Это я вырвал большой рубин, украшавший твою руку, им многие годы гордились старосты церкви, когда он сиял, словно красная звезда, и надувались от гордости, будто он украшал их собственную руку. Никто не заметил, как я взял его у тебя. Все были заняты покойником, которого отпевали, наполовину ослепленные слезами и дымом ладана. Да и где тебе было меня заметить, ведь я лицемерно склонился, чтобы поклониться твоей иконе, и закрыл твой лик букетом роз. Где тебе было почувствовать мою руку, легкую, как перышко, когда я отрывал драгоценный камень. Он у меня спрятан под аквариумом с золотой рыбкой, в оплетенном паутиной курятнике. Туда не ступает ничья нога. Рано утром я верну его тебе, чтобы покрыть ужасную рану, это я, проклятый святотатец, дерзнул нанести ее твой святой руке».

Часы продолжали отбивать время. Старуха с разинутым ртом считала удары, которые раздавались медленно, беспрерывно, словно огромные капли воды, и с каждым ударом тихо, радостно похрюкивала.

Шесть, семь, восемь, девять… двенадцать!

Моя исповедь закончилась. Я выходил из экстаза с очищенной душой и светлым разумом. Я снова осмелел.

– Ты слышала часы? – кричу. – Полночь! Ты чего ждешь, чего рот не закрываешь? Больше бить не будут.

– Нет, я хочу, чтобы они дальше били, чтобы не останавливались. Я еще хочу их слушать. Мне так понравилось! – говорит старуха, готовая расплакаться.

– Ну зачем ты так? Я не могу смотреть, как ты плачешь. Я страдаю. Ты напоминаешь мне мою бабушку, у нее в последнее время перед смертью вошло в привычку звать меня каждый вечер к своей кровати. Она со слезами просила меня рассказать ей сказку.

– И ты рассказывал? – спросила с любопытством старуха.

– Сначала я пугал ее, что, если она еще раз написает в постель, я больше не приду. Потом начинал сказку. Иначе она не могла заснуть.

Старуха смотрела на меня, словно во сне. «Наверняка представляет то, что я рассказал, – подумал я. – О часах уже забыла».

Если бы не уверенность, что не раскрывал рта, можно было бы сказать, что это я ей напомнил о часах.

– А я не хочу сказок. Я хочу, чтобы часы били. Хочу еще раз их послушать, – опять визгливо сказала она.

– Ты хочешь, ни больше ни меньше, вернуть ушедшее время! Может быть, и есть способ сделать это. Я попробую с твоего разрешения, но только для тебя, потому что ты так похожа на мою бабушку. Итак, слушай. Мне нужно будет побежать к церкви, вскарабкаться на колокольню и попытаться повернуть стрелки часов, чтобы заставить их пробить еще раз. Но с условием, что это будет в первый и последний раз. Тебе не следует увлекаться игрой и втягивать в нее меня. Не забывай, что за дело ждет нас с тобой, как только я вернусь. А ты пока приляг и жди меня здесь смирно.

– Превосходная мысль! – закричала старуха с воодушевлением и поцеловала меня, притянув за уши, которые ни на минуту не оставляла в покое все это время. – Значит, ты правда хочешь подвергнуть себя опасности ради меня, поднявшись по круговой лестнице колокольни, где все ступеньки в плесени, все замшелые, скользкие, будто выложены водорослями?

– Я всегда свободно говорю то, что думаю, – ответил я серьезно, – так меня научили. «Ты, – учила меня мама с детства, – даже если захочешь, не сможешь ничего скрыть, как другие мои дети, потому что мысль написана у тебя в глазах и, прежде чем ты заговоришь, все ее читают».

Ее лицо вдруг потемнело.

– Ты думаешь, будет правильно, если я соглашусь? Мне надо еще немного подумать.

– Мой план прост, – объяснил я ей, – задача в том, чтобы у меня получилось повернуть стрелки. Если не получится повернуть их назад, я подтолкну их вперед. Если мне будет очень тяжело, я поищу в механизме – что-нибудь найду, наверное, какой-нибудь рычаг приводит их в движение.

– Ты меня не понял. Я о другом тебе говорю. Ты думаешь, будет правильно, если я пошлю тебя рисковать жизнью там, на высоте, и буду тут ждать, сложа руки?

Я потерянно смотрел на нее. Пока она со мной говорила, я чувствовал, как она еще сильнее сжимает мне уши, которые теперь горели и причиняли мне сильную боль.

– Поставь себя на минутку на мое место, – продолжила она, – и поймешь. Я бы с ума сошла от мысли, что с минуты на минуту я могу увидеть, как ты оступаешься на скользкой лестнице без перил, а я буду далеко, не смогу поймать тебя, ничего не смогу сделать, чтобы тебя спасти. Нет, не проси у меня этого, я этого не вынесу. Дай сюда свою шею, прошу тебя, я крепко привяжу тебе этот ошейник. Ты увидишь, насколько увереннее, насколько свободнее ты будешь себя чувствовать, когда будешь знать, что сзади стою я, готовая заключить тебя в свои объятья, готовая предупредить каждый твой неверный шаг.

– А! Значит, так. Тогда не будем расставаться, если это для моего же блага, – говорю я ей в отчаянии.

Но прежде чем я передал ей в плен свою шею, мое сознание, словно молния, озарила одна мысль.

– Боже мой, что я там вижу? – шепчу я в страхе, глядя вперед. – Нас здесь заперли. Что же с нами теперь будет? Мы под арестом.

– Кто нас запер? – спрашивает беспокойно старуха. – Я ничего не вижу.

– Ты грамотная? Читай! – говорю я ей и показываю на табличку, висящую на дереве.

В тот самый миг, когда она поднимала с земли фонарь, чтобы посветить на табличку, где было написано:

ВХОД ДЛЯ ОБЩЕСТВЕННОСТИ РАЗРЕШАЕТСЯ ДО ЗАХОДА СОЛНЦА я уже от нее убежал.

Я бегу с лаем и прыгаю в водоем. Надо мной склонились мальвы и жасмин.

– Но ведь я жена сторожа. И дом мой здесь, – слышу я, как вопит вдалеке старуха.

Я долго плыл, плыл (мне было тяжело, потому что в одной руке я держал над водой, чтобы не замочить, голову лебедя, которого я задушил, еще теплую – его ресницы время от времени трепетали в моей ладони), пока не доплыл до скалы. Там я нахожу источник, открываю кран, и вода неудержимо льется, рыча, как лев, когда его выпускают на свободу. Водоем переполнился, цветники затопило, вода уносила с собой все, что встречалось ей на пути. Девочка, крепко спящая, очутилась вне сада, под кипарисами. Волна опустила рядом с ней и полузадохшуюся старуху. Я смотрю со скалы, как она бьется, словно рыба. На ее лбу полно шишек.

– Святая Марина, – взмолился я изо всех сил, – дай мне посмотреть, как она испустит дух, и я побегу прямиком, мокрый, как есть, в курятник и принесу тебе в тот же миг твой рубин.

Я не знаю, о чем думал недавно, когда давал такой же обет, но в этот раз я был уверен, что сдержу свое слово. Тем временем старуха постепенно приходила в себя, и я негодовал от этой… несправедливости. Вскоре, окончательно придя в себя, старуха взяла девочку за руку, и они ушли вместе, шатаясь.

Вдруг малышка кричит: «Я забыла их на листьях – я без трусиков», – и, оставив ошеломленную старуху, перепрыгивает через забор и исчезает в саду.

Вода отступила. В грязи теперь сияет другое небо – разбросанные тут и там глаза лягушек.

Малышка бежит к своему дереву, и я вижу, пока плыву к краю водоема, чтобы выбраться, как она много раз обегает вокруг дерева. Затем она поднимает голову и смотрит на верхушку хурмы, где тряпка все еще развевается туда-сюда. Она разъярилась, как лисенок, от которого добыча забралась высоко на ветки. Я подхожу к ней, не говоря ни слова, с меня капает вода, я карабкаюсь с помощью одной руки на дерево – добираюсь до верхушки, снимаю с него трусики, затем обнимаю ногами ствол и съезжаю на землю. Малышка смущенно, с восхищением смотрит на меня.

Как только ступил на землю, я слегка ей поклонился, спрятав руки за спину.

– Прежде чем отдать, хочу спросить, как тебе удалось забросить их так высоко?

Глаза малышки затрепетали очень близко, и я испугался.

– Я положила их рядом, на листья кустика. Ты ошибаешься, если думаешь, что я их повесила туда, где ты их нашел. Недавно здесь, – сказала она, показав на высокое дерево, – была маленькая хурма, она едва достигала моей шеи. Я читала, что иногда эти деревья вырастают в полный рост за одну ночь. Ты доволен?

Я был доволен – но ее глаза трепетали так близко, что у меня кружилась голова. Я, встревоженный, протянул ей руку.

– Возьми, – говорю ей, – чтобы не замерзнуть.

Сдавленный стон вырвался из ее груди, и она рухнула к моим ногам.

Роковая ошибка была совершена. Я подал ей голову лебедя.

Визит

Я поднимаюсь на верхний этаж. Беспокойно прохожу четыре комнаты, соединенные застекленным балконом, – сквозь щели дует ветер. Я держу кипу бумаг и ищу, где бы ее спрятать. Это очень сложно, если живешь в огромном пустом доме с высокими потолками. Наконец я кладу ее на стол, единственную мебель, и ухожу. Затем, передумав, возвращаюсь, забираю их оттуда и запихиваю вниз, в маленькое световое оконце.

Стучат в дверь. Из-за занавески показывается Аврилий. На нем потертый пиджак из альпаки и деревянные башмаки. Он кажется расстроенным.

– Что ты смотришь на меня, как баран, – говорю я ему, – а не идешь посмотреть, кто долбит в дверь?

– Пять минут назад моя служба закончилась, – отвечает он тихо, взглянув на часы, он обливается потом и покраснел как рак от стыда, что приходится мне об этом напоминать. – Ровно пять минут назад закончилась неделя. Сейчас ваша очередь, господин.

И, сняв пиджак и башмаки, передает их мне.

Он прав. Договор есть договор. А я, боже мой, осел, забылся, и не просто забылся, а к тому же нагрубил ему. Нужно немедленно попросить прощения.

– Господин, прости меня, – промямлил я, снимая халат и тапочки и помогая ему их надеть. – Я пытался сложить кое-какие мои бумаги… Я не позвал вас, не хотел вас утруждать… я писал нечто абсолютно личное… на этом ветру… понимаете… мне было трудно… Я не заметил, как прошло время.

– Прошу тебя, – говорит он мне. – Это не так уж страшно. Это могло случиться с каждым из нас.

– Верно, совершенно верно, – соглашаюсь я, – с той только разницей, что до сегодняшнего дня только со мной подобное случалось еще два раза. А ваше превосходительство всегда так точны. Я бы не хотел, чтобы из-за этого вы подумали…

Но господин Аврилий уже меня не слушает. Он бесшумно удаляется в свою спальню, легко ступая в моих мягких тапочках. Я стараюсь не думать, что он может быть обижен на меня. В следующий раз я буду очень внимателен. Потому что договор есть договор. Я ни за что на свете не должен стать причиной его расторжения. Мы заключили его много лет назад, с тех пор как поселились вместе в этом доме. И мы благочестиво его соблюдаем, так что ни одно облачко ни разу не затмило мир нашего сосуществования.

Кольцо у входной двери настойчиво стучит в третий раз. Я надеваю пиджак и башмаки. С этой минуты я буду открывать дверь, подавать на подносе утром кофе и сухарики господину Аврилию, приносить ему газеты и буду их осторожно от него прятать, если увижу, что там написано что-то, что может привести его в плохое расположение; я буду забираться на скамью, чтобы дотянуться до окна его спальни и дать ему отчет о том, какая на улице погода и насколько выросла трава в саду. Он будет дергать за кисточки колокольчика, висящего у его подушки, а я буду бежать со всех ног на его зов, всегда разговаривая с ним на «вы». И, наконец, все домашние заботы и дела будут висеть на моей шее, чтобы сделать его жизнь более свободной, более приятной, более радостной. А он, Аврилий, мой любимый друг, коллега, брат, в течение опять-таки одной недели, начиная с этого самого момента, будет решать, рассматривать и приказывать.

Кольцо на входной двери с силой бьет много раз подряд. Они либо оторвут его, либо в конце концов продырявят дверь – вот увидишь, случится одно из двух, говорю я себе. Но не спешу. Пусть стучит, кто бы там ни был. Господин Аврилий не строг в этом вопросе. Я иду медленно, спокойно, волоча башмаки, которые мешают мне идти, и, если быть откровенным, у меня есть тайная надежда, что пока я дойду (коридоры дома бесконечны, словно коридоры лайнера), беспокойный гость, быть может, устанет ждать и уйдет. Я знаю, что господин Аврилий, как и я, необщителен. Он никогда и не подумает отчитывать меня, если я прогоню кого-то, кто нежданно пришел и спрашивает его. Он принимает очень редко и только после предварительного собеседования. Сегодня, я думаю, он никого не ждет. Да и я никого не жду. Потому что на службе и все мои друзья знают, что я «уехал из города по делам». Наконец я открываю дверь.

На пороге стоит незнакомая пожилая женщина с растрепанными ветром волосами – черная шляпа болтается на шнурке у нее на шее, – держа за руку девочку лет двенадцати-тринадцати. Я с удивлением замечаю, какие у этой малышки необыкновенно длинные и худые ноги. Как у саранчи.

– Вам кого, скажите, пожалуйста? – спрашиваю я.

– А это не дом номер 32?

– Был 32 месяц назад. Вы, должно быть, посмотрели на старую табличку, у фонаря. Теперь все номера поменяли.

– Надо было догадаться. Значит, мы правильно пришли.

– Простите, а кто конкретно вам нужен, чтобы я мог вам помочь? Если вы к господину Василису, – говорю я, имея в виду себя, – он в отъезде. Я могу вас заверить, что вернется он не раньше чем через неделю. Если же вы к господину Аврилию, мне очень жаль, но вам придется зайти в другой раз, потому что в данный момент он отдыхает и не принимает гостей.

– Мы хотим осмотреть дом, – говорит она и, вежливо, но решительно отодвинув меня в сторону, проходит с малышкой по коридору.

– Дом? В такое время, вечером? Да зачем? Этого нельзя делать прямо сейчас, – протестую я и бегу за ними следом. И мои башмаки стучат по плитам, как лошадиные подковы.

Но они идут прямо в темную гостиную, тускло освещенную светом из коридора.

– Нам сказали, – войдя, говорит мне женщина, – что у вас в доме самые высокие потолки в округе. Что ты думаешь, Розанта, – спрашивает она малышку, – как тебе тут?

– Это как раз то, что мы искали, – восторженно говорит девочка, с восхищением глядя на крышу. – Я никогда не думала, что бывают дома с такими высокими потолками. А этот коридор с колоннами и гипсовыми ангелочками, которому нет конца… Какое чудо!

– Ты в этом уверена? Может, тебе надо попробовать?

– О да! Уверена, – говорит малышка. – Доверься мне.

– Господин, – оборачивается и говорит мне тогда женщина, – этот дом нам подходит. Нам не нужно осматривать другие залы. Чтобы лишний раз вас не утруждать. Мы остались весьма довольны тем, что увидели. Это как раз то, что мы искали. Мы останемся здесь.

– Простите меня, – говорю я, и мои глаза выкатываются от удивления, – если я правильно расслышал, вы сказали: «Мы останемся». Может, у меня не было возможности объясниться. Конечно же. Здесь кроется ошибка. Это жилье не сдается. Оно уже сдано в аренду по договору на пять лет.

– А сколько, позвольте спросить, жильцов в этом доме?

– Ну, естественно, двое жиль… то есть… один… постоянный арендатор… и… и… конечно… соответствующий персонал, – отвечаю я после долгих размышлений.

– О таком большом доме нельзя сказать, что он густо населен!

– Но, госпожа, – говорю я ей в полном отчаянии, и пот начинает выступать у меня на лбу, – попытайтесь понять. В нашем доме совершенно нет мебели. На всем верхнем этаже есть только один стол. Он абсолютно пустой, кроме комнаты моего хозяина. Где вы спать будете? На полу?

Женщина и девочка радостно переглядываются. Я в полной растерянности.

– О, что я слышу, господин, – или, может, меня обманывает слух? – мы даже мечтать об этом не могли. Это превосходно!

– Мама, объясни этому господину, что я канатоходец, – говорит малышка.

– Да, моя дочь акробат, – поправляет женщина, – и вы даже представить себе не можете, насколько удобно будет нам тренироваться на таком просторе. Мне хочется вас расцеловать. На одну неделю мы о лучшем и не мечтали!

– На шесть дней, – в свою очередь поправляет ее девочка, сперва пересчитав их на пальцах.

– Будьте так добры, скажите извозчику, который ждет внизу на тротуаре, чтобы он поднял наши вещи! – говорит мне женщина.

– Какому извозчику? Какие еще ваши вещи? – говорю я, словно отупев.

– О! Да там почти ничего нет, – тут же добавляет она, заметив мой тон. – Всего-навсего пять чемоданов. И два малышкиных ящика с сетями, веревками, шестами, мячами и еще какими-то мелкими снарядами. Не смотрите на меня так. Извозчик с помощником все сами принесут. Мы специально об этом договорились. Вам даже пальцем не придется пошевелить. Я прошу вас только об одном одолжении: присмотрите за ящиками, чтобы они ничего не сломали, когда будут поднимать их по лестнице. А чемоданами я сама займусь.

Я уже ничего не понимаю. Голова моя гудит. Боже мой, как я впутался в эту историю? Я совершенно неправильно себя повел. Дело принимает худой оборот. Скоро я совсем выпущу вожжи из рук. Нужно что-то делать – я обязан подумать, защититься, предупредить самое худшее. А Аврилий? Что он скажет обо всем этом… И обо мне? Господин Аврилий! Только представьте себе, какое время я, идиот, выбрал, чтобы забыть об этом. Ну конечно же, с того момента, как я вновь поступил на службу, он голова, а я ноги и руки. Он решает, а я подчиняюсь. Он приказывает, а я выполняю. Вот и все, о чем я должен думать, и не забывать об этом. К тому же в эту минуту это весьма для меня полезно, не только полезно, а необходимо, не только необходимо, а это просто спасет меня. Я смотрю на потрепанные рукава своего пиджака с признательностью.

«Послушайте, госпожа, – говорю я с облегчением, – решение такого серьезное дела, как вы сами понимаете, находится вне пределов моей компетенции. Пожалуйста, будьте любезны, подождите несколько минут здесь, в гостиной, пока я сообщу обо всем своему хозяину».

Не дожидаясь ответа, я кланяюсь и быстрым шагом иду к лестнице. Поднимаясь по ступенькам, я слышу сзади прыжки. Оборачиваюсь и вижу, что малышка прыгает со скакалкой. Она выделывает такие умопомрачительные сальто, что у меня начинает кружиться голова. Я поднимаюсь по длинной лестнице так быстро, как только могу, насколько позволяют мне мои башмаки, пересекаю длинный узкий коридор и, запыхавшись, останавливаюсь перед покоями господина Аврилия. Стучу в дверь. Никакого ответа. Снова стучу.

– Войдите, – слышу я его голос.

Я толкаю дверь и вхожу в комнату, где расположены мастерская и спальня одновременно. Большая железная кровать занимает всю левую сторону. Посередине маленький стол и глиняная ваза с засохшими розами, желтыми и белыми, они пахнут лекарством, – за столом два кресла и секретер, как всегда заваленный бумагами, карандашами, старыми рамками, рельефами, носками, а у стены высоченный двустворчатый шкаф с выступом в верхней части, напоминающим фронтон здания. Господин Аврилий сидит в кровати, укрывшись своим красным шерстяным пледом. В руках у него деревянный кусок от старого кресла, и он при свете лампы с лупой рассматривает тонкую резьбу на нем.

– Я тебя не звал, – сказал он мне в раздражении, даже не подняв головы. – Я не могу ни минутки посидеть в покое, сосредоточиться. Только что прекратился этот проклятый стук снаружи, а теперь меня прерываешь ты.

Он положил деревяшку на покрывало и, строго взглянув, добавил:

– И все-таки я должен был тебя позвать из-за лупы, она вся покрылась мушиными точками. Возьми, посмотри! Я чуть глаза себе не сломал!

Я беру лупу в руки. Она, как он и говорил, грязная.

– Вы правы, господин, я прошу прощения, – отвечаю я. – Но только подумайте, в какое отчаяние я приду, если вы засчитаете мне, за один и тот же день, да еще за столь короткое время, вот уже второй недочет! Лупу, как вы знаете, мы используем поочередно, одну неделю вы, другую неделю я, и хочу вас заверить, клянусь честью, что не брал ее в руки уже три дня. Так, я бы хотел вам напомнить, с превеликим моим к вам почтением, что ровно в этот период времени я не имел чести находиться под вашим началом и, следовательно, – простите мне мою дерзость – ответственность за соблюдение чистоты не могла лежать на мне ранее того момента, как я вступил в свои обязанности, то есть всего некоторое время назад.

– Да, конечно, – говорит мне явно в раздражении господин Аврилий, немедленно осознав смысл моих оправданий. – Я не имел намерения тебя оскорбить. Просто…

– Нет, мой господин. Вы, должно быть, шутите. Вы – оскорбить – меня? Прошу вас, не ставьте меня в трудное положение. Как раз наоборот – вы были абсолютно правы, что сделали мне замечание. Прошло уже полчаса, как я снова нахожусь в вашем услужении. Полчаса – больше чем достаточно, чтобы успеть устроить для вас все подобающим образом, в совершенстве. Но мне помешало одно непредвиденное обстоятельство. Из-за него я был вынужден и пренебречь своими обязанностями, и предстать пред вами без приглашения, и, таким образом, доставить вам двойную неприятность. Вы должны мне помочь, господин.

– Помочь тебе? В чем? Ты знаешь, что я никогда не вмешиваюсь в твою работу.

– Речь не о моей работе. Речь – о визите, – говорю я сокрушенно, виновато опуская голову.

– А я какое имею к этому отношение? Ты сам прекрасно видишь, что сейчас я лежу в кровати и работаю. А! По твоему виду я начинаю понимать, что у тебя произошло. Ты, должно быть, снова отослал какого-то посетителя и боишься, что поступил неправильно. Значит, я говорю тебе, чтобы ты перестал волноваться. Ты поступил замечательно. Я никого не жду, ни сегодня, ни завтра, ни в течение всей недели.

Господин Аврилий минутку помолчал. Он о чем-то подумал, и торжествующая улыбка озарила его лицо. Затем он продолжил:

– Эта неделя – «неделя Аврилия»! Мне нужно закончить кое-что важное. Я послал их всех к черту. Отложил все заказы. На этой неделе Аврилий будет работать только для самого себя. Так что нет причин расстраиваться. Ты уже достаточно меня растревожил. Я даже не желаю знать, кого ты там прогнал. Ну вот, теперь ты успокоился? Иди помой лупу.

– Разрешите, с вашего позволения, вымыть ее попозже? Не думайте, что они ушли, – они не ушли, господин. Сначала нужно уладить этот вопрос. Это срочно. И их трудно будет выдворить. Я постараюсь объяснить. Лучше бы я вообще им не открывал. Но ведь это моя обязанность, это моя работа – открывать дверь.

Лицо господина Аурилия тотчас омрачилось, словно лампочка, которая гаснет, стоит повернуть переключатель.

– У тебя есть не только эта обязанность, – сказал он рассерженно, – твой первостепенный долг – охранять мое спокойствие. Это не мое дело – прогонять клиентов.

– Я не сразу им открыл, уверяю вас. У меня было предчувствие, что вам неугодны посетители, несмотря на то, что вы еще не сообщали мне своих планов на эту неделю. Я надеялся, что им надоест стучать, и они уйдут. Но они были так настойчивы!

Лес

Никосу Кахтитсису Поднявшись на холм, я разглядел на горизонте бесконечную густую листву леса, которую качал ветер. Но я не почувствовал прохлады в своей душе. Забравшись на вершину, я заметил, что холм и с другой стороны был совершенно голым. На всем пространстве вокруг ни одного дерева. Только в небе бесшумно плыли листья, бесчисленные зеленые листья, которые я увидел издалека, словно сети, наброшенные на наши головы. Они все вместе дрожали на ветру, но не разлетались, как звезды, несмотря на то, что никакая ветка, никакой стебель не держали их.

Я не удержался и спросил:

– А как там отдыхают птицы?

– На эти деревья прилетают посидеть только тени птиц, – объяснили мне спокойно одним голосом два незнакомца, сопровождавших меня.

– Да. Я вижу, – закричал я. – Стаи птиц без тел сидят на листве.

Мои товарищи посмотрели недоуменно.

– А ты кто такой, что можешь их видеть? – поворачивается и говорит в беспокойстве один. Прежде чем я успеваю ответить, он наклоняется к соседу, и я слышу, как они шепчутся:

– Как он оказался с нами вместе? Дай-ка мне список, я взгляну.

– У меня его с собой нет. Да что ты его спрашиваешь? Если он видел, он, должно быть, один из нас. Я уже говорил тебе. Закрывай как следует, когда выходишь.

Я впервые хорошенько разглядел их, укутанных в тонкий фиолетовый свет вечера. На них была одинаковая одежда: одинаковые рубашки, одинаковые белые галстуки; и их бледные лица с маленькими черными усиками были совершенно одинаковыми.

– Вы близнецы? – спросил я их.

Они мне не ответили. Поставили передо мной большое зеркало. Я посмотрел в него и увидел, что на мне была точно такая же одежда, такой же галстук и что лицо мое, неузнаваемое, желтое, было точно таким же, как у них.

Колокол звонил вдалеке. Они взяли меня за руку, и мы стали молча спускаться по земляной лестнице. Высоко над нами виднелось небо, темно-синее, украшенное первыми звездами. Они открыли широкую решетчатую дверь и затолкнули меня в бесконечный сад, полный белых круглых скал. Нигде не было видно цветов. Только зелень. Но знакомый пар поднимался от земли, пьянящий, как ладан.

Мертвец

Памяти Теофила Я вхожу в маленькую комнату. Справа – длинная, огромная железная кровать с очень толстым, вздутым матрасом. Человек сидит в головах, укрывшись белым хлопковым одеялом.

– Обрати внимание, – говорит он мне, – на передние ножки кровати: пол с годами все поднимается и с этой стороны идет вверх к потолку, и ножки стоят уже не на земле, а опираются о стену. Так голова моя скоро достанет до того маленького окошка без ставен, всегда распахнутого передо мной. Через несколько лет, когда вся кровать, а не только ее передняя часть, будет опираться на стену (пока они стоят под углом), я смогу смотреть наружу, не заставляя себя вставать. Я и тогда буду так же, как сейчас, лежать на кровати, но будет казаться, что я стою.

– Очень тесно, – говорю, – у тебя здесь.

– Ты абсолютно не прав. Посмотри, какая замечательная природа! – ответствует он и снова указывает на окно.

Я иду к окну. Оно очень высоко. Чтобы достать до него, мне сначала нужно взобраться на сундук. Я поднимаюсь и смотрю наружу. В каком-нибудь полуметре от себя я вижу только развалившиеся стены печальных домов, у них вместо окон микроскопические – как спичечные коробки – зарешеченные оконца. Больше ничего. Теперь, глядя на этот пейзаж, я чувствую еще большую тяжесть на сердце.

Нас прогонят

Мильтосу Сахтурису Я не знаю, как очутился в этой жалкой приморской деревушке. Не знаю, нужно уйти или остаться. Не помню, когда я пришел и откуда. Может, я прожил здесь всю жизнь. Маленький ребенок в лохмотьях подает из слухового оконца знак, чтобы я прекратил. «Прекратил что?» – спрашиваю я, поднимая голову так высоко, что она чуть не перекатывается мне на спину. Я сижу на наковальне, и мои ноги, желтые и худые, свешиваются до пола; я не хочу их видеть, потому что, когда их вижу, начинаю дрожать от страха, что превратился в овцу. Вокруг меня повсюду блестят куски жестянок, потухшие угли и опилки, мелкие железные опилки. Ребенок показывает на маленький музыкальный инструмент, он лежит у меня на коленях, и я глажу его. Подумать только, а я его не заметил! Он весь желтый и продолговатый, как дыня, – я сделал его собственными руками.

«Не играй! – шепчет он тихо, и из глаз его на угли дождем капают слезы. – Тебя слышно рядом, в кафе. Разве ты не понимаешь, нас же прогонят?»

Гостеприимный кардинал

Посвящается Лие

Я, не держащий птиц заключенными в клетках (клетка моей матери гниет в кладовке), просыпаюсь иногда от тихого щебета.

Вновь послышалось щебетание. Но теперь мне показалось, что оно сдавленно доносилось – Господи помилуй! – из моей подушки. Я приподнялся на кровати (пружины дрянной кроватенки отзывались ужасным скрипом на малейшее движение при попытке сменить положение тела, а развинченные шарики на спинках кровати гремели на длинных болтах) – щебетание тотчас прекратилось. Я некоторое время лежал неподвижно, затаив дыхание и раздумывая, стоит ли опять вставать. Прислушивался, рассматривая два передних шарика. Приглушенный свет лампы еле освещал их, однако острое зрение позволяло мне разглядеть на бронзе глубокие царапины и выбоины. Те, кто лежал на этой кровати до меня, в отчаянии от этого грохота, должно быть, пробовали закрепить их или вовсе оторвать, но не смогли, так что оставили лишь следы своих неудачных попыток.

Теперь не было слышно ничего, кроме ветра во дворе и тиканья будильника, который я поставил на подоконник. Я взглянул на его светящиеся стрелки: половина третьего!

«Ну вот, пожалуйста, у меня меньше трех часов на сон. Нет, не встану», – твердо сказал я. Это уже смешно: я волнуюсь, сбрасываю одеяло, то и дело вскакиваю и мечусь по комнате, а ведь мне обязательно нужно отдохнуть. Я так устал от долгого путешествия, а утром, ни свет ни заря, должен снова быть на ногах и бегать по соседним деревням, где меня ждет куча дел. И самое ужасное, я подвергаюсь опасности подхватить какую-нибудь простуду, бегая вот так, в одной ночной сорочке, изображая привидение! На этих высотах – знаю по опыту, ведь я как-то попался в этот капкан и провалялся тут неделю в постели, – осень нешуточная, коварнее зимы. И из-за чего все это? Из-за того, что я услышал – что, простите? – не какой-то ужасный рев, а некое тихое щебетание! А уверен ли я, что не спал, когда его слышал, может, оно мне приснилось? Второй вариант кажется более вероятным, поскольку я обыскал все углы и щели, куда не могло бы забиться даже птичье перо, не то что целая птица. Даже если предположить, что я, как последний дурак, должен был бы купить эту комнату со всем содержимым, я не стал бы так тщательно, пядь за пядью, ее обследовать. Я ничего не оставил без осмотра. И в остывшую печку («Но почему же остывшую, Эвника? В это время года очень влажно. Разве не следовало тебе, зная о моей чувствительности – ты, признаюсь, очень внимательно, с мазями и банками, ухаживала за мной, когда я подхватил ту сильную простуду, – позаботиться о том, чтобы зажечь ее?») я засунул руки, но добился лишь того, что по локоть извозился в саже и золе. (Никто из них даже не позаботился о том, чтобы очистить ее от головешек.) И на шкафу я порылся, забравшись на табуретку, и, открыв его, внимательно обыскал внутри одну за другой все полки и ящики, и все пространство за ним, вплоть до стены, я обшарил своей тростью, и даже под кровать залез. И каков результат? Я разодрал себе лоб каким-то крюком, торчавшим из пружин матраса, достал ровно один совок пыли вперемешку с ворсом, двух дохлых бабочек и одну катушку! Даже крышку глиняного кувшина, стоявшего в раковине, на мраморной столешнице – что за глупая и пошлая была у гончара идея вылепить его – Боже мой! – в виде утки! – даже ее я поднял, чтобы удостовериться, что кувшин наполовину полон воды, которую не меняли, должно быть, уже несколько дней.

Я все сильнее и сильнее разъярялся, находя после каждого обследования вместо того, что искал, все новые и новые признаки ветхости и запущенности комнаты, куда поселили меня – кого? не первого попавшегося прохожего, заморыша-лоточника, кто забрел в это логово и умоляет, чтобы его приютили на один вечер, а утром исчезает навсегда, оставляя за собой грязь и зачастую – убегая тайком – неоплаченный счет, а нередко – и это тоже случалось – утаскивая какую-нибудь приглянувшуюся ему вещичку; а меня, постоянного и честного клиента, того, кто всегда окружал их своей любовью и дружбой и на равных обсуждал их проблемы, изобретая тысячу способов устранить разделяющую нас социальную дистанцию, чтобы они могли чувствовать себя свободно; того, кто был рядом с ними в трудную минуту и вывел – не один раз – из безвыходного положения, помогая и советом, и материально. Кто, я спрашиваю, спас в позапрошлом году их быка, чуть было не сдохшего, правильно поставив диагноз (он опух, потому что съел майского жука) и предписав подходящее лечение (в своих путешествиях я никогда не расстаюсь с «Геопоникой» Кассиана Басса и маленькой переносной аптечкой); кто убедил их, что непозволительно единственному заведению в округе, где можно переночевать, оставаться без названия, а когда они это поняли и ломали несколько дней головы, изобретая потрясающие глупости, кто придумал это название? Снова я. И не просто придумал, а ничего им не сообщив, собираясь сделать сюрприз, я в лепешку расшибся, чтобы заказать у лучшего мастера дубовую вывеску, и привез ее в подарок, когда вернулся, – вот эту самую вывеску, она теперь висит над входной дверью, на нержавеющей цепи, с надписью, начертанной рукой опытного, недешевого ремесленника: «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ГОСТЕПРИИМНАЯ ПУСТЫНЬ». «Погодите, вот я вам устрою взбучку утром, перед отъездом; все вам выскажу, неблагодарные!»

Размышляя таким образом, я с силой взбивал подушку, тысячу раз вертел ее в разные стороны, затем снова лег, почувствовав на этот раз – новое мучение! – (ведь у меня не получилось, как я ни бился, засунуть подушку обратно в наволочку, откуда она от моих встряхиваний и ударов между делом выскочила), как колется жесткий холст изнутри. Однако я не успел как следует найти сколь-нибудь удобное положение для головы, укрыться, сомкнуть глаза, как на тебе! снова это проклятое щебетание, на этот раз прямо рядом со мной. Сомнений быть не могло – птица находилась в непосредственной близости от моего носа, и она свистела. Тщательно сомкнув веки, чтобы не спугнуть ее – я заметил, что каждый раз, когда я открывал глаза, она прекращала щебетать, – я тихонько поднял руку, притворившись, будто потягиваюсь во сне, и неожиданно – бам! – молниеносно опустил правую руку, с ладонью, готовой к захвату, как в детстве я прихлопывал цикад на соснах. Что-то теплое встрепенулось в моей руке, а пение продолжалось. «Наконец-то, дружок, – сказал я, стараясь сильно не сжимать ее, чтобы не раздавить, – попался! Ну, погоди теперь, сиди смирно, мы на тебя поглядим», – и открыл глаза. Чириканье на секунду прекратилось, а из моих расслабившихся пальцев выскочила маленькая мышь! Я ошеломленно посмотрел на нее, она быстро пробежала до ножки кровати, а оттуда – замерев на миг, бросив мне благодарный взгляд и довольно потерев передними лапками свои усики – бесшумно соскользнула на пол и исчезла.

«Это переходит границы даже самой подлой шутки. Я этого не потерплю!» – прорычал я и вскочил.

В ответ пламя лампы ненадолго задрожало, а потом, как будто специально выбрав подходящий момент, погасло совсем.

На ощупь я нашел сапоги, в темноте и в смятении два раза случайно засунул левую ногу в правый, затем наконец-то надел их правильно, смог, споткнувшись о стол, добраться до стула, куда я бросил сюртук, накинул его на плечи и ощупью, как слепой – свеча и спички упали со стола, – потащился к двери.

В это время снаружи послышался тактичный стук, затем второй, чуть сильнее. И, прежде чем я успел ответить, дверь тихонько открылась. Высокий сухопарый человек с фонарем в правой руке показался на пороге.

– Можно, господин Агафий? – спросил он робко.

При свете фонаря я узнал хозяина постоялого двора. Он был в длинной рубахе, со всклоченными волосами, ввалившимися глазами, с черными кругами под ними. Было видно, что и он провел беспокойную ночь.

– Я услышал шум в вашей комнате и счел своим долгом убедиться, что с вами все в порядке. Может, что-то случилось?

– Входи, Феофан! А я как раз шел тебя искать. Я ужасно тобой недоволен.

Он, шатаясь, вошел и поставил ночной фонарь на стол.

– Пожалейте меня, – сказал он, – позвольте мне сначала немного отдохнуть, прийти в себя, и я буду в вашем распоряжении. Я глаз не сомкнул. Я едва держусь на ногах.

Я подтолкнул в его сторону единственное кресло, оно подкатилось на своих колесиках, и Феофан на него взгромоздился. Я сел на край кровати, странным образом на этот раз ни капельки не скрипнувшей, что довело мое бешенство до предела.

Я пытался в уме выстроить по порядку все, что я хотел сказать, – я не знал, как начать и как закончить, – я смотрел, как он бросает пытливые взгляды по всей комнате, словно что-то ищет. В конце концов его внимание привлекла моя корзина, стоящая прямо под окном.

– Извините, может, у вас там есть какие-нибудь цыплятки? – промямлил он, испуганно взглянув на меня.

– Сейчас не время для шуток, – ответил я строго, – ты прекрасно знаешь, что я не имею дела с птицефермами. Птицы не входят в круг моих интересов.

– Может, у вас случайно есть здесь какие-нибудь другие птички? – продолжал настаивать он.

Когда он произнес последние слова, ужасная дрожь пробежала по моему телу.

– Что с вами? У вас лихорадка? Постойте, я вам стакан воды принесу, – забеспокоился он.

Его последний вопрос, а тем более выбор услуги, которую он счел подходящей для этого случая и был готов мне предложить, стал поводом для того, чтобы я вспомнил о результате недавнего исследования содержимого омерзительного кувшина, и я почувствовал, как нарастает мой гнев.

– Не трудись понапрасну, – предупредил я его, – мне не надо. Воды из этого кувшина чуть позже я налью тебе сам!

Я вскочил с кровати, и она, как бы глупо это ни казалось, опять отказалась хотя бы чуточку поскрипеть, подошел к корзине, открыл ее, отодвинул солому, поискал в куче яблок, которые заблагоухали, когда я их перемешивал, и, выбрав самое маленькое, какое смог найти, отдал ему.

– Вот что у меня там. Вот, угощайся.

– Спасибо, – сказал он, беря его и глядя на меня с недоумением. – Вы всегда щедры!

– Тут только иронии не хватало! – не выдержал я.

– У меня не было ни малейшего намерения вас обидеть, – пролепетал он, съежившись.

– Ну ладно, раз так. Да, я был щедр. Был – в прошлом, но теперь я взялся за ум и впредь не буду. Эта корзина, я ее таскаю с собой как носильщик, знай, она предназначалась вам, в ней десять ок[12] отборнейших яблок, они выращиваются и производятся исключительно в моей местности, знаменитых во всем мире яблок сорта «евнухи».

Бросив взгляд на сморщенное яблоко, которое он продолжал держать в руках, я сказал:

– Я не знаю, как это попало в корзину, кто-то, видно, случайно его подбросил. Все остальные отобраны лично мной, одно к одному. Но я, когда буду уходить, выкину их в первый же попавшийся свинарник, который встретится на моем пути.

Он смотрел на меня в замешательстве, как собака, которая не понимает, за что ее ругают.

– И мы еще не закончили. Подожди-ка минутку.

Вне себя я подбежал к своим сумкам, и, открывая то чемодан, то рюкзак, начал выбрасывать щетки, кальсоны, пузырьки с мазями, конверты с документами, майки, спринцовку, и наконец нашел, что искал, – маленькую, обвязанную розовой ленточкой коробочку, завернутую в серебристую бумагу.

– Вот, пожалуйста, – сказал я, нервно разрывая бумагу и открывая коробочку, откуда показался маленький ребристый флакончик. – Видишь это? Смотри хорошенько. Больше не увидишь, – добавил я и с силой швырнул его об пол.

Видя, что флакончик остался цел, – он был сделан из стойкого стекла, – я взбесился и начал топтать его, пока не почувствовал, как он превращается в крошки под моим каблуком.

Сладкий запах фиалки наполнил комнату.

– Ее любимые духи! – прошептал он, – а на днях она мне говорила, что вот-вот кончится тот флакон, что вы привезли в прошлый раз. «Вот увидишь, опять он про меня забудет, этот господин Агафий», – кокетничала она. Ради бога, она не должна узнать, что произошло. Она очень расстроится. Мы ей скажем, что флакон разбился случайно.

– Нет – зови ее сейчас же, – повысил я голос, – и скажи, пусть принесет ножницы.

Снова подбежав к чемодану, я вытащил красный шарфик.

– Это было для нее. Но я передумал. Зови ее немедленно. Я требую, чтобы она присутствовала на церемонии. Я хочу, – продолжил я, размахивая и развевая над ним тонким, как паутина, шарфиком с зелеными блестками, сверкавшими в свете фонаря, – чтобы она видела, как я режу его на кусочки, а затем бросаю на вот эту газету, где у меня для нее припрятан ворс, который я выгреб своими руками из-под кровати, и все вместе прямо в печку, в огонь! – погреем наши косточки, а то сдохнуть можно от холода.

Он слушал меня с открытым ртом. Но, несмотря на все свое смятение, он, кажется, понял, по крайней мере, хотя бы часть моих намеков, потому что, по-бараньи взглянув в сторону печки, сказал, словно про себя:

– Боже мой, не горит? Как же так? Значит, я не в ту комнату вас поселил. Все пошло наперекосяк, все пошло к чертям сегодня ночью.

Затем он вспомнил о моем приказе:

– Но как же мне ее позвать? Ее здесь нет, бедняжки. Она ушла в Хору. И птицу с собой забрала!

– Ты сказал «птицу»? Послушай, Феофан, мне не нравится, когда надо мной издеваются. Значит, это она не давала мне всю ночь сомкнуть глаз своим чириканьем. Вы птицу купили? Поздравляю! Значит, не показалось мне, что я увидел клетку на подставке для цветов, когда входил. Но я подумал, что ошибся, у меня глаза от усталости закрывались, и предположил, что это – как всегда – плетеное кашпо для большого горшка с папоротником. Птица – украшение постоялого двора. Я как-то указывал тебе на это. Но сознательные владельцы заботятся о том, чтобы крепко закрывать вечером дверцу клетки, чтобы птица не сновала свободно по комнатам их постояльцев. Или хотя бы не забывают закутать клетку какой-нибудь тряпкой, как стемнеет, чтобы птица не оглушала людей своим визгом.

– Это не мы купили птицу! Ее прислал мой племянник из Англии. Он написал, что заплатил за нее тридцать гиней. Это редкий и очень дорогой вид. Настоящий кардинал. Ах, если бы вы его видели! Ну, все равно скоро увидите. Головка красная, пепельно-голубые крылышки, беленький животик, а поет как соловей! Но как вы его услышали? Пойдемте со мной, я прошу вас, – сказал он и поднялся, – вы сами, собственными глазами увидите, что это правда. Произошло недоразумение. А тут ко всему прочему еще эта проклятая комната – я и сам не понимаю, как вы оказались в этом хлеву. Я приношу тысячу извинений. Что же вы не крикнули мне сразу, как только переступили порог? Ну да, вы были таким уставшим, разве поймешь? И я тоже виноват, надо были идти следом, но я сам был не в лучшем состоянии. Я опять приношу тысячу извинений. Положитесь на меня. Мы все исправим, завтра все будет отлично! Эх, все пошло наперекосяк, все перепуталось сегодня ночью!

Заканчивая, он открыл дверь, и мы вышли в переднюю. Маленькая газовая лампа свисала с потолка и бросала сине-зеленый свет из своей металлической плетенки. На этажерке стоял большой квадратный аквариум с двумя белыми сазанами. Я заметил, что воды было мало и рыбы плавали, косо изгибаясь, половина их брюха и спины торчали наружу, они с трудом удерживали свои толстые головы в воде, чтобы дышать. Мы прошли по коридору, наступая на вздувшийся холмиками линолеум, и, спотыкаясь о них, дошли до двери центрального входа – рядом с ней стояла подставка для цветов, а на ней – большая плетеная клетка с открытой дверцей.

– Довольно, Феофан, – проревел я, видя, что клетка пуста, – ты притащил меня сюда только для того, чтобы доказать, что птица вылетела? Я это вижу. Однако, да будет тебе это известно, сегодня весь вечер она была в моей комнате. И хотя я не смог ее найти, несмотря на все мои попытки, я уверен, что она все еще прячется где-то там – ее щебетание звучит у меня в ушах.

– Нет, господин Агафий. Если вы слышали какую-то птицу в вашей комнате, чего я не исключаю… я хотел сказать, я в этом уверен, – поправился он, – простите, как я мог сомневаться в том, что вы говорите; я вас уверяю, что это не та птица, которая сидела в этой клетке. Это какая-нибудь другая птица щебетала, а не наш кардинал. Бедняга у нас издох, и Эвника взяла его с собой, как я пытался вам объяснить, в Хору. Она понесла его к бальзамировщику и вернется точно не с пустыми руками. Возможно, птица, которую вы слышали, была та же, которую видел ваш друг, живущий здесь, в номере одиннадцать.

– Ты имеешь в виду того, с кем я приехал? Кто тебе сказал, что он мой друг? Мы просто вместе доехали сюда со станции.

Я рухнул на скамейку, стоявшую возле стены, и сделал Феофану знак, чтобы тот тоже садился.

– А раньше он здесь останавливался?

– Нет, это первый и, надеюсь, последний раз. Он объявил мне, что охотник и пробудет около двух недель – будет охотиться на горлиц. Он всю ночь мне спать не давал. «Господин Феофан, – приходит, будит меня и говорит: – У меня в комнате птица. Иди забери ее». – «Дорогой мой господин Стифас, – так его зовут, – нет у нас на постоялом дворе птиц», – отвечаю. «Пойди посмотри, – настаивает он, – она все время крыльями бьет, беспокойная, на столе сидит, на кровати, на оконной ручке, но – безголосая! Она постоянно открывает клюв, но из горла не раздается ни звука».

– Скажи, а ты ходил проверить? Видел ее? Какая она была?

– Ходил. Три, четыре, пять раз, но ничего не видел. «Господин Стифас, где именно вы видите птицу?» – осмелился я спросить его. «Ну вот же, ты что, окосел, милый человек, не видишь ее? Такая огромная откормленная желтая иволга! Только не поет, бесстыжая. Издевается она над нами, что ли, или язык ей отрезали? – говорит он мне в первый раз. – Вот она, сейчас спрыгивает с кресла и прогуливается по полу. Наклонись, посмотри на ее помет».

– Которого, конечно же, не было, – прервал я его.

– Увы! Я не хочу скрывать от вас мой страх, я почувствовал, что у меня крыша едет, когда, наклонившись, с ужасом обнаружил, что на полу поблескивает пятнышко помета! Я даже разглядел его форму и цвет. Оно было продолговатым и пепельного цвета, только на самом верху его кончик выдавался, как маленькая белая шапочка! Однако птицы я по-прежнему нигде не видел. «Вон там, наверху, смотри, сейчас она порхает под потолком, вокруг люстры, – продолжал меня мучить господин Стифас, – вот она, сейчас села к тебе на плечо», – он каждый раз показывал мне разные места, где, как ему представлялось, находилась птица. Вы понимаете, в какое трудное положение он меня поставил, как же мне было перечить ему? К тому же существовало это пятнышко. Кроме того, клиент ведь всегда прав, а бедный хозяин должен терпеть его странности, вы же сами меня этому научили, – ну, я и притворился, что тоже вижу ее, вытащил полотенце из передника, – я впервые заметил, что поверх рубахи у него был надет коричневый передник, – и тряс им в ту сторону, куда он показывал, чтобы якобы прогнать ее, пока в один прекрасный момент он не взял свой карабин, не вставил патрон и не начал целиться в воздух, готовый выстрелить, положив палец на курок. Тут я: «Нет, умоляю вас, господин Стифас, – говорю ему, – ради бога, не надо выстрелов на постоялом дворе, это неподходящее место для охоты, вы меня уничтожите, здесь же есть и другие постояльцы», – мне пришлось соврать, так как кроме вашего превосходительства никого нет. «Хорошо, – говорит он мне, – тогда я попробую, может, получится поймать ее сачком», – он приехал, как я говорил вам, на охоту и притащил с собой все свои орудия: кожаные мешки, ремни с патронташем, бурдюки для воды, силки, сети. И так до последнего раза, когда я пошел к нему: «Я только что открыл окно и, наконец-то, смог ее прогнать, – сказал он мне, – ты мне пока больше не понадобишься». Но на самом деле он выглядел не очень убедительно. Он сказал это с очень задумчивым видом. Его блестевшие глаза были пригвождены к одному из углов стола, и я уверен, что он по-прежнему видел что-то, чего я увидеть не мог…

Я умоляю вас, господин Агафий, помогите мне, я потерял терпение. Я скоро с ума сойду. Я не могу осмелиться вернуться к себе, лечь в своем уголке, от страха, что он опять начнет все сначала. И вот еще что меня мучает – как я мог это упустить, Боже мой, я никогда себе этого не прощу, – почему мне не хватило смелости, почему я поколебался в последнюю минуту и не схватил помет пальцами, чтобы быть полностью уверенным? Временами я боюсь, что это был лишь плод моего воображения или что меня заколдовал этот подлец… Но, если предположить, что он и правда обладает такой дьявольской силой, почему тогда у него не получилось заставить меня увидеть и птицу? Нет, наверное, помет был на самом деле, – а вы что скажете? – тогда я чувствую огромную вину, что не потрудился помыть пол, что было моей обязанностью.

– Приди в себя, Феофан, – сказал я ему сочувственно, – эти противоречивые мысли, теснящиеся в твоей голове, не что иное, как результат изнурения и возбуждения, следствие твоих переживаний по поводу смерти птицы, разлуки с Эвникой и чрезмерной чувствительности. Ладно, я задним числом оправдываю тебя и прощаю за неуместный вопрос о содержимом моей корзины. У тебя голова шла кругом, и ты искал какое-нибудь логическое объяснение этим событиям. Ты бы успокоился, если бы убедился, что я везу птиц, потому что тогда, это совсем не маловероятно, какая-нибудь птица могла убежать и гулять по комнате гостя, найдя там прибежище. На тебя все скопом навалилось. Неудивительно, что ты сломался… Чтобы тебя утешить, я расскажу историю, случившуюся как-то со мной, и ты увидишь, что я был в гораздо более скверном положении, чем ты.

Однажды в полдень, пять-шесть лет назад, в городе, где я живу, было внеочередное заседание городского совета, в нем вместе с прочими почтенными гражданами принимал участие и я. Итак, мы собрались за круглым столом, чтобы обсудить важный вопрос, решение его требовало осмотрительности и тонкого, галантного руководства. Было обнаружено какое-то мошенничество при реализации и распределении угля на фабрике, принадлежавшей городу, по производству светильного газа. Дилемма была в том, надо ли раскрыть или скрыть растрату и без лишнего шума выгнать виновного, не впутывая органы правопорядка. Принять решение было нелегко. Я, смертельно устав от многочасового и шумного спора, неосознанно, от нечего делать, засунул себе в рот металлическую скрепку, которую давно нервно теребил в руках, и стал ее жевать – в какой-то момент я чувствую, как она выскользнула у меня между зубов, упала на землю, и я потерял ее. Скоро вопрос должен был быть поставлен на голосование, и мое внимание должно было быть сосредоточено. Но, скажи-ка, как мне было сосредоточиться, когда мне вдруг пришла идея, что скрепка не упала на ковер, как можно было логично предположить, но что я запросто мог ее проглотить, принимая во внимание то, что ее исчезновению предшествовало, я забыл тебе об этом сказать, мое сильное, шумное чихание. Меня охватила паника, но обстоятельства не позволяли мне ее выразить. И тогда началось мое великое мучение! С одной стороны, я пытался следить за тем, что говорили другие советники, так как я был обязан каждый раз отвечать на их вопросы, а с другой стороны, у меня из головы не шла траурная мысль, что вот и все, все кончено, я обречен, я представлял, как острые края скрепки, ведь они развернулись, пока я теребил и жевал ее, вонзаются в мой желудок, – и даже если они, думал я, выскользнут оттуда, то уж точно вопьются ниже в мои кишки, так что хорошей тебе поминальной кутьи, Агафий! Надо также добавить, что я стал ощущать несильные, но острые боли в желудке, превратившие мои страхи в почти уверенность. «Пюре, Агафий, – ты должен немедленно съесть глубокую тарелку пюре или просто вареной картошки, если хочешь спастись, – говорил я про себя, – это твоя единственная надежда!» Я вспомнил, как где-то читал, что в подобных моему несчастных случаях пюре – единственное противоядие. Но скажи мне, как я мог осмелиться попросить о такой вещи, принимая во внимание обстоятельства, которые я тебе описал? Итак, от безнадежности я уронил карандаш на пол и сразу же наклонился его поднять, притворяясь, что якобы исправляю свою неловкость, а на самом деле я гляжу в оба, с отчаянием разыскивая потерянную скрепку! Но проклятая скрепка не показывалась нигде в поле моего зрения (этому, конечно, способствовал и сам лохматый ковер, вроде пятнистого шерстяного одеяла), и в довершение моего отчаяния я с силой наседаю на не столь уж крепкий стул, тот, как я правильно предположил, не выдержал неожиданного давления моего тела – с треском оторвалась одна его ножка, стул подкосился, и я рухнул на пол. Воспользовавшись общей суматохой и замешательством от моего падения, я принялся ползать на четвереньках под столом. Излишне говорить, что скрепка нигде не нашлась, что потом я пережил два кошмарных дня, в сомнениях, проглотил я ее или нет, и что мое безволие – как и твое в случае с пометом – из-за боязни принять правду победило страх, не позволив мне в итоге – как следовало бы – сделать рентген.

– Спасибо вам, господин Агафий, – сказал Феофан, когда я закончил свой рассказ, – я очень тронут вашими словами. Вы даже не знаете, какое они мне принесли облегчение. Сделайте мне теперь огромное одолжение, мой благодетель, раз уж так получилось, что и вы потеряли сон, давайте сходим вместе к господину Стифасу. Я не знаю, говорил ли я вам об этом раньше, но он хотел вас видеть.

Он принял мое молчание за согласие:

– Одну секундочку, подождите, пожалуйста, я сначала принесу фонарь.

Он ненадолго меня оставил, пошел в мою комнату и вернулся с ночным фонарем.

– Осторожно следуйте за мной, – сказал он. – Теперь будет темно хоть глаз выколи – у второй лампы горелка сломалась, а на этом треклятом линолеуме две большие дыры. Я новый купил, но еще не успел постелить.

Мы повернули направо, где коридор продолжался, образуя прямой угол. Фонарь последовательно осветил ряд находящихся одна напротив другой дверей, свежеокрашенных серой масляной краской, которая издавала тяжелый запах рыбьего клея. Мы остановились перед предпоследней. Она была приоткрыта, и за ней виднелась ярко освещенная комната.

– Входите, – послышался в ту минуту, когда мы уже собирались постучать, хриплый голос: человек, видимо, слышал наши шаги и ждал нас. – Добро пожаловать, – нас поприветствовал низкорослый крепкий мужчина с густой рыжеватой бородой, он вскочил со стула и поспешил мне представиться:

– Стифас.

– Бертумис, – ответил я на приветствие, – очень рад нашему официальному знакомству. Я прошу у вас прощения, что по причине сильной усталости не позаботился о том, чтобы познакомиться раньше, во время нашего краткого пути в экипаже, – сказал я и пожал протянутую мне волосатую руку.

– Ну что вы, это было мое упущение, большая бестактность с моей стороны, это вы меня извините. Но и я чувствовал себя неважно – очень был утомлен путешествием, – ответил он, переведя взгляд на хозяина, стоящего столбом посреди комнаты, украдкой исследуя пол (безрезультатно, как я понял). А затем продолжил наш обмен любезностями: – Я надеюсь, господин Феофан исполнил свои обязанности сполна и более, – заявил он, – он чрезвычайно устал, и мне жаль, что мое сегодняшнее поведение было причиной того, что он валится с ног. Я думаю, было бы неправильно затягивать до скончания века его мучения, о которых он вам, я предполагаю, уже сообщил. Возможно, было бы предпочтительней разрешить ему удалиться.

Несмотря на вежливость речи, у его голоса был холодный и строго приказной тон.

Феофан, не будучи, конечно, таким дураком, каким казался в эту минуту, правильно истолковал относившиеся к нему слова как приказ, не терпящий возражений, и, понимая, что не сможет добиться решения загадки исчезновения помета – о чем я счел нужным держать рот на замке, – поспешил сказать:

– Как вам будет угодно, господин, хотя не стоило говорить о моей усталости, ведь моя работа – делать все от меня зависящее для наилучшего обслуживания клиентов, и я с удовольствием вас оставлю, чтобы вы могли спокойно поговорить.

При мысли, что он оставит меня наедине с незнакомцем и к тому же – как он описывал – жертвой своих иллюзий, чтобы не сказать совершенно сумасшедшим, я забеспокоился – однако при таком повороте дел не мог сопротивляться. Я, в конце концов, очутился здесь по собственной воле и поэтому, быстро взвесив ситуацию, решил, что будет разумнее не возражать и не задерживать Феофана, который с глубоким поклоном, с явным беспокойством, но вместе с тем и с облегчением пожелав: «Приятно вам встретить рассвет, господа», сделал шаг назад, а затем, постояв минутку и снова поклонившись, повернулся к нам спиной и закрыл за собой дверь.

– Уф! Мы от него избавились, хотя я был бы несправедлив, если бы не признал, что это человек во всем почтенный, честный и образцовый профессионал. Тем не менее его дальнейшее присутствие было бы – вы ведь тоже так считаете, не так ли? – препятствием для нашего задушевного разговора, – сказал мне господин Стифас, как только мы остались одни. – Если, конечно, вы считаете, что время для этого неподходящее, я не буду вам мешать вернуться и продолжить ваш сон, а поговорим как-нибудь в другой раз, поскольку, как мне сообщили, вы пробудете здесь довольно долгое время, – добавил он.

– Нет, я с большим удовольствием останусь. Некое странное происшествие – возможно, мы поговорим об этом позже – сегодня меня взбудоражило и стало причиной того, что я потерял сон. Теперь я совершенно проснулся, и вернись я сейчас в номер, чувствую, что все равно не смог бы глаз сомкнуть.

– Ну, хорошо, очень хорошо. Я тоже, как видите, нахожусь в подобном состоянии. Но почему вы пребываете столько времени в вертикальном положении? Садитесь, пожалуйста, я прошу вас, – сказал он и подвинул в мою сторону большое широкое кресло, обитое вишневым новеньким штофом, по сравнению с которым мое кресло, куда я недавно усадил Феофана, было настоящей развалюхой.

Я заметил, что номер был хорошо протоплен. В зажженном камине толстые поленья горели, треща и разбрасывая искры, и их жадно поглощал почерневший дымоход. С потолка свисала старая люстра, раскидывая в стороны четыре бронзовых – искусно украшенных – лапы, из их острых кончиков выпрыгивали живые языки газового пламени. Напротив меня, над столом, висела копия картины на очень известную тему. Я мог бы поклясться, что опишу ее даже с закрытыми глазами. На ней был изображен элегантно одетый молодой человек в соломенной шляпе: облокотившись о ствол дерева, он любовался с берега маленькой речушки молодой крестьянкой, которая стояла в воде и, приподняв подол длинной красной юбки, кокетливо ему улыбалась. Вдалеке возвышалась туманная горная гряда.

Здесь все – исключая некоторый беспорядок, созданный костюмами и многочисленными орудиями охотника (только часть из них перечислил мне Феофан), так как они были разбросаны повсюду, – источало чистоту, аккуратность и особенную заботу. Хорошо протертая мебель, белейшие подушки с вышитыми наволочками сверкали на двуспальной дубовой кровати, на которую было наброшено цветастое покрывало. На комоде стоял стеклянный графин с посеребренным носиком, наполненный чистейшей водой. Вдруг я понял, в чем дело. Вот объяснение, почему Феофан бормотал в бреду, когда я сделал ему замечание о том, как ужасно в моем номере, что «все смешалось, все перепуталось сегодня. Наверное, произошла какая-то ошибка, я поселил вас не в ваш номер». Это был мой номер!

Я не успел все это осознать, как господин Стифас, заметив мое замешательство и нервозность, так как следил за моим взглядом, остановившимся в этот момент на его охотничьем ружье, стоявшем в одном из углов, спросил меня:

– Ну как вам? Нравится?

– Красивое, – сказал я, хотя ни черта не понимал в оружии, только для того, чтобы не показаться невежливым.

Он встал и, сперва нежно погладив его, принес ружье мне, чтобы показать поближе.

– Я не знаю, назвал ли бы я его красивым, – сказал он. – Без курков, которые были на ружьях наших дедов, оно похоже на кошку с отрубленными ушами. Однако это исключительное ружье. Настоящий карабин Браунинг. Бельгийской сборки. Я его специально под себя заказывал. Посмотрите на приклад. Вы видите вот в этом месте маленький выступ? «Щечка» он называется на нашем языке. Ее сделали, чтобы мне было удобно класть ружье на плечо, где у меня имеется некий врожденный недостаток. А вы любите охоту?

– Как вы сказали? Охоту? Нет, мне кажется, я не мог бы представить себя охотником.

– Ну ладно, только не говорите мне, что никогда не держали в руках ружья. Вы что, правда никогда не ходили на охоту? Но ведь любовь к охоте присуща людям с древнейших времен.

– Отвечая на ваш вопрос, я вам честно говорю: нет. Во мне, видимо, – и я сожалею, если разочарую вас, – никогда не проявлялась подобная склонность. От вида одного только убитого зайца со вспоротым брюхом и набитым в него тимьяном или мастикой меня в дрожь бросает. Я с отвращением прохожу мимо, если на базаре ко мне подходит какой-нибудь крестьянин и докучливо предлагает купить пару диких уток, подвешенных за почерневшие клювы на рогозе. Я люблю и охраняю животных.

Господин Стифас, внимательно меня выслушав, заметил:

– А кто вам сказал, что охотник их не любит? Но давайте пока оставим эту тему. Я, если позволите, задам вам, со всем уважением, которое я к вам питаю, другой вопрос. Вы когда-нибудь в жизни воровали?

Его дерзость меня поразила, и мне захотелось ответить: «За кого ты меня принимаешь, невежа? Как ты смеешь, осел, задавать мне такие вопросы?» Однако я сдержался и сказал как можно спокойнее:

– Не думаю.

– Вы так нерешительно это говорите! – сказал он. – Так же неизменно отвечают сначала все – отрицают, с беспокойством или в панике, как бы доброжелательно ни задавал им кто-либо этот невинный вопрос. Как будто в случае утвердительного ответа я отправил бы их к прокурору! Я имел в виду, конечно, не то, что вы совершили какую-нибудь серьезную кражу, украли кошелек или часы у вашего соседа. Я не слепой и вижу, что на вашем лице, как солнце, сияет добропорядочность. Однако я вас уверяю, что не существует человека, который на протяжении своей жизни не нарушил хотя бы один раз – хотя я думаю, много больше, – седьмую из десяти заповедей. Если вы немного пороетесь в памяти, не может быть, я готов спорить на что угодно, чтобы вы не вспомнили, как что-нибудь украли. Ну, допустим, когда вы были ребенком, ластик у одноклассника, или попозже, почему бы нет? – извините, я использую избитое и довольно смешное выражение, но я это делаю только для того, чтобы помочь вам ощутить дух – сердце женщины?

– Давайте лучше оставим амуры в стороне. Я разве похож на Дон Жуана? – сказал я.

– Я бы не хотел дать неверный ответ, так как не располагаю необходимыми данными. Это было бы легкомысленно, – ответил он улыбаясь, – но верно одно, – добавил он, – и я это говорю не для того, чтобы польстить вам, что вы все еще, несмотря на некоторый возраст, очень привлекательны. Годы прошли, поверьте мне, не оставив на вас следа. Как капли воды на крыльях утки.

– Если бы у меня не было случая удостовериться в вашей серьезности, я бы мог подумать, что вы надо мной смеетесь. Теперь что касается вашего вопроса, я отвечу в том же ключе, в котором вы его задали. Когда я был маленьким, я, помнится, понес точить кухонный нож и точильщик на сдачу с талера[13] дал мне не одну драхму, а достал из передника почерневший червонец (безусловно, его чернота ни в чем не уменьшала его серебряного достоинства, к тому же, потерев его тряпкой, смоченной в уксусе, можно было вернуть ему первоначальный блеск), но я, хоть и заметил это, ничего не сказал, только быстренько засунул его к себе в карман. Однако на полпути мне стало стыдно, и я, раскаявшись, вернулся, чтобы его отдать. Но по несчастливой случайности точильщика не оказалось на месте, он уже ушел. «Ну что же делать, – сказал я, – верну завтра».

– Но что-то случилось, – прервал он, – и помешало вам пойти – вы отложили это на послезавтра, и в конце концов, отсрочка к отсрочке, вы оставили его у себя и так никогда и не вернули… Вы не должны винить себя. Он тоже наверняка воровал у вас в цене и был наказан – согласно закону Моисея – четверицей!

– Да нет же, вы не дали мне закончить. Вернувшись домой, я заперся в своей комнате и вывернул все карманы в поисках червонца среди прочей мелочи, но обнаружил, что червонца нет! После того как вновь перетряс карманы и во второй раз внимательно изучил их содержимое, я увидел, что червонец, который, как я думал, я оставил себе, был не чем иным, как драхмой. Разве не было бы естественным почувствовать облегчение, ведь я избавлялся от необходимости снова бежать к точильщику? Разве мне не следовало совершенно успокоиться? Наоборот, я почувствовал печаль и разочарование – как будто кто-то обманул меня. А как же еще можно истолковать мое огорчение, кроме доказательства того, что я намеревался присвоить червонец?

– Это было большой неожиданностью! – пробормотал разочарованный моей исповедью господин Стифас, он не ожидал услышать, что точильщик, которого он в любом случае считал вором, избежал достойного наказания, – но раз уж вы раскрыли, – продолжил он через некоторое время, – свое сердце и почтили меня своим доверием, позвольте заметить, что эпилог вашего рассказа был разоблачителен. Он полностью подтверждает мою точку зрения. Что доказывает, таким образом, господин Бертумис, что не так просто осудить с легким сердцем кражу, так как даже вы – вы должны это признать – были, пусть только мысленно, вором.

– Довольно! Я попросил бы вас сменить тему разговора.

– С удовольствием. Я понимаю. Итак, давайте вернемся к главной теме нашего разговора, к охоте. Вы ответили мне, я хорошо это помню, что в вас никогда не проявлялась врожденная склонность к охоте. Однако я боюсь, вам будет сложно мне это доказать. Если бы вы сказали, что с детства имели эту склонность, но позже у вас не было возможности развить ее, это было бы более точно. Все дети охотятся на бабочек, сверчков, кузнечиков, лягушек, цикад, майских жуков. Не говорите мне, что вы были исключением.

– Вы правы, я признаю, что не подумал об этом, – ответил я, задумавшись, – но что касается охотничьего ружья, я могу поклясться, что никогда не брал его в руки.

– Дорогой мой Агафий, посмотри мне в глаза. Я никогда не смог бы себе простить, если бы позволил тебе дать ложную клятву. Я узнал тебя в первую же секунду, как только увидел. Ты не изменился, хотя мы не виделись почти сорок лет. Но я сдержался, так как ты не подал виду, что узнал меня, – это может быть из-за бороды, покрывающей мое лицо, – и я решил не открыться тебе сразу. «Дай-ка я его сначала немного помучаю», – подумал я. Ты помнишь, как сыграл со мной ужасную шутку, когда мы были детьми? Поэтому мы и не виделись с тех пор.

– Только не говори мне, что ты Меме! – вскрикнул я.

– Собственной персоной.

Я встал и обнял его, растрогавшись.

– Подумать только, даже твоя фамилия, которую я столько раз сегодня слышал, ничего мне не напомнила. Но, даю слово, сейчас я вспомнил, когда я увидел тебя в карете, я почувствовал, как что-то заскреблось у меня внутри. Какое-то глубокое воспоминание зашевелилось в моей душе. «Я его откуда-то знаю», – подумал я. Но снова быстро погрузился в спячку, я ведь очень устал от путешествия.

Меме, дружески хлопнув меня по спине, пошел к шкафу и вернулся оттуда с бутылкой красного вина и двумя бокалами.

– Наше здоровье! – воскликнул он, чокаясь. – Этот нектар – как раз то, что нам нужно. Эта ночь у меня прошла ужасно, и я так хотел тебя увидеть, поговорить с тобой.

– Знаю, знаю. Мне в общих чертах рассказал Феофан. Я, как и ты, должен тебе сказать, тоже настрадался из-за птички. Бесстыжая пробралась в мой номер и верещала всю ночь. И несмотря на то, что я все вверх дном перевернул, все перерыл, я так и не смог ее найти.

– Эта птичка снова свела нас вместе, а другая – развела на годы, – сказал он.

Он отпил глоток из бокала и спросил:

– Ты помнишь тот день?

– Теперь я все помню так ясно, как будто это было вчера. Был летний вечер. Мы вышли из твоего загородного дома, полные радости и оптимизма первооткрывателей. То и дело мы доставали из карманов свои рогатки – твоя была железная, моя – из дерева черешни; и пробовали их резинки, они были упругие и крепкие, новехонькие. Но время шло, мы видели, как уменьшаются запасы наших шариков, а мы не попадали ни в одну птицу и стали впадать в отчаяние.

– Тогда я предложил тебе пойти подальше, – сказал Меме.

– Да, и мы потащились к оврагу. Уже начало смеркаться. Птицы стаями пролетали над нашими головами. Но они летели высоко – даже если бы мы попробовали в них стрельнуть, все было бы напрасно. Мы держали рогатки в руках и ждали. И вдруг мы оба стреляем. Одна птица свалилась с ветки смоковницы и исчезла в кустах ежевики. Мы кубарем покатились по тесной тропинке, стали раздвигать кусты и искать, как сумасшедшие. И тебе не повезло, ее нашел я. Она была в нескольких шагах, на большом камне. Я нагнулся и поднял ее. «Это моя птица, я ее первый увидел, вор», – поднял ты крик, подошел и попытался выхватить ее у меня из рук. «Почему твоя? Я первый услышал, как она поет на ветке. Докажи мне, что это твой шарик в нее попал!» – ответил я и прижал ее к себе – вдруг я резко передумал, повернулся и протянул ее тебе. – Ладно, возьми ее, ты прав. Это ты в нее попал. Мой шарик в последний момент выпал, и я выстрелил вхолостую». Без лишних слов ты схватил птицу и засунул ее в свой мешок.

– И так я попался в твою ловушку, – засмеялся Меме, – я так жаждал заполучить трофей, что не смог заподозрить тебя в кознях. Когда мы вошли ко мне домой, где нас ждали: ты – скромный, я – гордый, как надутый индюк, – в столовую, где вокруг стола с зажженными свечами и расставленными приборами сидели мои отец, мать, сестра и ее подруга Анфи, красивая темноволосая девочка, в которую я был тайно влюблен. «Вы опоздали, обед уже закончен, – сказал мой отец, вытирая салфеткой усы. – Давайте-ка посмотрим, что за добычу принесли нам наши великие охотники?» Ты встал в стороне, принял несчастненький вид и сказал: «Сегодня удача мне не улыбнулась, господин». – «А Меме, – сказал мой отец, – кажется более довольным, чем ты». Я подошел, победоносно достал из своего мешка птицу и положил ее на стол со словами: «Последним шариком ее сбил, когда мы уже уходили». И сразу же понял свою ошибку, но было уже поздно ее исправлять. От птицы исходила ужасная вонь, а пучок желтых перьев отвалился с шеи и остался на моих пальцах. «Убери ее немедленно отсюда, – проревел мой отец, зажав нос, – как ты смеешь, грязный лгун, показывать нам эту дохлятину, тем более в святое обеденное время? Вон, обманщик!» Так трагикомично закончилась наша первая охота. А ты тем временем поспешил улизнуть через балконную дверь, я слышал, как ты перепрыгнул через забор и щебень захрустел под твоими башмаками, когда ты убегал. С тех пор я тебя не видел. Но, знаешь, я быстро тебя простил. Из-за того унижения я не бросил охоту. Напротив, мое рвение к ней не улетучилось, а стало страстью, болезнью. Таким образом, дорогой мой Агафий, не было бы преувеличением сказать, что именно ты помог мне с годами стать важным охотником, чем я сегодня очень горжусь. Давай выпьем по последнему бокалу!

Мы чокнулись.

– За разговором мы не заметили, как рассвело. Слышишь петухов? Они уже давно кукарекают. И свет ламп в комнате потускнел, – сказал Меме.

Он подошел к окну и распахнул ставни. Солнце всходило из-за горы. Ветер совсем стих.

– Мне пора идти. Сейчас полседьмого, – сказал я, посмотрев на настенные часы.

– А я должен привести в порядок свои вещи. Сегодня я не пойду на охоту.

– Итак, пусть птицы последний день, не страшась, свободно полетают над полями и горами! Мы скоро снова увидимся, и очень скоро, мой дорогой друг, – сказал я ему.

Мы еще раз обнялись, я подошел к двери, снова попрощался и вышел.

В голове моей мысли жужжали, как пчелиный рой.

«Ну что за вечер! Что за странная штука жизнь! Сколько поворотов судьбы! Какие поразительные стечения обстоятельств! А я не верил, что бывают совпадения!» – бормотал я, шагая медленно, словно лунатик. В середине коридора я наткнулся на Феофана. Он был свежевыбрит, выглядел отдохнувшим и был в веселом расположении духа.

– А я за вами шел. Сказать, что вы опаздываете. Уже седьмой час, – сказал он мне.

– Спасибо тебе. Но я не думаю, что у меня будут сегодня силы что-либо делать. Думаю все бросить. Пошли все дела к черту. Мне надо отдохнуть. Я пойду к себе в комнату.

– Не туда, а сюда, прошу вас.

Он потянул меня за руку и толкнул четвертую дверь справа, под номером семь, через несколько шагов от двери Меме.

Войдя, я был ошарашен. Комната была точь-в-точь такой же, как та, из которой я вышел минуту назад. Та же мебель, стол, глубокое удобное кресло, обитое вишневым штофом, люстра, зажженный камин, графин с посеребренным носиком, часы на стене, двуспальная дубовая кровать. Если бы не отсутствие охотничьих орудий, я бы сказал, что все еще нахожусь в комнате Меме. Все мои вещи были разложены по местам, и Эвника в свежевыглаженном платье, крепкая и с голыми руками, встречала меня с улыбкой, выходя из-за двери, где она пряталась, с подносом в руках. Запах свежего дымящегося кофе достиг моих ноздрей и оживил меня.

– Добро пожаловать, господин Агафий, – сказала она, поставив поднос на стол, – я приготовила ваши любимые бублики, козье молоко, сыр и два вареных яйца.

– Эвника, ты ангел! Дай я тебя поцелую, – сказал я с воодушевлением и обнял ее, – извини, что я в таком виде. Я все еще брожу в пижаме. Твой супруг чуть не уморил меня вчера вечером.

Я с удовольствием отпил глоток ароматного кофе.

– Я знаю. Он мне рассказал все во всех подробностях. Ну что мне с ним делать? Он теряется при малейшей трудности, путается при первой же загвоздке. По правде говоря, мы немало расстроились. Прямо беда, Матерь Божья! Я недавно вернулась и уже успела сделать кучу дел.

– А по тебе и незаметно. Ты – если мне позволит Феофан – свежее утренней розы.

– «Духовное удовлетворение – это все, – говорила моя покойная мать, – делай свое дело и никогда не будешь страдать». Но сейчас уже все позади. Все устроилось. Все снова войдет в привычный ритм.

– Феофан вчера говорил, что ты ходила в Хору по какому-то неприятному делу, – сказал я, избегая напрямую заговорить о птице.

– Съешьте ваш завтрак и приходите – я горю нетерпением показать вам, – ответила она и собралась уходить.

– Я не хочу есть. Твой кофе меня подкрепил. Мы можем пойти прямо сейчас.

Мы вышли втроем: впереди Эвника, а следом Феофан и я. Мы снова прошли по коридору и остановились у цветочной подставки.

Я был готов к ужасному зрелищу и даже начал принимать соответствующий печальный вид. Клетка снова была на месте, но дверца была закрыта, а внутри летала, размахивая крылышками и щебеча, прекрасная птица, полностью соответствующая подробному описанию Феофана.

– Но это же не чучело. Или меня обманывает зрение и слух? Она прыгает, поет!

– Это – жизнерадостный живой кардинал, – сказала Эвника.

– Только не говори мне, что он воскрес! Нет, я даже слышать не хочу, что он пережил ложную смерть! На сегодня достаточно, я больше не выдержу.

– Это не наш, – объяснила она мне, – бедный Пипикос остался у бальзамировщика. Он, сидя на полированной подставке, должно быть, украшает теперь какой-то другой дом.

– Хм, прекрасное украшение! – сказал я про себя, испытывая отвращение ко всем забальзамированным животным и птицам.

– Нам повезло, – продолжала она, – какой-то его клиент незадолго до того, как я пришла, принес ему на бальзамирование другого полудохлого кардинала, точно такого же, как наш, а бальзамировщик его пожалел, все не решался его прикончить. Тут как раз и вошла я. «Давай посмотрим, кума, – говорит он мне, показывая на полку, куда временно поставил чужого кардинала, – может, я смогу что-нибудь с ним сделать. Грех пропадать такой птице. Я сделаю все, что могу». Он, знаете, очень ученый человек, к тому же, как и вы, уважаемый, немного доктор. Он всю жизнь с птицами. В молодости у него был большой магазин: он выращивал, продавал и лечил всевозможных певчих птиц. Я вернулась через три дня. «Эвника, – говорит он мне, – я спас его. Но только никому ни слова, даже попу на исповеди. Я вам очень благодарен. Значит так, забирай его сейчас же в этом бумажном пакете, я наделал там дырочек, чтобы он мог дышать, и быстро уходи. Он будет составлять вам компанию много лет. Ему всего два года. Но внимательно соблюдай инструкции, которые я записал здесь на бумажке. Возьми еще вот эту коробку с семенами. Пока что он будет есть только их. И эту бутылочку. Будешь добавлять ему в воду по десять капель в день еще две недели. Но не думай, что он будет петь, как соловей, пока не пройдут два месяца».

– Невероятно, Эвника! – воскликнул я, – это радостное известие! Вечером мы все вместе это отпразднуем. Я вас угощу. Пригласим и господина Стифаса. Мне в голову только что пришла хорошая идея. Как вы смотрите на то, чтобы сменить название постоялого двора? Не «Гостеприимная пустынь», а «Гостеприимный кардинал»?

– Чего вам только не приходит в голову, золотой мой господин Агафий! – сказала она, вне себя от радости.

– А знаешь, – вспомнил я, – у вас еще рыбки были, там, в аквариуме. Я вчера их видел, и мне показалось, что им нехорошо живется. Им дышать нечем, воды было мало.

– Пойдемте посмотрим, – сказала она, бросив последний, полный обожания, взгляд на кардинала, и повела меня вглубь другого коридора.

На этажерке, в квадратном аквариуме, который сверкал, как хрустальный, и был до краев полон чистейшей водой, плавали счастливые белые сазаны, иногда они подплывали поближе, а потом поднимались на поверхность поесть корма.

– Ура, Эвника! Ты сокровище!

Феофан, польщенный, покраснел больше, чем она.

– Теперь я вас оставлю, пойду немного прогуляюсь, а потом вернусь отдохнуть. Спасибо вам за все. Не забудьте о моем приглашении на вечер. Сообщите и господину Стифасу.

– А вы не забудьте номер вашей комнаты: семь.

Я вышел во двор немного пройтись. Дошел до колодца. Лошадь, привязанная к его вороту, даже не шевелилась.

– Эй, вперед, – крикнул я, хлопнув ее по заду, – давай!

Лошадь пошла, ворот затрещал, на втором круге ржавые ведра стали подниматься, наполненные водой, которая выливалась, пенясь, в каменный желоб, а оттуда в канаву для поливки сада. Я наклонился и зачерпнул воды, отпил, намочил лицо и волосы.

Глубоко вдохнул, чтобы проветрить легкие.

Меме только что выглянул из окна и смотрел на меня, поглаживая бороду. Он по-дружески помахал мне рукой. Я ответил на его приветствие.

Подготовка

Я вижу весы даже своими слепыми глазами.

А глаза я выколол, чтобы не видеть весов.

Антонио Поркиа

Дверь была приоткрыта – я толкнул ее и вошел, бесшумно закрыв дверь за собой.

Я нашел его, как всегда, в кабинете; он сидел на высокой скамейке, склонившись над столом. Его ноги безжизненно свисали из-под широкой ночной рубашки, словно деревянные.

– Как дела, Агелай? – спросил я, приблизившись. – Может, я тебе помешал?

Его голова лежала на чаше старых рычажных весов – грудью и левой рукой он опирался на стол, а правой искал гири, лежавшие рядом. Выбрал одну, повертел ее в руках и позволил ей упасть на вторую чашу, при этом глаза его за очками в проволочной оправе почти выпрыгивали из орбит, стараясь проследить за указателями – двумя свинцовыми головками голубей, покрытыми серебряной краской, которые начали качать своими клювами.

– Оставь ты эти манеры! Знаешь же, что я тебя ждал. Даже дверь открытой оставил, – ответил он сквозь зубы, не оборачиваясь.

– Спасибо, а не думаешь ли ты, что этот твой дружеский поступок был несколько рискованным? – заметил я, нагибаясь, чтобы собрать с пола валявшиеся тут и там листы бумаги, исписанные беспорядочными записями и иероглифами его математических расчетов. – Только представь, если бы вместо меня вдруг на пороге появился нежелательный посетитель! – добавил я и, разложив бумаги на столе, сел рядом с ним.

Он медленно поднял голову с чаши:

– Нет, Прокопий, ты прекрасно знаешь, что твой покорный друг Агелай больше не практикует – он давно препоручил достойным коллегам заботу о своей клиентуре, и никто из знакомых и друзей – кроме тебя – не знает его нового адреса.

– Но ведь мог ворваться какой-нибудь сосед, или курьер, или кто-то, кто ошибся адресом, или не знаю, кто там еще, – настаивал я.

– Совершенно невероятно, что может произойти подобное, конечно, если ты будешь приходить вовремя, как всегда поступал – я должен это признать – поначалу. Однако я с прискорбием отметил, что в последнее время ты все больше опаздываешь. Прикажешь принять эту непунктуальность за проявление нежелания? За скрытое предложение разрыва нашего сотрудничества, объявить о котором прямо ты, быть может, избегаешь? Скажи мне откровенно, ты добиваешься того, чтобы я освободил тебя от сковывающих тебя обязательств?

– Что ты говоришь? Как ты смеешь обвинять меня в отступничестве?

– Но сегодня ты снова опоздал на целый час! – прорычал он, бросив взгляд на стрелки настольных часов, показывающих пять минут восьмого.

Часы резко диссонировали с разношерстной мебелью и безрадостными украшениями комнаты. Их черный металлический футляр (на обороте было выгравировано каллиграфическими буквами: «Совет правления Медицинской школы Рои своему Директору доктору А. Аввакису, 23 апреля 1907 г.») представлял собой восхитительно устроенный микроскопический памятник. Сверху, на широком, искусно украшенном лепными листочками и плодами, полом постаменте была закреплена фигурка, изображавшая голую девушку, вальяжно сидящую на спине львицы.

– Позволь мне заметить, – возразил я, вынимая свои часы из кармана и оставив их с открытой крышкой болтаться на цепочке перед его глазами, – ты несправедлив ко мне, так как времени – как ты и сам можешь увидеть на этом приспособлении для соблюдения пунктуальности, которое я непременно проверяю каждое утро, словно схоласт-служащий Обсерватории, – еще только шесть с четвертью. Твои часы могут быть произведением искусства, но, как я уже тебе говорил, они давно перестали выполнять свою функцию – правильно показывать время. Тем не менее я признаю, что опоздал на четверть часа, потому что из-за сегодняшнего праздника мне было сложно найти машину.

– И откуда взялся этот праздник? – просопел он в раздражении.

– Любой другой человек на моем месте рассердился бы на твое безразличие. Другой ждал бы, по крайней мере, чтобы ты поздравил его и пожелал «долгих лет», а не плел все это.

– Значит, сегодня день великомученика Прокопия? Прости, друг, в голову не пришло. Поздравляю с днем ангела! Будь здоровым и сильным! Я говорю это от всего сердца, безо всякой задней мысли, а не потому что ты мне нужен. Почему же ты мне вчера об этом не сказал? Я бы никогда не заставил тебя приходить в такой день!

– Даже если бы ты мне запретил, я все равно бы пришел.

– Не обижайся, что я вспылил. Я очень устал… я потерял самообладание… – сказал он и снова неохотно склонился к весам. – Пододвинь стул поближе, давай, помоги мне немного. Вот, какая-то гирька на этот раз лишняя. Вон ту маленькую, я думаю, надо убрать.

– Не волнуйся, предоставь это мне. Да ты снова навалил на чашу всю свою шею. Как это опять у тебя получилось? Сначала соберись!

– Я говорил тебе, что вымотался – мне трудно сосредоточиться. Вначале, когда я отдохнувший и в хорошем настроении, работа продвигается равномерно и я высчитываю каждую мелочь; но через три-четыре часа я уже не могу себя контролировать. Мое терпение иссякает, я становлюсь невнимательным, нервным; и начинаю делать ошибки, которые усиливают мое отчаяние, пока, наконец, я уже не могу как следует различать гири… Теперь все в порядке? – спросил он, убирая шею с чаши, как я ему подсказал.

– Постой, я посмотрю – нет, еще немножко. Не напрягайся – вот – теперь хорошо. Послушай, а что ты сделал с зеркалом? Ты больше им не пользуешься? Я думал, оно тебе помогало.

– Еще бы не помогало! С его помощью я все легко держал в поле зрения, не мучаясь, как сейчас. Твоя идея повесить его там была просто чудесной.

– Зачем же ты тогда его снял? – удивился я, взглянув на пустую стену напротив. – Ты напоминаешь мне одного человека, который в чертовски темную ночь, стоя на железной лестнице, просил, чтобы ему принесли огня; однако, когда ему в руку дали зажженную свечу, он стал спускаться… с закрытыми глазами. И ты так же. Ты почему не пользуешься зеркалом? Не могу тебя понять. Что это еще за странность?

– Я боялся, что ты сразу начнешь меня осуждать, – закричал он и вскочил со своей скамейки.

Освободившаяся чаша подпрыгнула в воздух, а другая, с гирями, грохнулась об стол.

– У меня суставы скрипят, слышишь? – простонал он. – И глаза у меня слепнут, когда я столько часов смотрю вверх ногами на указатели.

Он сделал круг по комнате и рухнул в кресло.

– Продолжать невозможно. Пока я отдыхаю, не расскажешь ли мне ты свою историю?

– Какую историю?

– Ту, что ты начал, про человека на лестнице.

– А, ну да… Тогда слушай:

Большой компанией мы возвращались в тот вечер с пирушки. Человек, как я говорил, казалось, и правда был в затруднительном положении. «Ради бога, – кричал он, – неужели здесь не найдется доброго человека, чтобы посветить мне? Я даже носа своего не вижу, шею себе сверну».

Однако дай-ка вспомнить… где он стоял, когда мы его нашли? На самом верху, высоко, у террасы или на нижних ступеньках ближе ко двору? Нет. Он стоял посередине. Его лица нельзя было хорошенько рассмотреть, только белый тулуп ясно выделялся во тьме.

Вдруг один из нашей компании, тот, что всегда строил из себя умника, не знаю, как это взбрело ему в голову, бросил этот глупый вопрос: «Ты спуститься хочешь или подняться?» Вопящий человек, кажется, не расслышал и продолжал выть: «Принесите свет!»

Этот вопрос подействовал на нас совершенно неожиданным образом. Подумай только, у нас не возникло и мысли осудить его, напротив, мы сочли его сомнение вполне логичным, и поскольку в нас росло любопытство, мы пытались угадать, что же собирался сделать этот человек – спуститься или подняться? И, будучи все немного навеселе, мы начали спорить. Я с еще двумя-тремя приятелями поставили на подъем, остальные – на спуск. Мы отошли в сторонку и разговаривали тихонько, чтобы нас не было слышно. Человек – который, когда мы приблизились, перестал кричать и, успокоившись, ждал от нас помощи – теперь посчитал, что мы ушли, бросив его, и душераздирающе завопил.

Когда мы вернулись во двор и дали ему свечу, за ней сбегал кто-то из наших, он схватил ее и, не сказав ни слова, несколько раз помахал ею туда-сюда перед собой, чтобы убедиться, что она хорошо светит, затем, при усилившемся свете огня, мы с удивлением заметили, как он зажмурил глаза, высоко вскинул голову и со свечой в вытянутой руке начал спускаться. Мы не ожидали, что он закроет глаза, но нам даже в голову не пришло, что из-за этого ставки должны быть отменены.

– Это не может считаться уважительной причиной, – согласился Агелай. – И в пользу вашей чести говорит тот факт, что вы сами, несмотря на то что вам это было выгодно, не предложили отменить спор, хотя уже с первого мгновения было ясно, что удача оказалась к вам неблагосклонна.

– Ну вот, мы и слова не могли вымолвить, – продолжал я, довольный его похвалой, – и ждали, когда человек, все время спускавшийся с закрытыми глазами, ступит на последнюю ступеньку, чтобы объявить победу выигравших. (Мы условились, что запрещается даже малейшее действие, способное повлиять на его намерения относительно направления движения.) Итак, когда ему оставалось не больше двух ступенек до земли, он остановился и, точно так же, как спускался, то есть с закрытыми глазами, снова стал подниматься; но как только он оказался на предпоследней верхней ступеньке, помедлил, повернулся и снова стал спускаться. И это «туда-сюда», «вверх-вниз» (мы наблюдали за этим как вкопанные, скованные уже не изначальным любопытством – теперь нас не интересовало, каков будет исход, – а неизвестной магнетической силой, исходящей из судорожных движений человека на лестнице и гипнотизирующей нас) продолжалось долгое время и, возможно, продолжалось бы и дольше, если бы ветерок не затушил свечу. Человек, чувствуя, что его снова окружает тьма, опять стал кричать. Тогда мы очнулись от летаргического сна, который сменила неописуемая паника – его белая бурка, развевавшаяся по ветру, показалась нам саваном, – и мы пустились бежать со всех ног. Мы были уже далеко, но его крики все еще преследовали нас. До того самого момента, пока мы не разошлись в разные стороны, мы не сказали друг другу ни слова, хотя нас и мучили разные соображения. Только самый умный из нас сказал при прощании: «Я никогда в жизни не встречал такого нерешительного, такого безвольного человека. Почему вы не дали мне пойти и подпалить ему бороду? Может, это был бы единственный способ заставить его поторопиться, принять хоть какое-то решение».

– Невероятная история… И чем же она закончилась?

– Если бы я знал! Никто не вернулся посмотреть. А теперь можно ли мне узнать, что же случилось с зеркалом?

– Я не решался тебе сказать. Сегодня утром его разбила девушка, которая здесь прибирает. Ты не представляешь, как я расстроился! Оно было мне так дорого!

– Если бы ты сказал «нужно», я бы согласился. Но пусть это тебя не беспокоит. Мы уже завтра найдем ему замену. У меня в кладовке есть еще одно.

– Как мне тебя отблагодарить?

– Да не стоит, уже завтра – кто знает – оно может нам не понадобиться! – сказал я ободряющим тоном, многозначительно подмигивая.

– Ты действительно так думаешь или просто высказываешь пожелание? Но я не останусь в долгу – да, я клянусь, когда будет нужно, я сторицей воздам тебе за все, что ты для меня делаешь.

– Прошу тебя! – крикнул я и вскочил, уловив намек, что рано или поздно – мне надо готовиться – придет и моя очередь попробовать. – Оставь это, ничего не понадобится.

– Ты не понял меня, я имел в виду «если понадобится», – поправился он, угадав причину моего беспокойства.

– Ну хватит, мы уже достаточно времени потратили впустую, теперь за работу.

Я помог ему подняться, дойти до стола и снова положить как надо голову на весы.

– Осторожно! Я сейчас сниму гирю. Посмотрим, получится ли у нас с первого раза. Не разговаривай… Вибрации голоса вызывают колебания, которые передаются чаше весов, добавляя лишний вес.

– Разве только вибрации голоса? – пробормотал он, словно в бреду.

Я осторожно вытащил пинцетом лишний грузик, и указатели весов, немного поколебавшись, уравнялись.

– Твои голубки целуются! – радостно закричал я, глядя на свинцовые головки голубей, соединивших свои клювы.

Он вздохнул и улыбнулся.

– Сделай одолжение, посчитай гири.

– Три оки двести пятьдесят драми[14] ровно! – объявил я.

Улыбка тотчас исчезла с его губ.

– Я больше не могу, – сказал он, записывая результат на бумагу. – Я с утра столько раз уже пробовал, и никогда не выходит одинаково.

– Может, надо вычесть вес очков?

– Нет, я его вычел. Я всегда начинаю с этого. Ошибка в другом – но я не могу ее найти.

– Не отчаивайся! В твоих неудачных попытках, вполне возможно, заключено семя будущего успеха. И не забывай, что тот, кто никогда не знал неудач, не может стать великим человеком.

– Но я не великий человек. И мое честолюбие весьма ограничено…

Из раскрытого окна послышались голоса.

Мы вышли на деревянный балкон, идущий по всему фасаду здания. Внизу во дворе две женщины, болтая, гладили большие простыни. Та, что покрупнее, подняла голову, любуясь пышными ветвями деревьев, касавшимися перил, увидела нас и тяжело вздохнула:

– У нас внизу корни, а у вас наверху сад.

В ту же секунду необычно большая спелая груша оторвалась от ветки и упала в корзину с неглаженым бельем.

– Спасибо, – закричала женщина и наклонилась ее поднять. – А вы груши-яблоки не едите? Не любите? Они очень вкусные. Только здесь внизу ничего нет, кроме маленьких, вот такусеньких и совсем не сочных.

Она с восторгом понюхала грушу, а затем поиграла ею на ладони.

– Она очень тяжелая. Больше этой я никогда не держала в руках. И весит она точно больше оки. Ну-ка, и ты потрогай, ну как? – сказала она, протянув грушу своей приятельнице.

– Прокопий, ты слышал? Ты обратил внимание? Ты все видел? И какой вывод ты можешь сделать? – спросил Агелай, и его теперь уже совершенно бледное лицо исказилось гримасой глубокой боли.

Я не ответил.

Он посмотрел мне в глаза, отражавшие его страшное беспокойство, и прошептал:

– Лучше не говори.

– Нет, я скажу. Ты – смелый человек!

Три гроша

Три гроша всегда предпочтительней одной слезы.

Лихтенберг

Искусство лицедея

Наполовину оплывшие свечи дымились в стеклянных подсвечниках. Пепельницы были переполнены окурками. Уже давно пробило полночь. Спор о том, какая профессия из тех, что мы вынуждены практиковать в этой недолговечной и бренной жизни, самая благородная, уже пережил кульминационную дугу и стал исчерпываться.

Панос выразил свое безграничное восхищение высоким искусством Гиппократа, который излечивает раны и спасает жизни, Василис высказался в пользу Фемиды, которая защищает высшие человеческие блага – честь, достоинство и наше имущество, а Лампрос воспел дело кормчего, который укрощает безумные шторма, сражаясь с разбушевавшимся морем, чтобы переправить нас туда, куда зовет долг (или куда нас влечет безумие), а также чтобы перевезти с материка на материк товары, необходимые для нашего существования… Затем попросил слова Мелетий, тридцатилетний молодой человек со светлыми усами:

– Я, дорогие господа, – сказал он, – выше всех профессий ставлю актерское мастерство. Актер подражает голосу и движениям людей, вторгается в нашу душу, отлепляет от нее, словно мидии, тайны и поит ее волшебным зельем слова, именно он, по моему мнению, более всего достоин почестей. И это приносит пользу прежде всего ему самому, поскольку он проживает не одну жизнь, свою собственную, но и другую жизнь, то есть жизни всех тех других, поведению которых он подражает.

Это сказал Мелетий, но слова его разлетелись, словно птицы, и не нашли доброжелательного отклика аудитории, ожидаемого Мелетием (возможно, виной тому был в том числе и его глухой, убаюкивающий голос). Слушатели оставались совершенно бесстрастными, изнеможенными, молчаливыми и безразличными ко всем тем искусным замечаниям, которые они прослушали, а также ко всему другому, что было сделано, но не было упомянуто здесь.

Послышался глухой голос, отличный от хриплых голосов всей честной компании, но никто не мог понять, откуда он идет. Голос поддержал последнего оратора, но вместе с тем и укорил его:

– Я согласен со всем, что ты сказал. Но почему же, молодой человек, ты ничего не сказал про меня? Твое заявление, по крайней мере в том виде, в каком мы его услышали, неполное. Так же как ты сейчас меня не видишь, но можешь слышать, и актер не видит меня, но слышит. Но последний обязан не только меня слушать, но и быть мне послушным. Потому что я – его опора, его посох, на который он может опереться, в любой момент, когда ему грозит опасность оступиться!

– Но кто же, в конце концов, ты такой? Незваный, но настолько высокомерный и дерзкий? – спросил кто-то из компании, пробуждаясь от забытья.

– Бессмысленно искать. Никто не знает моего имени. Я – суфлер.

На мосту

[15]

Я лежу на маленьком мосту. Огромная голубая мальва сияет на белом поле. Барашки склоняются к ее корням и слизывают покрывающий их снег. Полевой сторож, в шапке и теплых ботинках, проходит передо мной, бормоча непрестанно одну и ту же фразу, как молитву: «Перхоть деревьев – это птицы».

Свинья

Я был очень молод и бродил за городом, выискивая на полянке маленького лесочка в Аттике следы одной детской площадки, тех деревянных лошадок, на которых катался, когда был ребенком. Судьба была ко мне благосклонна, и я нашел их без большого труда. Однако от той старой конструкции, какой я ее запомнил, не осталось ничего, кроме железного остова, он вращался вокруг ржавой оси – и противно скрипел, когда я тщетно пытался его раскрутить, – а сверху, из всего того маленького блистательного табуна деревянных лошадок, некогда мчавшихся галопом, не осталось ничего, кроме одной лошадки, выцветшей под дождем и солнцем, поеденной древесными жуками, некогда белой, безногой лошадки (железный прут, воткнутый в ее брюхо, крепил ее к остову). Жалкий и убогий след былой славы. Итак, когда, оплатив столь горькой ценой долг перед своей ностальгией, я собирался уходить, меня удивил хрюкающий звук, донесенный порывом ветра. Я пошел в ту сторону, откуда он раздавался, и, раздвинув густые ветви, обнаружил большую глубокую яму. Я нагнулся и, Боже мой! что я вижу! Картина, которую я узрел, была ужасной. Бурая свинья огромных размеров заполняла своими объемами яму, неподвижная, в прямом смысле втиснутая в эту яму, а с ее разбухших сосцов свешивались – словно тяжелые гроздья винограда с лозы – с десяток, а то и больше, разноцветных маленьких поросят, которые сосали ее с неописуемой жадностью, я бы сказал, почти с манией. На ее широчайшем хребте, похожем на палубу заброшенного корабля, пять-шесть откормленных крыс разгуливали с триумфально поднятыми хвостами. У беззаботных пассажиров пир шел горой: использовав – как видно – в качестве бура свое острое рыло, они просверлили в толстой шкуре свиньи глубокие дыры, откуда черпали, с наслаждением причмокивая, текучий бело-желтый жир, прерывая это занятие только для того, чтобы то и дело испускать довольные визги. Но то, что произвело на меня самое ужасное впечатление и вместе с тем наполнило меня чувством кошмарного отвращения, – была полная бесчувственность свиньи. Она не только не показывала, что чувствует хоть малейшую боль, но, казалось, ее даже не беспокоит такое нашествие – напротив, мне казалось, что ее скорее забавляет все происходящее. Более того, я помню, как услышал, что и она иногда похрюкивает, ритмично и сладострастно, то вместе со своими детенышами, то вместе с захватчиками. Но действительно ли это были – как я, вероятно, хотел верить – похрюкивания настоящей радости и ликования, или это могли быть крики замаскированной боли и плача?

Три гроша

Фанис, мальчик болезненный, но непоседливый, с разодранными локтями и израненными от частых падений коленками, сидит на замшелом булыжнике во дворе маленькой церквушки. Он неспокоен, видно, что его что-то занимает. Он засовывает руки глубоко в карманы и обыскивает их, выворачивает наизнанку, но ничего не находит. Его карманы пусты. Огрызок карандаша, несколько крупинок и хлебных крошек, обрывок шпагата – вот и все находки, жалкое вознаграждение тщательного обыска. Фанису нужны деньги. Он хочет отдать их малышке Аннезуле, внучке церковной старосты, отметившей вчера день рождения – ей исполнилось тринадцать, – в надежде, что она разрешит ему засунуть голову ей под юбку и посмотреть. Она ему уже позволяла это несколько месяцев назад, когда он подарил ей серебряный двугривенник, который он попросил у отца, чтобы купить тетрадей, а сам отдал его, целехонький и звенящий, Аннезуле. Под ее юбкой пахло так хорошо!

– Господин Демосфен, господин Демосфен, – крикнул он лавочнику, входящему в это самое время в церковь. У него наконец-то получилось зайти, чтобы поставить свечку, прежде чем открыть магазинчик, и попросить о том, чтобы дела его пошли хорошо, ведь в последние месяцы они идут к чертям, потому что один неблагодарный бывший его продавец открыл прямо напротив него такую же лавочку и переманил – вот так вот, быстренько – половину клиентов. – Может, вас заинтересует кое-что в моей сумке? Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь другой увидел это до вас. Эту вещь необходимо приобрести именно вам. Пожалуйте, я предложу вам очень привлекательную цену… – И говоря все это, он раскрывает большую полотняную сумку и достает клетушку, где еле помещается скрюченная перепуганная перепелка. – Она может стать не только прекрасной закуской, если вы того пожелаете, но вы можете просто так ее поставить в каком-нибудь местечке на кухне или повесить для украшения на стену вашего магазинчика, тогда я найду клетку попросторнее. Я слышал, что эти птицы приносят удачу.

– Да какую удачу может принести эта бедная многострадальная птица, раз она даже сама себе не может помочь, – говорит господин Демосфен, – разве ты не видишь, пацан, что она даже на ногах не держится, что она уже полудохлая. Нет, мне она не нужна, даже если ты отдашь мне ее даром. Но поскольку я сегодня в хорошем настроении, ведь у меня получилось после стольких отсрочек зайти в церковь и помолиться, и более того, я уверен – святой ниспослал мне знак свыше, – что моя молитва будет услышана, я дам тебе три грошика. А птицу эту унеси отсюда побыстрее, чтобы я ее больше не видел, и верни ее немедленно туда, откуда украл!

Фанис первым делом схватил три медных гроша, а когда удостоверился, что их уже заполучил, разразился громким, но вежливо оформленным протестом по поводу несправедливого обвинения в том, что он якобы украл птицу, хотя он, конечно же, знал, что это обвинение было не чем иным, как дружеской шуткой из тех, что нередко отпускал добродушный лавочник. Он снова запихнул клетку в сумку и уселся на своем камне.

«Три грошика, конечно, не совсем незначительная сумма, – подумал он. – На них я завтра куплю у дяди Никоса, школьного завхоза, вожделенную сахарную булочку, от которой у меня слюнки текут каждое утро, когда я вижу, как она подмигивает мне из-за стекла на его прилавке, и еще три пышных ромовых бабы с начинкой из взбитых сливок и домашнего абрикосового варенья. А может, я не буду покупать лакомства. Эти покупки, если хорошенько подумать, мне невыгодны. Лучше я пойду к кир-Фомасу в магазинчик товаров для рыбалки и куплю удочку, леску, крючки и наживку. Так я смогу рыбачить в лимане – всего в полукилометре от города, – и если мне повезет, могу поймать какую-нибудь жирную кефаль, а потом аккуратно вытащить из нее крючок и продать живьем в таверну „Белая курица“, где местный повар, Симеон, точно даст мне за такую трепещущую рыбину шесть грошей. На шесть грошей я куплю несколько метров лучшей резинки для рогаток, и наделаю их целую кучу – они пользуются таким спросом в школе, – и продам моим одноклассникам с большой выгодой. Но эта операция мне не очень нравится, потому что я вообще-то люблю птиц и не хотел бы знать, что и я приложил руку к их истреблению… (То, что я предлагал перепелку господину Демосфену, вовсе не доказывает обратное, поскольку я был на сто процентов уверен, что он не примет моего предложения. Он и мухи не обидит.) Значит, никаких рогаток».

Полный таких, и подобных, и аналогичных им мыслей, выдающих неукротимую склонность Фаниса к торговле и товарно-денежному обмену, мальчик вышел за церковную ограду и идет теперь по левому берегу маленькой речушки Властариса, которая течет по полям всего в нескольких шагах от церкви.

Конечно, не исключается и вариант исследования глубин тайного пояса малышки Аннезулы. Чтобы посмотреть и подивиться тому, что у нее под юбкой. Но осуществление этой мечты не может, принимая во внимание текущие обстоятельства, произойти в ближайшем будущем. Поскольку грошики, и он это знает, гораздо менее результативны, чем серебряный двугривенный. А малышка Аннезула очень внимательна и упряма в переговорах, так что вряд ли даст согласие за такую незначительную плату.

Ах, вздыхает Фанис и, засунув руку в карман, сгребает грошики и вытаскивает их на свет. Ах, мои тройняшки, играет он ими на ладони, почему же вас не могло быть больше или почему бы мне не обладать волшебным качеством приумножить вас простым магическим жестом. А вы, скупой господин Демосфен, не могли бы быть более щедрым, или я – более пробивным, или Аннезула – менее жадной! Он еще раз позвенел монетками в руке, прежде чем засунуть их обратно в карман, но тут споткнулся о какой-то торчащий корень, упал, и грошики укатились в воду. Бульк! – первый, бульк! – второй, и он чуть было не успел поймать в воздухе третий – но нет, бульк! он тоже укатился вместе с остальными. Течением их унесло на глубину. Галька, камни и водоросли покрыли их и спрятали. Монетки смешались с ними и исчезли… В следующем году, когда, как обещают метеорологи, будет засуха, они, может быть, снова покажутся, если конечно, их к тому времени не сожрет какая-нибудь рыба.

На кухне зажиточного дома госпожи Плетры искусная служанка и кухарка Вронти, склонившись над раковиной, засучив рукава, своими розовыми толстыми руками чистит рыбу, большого окуня. Разрезав ему брюхо, она видит, как что-то блестит во внутренностях. Это медный дырявый грош. Она методично промывает внутренности рыбы, и второй грош со звоном падает в мраморную раковину мойки. «Вот удача-то! – шепчет со вздохом Вронти. – Ну, разве не могли бы эти грязные гроши быть чем-то ценным, скажем двумя флоринами, или золотой лирой, или хотя бы кольцом… А ты, – говорит она рыбе с презрением, – такая благородная, дорогая рыба, и согласилась съесть гроши? Ну, что мне тебе сказать… В наказание, поскольку вы меня так расстроили, я вас выкину прямо в мусорку». И, с удовлетворением выполнив свою угрозу, она почувствовала небольшое облегчение.

Третий грош так никогда и не был найден.

Путешествие

[16]

* * *

В окне показалась птица и знаками пригласила меня выйти. Вскоре мы уже летели вместе над яблоневыми садами, мокрыми от росы. Птица болтала мне в ухо: «Пещера, о которой я столько раз тебе рассказывала, недалеко. Я знаю жабу, сторожащую вход, – ее отца вчера раздавило колесо воловьей упряжки. Там, в прогнившем гробу, среди зеленой мяты, спрятана та самая старая рука».

Букет

Марии Т. Валлера Я никогда не держал в руках букета страннее этого. Это был, если это описание может хоть что-то изобразить, букет без цветов. Тонкие, нежные, зеленые, словно грациозные гибкие ростки пшеницы, длинные стебли завершались золотисто-желтыми приоткрытыми кисточками с красными тычинками, они качались и трепыхались при малейшем дуновении ветра. С таким букетом мне нечего бояться, думал я с удовлетворением. Один его вид способен укротить сопротивление даже самой ненормальной женщины.

Я сел в остановившийся передо мной автобус через заднюю дверь. Куча-мала, яблоку негде упасть. И куда только направлялись все эти люди, пересекавшие раскаленную пустыню? Чтобы защитить букет от резких толчков и подбросов автобуса на поворотах и подъемах, я вытянул обе руки и поднял их над головой. Так что букет почти что касался крыши автобуса. Но, несмотря на все предосторожности, я с досадой замечал, как с каждой остановкой стеблей становится все меньше. С каждым разом два-три ростка ломались пополам и их разноцветные кисточки склонялись к земле. На пятой остановке я с настоящим ужасом обнаружил, что букет, на который я возлагал столько надежд, ощипан до безнадежного состояния. Мои руки, постоянно поднятые вверх и напряженные, уже затекли, и я не мог признать в них продолжение моего тела.

На седьмой остановке я принял героическое решение быстренько спрыгнуть с автобуса, оставив все бесплодные попытки. Пешеходная дорожка горела на солнцепеке, на ней было множество булыжников, испускающих пар. Разноцветные ящерицы ненадолго появлялись, но при малейшем моем движении снова прятались среди камней. Я в отчаянии огляделся. Нигде не было видно ни убежища, ни деревца, чтобы спрятаться в его тени и спастись от жары.

Букет в моих руках уже совсем увял. Инструмент моего спасения теперь был совершенно уничтожен. Я разочарованно зашвырнул его останки на соседнее поле. Неожиданно проворно, несмотря на свои объемы, одна корова вытянула губищи и схватила его своими желтыми зубами.

Я вернулся на остановку, чтобы дождаться обратного автобуса. И – хотите верьте, хотите нет – я совершенно не мог вспомнить, кому же предназначался этот мой многострадальный букет.

На пирсе

Пирс широкий, он омывается морем. Вода благоухает, мягко разбиваясь о каменные ступени. Народ снует туда-сюда. Кто-то возвращается, кто-то готовится уезжать. Человек средней комплекции в широкой круглой шляпе держит чемодан и длинную удочку. Проходя мимо, он обдает меня резким запахом водорослей и прочих морских растений. Его щеку закрывает черная донная рыбка, скользкий сомик. А когда он поворачивает голову, я вижу, что к другой его щеке прилепился зеленый окунек.

Еж

Я много повидал на своем веку акробатов с мировым именем и славой, видел, как они поднимаются по веревочным лесенкам на огромную высоту и выполняют тысячи опасных трюков в воздухе, но больше всех на свете я любил одного маленького ежика, который однажды солнечным утром вскарабкался с поразительной скоростью, искусством и изяществом на проволочный забор и проскользнул с соседнего участка в мой сад, может, чтобы просто сменить обстановку, а может, чтобы поесть винограда, уже созревшего и свисающего тяжелыми гроздьями с моей старой виноградной лозы.

Я достал из садовой кладовки пару толстых желтых перчаток из свиной кожи, надел их и схватил этого маленького захватчика. Как только я до него дотронулся, он съежился, стал абсолютно круглым мячиком, украшенным иголками. Я аккуратно положил его в деревянный горшок, больше чем наполовину наполненный землей. Как только еж высвободился из моих рук, он снова принял обычный вид. Он опять стал маленьким поросеночком с черненькими глазками, вместо щетины из него торчал целый лес темных иголок, как у морского ежа. Виноград, который я ему дал, он есть не стал, так же как и кусочки сырого мяса. Ему, как видно, нужна была живая пища.

Моя акация, высоченное дерево, помимо тонкого аромата белых цветов по весне и прохладной тени летом, дарила мне и богатую пищу для моего питомца. В ее дупле, куда легко помещалась голова младенца и куда я с трепетом засовывал руку, словно в пасть акуле, поселились разные насекомые: жучки, цикады, кузнечики, светлячки и червячки. Отодвинув старую сухую кору дерева и добравшись до белой древесной сердцевины, можно было нащупать черных и красных муравьев и всевозможных – со светло-изумрудной спинкой, а также с серой и коричневой – клопов. Они все были похожи на маленьких крабов. Большими длинными щипцами я собирал кузнечиков и клопов и складывал в стеклянную банку. Потом я брал и относил их в деревянный ящик с ежом, и тот хватал их и с жадностью пожирал.

Сначала он меня боялся. Как только я склонялся над ящиком, он сжимался и становился маленьким круглым мячиком, вооруженным иголками. Но со временем он ко мне привык. Однажды наступил момент, когда он стал откликаться на мой зов.

«Эй, Пипико, – так я его окрестил, – не прячься. Выходи, дай на тебя посмотреть».

Он бежал и обнюхивал мои пальцы, которыми я покачивал над его мордой. Со временем он настолько освоился, что разрешал мне пинцетом для бровей чистить себе шкурку от толстых клещей, ему досаждавших.

Так прошло целых три месяца с того дня, как я взял его под свою защиту. Но со временем ограничения стали его угнетать. Еж пытался ускользнуть из своей тюрьмы, но все его попытки вскарабкаться по гладкой стенке ящика были обречены на провал. В итоге он перестал принимать пищу, и я понял, что пришло время выпустить его на свободу.

Утром, когда я надел перчатки и отправился исполнять принятое решение, я нашел его окоченевшим, бездвижным и бездыханным.

Это стало мне уроком: нельзя лишать ни одну живую душу свободы. С тех пор я никогда не ограничивал живое существо ради собственного удовольствия.

Рыбы

Я стою перед кухонным шкафчиком с инструментами, гвоздями и краской. Пытаюсь навести хоть какой-то порядок на полках, но, несмотря на все старания, у меня ничего не выходит и я только усугубляю хаос. Через раскрытую кухонную дверь я вижу на балкончике два таза с водой. Один большой, как корыто, и в нем плавает прекрасная рыба, наполовину серебристая, наполовину – черная. Другой – поменьше, как ковш, и в нем тоже плавает рыбка, но поменьше, такого же серебристо-черного цвета. Я даже не успеваю хорошенько сообразить, как здесь очутились эти рыбины и девочка, которая появилась вдруг совершенно из ниоткуда и свистит мне в ухо: «Это я тебе их принесла, дядя, чтобы ты их выпустил в свой пруд».

Я был тронут, ведь эти, выбранные ею, рыбы относились к очень редкому виду, его как раз не хватало в моей коллекции, и потом, подумал я, самое главное – какого труда ей стоило отыскать их и принести мне. Я представил, как она прыгает через заборы, обдирает ноги о колючки, пролезает сквозь безлюдные сады и затем сидит на краю глубокого пруда в пустынном парке и ловит их – подвергаясь опасности поскользнуться и утонуть – большим сачком.

Книготорговец и его верный покупатель

Как всегда, когда судьба оказывалась благосклонной и ему удавалось выудить хорошую партию старых книг или рукописей, так и вчера мой добрый друг Теодор, букинист, позвонил сообщить об удаче, чтобы я снова был одним из первых, если не самым первым, кто воспользуется его исследовательским отбором: «Улов был хорош, дружище. Жду, чтобы ты меня разгрузил. Приходи как можно скорее». Как можно скорее было следующим утром, поскольку был уже вечер среды, а в это время магазины не работают.

Но моя известная страсть к книгам (ее обостряло и особое преклонение Теодора перед новым урожаем – ему показалось, что он заметил редчайший экземпляр «Басен Эзопа», изданный во Франкфурте в 1610 году, в обложке из белой, мягчайшей, нежной овечьей кожи) заставила меня заглянуть в букинистическую лавку в тот же вечер, в надежде, что Теодор может быть открыт. Но нет. Законопослушный верный блюститель закона о рабочих часах, согласно нормам административного права, уже закрыл свой магазин. Однако это не помешало мне, раз уж я потрудился добраться сюда, заглянуть внутрь через стекло входной двери и разглядеть в одном из углов холмик из книг, вырисовывавшийся из-под пожелтевшей простыни. Вершина пирамиды сместилась, ибо книги сложили беспорядочно и поспешно, некоторые из книг выглядывали из-под простыни, другие были разбросаны по полу. Я смотрел как зачарованный, затаив дыхание, и меня охватывал, как всегда, священный трепет. Ах, если бы я мог полюбоваться каждой из них, взять их в руки, хорошенько рассмотреть и погладить! Но то, что я неожиданно почувствовал, превосходило все законы логики и физики. Я почувствовал, как до моих ноздрей донесся знакомый конфетный запах, тот, что издает полуистлевшая бумага старейших экземпляров, многие годы пролежавших в темноте без малейшего соприкосновения с солнцем и свежим воздухом. В действительности этого не могло быть, ведь расстояние, отделявшее меня от книг, было внушительным, свыше трех метров, да и толстые стекла входной двери представляли собой непреодолимое препятствие. И тем не менее яркий запах, который они издавали, пьянил меня.

Я ушел неудовлетворенным, меня преследовали книги, я пришел домой и заснул неспокойным сном, полным кошмаров. Рано утром я резко проснулся с ощущением того, что держу в руках книгу. Но в руках у меня не было ничего, кроме обрывка этого сна.

В половине девятого я уже стоял перед магазином Теодора. Стучу, снова стучу в деревянную наружную дверь, которой вчера еще не было и за которой сейчас скрывались толстые стекла. Ни света не видно в окне, ни звука не раздается изнутри. Так я простоял около часа, пока не появился человек в черном костюме, он вежливо отодвинул меня в сторону, методично сверился с номером дома и названием магазина и повесил на дверь бумагу. Это было извещение о смерти Теодора, умершего этой ночью во сне, его похороны были назначены на следующий день, на три часа пополудни, на городском кладбище Святой Марфы. Меня охватило черное отчаяние, и я испустил громкий крик боли. В тот же самый миг, бросив взгляд на почтовый ящик у входа, я увидел, что из его широкого отверстия торчит толстый конверт. Я подошел ближе и прочел свое имя, написанное на нем каллиграфическим почерком Теодора. В конверте была книга. Это был «Сонник» Ахмета Абу Базара в превосходном лейпцигском издании малого формата, элегантно отделанный зеленой кожей на корешке и по углам, с мраморной бумагой на внутренней стороне обложки, с изображенными на ней фиолетовыми и желтыми морскими анемонами и медузами.

Это был посмертный подарок Теодора. Самый драгоценный подарок из тех, что я когда-либо получал!

Крошка

Он резко смахнул крошку на брошенную на пол газету, развернутую листами вверх, чтобы проверить силу своего слуха. И обрадовался, что слух его не ослаб, но скорее обострился с годами, поскольку он смог с внушительного расстояния уловить тончайший звук, вызванный падением крошки на натянутую поверхность бумаги.

Он повторил опыт еще дважды, с тем же успехом.

Тогда, радостный, он лег на кровать и заснул сном праведника.

У госпожи Сули

– Ну здравствуй, заходи. Не садись у порога, проходи внутрь, переведи дух, – сказала мне своим певучим голосом госпожа Сули – низенькая полная женщина зрелого возраста с пучком на голове и с усиками. И взяв меня за руку, отвела, прихрамывая – у нее было врожденное заболевание правой ноги, – через узкий коридор в свою маленькую гостиную с удобным диваном и его вишневыми подушками. В комнате было еще два соломенных кресла в полосатых чехлах и один круглый, тоже соломенный, столик, под его стеклянной поверхностью лежали бумажные рисунки, где были изображены цветы, порхающие амурчики, павлины и фрукты.

– Пожалуйста, – продолжала она, легко, но решительно подталкивая меня к дивану, куда я был вынужден, слегка поскользнувшись, упасть. – Ты пришел сюда, в дом внимания, ухода, ласки и отдыха. Вот и твое угощение на столике. Это вишневое варенье, я знаю, что оно тебе нравится, без косточек, я из каждой ягодки доставала их своей шпилькой и собственными ручками приготовила это варенье. (Ее «ручки» в действительности выглядели как те самые скалки-дубинки, какие используют хозяйки для раскатывания теста, когда собираются печь сырный пирог.)

– Вода в графине прохладная. Все чистенькое, пахнет опрятностью. Я забочусь о своих добрых друзьях, – добавляет она и лукаво мне подмигивает. – Но подожди тихонько пару минут здесь, будь умницей. Мы недолго!

И вот так, непрерывно болтая, она выскользнула и исчезла в проеме, открывшемся, едва она дотронулась до незаметной дверцы в стене. Я слышал ее запыхавшийся голос, но не мог разобрать слов.

Как только я остался в одиночестве, меня снова стали одолевать печальные мысли. Образ моего кота с пышной белой шерстью, который составлял мне компанию последние восемь лет, а позавчера неожиданно умер, вновь появился, словно живой, передо мной. Он, бедняга, ни разу не познал ни радостей свободной жизни, ни любви на черепичных крышах, ни боев со своими соперниками. Эти лишения я, конечно, пытался восполнить внимательным уходом, чрезмерными лакомствами и ласками. И его глаза, его прекрасные глаза, разного цвета – один янтарно-желтого, а другой темно-синего – смотрели на меня не только с печалью, но и с благодарностью. К тому же он был совершенно глухим, и если бы я его не запирал и отпускал свободно разгуливать, он бы не смог выжить ни одного дня. Я утешился мыслью, что, прежде чем передать его в руки садовника, чтобы тот похоронил его в укромном углу сада, я аккуратно закрыл ему глаза. Так, я надеялся, земля, которой он будет засыпан, не попадет внутрь и не испортит их.

Затем мои мысли, неизвестно почему, обратились к двум моим пожилым тетям, близнецам Аспасии и Катерине Хрумби, они тоже давно уже покинули этот бренный мир. Они всегда приходили к нам в гости в черном. Почему? Мы так никогда и не узнали. Возможно, из-за какого-то тайного траура. Лица теток были абсолютно одинаковы – со своими крючковатыми носами они были похожи на черных попугаев. Только по росту – одна была на полпяди ниже – можно было их различить.

Но где же госпожа Сули? Время идет. Почему она задерживается? Я сообщил ей вовремя и дал время подготовиться. Принесет ли она мне светлый лучик, способный победить печаль, скуку и беспокойство, гнетущие мою душу?

Наконец дверца в стене открывается, и появляется госпожа Сули. Но что я вижу? Я еле узнал ее. Какое комичное превращение, какая смешная перемена! Пучок исчез, и ее распущенные волосы, все спутанные, касались плеч. Теперь на ней розовая шелковая ночная рубашка с широким кружевом вокруг шеи и на рукавах и остроносые шлепанцы в разноцветных блестках. Но я не вижу, чтобы ее сопровождала какая-нибудь девушка.

Она подходит, садится рядом со мной, оборачивается вокруг и обнимает меня. Я пытаюсь выскочить из ее клещей, но она крепко в меня вцепилась. Я слышу запах духов, которыми она облилась.

– Меня обманула Алики, эта дрянь, – вдруг резко говорит она мне, – а также Ирина, эта сволочь, меня подставила, говорит, что ее не отпустили из школы. А еще учительницу из себя корчит – тоже мне, хорошо же она учит детей держать обещания, обманщица! Никто из них не придет. Но тебе зачем расстраиваться? Я же здесь, – просвистела она мне в ухо и начала ритмично дышать в него своим горячим дыханием. – А я здесь зачем? – повторила она снова. – Кто может сказать, что из-за моих годков я уступлю этим, возомнившим себя в праве наплевать на меня и не прийти?

И говоря так, она дергает шнурок у стены и гасит свет. Только маленький светильник в голубом абажуре, висящий прямо над столом, разливает сейчас по комнате мягкий свет, который преображает все вокруг.

Святой Пантелеймон

Площадь Святого Пантелеймона сорок лет назад. Вечер. На улице ни души. Туман. Только слабый свет в витрине аптеки братьев Плевритисов на перекрестке улиц Ахарнон и Кондринктона пытается пробиться сквозь толстое фонарное стекло, где он томится. Моя племянница Еванфия, которая теперь уже пятнадцать лет как не поднимается с кровати, стоит прямо перед киоском на площади и покупает сигареты. Когда она уже закрывает сумочку и собирается уходить, продавец дает ей красный, приоткрытый, как парашют, зонтик. «Его вчера забыла ваша мать, – говорит он ей. – Передайте его ей вместе приветом от меня». Еванфия берет зонт под мышку и уходит.

Я тоже решаю купить сигарет. Я не курил уже почти десять лет, но лишения и воздержание от табака не очень-то мне помогли, поскольку мои легкие теперь в непоправимо ужасном состоянии.

Какое-то время я выбираю, какую марку попросить. «Пачку легкой “Карелии”», – шепчу я в итоге продавцу в киоске, но он вместо маленькой белой квадратной пачки, какой я ее помнил, дает мне широкий картонный цилиндр, в три раза больше в длину, чем сигареты.

Я расплачиваюсь и ухожу.

Чуть поодаль, у основания мраморного памятника, поставленного на месте маленькой церквушки, ползет большой слизняк, выписывая слизью на мраморе серебряные дорожки.

Невыносимая меланхолия разливается в моей душе, меня охватывает тоска, и я готов разрыдаться.

Мускусные буйволы

Малышке Элизе Она тащит за собой на веревке двух превосходных коричневых мускусных буйволов. Рядом две дочери, горделивые и послушные, следуют за ней, весело подпрыгивая. Вдруг один теленок поворачивается и безо всякой видимой причины сильно кусает за ногу младшую девочку. Тогда малышка достает из кармашка своего фартучка ножик и, проведя им перед глазами непокорного животного, сжав зубы, начинает полосовать ему спину, из которой рекой хлещет кровь, приговаривая: «Это заставит тебя образумиться, это будет тебе уроком, чтобы ты больше никогда так не делал». И затем продолжает идти дальше, весело подпрыгивая.

Ритуальные объявления

В городке Кедрини проживал в начале восьмидесятых годов в скромном одноэтажном домике, бывшем птичнике, наскоро переделанном под дешевое жилье, один пожилой господин, про которого никто не знал, откуда тот был родом и какая буря занесла его несколько лет назад в этот забытый провинциальный уголок. Он был личностью во всем обыкновенной, и я мог бы вообще никогда его не заметить, если бы на меня не произвело впечатления, как его острый гладко выбритый подбородок поднимался к носу в бесплодной попытке встретиться с ним, и эта особенность – нужно заметить – придавала ему некоторое сходство с портретом Данте.

Он никогда не болтал о себе, даже когда соседские дети просили у него грошик, чтобы купить стеклянных шариков, он всегда давал им денег, но избегал фамильярностей.

Мы ни разу не обменялись приветствиями, поскольку каждый раз, когда мы встречались на улице, он опускал взгляд, ускорял шаг и, сгорбившись, проходил мимо.

Прошлой осенью, где-то в середине сентября, когда я наконец-то взял с опозданием ежегодный двенадцатидневный отпуск в компании очистки стоков и канализации «ООО Фиалка», где я работал помощником бухгалтера (работа заключалась в переписывании красивым почерком каракулей моего начальника и вдобавок к этому, когда возникала необходимость, в исполнении обязанностей помощника технического инженера компании в разгромных внешних расследованиях и изысканиях), а поскольку мое финансовое положение не позволяло мне путешествовать, я подумал, что, раз уж я буду вынужден не отдаляться от места своего проживания, было бы хорошо хотя бы на несколько дней включить в развлекательную программу моего отпуска, а я уже начал ее планировать, систематическую слежку за передвижениями человека, о котором шла речь выше.

Но, чтобы быть предельно откровенным, моим стимулом принять такое решение было не только развлечение, но и – насколько я понимаю – необходимость смириться с требованиями моего болезненного любопытства в отношении этого загадочного мужчины, которое начинало расти внутри и овладевать мной.

Итак, я решил следить за ним как можно незаметнее, и однажды днем, когда увидел, как он проходит по нашей маленькой улочке, я натянул по самые уши свою соломенную шляпу, чтобы не быть узнанным, вышел на улицу и пошел за ним следом. Он обошел квартал медленным шагом, остановился перед деревянным столбом из тех, на каких крепятся электрические провода. Достал из кармана маленькую записную книжку и карандаш, а также очки в тонкой оправе, и, водрузив их на нос и хорошенько закрепив за ушами, начал читать разные объявления, приклеенные на столбе, то и дело что-то записывая. Но некоторые бумажки были приклеены высоко, и он до них не доставал – тогда он пододвинул маленький пустой бочонок, валявшийся неподалеку, взобрался на него и смог дотянуться.

Но что же было написано на этих бумажках, спросите вы меня? И я вам скажу, потому что, конечно же, потом я их тоже прочитал. Одна была объявлением о футбольном матче между командами любителей, вторая – уведомлением об отмене запланированного ранее подобного матча, а третья сообщала о танцевальном представлении девочек-выпускниц Женского училища, назначенном на четыре часа пополудни в помещении бывшего Рыбного рынка, выбранного для этой цели по причине яркого солнечного освещения, проникающего через его стеклянную крышу. Конечно, эти объявления не ограничивались только общественными мероприятиями. Иногда попадалось и сообщение о похоронах или поминках. Объявления о смерти, как я убедился, привлекали особое внимание странного мужчины – казалось, что их меандровые рамки его завораживают.

Один раз, чтобы разобрать мелкий шрифт (двенадцатый кегль) какого-то объявления, он передвинулся на своей импровизированной трибуне и чуть было не грохнулся наземь. В другой раз, опять же, я заметил, что он попытался развернуть бумагу, отклеившуюся из-за влажности и смятую по краям, затем расправил ее на столбе, чтобы изучить поудобнее, и вдруг – встрепенулся и завопил. К счастью, его не ударило током, как я изначально предположил. Большая заноза вонзилась ему глубоко под ноготь.

Но зачем он подвергал себя таким трудам и стольким страданиям? Что интересного он находил в чтении этих объявлений?

Я продолжил свою осторожную слежку, и мои старания принесли плоды. Тайна прояснилась. Я уже убедился, что его интересовали исключительно и только объявления о смерти, которые вообще-то появляются не каждый день (поскольку никакая смертоносная эпидемия не захватывала – три раза сплюнем! – наш городок). И было уже явно видно, что его совершенно не интересовали объявления относительно других общественных мероприятий. Даже когда знаменитый Серж Лафар согласился дать в благотворительных целях два представления, будучи проездом в нашем городе, или, когда знаменитая своей силой, а также умом черная горилла Йо-Йо должна была три вечера подряд подтверждать перед публикой нашего города свою славу, даже тогда не было заметно, чтобы он был тронут объявлениями этих двух выдающихся событий.

Однако его интерес к простому чтению ритуальных объявлений, в чем я быстро убедился, поскольку методично следил за ним все время, не оскудевал. Более того, он разделял траур с незнакомой ему семьей покойника, всеми возможными способами избегая, однако, знакомства с ними.

Объявление о смерти маленького ребенка – что было вообще-то редкостью – совершенно его не заинтересовало. Но если встречались объявления о нескольких смертях, он оживал и его предпочтение всегда оказывалось на стороне самого старшего, он решал именно его проводить в последний путь. Часто можно было заметить, как он в темных очках следует за похоронной процессией до самого конца похорон, пока цветочные венки не покроют свежевскопанную землю, а печальные родственники с последними рыданиями, со слезами на глазах, но в глубине души с облегчением от того, что сами они еще могут наслаждаться вечерними красками и ароматами (еще бесконечно долгое время, как они надеялись и желали), выскальзывали из ворот кладбища.

Пока я следил потихоньку за этим странным мужчиной, во мне тоже пробудилось это больное любопытство в отношении смерти и я тоже стал часто посещать похороны с чувством тихого ликования. Однажды я захотел понаблюдать над поведением родственников после того, как они выходят с кладбища. Приняв такое решение, я в тот же вечер запрыгнул в первый попавшийся свободный экипаж и велел извозчику не выпускать из виду стайку близких родственников покойника, которые маленькими группками – по три-четыре человека каждая – садились в другие экипажи. Я с удивлением обнаружил, что они выехали из города и отправились в пригород с низкими домиками, конюшнями и большими пустыми дворами. Они проехали по грязным улочкам, утопающим в болотной жиже (должно быть, здесь годами не чистили канализацию, сказал я, основываясь на собственном профессиональном опыте), и остановились у полуподвального ночного клуба. Они вышли из экипажей и зашли в заведение. Бесшумно, почти крадучись, я тоже проскользнул внутрь и сел поодаль, так чтобы вся их компания оказалась в поле моего зрения. Невыносимое зловоние вина, пота и дыма дешевых сигарет смешивалось с оглушающими звуками ужасной музыки, создавая впечатление, что я уже в аду. Родственники покойника постоянно заказывали еще вина, разом опрокидывали стаканы, кричали и шутили, разражаясь громким смехом. За все проведенное в заведении время о покойнике они не сказали ни слова. Вскоре все страшно напились. Я больше не мог этого вынести и ушел оттуда в совершенно разбитом состоянии, практически бегом.

На следующий день, проходя мимо двора дома человека, на похороны которого я вчера ходил, я увидел, что на тротуаре валялись в беспорядочной куче лопатка, фонарик, лейка без носика, столик с круглым зеркалом, разодранный диван, три-четыре соломенных стула, разные книги, их раскрытые страницы трепал ветер, кресло-качалка и еще куча всякой одежды и личных вещей покойника.

Было еще слишком рано, и телега городских мусорщиков не успела проехать и все это подобрать. Я взял тележку и в четыре подхода перевез все в небольшую пустующую кладовку под моим домом.

И теперь все эти вещи покойного вместе с его фотографией, выскользнувшей из одного опустевшего ящика, я храню в тайной надежде, что заявится однажды какой-нибудь родственник и заберет их у меня. Но какой уж там родственник, говорю я, как только прихожу в себя, если они сами так непочтительно выкинули все это на улицу? и ничего такого не происходит, а прошло уже достаточно времени с тех пор, как я взял вещи себе на хранение. Мой друг Аристомен, которого я спросил, правильно ли я поступил, ответил, что нет, что я напрасно жду, когда кому-то понадобится ненужное. Я временно храню все это в кладовке, пока не придумаю, как от этого избавиться. Плохая новость в том, что владелец дома – уж не знаю, как он пронюхал, – попросил меня платить арендную плату за пользование дополнительным помещением, и я не знаю, как от него отделаться.

И вот позавчера пришел меня поблагодарить сам покойник – я сразу же узнал его по фотографии.

«Ты мой настоящий друг. Подожди, я тебя отблагодарю», – сказал он мне.

Он осмотрел все свои вещи, приласкал каждую любовным взглядом, а затем ушел, так и не взяв ничего с собой. А мне было неудобно напоминать. Но кто знает, может, он еще за ними вернется.

Руки

– Одна другую моет, а вместе они – лицо, что это? – Руки, глупышка! Ликандр вообще обожает руки, но больше всего – свои собственные. И для пущей точности, он восхищается пальцами своих рук. В часы, когда у него нет особых дел, то есть большую часть дня, и когда вот-вот его одолеет меланхолия, он действует следующим образом: расстилает темное однотонное полотенце на деревянном столе и кладет на него руки. Если на нем его черная шелковая рубаха с тесными манжетами на запястьях, тогда красота его рук проявляется еще больше, с редким совершенством.

И чего только не могут делать эти пальцы!

Они могут нажать на курок оружия и выстрелить.

Собрать ромашки в поле и подарить возлюбленной.

Посадить базилик, мяту и артишоки.

Покрасить стены, выбить ковры.

Смыть беззакония и заколоть агнцев.

Слиться в жесте вдохновенной молитвы.

Сжаться в кулак и разжаться над головами людей, благословляя их.

Разогнать тучи, мух и мошек.

Раздавить комаров и клопов.

Схватить за шею лебедя, а кролика – за уши.

Построить города и деревни.

Отмыть грязные одежды и наши прегрешения.

Выжать мокрое белье и наши сердца…

Останавливаюсь. Ведь пальцы могут сделать все. Потому-то Ликандр и обожает их больше любой другой части своего тела, хвалит их и думает, что сложно отыскивать не то, что они могут, а то, что им не под силу.

Вот за это он любит их, а в часы одиночества гладит их и поет им величальные гимны.

Этажом ниже портной с сантиметровой лентой на пузе и ножницами в руке высовывает свою толстую голову из окна и смотрит вверх, пытаясь разобраться.

«Савва, – зовет он своего сына, – эй ты, пропащий, ну-ка поднимись посмотри, чего это там распевает наш новый жилец, так что мешает мне сосредоточиться и работать».

А Савве только того и надо: ему уже надоело собирать с пола булавки, нитки и лоскутки – отходы работы отца. И он, как вихрь, взмывает вверх по внутренней железной лестнице во дворе. Стоит на последней ступеньке и заглядывает в комнату жильца.

Ликандр в этот самый момент достигает высшего пика экстаза. Он гладит правой рукой левую, а затем опять левой – правую.

«Пальчики мои, – говорит он, – вышколенные мои солдатики, раз-два, раз-два, готовые к любой работе, грязной или чистой, я люблю вас, пальчики мои золотые, хитренькие, я вас обожаю».

Мальчик ничего не понимает. Он, нахмурившись, спускается, идет к отцу и шепчет ему в ухо: «Наш новый жилец, папа, совсем того… Сумасшедший. C женщиной я его никогда не видел, никакой юбки нигде не заметил. Он целует свои руки: то одну, то другую, и то смеется, то плачет. Сумасшедший».

Семейный доктор

Площадь Конституции много лет тому назад. Я обедаю в маленьком открытом кафе-ресторане. Вместе со счетом я прошу принести мне экземпляр «Семейного доктора», написанного доктором Венклидисом. (Отец был об этой книге высокого мнения, она была в сером шелковом переплете, а после текста были вклейки многочисленных цветных изображений больных.) Мне его принесли и выставили за него счет в восемьдесят пять драхм. Но, раскрыв его, я убеждаюсь в том, что там множество недостатков: желтые пятна, ржавые разводы и так далее. Я вне себя от гнева требую принести мне другой экземпляр.

Зуб

Йоргосу Готису «Ты позоришь меня, свою жену – стоматолога, когда показываешься везде с этими своими больными гнилыми зубами. И к тому же ты постоянно открываешь свой рот и хохочешь, чтобы все их видели. Хорошую рекламу ты мне делаешь! Я знаю, что ты считаешь меня никчемным доктором, поэтому никогда не давал мне лечить себе зубы. Но, слава богу, у меня есть столько коллег, готовых тебе их вылечить, и поскольку я знаю, какой ты скряга, могу тебя заверить, что ради меня они сделают эту работу за ничтожную плату».

С этими словами она протягивает руку и с профессиональной ловкостью, используя указательный и большой палец как рычаги, вытаскивает отколовшийся кусок моего зуба и делает это так легко, что я правда сам не почувствовал как. Тем не менее то, что она достала в итоге, оказалось большой зубной пластиной в два раза больше размером, чем золотая константинова монета. Я беру ее в руку в растерянности, поскольку не знаю, куда деть – она из чистого золота, – бегаю из комнаты в комнату, пока в конце концов не забегаю в последнюю, самую маленькую комнатушку, где девушка, склонившись над швейной машинкой, шьет платье для моей дочери.

Девушка – а она тайно влюблена в меня – неверно истолковывает причину моего внезапного появления и начинает, заикаясь, шептать нежные слова любви. Но когда она понимает, что у меня в руке, она в панике испускает дикий вопль, бежит к распахнутому окну и прыгает в пустоту.

О цвете чернил в письмах Никоса Кахтитсиса

В большинстве писем чернила выцвели со временем до такой степени, что сейчас невозможно определить их изначальный цвет, так что они – вещь сама по себе странная и поразительная, – постепенно развив в себе способности, характерные только для хамелеона, стараются слиться с цветом бумаги (также неопределенным и никогда не повторяющимся в каждом из писем), на которую эти чернила положены. Неизменный цвет сохраняют только фиолетовые чернила, которые поэт использовал два раза (в предпоследнем и последнем своем письме), а также еще одни чернила сине-зеленого фосфорного оттенка (использованные один-единственный раз), они и сегодня, по прошествии стольких лет, сохраняют большую часть своего блеска и свежести. Эти чернила произвели на меня большое впечатление. Вероятнее всего, речь идет об оригинальном изобретении или об остатках старинных чернил, разбавленных чем-то для этого случая, либо это был продукт смеси разных остатков и осадков, цвет его получился совершенно случайно таким милым и ярким, что, если бы любая компания, производящая чернила, я уверен в этом, увидела их, она непременно постаралась бы их повторить и включить в свой ассортимент. Их различные цветовые переливы исчерпывают всю палитру синего цвета, начиная с темно-синего и заканчивая нежным сапфировым или цветом морской волны, и постоянно варьируются – в неизменной гармонии друг с другом, а также с желтоватым фоном бумаги – от строчки к строчке, или от слова к слову на одной строчке, или от буквы к букве в одном слове, или иногда от точки к точке в печатном знаке, придавая большую разреженность, или густоту, или насыщенность бутылочного дна и передавая порыв, с которым перо автора письма каждый раз окуналось в чернильницу, чтобы вновь напитаться и продолжить письмо.

Трость

Заходя в выставочный зал, я оставляю при входе в специальной вазе свою трость. А когда собираюсь выходить, обнаруживаю, что моя трость испарилась. Но я не расстраиваюсь, потому что у меня есть много тростей. Когда я теряю одну из них, я сразу же беру другую и хожу с ней.

В углу у книжного шкафа стоят рядком мои трости. У всех них ручка в виде крюка, ни одна не заканчивается набалдашником. Самую лучшую я получил в наследство от тети Фросо. Ее ручка была костяной, из оленьего рога, с серебряным кольцом и резьбой у основания. А сама эта трость выполнена из эбенового дерева, тонкая, крепкая и изящная. Но мне она мала, потому что моя хромая тетя была низкого роста.

Наш друг пес

Я всех животных люблю: осликов, козочек, кошек, мух, уточек, курочек, бабочек, гусей, ежиков, – все они были моей лучшей компанией и отдушиной во время каникул, которые я проводил в деревне на острове. Я знаком с их особенностями и мог бы при малейшем желании, если бы не был лентяем, написать целую книгу об их поведении и образе жизни. Но странное дело – я ничего не знаю о собаках. В детстве я забрался под перевернутую лодку, лежавшую на берегу неподалеку от островного причала, под которой какая-то собака выкармливала новорожденных щенков. Она схватила меня за пятку, и ее зубы хорошенько разодрали мне ногу. Я с большим трудом спасся, тяжело раненный и чуть не лишившись ноги. C тех пор у меня остался страх и неприязнь к этим животным, а в школе нам рассказывали, что это самый верный друг и товарищ человека и что его преданность стала легендарной. И это подтверждается множеством реальных историй.

Представьте теперь мое удивление, когда я, открыв вчера утром дверь, чтобы пойти на работу, обнаружил сидящего на расстоянии полуметра от порога крупного пушистого пса бежевого окраса, который смотрел на меня безо всякого выражения. Я не мог понять, что ему от меня нужно. Еды, воды, ласки? Я бросил ему толстое печенье, которое он безо всякого аппетита взял губами – было абсолютно ясно, что он не голоден, – и исчез. Я силился разглядеть, виляет ли он хвостом в знак радости, но убедился, что у него нет хвоста – он был отрезан под корень, а косточки на его месте, под кожей, были совершенно неподвижны. Этот пес был неблагодарным и невоспитанным. Но с чего бы ему быть благодарным? Может, я пожертвовал чем-то ради него? Только из-за того, что я дал ему засохшее печенье? Я подумал еще раз и простил его.

Мысли о собаке не давали мне покоя весь день в конторе, и только поздно вечером, когда я вернулся домой ужасно уставший и лег спать, я смог выкинуть их из головы.

На следующее утро я снова проснулся с мыслями о таинственной собаке. Я, как был неумытый, побежал к двери и открыл ее. Меня снедало любопытство, окажется ли пес там. Но нет. Никого. Только пара-тройка воробьев во дворе скакали по сухим листьям, упавшим на землю из-за сильного ветра.

Но на следующий день, как только я открыл дверь, собираясь уходить, и когда я уже совсем было о нем забыл, пес снова был там, на таком же расстоянии от порога, и снова смотрел на меня своими печальными глазами. Да, глаза его были печальными, к тому же они были обрамлены двумя коричневыми пятнами, что подчеркивало меланхолию. «Эй, дружок, так не пойдет. Ты можешь мне наконец сказать, что тебе от меня нужно? Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Я не твой хозяин. Я не люблю собак. Тебя вот прямо сейчас могу искать те, от кого ты сбежал. Возвращайся к себе домой».

Пес не пошевелился, он был похож на статую. Он смотрел на меня своим неподвижными глазами, но сейчас мне казалось, что в их глубине я мог разглядеть сложные темные чувства. Несмотря на это, я снова дал ему большое печенье, он снова схватил его своими черными морщинистыми губами, повернулся и исчез за поворотом.

Раз в два дня я страдал от пытки появления и исчезновения собаки. Он каждый раз молча приходил, чтобы возмутить мое спокойствие, а затем бесшумно уходил. И прежде чем исчезнуть, всегда брал, не будучи при этом по всей видимости голодным, печенье. Откуда же он приходил и куда уходил? Я решил проверить. Итак, дружок, на этот раз я все про тебя разузнаю. Впереди собака, за ней иду я на некотором расстоянии. Как видно, его нисколько не смущало мое присутствие. Он вел меня по пустырям, где дети гоняли мяч. По пустынным площадям, где взмыленные лошади ждали у колодцев своей очереди, чтобы напиться. По полям, усаженным картофелем с беленькими цветочками и кустиками табака с длинными яйцевидными листьями. В конце концов он остановился перед дверью лачуги, сколоченной из жестяных листов. Тут он обернулся, посмотрел на меня и словно подал мне знак, чтобы я вошел. Сначала он, следом я, мы зашли внутрь. Одна стена лачуги, как я увидел, была выдолблена в твердой скале, и слышно было, как где-то высоко капает вода. Сырость невыносимая. Пахнет мокрой землей. Пес стоит высоко у проема и смотрит на меня. Я смотрю на него и подхожу ближе. Но почва, на которую я ступаю, скользкая. Я чувствую, как потихоньку уходит из-под ног солома вперемешку с грязью, ускользает, и я поскальзываюсь, качусь и падаю в бездну.

Пес наверху насмешливо шевелит ушами. Его глаза мечут молнии ненависти и ликования. Он радуется, видя, как я страдаю, радуется, что привел меня к погибели.

Ткани

«Выбирай, – говорит моя мать столяру, ремонтирующему шкаф, – из этих тканей. Я предлагаю тебе зеленую в клеточку. Могу сшить тебе хорошую пижаму».

Я слушаю, смотрю и завидую. Действительно, предложенная мамой ткань была самой лучшей. Порывшись в оставшихся, я наконец-то нашел отрез желтоватой ткани и для себя.

Дед

В комнате на первом этаже, у широкого пролета внешней деревянной лестницы, там, куда его поместили после болезни, чтобы удобно было ухаживать, сражался со смертью дед.

Его кровать была маленькой (ее перенесли из кладовки специально для этого случая), вероятно, это была детская кроватка его внука. Так что, несмотря на то, что дедушка был низеньким, кроватка была ему мала и ноги его свисали в пустоту. Его пепельная борода поднималась и опускалась в такт с неровным дыханием, вырывавшимся из его вдавленной груди. Карликовый золото-зеленый петушок – загадка, как он там очутился! – клевал остатки бисквита с глубокой фарфоровой тарелки.

Я подошел к деду, поцеловал ему руку и погладил лоб, горячий от жара.

– Скажи им, что мне жаль. Я не смогу к ним зайти. Но и эти добрые люди, зачем только они так торопятся?..

Дед видит то, чего никто другой не мог видеть. И разговаривает с теми, кого видел только он.

Однажды – как я понял из его спутанных слов – он видел свою подругу Клару, которая провожала на набережной скульптора Костаса Кулентияаноса в путь, ведущий к признанию и славе.

Я успокоил деда, обещав все им передать.

– Давай-ка я тебе сейчас дам глоточек молока, дедуля? Я вижу, что ты не притронулся к стакану, к сожалению. Я уберу пенку, которая тебе не нравится.

– Нет, – закричал он рассерженно и выпучил один глаз. – Ты им скажи, что дал мне и я все выпил. Послушай меня. У нас нет времени. Завтра утром, как только начнет светать, мы отправимся в путь. Тимофею, моему внуку, я не доверяю. Он, стоит мне повернуть голову в другую сторону, копается в моих ящиках и ворует у меня бумаги и карты, – прошептал он мне тихо на ухо. – Скажи Марку, извозчику, – продолжает он, – чтобы был тут в пять утра ровно. И не забудь принести мои нож и кирку. Завтра, прежде чем покажется солнце, мы выйдем на охоту. Раскопаем землю и найдем, наконец, зарытые мраморные статуи. Я слышу, как они кричат из-под земли. Они умоляют меня достать их из тьмы, снова вынести на свет…

Дед прекратил говорить – это слишком его утомило, и позволил своей голове утонуть в подушке. Из его глаза, по-прежнему открытого, вытекла жирная капля гноя, и я осторожно ее убрал. Он все еще не закрывал глаз, хотя было очевидно, что теперь он смотрел на меня и не видел.

Я вышел из комнаты и поднялся по лестнице. В ту самую минуту, когда я заходил в комнатку, где была импровизированная столовая, туда же заходила и Деспина, старая кухарка этой семьи. Мы чуть было не стукнулись лбами, но я успел увернуться и подхватил почти уже на лету супницу, которую она несла, благоухавшую яично-лимонным соусом, свеженарезанным укропом и ванилью.

За столом сидели две дочери деда (обе в черном, вдовы, они сидели на соломенных стульях с высокими спинками, у младшей ноги свешивались в пяди от пола, словно сморщенные стручки перца). Рядом с ними Тимофей, сын старшей сестры, пытался завязать вокруг горла салфетку, он ее только что достал из костяного кольца.

– Садись, – сказали мне в один голос обе женщины, – не стой зря. Конечно, мы не ожидали тебя увидеть («Ты пришел без приглашения, – хотели они сказать, – да еще и во время обеда»), так что у нас сегодня на столе нет ничего особенного. Но ты тоже садись, поешь с нами, мы поделимся всем, что есть, и всем, что найдем.

Пока они все это говорили, Деспина появилась во второй раз. Она зашла, напыщенно-горделиво неся в этот раз продолговатый посеребренный поднос с крышкой, оставшейся, очевидно, от другого блюда, меньшей ширины и глубины, крышка не закрывала поднос полностью, и можно было с легкостью разглядеть его содержимое. И под крышкой явно угадывались ножки поджаристой аппетитной индейки.

У меня потекли слюнки. «Эта поджаристая корочка будет таять во рту, словно масло, она может даже мертвого поднять», – подумал я. Но не успел я хорошенько подумать об этом, как Деспина вместо того, чтобы сделать шаг вперед и поставить, как я ожидал, блюдо на стол, развернулась на месте с проворством, которому мог бы позавидовать самый ловкий акробат, и, сделав небольшой шаг назад, с индейкой в обнимку скрылась за кухонной дверью.

Что же произошло? Может, я неверно все понял? Я потер глаза. Но мне было неловко спрашивать о случившемся, и потом, какого рода объяснений я мог потребовать? Моя память, мой верный союзник в самые трудные моменты, не отказала мне и в этот раз. Во мгновение ока все прояснилось. Просто-напросто Деспина, подчиняясь тайному языку, принятому у хозяев, послушалась запретного жеста сестер, поданного хоть незаметно и осторожно, но все же не ускользнувшего от моего внимания. Но поскольку они начали подозревать, что я что-то понял, сочли необходимым оправдать свое поведение.

– Это остатки вчерашнего ужина. Мы не можем позволить себе подавать объедки родственникам и друзьям, – сказала старшая. И добавила: – Сегодня мы будем есть свежую пищу: травы, вареный картофель и яичный омлет.

Эта добавка про омлет и картошку была произнесена громко, в виде приказа, и была обращена к Деспине, та снова показалась, в полной растерянности на этот раз, и затем удалилась, чтобы еще раз приготовить обед в соответствии с новыми указаниями.

На следующий день деду стало хуже. Он отвернулся к стене и упрямо отказывался принимать пищу. И совершенно ничего не помнил из вчерашнего разговора. Он даже не упомянул об охоте на мраморные статуи.

В какой-то момент, когда я вытирал ему со лба пот, он сказал:

– Отведи меня, пожалуйста, к окну. Я хочу видеть скалу.

Напротив кровати было большое распахнутое окно со старыми шторами из пожелтевшего тюля, призванного смягчать жесткий дневной свет, а также служить в качестве сетки, захватывавшей в плен мух, комаров, ночных мотыльков и прочих мелких и микроскопических жучков и насекомых.

Я отвел его к окну и усадил в удобное кресло, раздвинув шторы. Агрессивное, враждебное солнце набросилось на нас и окутало своими красными лучами. Дед смотрел на громадную скалу, настоящую гору, с редкой зеленью на склонах, с редкими деревцами, несколькими оливами и парой-тройкой домиков.

– Там надо было жить, – говорит он мне. – Там спокойствие постепенно бальзамирует человеческую душу. Если бы я мог прожить еще одну жизнь, пусть бы и недолго после смерти, уже близкой, я бы хотел провести остаток дней там, на вершине. Просыпаться с пением жаворонка и засыпать под уханье филина. Посмотри, какая красота, какое райское спокойствие! Посмотри, как грациозно ветер качает верхушки деревьев. Эх, если бы можно было там жить вечно! А мы растратили наши жизни в городах, не знающих гостеприимства, жестоких и безжалостных.

Он не успел договорить эту фразу, как вдруг череда взрывов сотрясла скалистый холм. Красно-черные камни взлетали высоко в воздух, словно окровавленные головы, и столбы серо-черного густого дыма вырывались из дыр, которые разверзлись во внутренностях скалы.

Было ли это делом рук природы? Землетрясение ли разрушило холм, или он стал жертвой нападения неведомого врага? Нечто подобное, каким бы это ни показалось на первый взгляд смешным и странным, то есть то, что кому-то понадобилось разрушить в прах эту мирную красоту, нечто подобное и произошло на самом деле. Военный автомобиль с солдатами, они целились из угрожающе поднятого оружия в вершину холма, пронесся перед нами. За ним второй и третий. Эти люди расстреляли, уничтожили мечту деда.

Дед, красный как рак, вертелся, ругался, сыпал проклятьями. Вскоре, совершенно обессилев от кризиса, который потряс его до основания и выжал из него последние соки, он уронил голову на грудь и погрузился в глубокий сон.

Умер он следующим утром.

На побережье

Мне с трудом удается оторваться от преследователей и выбежать из города.

Я добегаю до берега. Вода зеленая, изумрудного оттенка, местами мелко, местами видно, как дно резко уходит вниз. Из расселины в скале высунул голову гигантский краб с вытаращенными красными глазами, вращающимися вокруг его цилиндрических антенн. Он кирпичного цвета. Но только я хочу подойти, чтобы его погладить, как он снова прячется в расселину, неверно истолковав мои благие намерения. Повсюду я вижу следы и знаки, указывающие на недавних посетителей. Но никого не видно. Пройдя далеко вперед, я вижу возле ручейка на возвышенности компанию мужчин и женщин, которые прямо в одежде заходят в море.

Один слепой держит за руки двух маленьких детей и вместе с ними, тоже в одежде, входит в воду.

Сандалии

Когда он утром шел на работу, той же дорогой, что всегда, проходя – по прямой – около километра, он с большой радостью разглядывал все, что видел вокруг, потому что вскоре ему предстояло засесть в тюрьму душной конторы с искусственным освещением и видом исключительно на световое оконце на заплесневелой стене, где сороконожки устроили свое царство, и обнаружить перед собой стопку бумаг и писем, которые нужно было разобрать и рассортировать.

Невероятные вещи устраивают свой ежедневный парад в любом районе города на глазах у прохожих, и непростительно мало внимания уделяет вечно спешащий или невыспавшийся и сонный прохожий всем этим достойным удивления вещам.

Никифор был хорошим наблюдателем и каждый раз шел по другой стороне тротуара, последовательно изучая таким образом обе стороны дороги. С первых шагов на левой стороне можно было встретить овощной магазин с вывеской «Сад Султаны». На его выкрашенном голубой краской прилавке в больших низких плошках, выстроенных в аккуратный ряд пирамидами, красовались разнообразные свежие фрукты и овощи. По всей видимости, эта «Султана» существовала только в фантазиях автора вывески, а им был не кто иной, как хозяин магазина, имя которого было выведено красивым почерком – все буквы разного цвета – в специальной золотой рамочке, вывеска свешивалась на толстой цепи над дверью: «Манолис». Время от времени кир-Манолис опрыскивал водой свою зелень, используя для этих целей маленький детский опрыскиватель. На вопрос, заданный однажды Никифором: «Не сочтите за великую дерзость и бестактность с моей стороны, но позвольте спросить, что вдохновило вас на создание такой вывески для вашего магазина?», он получил ответ: «Святой Дух». И ответ был искренним, лишенным какого-либо шуточного оттенка. Никифор подумал, что у зеленщика, возможно, была бульшая склонность к живописи, чем к торговле овощами, раз уж даже внутренние стены лавочки он сверху донизу украсил фресками с изображением фруктов и цветов. Яркие, теплые краски его вдохновенной живописи странным образом сочетались с естественными цветами его свежайших садовых продуктов.

И раз уж речь зашла о живописи, нужно сказать, что чуть дальше был дом неизвестного художника, где постоянно проводилась и выставка его работ. На балконе этого деревянного дома табличка с выцветшей надписью гласила: «Постоянная выставка живописи, открыта с восьми утра до конца ваших сил. Художник Харилай, всегда к вашим услугам».

Однажды, не столько из потребности познать прекрасное, сколько повинуясь скорее простому любопытству, он зашел в гостеприимно распахнутую дверь дома Харилая. Поднялся по деревянной винтовой лестнице, скрипевшей при каждом шаге, и очутился на пороге перед закрытой дверью. Он позвонил в колокольчик, и дверь тотчас открылась, словно художник следил за тем, как Никифор вошел, и теперь ждал его. Художник – крупный мужчина неопределенного возраста с выдающейся вперед грудью и плохо выбритыми щеками, изодранными и раскрасневшимися, – начал с шумом вдыхать и выдыхать воздух, как кит, и радостно его поприветствовал: «Добро пожаловать в мою мастерскую! Вы уже пятый посетитель моей выставки за это полугодие. Как вы понимаете, мне несложно считать посетителей. Я как художник, видите ли, не плыву по течению. К тому же я страдаю нервными расстройствами, и мне тяжело работать. Как вы и сами вскоре убедитесь, я художник-реалист и всегда пишу только то, что вижу вокруг. Проходите, милый человек!» Никифор зашел в большую залу в три окна, куда проникал утренний свет. Все стены до потолка были увешаны произведениями мастера всевозможных размеров – от малюсеньких, размером с ладошку, до очень больших: женщины с крыльями вместо рук, овцы в обнимку с лисами, девы с распущенными волосами и с гитарами в руках, мифические чудовища и доисторические животные, высовывающие свои головы из моря. Все это было лишено какого-либо чувства художественной симметрии, порядка и последовательности, находилось в потрясающем бардаке, было свалено в кучи на мольбертах, с красками непроработанными и тусклыми, и все свидетельствовало о внутреннем смятении их создателя, который тем временем тактично удалился, чтобы оставить посетителя в одиночестве наслаждаться картинами.

Никифор долго любовался выставкой, а потом позвал Харилая, чтобы поблагодарить его за вежливый прием.

– Ваши работы меня впечатлили. – Он заставил себя сказать это как можно более естественно. – Уверен, что мне еще представится возможность нанести вам повторный визит. Ваш мир, возможно, кажется пугающим, но обладает тем не менее большим очарованием. Я благодарю вас и поздравляю!

– Вот вы говорите, что он пугающий, не знаю, что и сказать. Знаю только, что рисую я исключительно то, что вижу вокруг. Моя живопись не основывается на фантазии. Она всегда верно отображает реальность. Это – то, что я вижу. Это – то, что видят все.

Харилай, тяжело дыша, пожал мне руку и проводил до входной двери.

– В следующий раз, – сказал он мне при прощании, – если вам понравились мои работы, я покажу вам кое-что еще, чего я пока никогда не выставлял. Это серия набросков для будущих картин. На них изображены исключительно головы женщин на серебряных блюдах. Их я не видел своими глазами, я вообразил их себе в прошлом году, зимой, когда был тяжело болен. Но поскольку они являются исключением для моей цельной коллекции, которая опирается, как вы видели, только лишь на существующий, видимый мир, я не спешу их закончить. Конечно, шансы привлечь внимание публики этими новыми работами высоки. Но я постоянно откладываю работу над ними, поскольку боюсь, что осуществление замысла иссушит свежесть моего первоначального вдохновения. А вы как думаете?

Никифор ответил ему, что его прямая обязанность – рисовать, поскольку долг художника заключается в отображении своих видений, и что он лично тоже будет счастлив, если в будущем сможет наслаждаться его новыми работами.

Напротив дома художника есть магазин, где продаются фильтры для воды. Вода в нашем городе солоноватая, со множеством примесей, и фильтры призваны улучшать качество воды и очищать ее, чтобы сберечь наше здоровье. Какие-то фильтры простые – маленькая коробочка вешается прямо на кран, другие более сложные, и для них требуется специальная установка. Вода на витрине магазина бурлит в стеклянных колбах, а мальчик у входа раздает прохожим рекламные листовки и приглашает всех попробовать воды из трех разных стаканов. В одном вода прямо из водопровода, а в двух других – вода, пропущенная через два фильтра: через простой или через более сложный. Тот, кто сможет отгадать, где будет самая чистая и вкусная вода, и это, конечно, та самая, что была пропущена через конкретный фильтр, получает в подарок механическую бритву.

Дальше, на углу улицы, стоит дом четы Кораксиас. Господин Леон, нервный человечек с высоко подтянутыми на животе штанами, доходящими почти до груди, и Евлампия, изящная, маленькая его жена, гораздо младше мужа. У них нет детей, нет даже канарейки. Но у них полно важных забот, поскольку три наследства, свалившихся на них подряд за полгода, чуть не довели их до безумия. Чистая прибыль от них равна почти нулю, но процесс оформления наследства и прочие формальности – крайне длительные и выматывающие.

Господин Кораксиас выжидает у окна, когда мимо пойдет Никифор, и как только замечает его издалека, быстро спускается ко входу, здоровается с ним и просит зайти хотя бы ненадолго.

– Вы нужны мне, мой спаситель, как нужна вода, чтобы потушить пожар. Вы – единственный, кто может разобраться в бумажном хаосе. Не уходите, я умоляю, присядьте, я объясню, как обстоят дела, – упрашивает он. – Я вам слепо доверяю, – продолжает он, – а бумаг на нас навалилось столько, что я скоро сойду с ума. Единственное, чего я хочу, это отправиться на свой любимый остров и каждое утро закидывать сети в море, и пусть мне не попадется ни одной сардинки. Хотя в прошлый раз я выловил пять окуней, желто-зеленых с черными полосками, очень красивых.

Никифор недолго беседует с ним и обещает зайти как-нибудь вечерком посмотреть бумаги.

– Есть очень много вариантов решений, не волнуйтесь, я найду для вас выход, – успокаивает он соседа.

Чуть поодаль, на этой же стороне улицы, есть магазинчик, хозяин которого занимается в основном ремонтом и починкой обуви, покраской в новый цвет, сменой подошв и так далее. Но на этот раз в его обычно пустой и жалкой витрине за мутным стеклом, много месяцев не мытым, Никифора ждал большой сюрприз. Пара новеньких кожаных сандалий, круглых спереди и с симметричными дырочками по бокам, милого вишневого цвета. Никифор не был щеголем, он одевался кое-как – его брюки редко когда сочетались с пиджаком, но к обуви он испытывал большую слабость и не мог устоять перед прекрасной парой ручной выделки. Увидев вишневые сандалии, он не сдержался – зашел в магазин и спросил, сколько они стоят. Он хорошенько рассмотрел их и примерил – они пришлись тютелька в тютельку. Сандалии были прекрасной выделки, ручной работы, заказ какого-то соседа, который исчез незадолго до того, как должен был их забрать, и они остались в магазине на продажу. Он еще раз примерил, они показались мягкими в ходьбе, они словно отрывали его от земли с каждым шагом. Сапожник завернул их в цветную бумагу, затем положил в бумажный пакет, и Никифор забрал их, весело насвистывая. Тридцать драхм, которые он за них отдал, были его многомесячными сбережениями, но он готов был найти и заплатить даже сорок, если бы у него попросили.

Вечером, вернувшись с работы, Никифор положил сандалии в обувной шкаф – высокую тумбу со множеством ящичков – вместе с другой неношеной обувью (у него всегда было много неношеных пар: одна белая, две коричневые, одна черно-белая и две черных замшевых), не переставая любоваться и восхищаться ими. В воскресенье настал день великого испытания. Он надел сандалии и отправился гулять по горным тропинкам. Сначала он шел легко, но заканчивая долгую прогулку, почувствовал сильную боль и жжение в районе пяток, а когда вернулся домой и снял сандалии, обнаружил две большие водянистые мозоли, появившиеся на том месте, где кожа соприкасалась с обувью. О том, чтобы их вернуть, не могло быть и речи. Он уже носил сандалии, и продавец бы их не принял. Единственным решением было отрезать маленький овальный кусочек кожи от сандалий, так чтобы пятки свободно свисали. Но кто мог это сделать? Он не решался обратиться к мастеру, их продавшему. Операцию мог провернуть еще один местный сапожник, Йоргос-заика. Никифор застал его в магазинчике за изготовлением пары мужских ботинок. Тот сидел верхом на высоком табурете, и его грязный фартук полностью скрывал ноги. Черная кожа, с которой он работал, была обернута вокруг крепкой железной колодки, и при помощи железного же молоточка он вбивал вокруг кожи деревянные гвоздики, вынимая их из уголка губ. Невозможно было представить, как только покупатели находили его в этой далекой тесной келье. И тем не менее факты были выше логики. У Йоргоса-заики всегда была работа. Столько работы, что он мог содержать эту дыру – свою бедненькую лавочку – и самого себя.

– Мастер Йоргос, – сказал я ему, – у меня проблема, прошу тебя помочь. Несколько дней назад я купил пару сандалий, но они натерли мне пятки, было очень больно, и теперь у меня там волдыри. Хотел бы попросить тебя вырезать по маленькой дырочке на каждом из них, маленькую дверцу, чтобы она всегда была открыта, и пятка не терлась об обувь, а мне не было бы так больно. – Йоргос ненадолго отложил свои инструменты на столик и взял в руки сандалии. Он внимательно их осмотрел, а затем снова завернул в бумагу и отдал мне.

– Это работа мастера, специалиста. Художественная работа, – сказал он мне. – Я не имею права ее исковеркать. Прости, но я не буду их портить!

Я потерял дар речи. Его чуткость меня тронула, но мне нужно было найти выход.

– И что же мне теперь делать? – спросил я его.

– Иди в дорогие сапожно-обувные мастерские на улице Афины, может, там смогут их переделать, – сказал он и снова уселся на свой табурет. Взял молоточек и начал забивать деревянные гвоздики в черную кожу, натянутую на железную колодку.

Деревянная дверь с чугунным молотком вся заколыхалась, когда Никифор два-три раза громко постучал. За проволоку, натянутую на дверную ручку, потянули изнутри, дверь отворилась, и открылся вход во внутренний двор, ведущий к задней двери дома.

– Тетя, все у меня сегодня идет наперекосяк, – сказал Никифор старушке, которая открыла ему дверь и теперь стояла на крыльце. – Дай зайду, выпью у тебя стакан воды, умираю от жажды. Я только на кухне у тебя посижу, не хочу тебя беспокоить.

Тетя Марианфа поцеловала его и усадила на высокий стул. Она испытывала к нему смешанные чувства. С одной стороны, она его любила, потому что он был ее кровным родственником, но с другой стороны, она не могла ему простить, что он продолжает жить и заходить к ней в дом, в то время как другой мальчик, ее единственный сын, вот уже много лет как отправился в путешествие, из которого не возвращаются.

– Поскольку ты был лучшим другом моего безвременно ушедшего сына и твоего двоюродного брата, сегодня я тебя озолочу. Я покопалась в ящиках и кое-что для тебя нашла. Пойдем посмотрим.

Она отвела его в свою спальню, где вытащила из ящика тумбочки квадратную картонную коробочку.

– Открой ее, – сказала она. – Это твое, смотри.

В коробочке было около десятка серебряных и позолоченных монет. Они все были тонюсенькие, и на них были изображены древнегреческие боги и философы. Он взял их в руки и поглаживал, как зачарованный, позабыв о мозолях на пятках.

Выйдя из дома, он заметил, что солнце поднялось еще на три фута и теперь молотило лучами колосья на лугу. Он пошел по улице, ведущей к центру города. Высокая стена окружала площадь и скрывала ее собой.

Никифор всматривался в щель деревянной двери с амбарным замком, которая была единственным входом внутрь, но не мог ничего разглядеть.

«Пароль», – подумал он, нужен был пароль, чтобы войти внутрь. Но он забыл, какой именно. Затем вспомнил, что нужно позолотить дверь, чтобы она раскрыла свои секреты. Он открыл коробочку, взял серебряную монету и бросил ее в древесную щель.

«Ешь, ешь, сатана», – сказал он. Дверь проглотила монету, но не среагировала. Однако после того, как он в третий раз ее покормил, добавив еще две серебряные монеты, в середине двери открылось оконце и Никифор смог заглянуть внутрь.

Что же он увидел? Он ничего не мог вспомнить уже через несколько часов, но в тот момент точно видел, как лошади там носились галопом, обнимались, поднимая свои изящные шеи к небу. А еще там была стайка белоснежных – как ангелочки – поросят с закрученными хвостиками и, наконец, орел, который нес в своих когтях барашка.

Все это Никифор увидел явственно, заплатив дорогую цену за свое любопытство и за свою дерзкую выходку.

Селедка

На краю лески его удочки, крепко зацепившись за крючок, трепещет в воздухе превосходная селедка. Ее влажная чешуя переливается в лучах солнца, словно серебристые блестки. Он подносит лицо к ее голове, вероятно, хочет снять с крючка и спасти ей жизнь, бросив обратно в воду. Но селедка разевает рот и заглатывает его.

Виновник

Дома дядя Лефритис сидит на кровати и играет четками. Он множество раз пересчитывал желтые янтарные бусины, и у него выходило то тринадцать, то двенадцать, то четырнадцать. «Неопределенность – признак старения, – думает он. – Но вкус у меня хорош, а слуху требуется кое-какая поддержка (хотя я вполне обхожусь рогом, который приставляю к уху). А мое зрение – странным образом – улучшилось. Что же до моего обоняния, оно знатное. Вот, например, в этот самый момент я явно чувствую ужасно неприятный запах сероводорода. Мой невоспитанный сын, Спиридон, наверняка снова тому причина. Никто другой не входил ко мне в комнату до сих пор, значит, это он виноват».

– Пипи, ну-ка зайди ко мне!

Заходит нахмуренный Спиридон.

– Вы хотите, чтобы я принес вам воды, отец?

– Нет, я хочу, чтобы ты меня заверил в присутствии своего двоюродного брата, пусть будет свидетелем, что это не ты осквернил это священное место моего отдохновения. Зачем, ослина, я покупал вам дом с туалетом? Чтобы ты запирался там и делал все, что тебе вздумается. Но вот так вот, выпускать их прямо перед отцом, ты думаешь правильно? Ты бы мог так поступить? – Он вдруг резко поворачивается и обращается ко мне. – Я не поверю!

Может быть, он, конечно, ничего не имел в виду, но, если быть предельно честным, именно я был виновником непристойного запаха.

– И этот осел, твой брат и друг, тоже рта не раскроет, – продолжает дядя. – Он не мужик. Не смеет высказать свое мнение.

Брат и сестра

Лии Гесура В течении семи лет Илиас был единственным получателем любви своих родителей, их центром мира. «Илиас, ты скушал пирожное? Ты надел свитер? Уроки сделал? Канарейку покормил? Ты самый милый ребенок на свете. Я приготовила для тебя клубничный мармелад, как ты любишь».

И вот, через семь лет полного господства в доме и неизменного счастья Илиаса, его мать снова забеременела и родила в положенный час кругленькую девочку. Но девочка была болезненной. Она часто кашляла, и у нее часто начиналась икота, не проходящая часами.

Илиас любил малышку, но смотрел на нее скорее как на игрушку, чем как на живое существо. С тех пор как любовь родителей разделилась между двумя детьми, мальчик, сам того не зная, стал злее. Однажды, когда малышка споткнулась о диван и готова была упасть, он легонько ее подтолкнул, чтобы ускорить падение. В другой раз, когда малютка облизывала петушка на палочке, он резко выдернул его у нее изо рта и разодрал ей губки. И еще много всякого такого…

Завтра наступит важный день. Крестины Ирины. Малышка готовится к празднику. Сегодня ей исполняется три года. С крестинами так задержались, потому что родители никак не могли договориться, какое имя ей дать. Ее крестный отец, тихий безвольный человек, не смог навязать им свое мнение.

– А давайте назовем девочку Евтерпией, – предложил он.

– Я хочу, чтобы девочку окрестили Кириакой, что значит «воскресенье», и это имя подходит нашей ленивой малышке, – сказала мама.

– Глупости, – закричал отец, с силой топнув ногой. – Может, тогда лучше вообще назвать ее Праздничная? Она будет Ириной – так звали мою покойную мать, ее бабушку.

В итоге отец победил.

– Ирина, давай сходим в парикмахерскую, – сказал Илиас.

Малышка дала ему ручку, и они пошли по улице. В двух кварталах от них находилась цирюльня со стеклянной входной дверью. Дети нерешительно зашли внутрь. В одном из кресел сидел старичок, и над ним искусно щелкал ножницами Стефан, цирюльник.

– Эта прическа омолодит вас лет на десять. Теперь вам больше семидесяти не дашь, – говорит Стефан, отнимая как минимум десяток лет от возраста, на который выглядел его клиент. Тот польщен.

– Ты хочешь постричься, Илиас? – спрашивает парикмахер, заметив детей.

– Мама пожелала, – подходит к нему мальчик и шепчет на ухо, – чтобы малышку побрили наголо. Она подцепила вшей в садике, и это единственный способ от них избавиться.

– Через пять минут я закончу с господином Вангелисом и займусь тобой, – говорит он девочке. – Сделаем твою головку очень хорошенькой.

Господин Вангелис ушел, и Ирина села в высокое кресло, куда подложили две подушки, чтобы она сидела повыше.

– А теперь закрывай глазки, – говорит ей цирюльник, – а я позабочусь о том, чтобы волосики в них не попали.

Малышка послушно закрыла глазки, потому что не знала, что ее ждет. Но когда стрижка была закончена и она взглянула в большое зеркало на стене, она так испугалась собственного вида, что громко заплакала.

– Мои волосики, – хныкала она непрестанно, – где мои волосики?

Ее голова, голая, как яйцо, сверкала в свете зеркала.

Когда родители увидели ее в таком виде, их чуть не хватил удар.

– И как же она завтра пойдет на свои крестины? Как плешивая кошка, – говорили они и хватались за голову, выдирая себе волосы, которые, к счастью, были на месте. – Это похоже на дело рук Илиаса. Этот негодный мальчишка из-за ревности решил погубить сестру. Куда ты спрятался, чудовище?

– Я уже выхожу и знаю, как решить эту проблему, – говорит Илиас. – Чего вы расстраиваетесь? Волосы состригли, но они же потом отрастут. И будут еще шелковистее, еще кудрявее, чем раньше, так сказал парикмахер. Но на завтра выход есть, – и говоря это, он потрясает трофеем – белокурым париком.

– Что это за пугало? Ты где его взял, негодник? – закричал отец, в то время как мать и тетя Фрося, приехавшая из деревни на крестины, молча стоят, раскрыв рты, как громом пораженные.

– Да ты что, первый раз его видишь? Я достал его из маминого шкафа. Это же ее парик.

Мой первый урок

Яннос, племянник коменданта нашего маленького городка, крепко сложенный, около двадцати пяти лет от роду, с квадратными плечами и грудью, широким подбородком и коротко постриженными волосами, взламывает входную дверь дома своего дяди, который уехал на целый день на смотр новобранцев, за сорок километров отсюда, и вернется не раньше позднего вечера. Племянник, обладая этой достоверной информацией, полученной от дневального, решил воспользоваться ситуацией.

В доме в этот вечерний час ни души. Фросини, старая прислуга, уехала в деревню, братья Янноса, мобилизованные в армию, чтобы пополнить ее ряды, уехали позавчера (у него самого была отсрочка по учебе, но его дело сейчас повторно рассматривалось – тучи войны сгущались все больше). Он попробовал вторую отмычку, дверь слегка затрещала – комендант, помимо всего прочего, превосходно заботился о сохранности замков, – и вход был открыт.

«Эй ты, громила, смотри не разбей там какую-нибудь вазу», – сказал мне Яннос. По обе стороны длинного коридора шесть больших пустых декоративных ваз на высоких подставках вытягивали свои однотипные горлышки, свидетельствуя о вопиющем отсутствии вкуса у хозяина. И тут Яннос влепил мне такую громкую затрещину, что я увидел небо в алмазах: «Это маленький задаток, чтоб ты глядел в оба. Здесь тебе, я уже говорил, не школа, где можно спокойненько спать на парте и где никому до тебя и дела нет. Здесь нас ждет быстренькое хорошенькое дельце. Смотри у меня, гляди в оба, чтобы ничего не упустить!»

Высоченная белая дверь с матовыми стеклами сверху вела в большую комнату, некогда служившую для приема гостей и званых обедов, теперь же комендант превратил ее в склад для хранения подношений и подарков своих друзей.

– О-о-о! – неожиданно восклицает Яннос, осторожно приподнимая скатерть, покрывавшую большой стол. – Что у нас тут? Нет, малыш, моего дядю не просто любят, старика прямо обожают. Ему натащили сюда все самое лучшее и дорогое из множества кладовок и шкафов, разные съестные припасы и колониальные товары. Ну-ка, давай посмотрим, как же любят горожане этого старикана. Как заботятся о нем в наставшие времена голода, смятения и подготовки к войне.

– Его любят или, может, хотят его задобрить, ведь он им нужен, и они ищут его благосклонности или хотят быть под его защитой, – осмелился предположить я.

– Нас не интересует, малыш, причина упадка. Рассуждения сейчас излишни, важен результат, – сказал мне Яннос и влепил еще одну оплеуху, на этот раз дружескую.

– Посмотри на эту кукурузу, как она сияет в горшках, словно чистое золото. Каких лепешек можно их нее напечь! А пшеница! А горох! А чечевица, она лежит в мешочках, как драгоценные камушки! А фасолинки: сорта «черный глаз» и «гигантские»! Ох-ох, а что это белеет в зеленом свете фонаря, свисающего с крыши? Сыр, белый жирный сыр! А этот благоухающий окорок, завернутый в тончайшую ткань! у нас нож есть? Дай-ка его сюда, я отрежу хороший кусок. Быстрее, не теряй времени. А это вино в плетеных бутылях, я только пробку вытащил и понюхал, не попробовал даже, ни капли в рот не взял, а его аромат уже опьянил меня. Принеси корзину и держи хорошенько, пока я буду выбирать, чем ее наполнить. Я вижу там, на полке, пустую бутылку. Помоги, я налью в нее вина.

После строгого отбора образцы самых изысканных продуктов, деликатесов, фруктов и сладостей, способные удовлетворить самые взыскательные глотки и желудки, были уложены в корзину.

– Все, достаточно, уходим! – приказал Яннос, снова аккуратно накрывая стол скатертью.

На улице была страшная жарища, Яннос тихонько напевал, а я еле передвигал ноги под тяжестью неподъемной корзины. На втором повороте, у аптеки, Яннос бросил на меня оценивающий взгляд:

– Твои штаны в ужасном виде, они протерты и все в жирных пятнах. Я не могу представить тебя в таком виде.

– Я обо всем подумал, – ответил я. – Мы задержимся всего на пять минут, и я переоденусь.

На правой стороне улицы была швейная мастерская господина Артемия. Всю мою одежду – пальто, пиджак, брюки – сшил он. «Сшил» – это, конечно, громко сказано, потому что все это были обноски моего отца, а господин Артемий перелицовывал их для меня. Но его работа была такой искусной, что скрывала все недостатки ткани.

Кир-Артемий, местный серьезный профессионал, лет шестидесяти, ждал меня.

– Вот твои рубашка и брюки. Я тебе их почистил и выгладил.

Я взял одежду, зашел за ширму и переоделся. Посмотрел в зеркало и остался доволен.

– Сколько я вам должен, господин Артемий?

– Нисколько, – говорит он мне, – в другой раз, – и протягивает свою толстую заскорузлую руку. Я попрощался с ним и убежал к нетерпеливо ожидавшему меня Янносу. Мы прошли мимо дома тети Марианфы. К счастью, он был заперт. Затем была лавочка Йоргоса-сапожника, мы быстро проскочили мимо его двери – Йоргос сидел, склонившись над работой, и не видел нас.

Никто нас не заметил. Оставалось последнее препятствие, а дальше – свобода. Это был дом еще одной моей тети, Фроси, она читала газету, развалившись в кресле на балконе. Нас спасла ее сильная близорукость. Ее слух, натренированный различать малейший шум, уловил звук наших шагов несмотря на то, что мы старались идти как можно тише, на цыпочках.

Она отложила газету и закричала сверху:

– Это ты, Аристомен? А почему ты так быстро вернулся?

Она думала, что это ее брат, вышедший на вечернюю прогулку, но прежде чем она осознала свою ошибку, мы были уже в квартале от нее.

Вскоре мы добрались до дома в узком пустынном переулке, который и был нашей целью. Уже начало смеркаться. Яннос позвонил в звонок условным сигналом. Дверь распахнулась, и мы поднялись по винтовой лестнице, ведущей к двери с разноцветными стеклышками. Старуха-служанка, открывшая дверь, проводила нас в гостиную. В тусклом свете мерцающих свечей в комнате можно было разглядеть огромную женскую фигуру. Драгоценный ладан курился в серебряной плошке, издавая приятный аромат. На удобном диване возлежала в ожидании нас сущая гигантская одалиска – госпожа Ольга.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Я вас ждала. Я желаю вам беззаботного и приятного вечера, к чему обещаю приложить все усилия.

Яннос преподнес ей корзину, Ольга искоса рассмотрела ее и осталась довольна.

– Это королевский подарок, Яннос, особенно во времена лишений, теперь наставших, это очень ценно. Но и букет молодого человека меня растрогал. Белые розы – мои любимые цветы.

Я купил их в последний момент у бродячего торговца недалеко от дома госпожи Ольги.

Вскоре я убедился, что дом, где нас принимали, был не просто местом общественных собраний, но домом наслаждения и любовных утех. Яннос по благословению госпожи Ольги быстро исчез за закрытой дверью в сопровождении красивой белокурой девушки, одетой в длинное белое прозрачное платье.

Госпожа Ольга молча следила за всем неусыпным взором и то и дело поглаживала мою голову, выдувая ароматный дым из египетской трубки мне в лицо.

– Тетя Ольга, – говорю я ей, – а можно мне тоже в соседнюю комнату с девушкой?

– Помимо того, что соседняя комната занята, у меня есть строгий наказ от господина Янноса, что ничего такого не должно случиться. Но я могла бы сделать для тебя кое-какое исключение из правил этого дома. У тебя деньги есть? Я слышала, как монеты звенят у тебя в кармане. Сколько там?

– Много, тетя Ольга. Четыре серебряных двугривенника. Показать?

Я запустил руку в карман и отдал ей деньги. Она грациозно взвесила их на ладони и бросила в черную сумочку, висевшую у нее на поясе.

– Ну что, малыш, договорились, время еще есть. Ты будешь смотреть и учиться секретам любви.

И своей тростью она указала на маленькое тайное оконце над соседней дверью, его не было видно с первого взгляда.

– Возьми вот эту скамеечку, на которой стоят мои ноги, иди заберись на нее и посмотри.

Я забрался и, открыв оконце, увидел то, что еще больше распалило мою и без того безудержную фантазию.

Это был мой первый урок, и я очень благодарен за него госпоже Ольге.

Гранат

Он схватил гранат из серебряного блюда с тонкой ножкой на круглой подставке и с силой ударил им об стол. Спелый гранат лопнул, раскрылся и разбросал повсюду свои красно-желтые внутренности. Если немного посыпать сверху сахарной пудрой, можно сделать отличный десерт. И есть его прямо из шкурки – природное лакомство! И так тебе не нужен ни Костас Коккалос, ни его кондитерская. Но можно иногда заходить туда и глазеть на пирожные, которые Михаил Пличков, его старый помощник и официант, поднимал из пекарни в подвале и выносил наверх, в витрину магазина на первом этаже.

– На два гроша конфет, пожалуйста, – говорит Лиакос, мальчишка, сын господина Хтениса, аптекаря, и тянет Михаила за фартук.

– Каких? – спрашивает Пличков своим грозным голосом.

– Вот этих, вот этих, вот этих и вот этих. – Малыш показывает пальчиком на все подряд стеклянные банки с широким горлышком и огромной пробкой. Там такие кругленькие мелкие конфетки, разноцветные, покрытые тонким слоем инея, малюсенькие, словно головка большого гвоздя. Они похожи на тех голубых бабочек, что порхают над цветущей лавандой.

Михаил терпелив. Он медленно открывает одну банку за другой, специальным металлическим совком берет по две-три конфеты каждого вида и сыпет их в пакет из матовой оберточной бумаги, где напечатано: «Сладкие произведения». У каждого цвета свой вкус. У сиреневых – фиалковый, у желтых – лимонный, у красных – гвоздичный, у вишневых – коричный.

Мой помощник

Новая девушка, которую я нанял для помощи по дому, уже со второго дня проявила такое сверхъестественное усердие, что от ее натирания-перетирания и мытья-перемытья деревянного пола в моей комнате с дерева слез лак. Доски побелели, или, скорее, вернулись к своему естественному бледно-желтому, как у скелета, цвету. А также обнажились и вышли на поверхность все раны и темно-коричневые трещины дерева.

Сначала я страшно рассердился на девушку и подумал, что ее надо уволить. Но потом передумал, когда нагнулся и впервые почувствовал запах влажного дерева, оно благоухало, словно свежесрубленный кедр ливанский, несмотря на то, что было ему уже восемьдесят лет. С каждым утром, чем больше дерево приближалось к своему естественному состоянию, тем более пьянящие ароматы оно издавало. Затем я стал различать на дереве, помимо трещин, занимательные рисунки: бабочек, маленьких слоников, рыбок на вспененных волнах, листья папоротника… Эти рисунки бесконечны, и каждый раз, когда я склоняюсь их рассмотреть, они разные. Вот видите, я нашел, наконец, серьезное занятие после безнадежного бездействия своей одинокой жизни. Я даже подумываю зарисовать эти образы.

Итак, я не только не уволил свою помощницу, но и, вместо того чтобы дать от ворот поворот, дал ей прибавку к жалованию – две драхмы в месяц. Завтра я отправлю ее в город купить мне в канцелярском магазине бумаги и карандашей. Завтра, наконец-то, я начну серьезное дело.

Глаз

Я почувствовал боль в глазу и проснулся. Зажег свет и подбежал к зеркалу. Внутрь попала ресница, и я ее вынул. В другом глазу, в правом, рези не было. Дай-ка я на него все-таки посмотрю, подумал я. Глаз показался мне большим, с гусиное яйцо. Я оттянул нижнее веко и заметил внутри сине-зеленую ленточку. Я попытался потихоньку ее вытянуть. Наполовину она вышла легко, но другая половина, крепко застрявшая в глазном яблоке, принесла мне много мучений. В конце концов я смог достать ее целиком, не повредив глаз. Я поднес ленточку к носу, она не воняла, как я боялся, напротив, она прекрасно пахла, как новенькая шелковая подвязка для чулок, только что снятая с ноги красивой девушкой.

Я снова посмотрел в зеркало. Нижнее веко моего большого глаза было заполнено мелким кунжутом, не видимым раньше, потому что его закрывала лента. Нужно было много времени, чтобы достать его весь, а я хотел спать. Я несколько раз поморгал и, уверенный, что больше меня ничего не побеспокоит, выключил свет и лег в кровать.

Потрясающий ребенок

Эту историю я услышал из уст одного доброго извозчика, дяди Йоргоса, который каждый год перетаскивал наш летний скарб (несколько по большей части ненужных вещей, среди них была и плетеная клетка с серой курицей, я выдрессировал ее так, что она опускала и расправляла крылья, когда я подходил ее погладить) из Афин в Кифисию, в маленький домик, где мы проводили лето.

– Господин Христос, – говорил он моему отцу, когда тот спрашивал, как идут дела у его семьи (я стоял позади, навострив уши), – все трое моих детей, да хранит их Господь – удались на славу… Но что уж говорить, самая младшая, мой последыш, Ленаки, выше всяких слов. Короче говоря, она просто огонь. Могу признаться, что каждый раз, когда я захожу в конюшню, чтобы впрячь лошадь в повозку, она подходит ко мне, ложится на землю, чертовка, и кладет голову прямо под заднее колесо повозки! Она как будто говорит: «Ну давай, выезжай, если сможешь!» Это ее способ показать мне, как сильно она меня любит и просит взять ее с собой.

– И ты берешь ее, дядя Йоргос? – спрашивает его мой отец, просто чтобы что-то сказать и воздержаться от комментариев про поведение девочки.

– Чаще всего да. И, с вашего позволения, и сегодня я надеюсь, если разрешите, снова ее порадовать.

Мой отец не был согласен с таким толкованием этой ситуации – хотя, чтобы не расстраивать извозчика, он никогда ему об этом так и не сказал, – напротив, он считал такое поведение проявлением крупной и опасной наивности.

В пекарне

Август, густая жара крепко окутывает улицы, дворы, дома. Пекарь, господин Фимий, высокий, поджарый мужчина пятидесяти лет, похожий на что угодно, кроме пекаря, всегда одетый, даже во время работы, в дорогой, безукоризненно скроенный костюм – только фартук и колпак выдают его профессию, – беседует с госпожой Ангеликой, пожилой соседкой, которая принесла противень с кроликом и картошкой, чтобы запечь в печи, и к ним бутылочку оливкового масла, соль, перец в бумажном кулечке и спелый лимон.

– Дорогая моя, – говорит он, рассмотрев близорукими глазами еду, – у тебя же есть балкон в доме, правда?

– А как же, господин Фимий. У меня есть балкон, а на нем курятник с четырьмя курочками, но они, правда, не несут яиц. А мой внук не разрешает их резать.

– Тогда лучше возьми свою еду, – говорит господин Фимий, – и поставь ее на балкон. Сейчас такая жара, что там она лучше испечется, чем в моей печи.

И чтобы доказать, что его слова не были простой шуткой, фигурой речи так сказать, он берет противень, заталкивает длинной лопатой в устье печи, передвинув другие противни и горшки внутри нее, чтобы найти для кролика место получше, и тот исчезает в ее чреве. Затем он смотрит на настенные часы.

– В два пятнадцать твой кролик будет готов, – говорит он госпоже Ангелике, и она, довольная, с краюхой хлеба под мышкой, выходит из пекарни.

На пороге ее останавливает господин Фимий и спрашивает:

– А ты хочешь, чтобы он сочным был или посуше?

– Сочным, сочным! – отвечает она. – И с хрустящей корочкой!

– Ты просишь невозможного. Как можно это сделать одновременно? Ну ладно, посмотрим.

В ту самую минуту, как госпожа Ангелика выходила из пекарни, довольная сделанным делом, в дверь, словно вихрь, влетел Манфос, оторва лет десяти от роду, ее младший племянник.

– Тетенька, – сказал он ей, – приятного аппетита!

– Ты чего так несешься, негодник? Чуть с ног меня не сбил!

– Я бегаю, – нагло добавил мальчишка, – потому что холодно, тетенька. Бегаю, чтобы согреться.

– А ну сгинь с глаз моих долой, чертенок, а то получишь затрещину, – отвечает, рассердившись, госпожа Ангелика, которой никогда не нравились шутки.

Мальчик покупает у пекаря большой хрустящий белый багет, немного сладкого печенья и убегает со смехом.

Болезнь Мерсины

Малышка Мерсина сегодня уже пятый день горит от жара. Белый платочек, намоченный смесью воды и уксуса, который тетя Коринна положила ей на лоб, чтобы хоть как-то облегчить страдания, почти уже высох и испускал пар. Ее ушки покраснели и гудят. Она долго вертится на кровати и в какой-то момент с трудом приподнимает голову, чтобы взглянуть на мир за окном. На пальму с ее широкими громадными листьями (это дерево не только не умаляет, но еще более усиливает ощущение засухи) присел отдохнуть ручной воробей.

Но где и как ему отдохнуть, если у этого дерева нет веток, а листья все в колючках. Птичка все же упорствует. Когда она осознает, что все попытки удержаться на листьях и стеблях обречены на провал, впивается коготками в волосатый ствол пальмы (тонкий в самом низу, у корней, и утолщающийся по мере того, как он идет ввысь, и остатки старых обрезанных листьев выдаются вперед, как ступеньки) и начинает клевать червячков, муравейчиков и всяческих мелких насекомых.

Мерсина, утомившись, опускает голову на подушку и засыпает.

«Клизмочка с прохладной водой и несколькими каплями розового масла поможет», – Мерсина слышит, как доктор – низенький старичок с очками-бабочками на носу – тихонько перешептывается с ее тетей. «Ей станет легче, – продолжает врач, – потому что эти маленькие козьи шарики – простите за выражение, – которые вы мне показали, и это после трехдневных стараний, твердые, как камни. – И добавляет: – Особое внимание обратите на следующий факт: клизму нужно вводить как можно медленней, без спешки и нервозности, с тем, чтобы вода проникала в кишечник мягко и ощущалась как поглаживание, без резкости. Другими словами, нужно это делать не насильно, да и холодные компрессы на лоб нужно продолжать. Вы меня поняли?» Никто не может быть уверен, что тетя Коринна поняла, но малышку Мерсину при мысли о клизме охватила паника.

– Тетя Коринна, ты мне не нужна! Уходи отсюда, пропади с глаз моих, чтобы я тебя больше никогда не видела! – кричит Мерсина в гневе и толкает свою тетю, которая склонилась над ней, пытаясь обнять.

Оставшись одна, девочка снова захотела посмотреть в окно. Облако веселенького розового цвета медленно колышется у пальмы. Это гигантский цветущий олеандр. Ни одна букашка не приближается к нему, на одна бабочка не порхает вокруг – растение ядовитое. Однажды Мерсина подержала в руках его цветок, а затем потерла глаза, и они сразу опухли, покраснели и болели потом два дня.

Негостеприимный сад, враждебный.

Стены в комнате Мерсины не окрашены краской, а оклеены красивыми цветными обоями, на них – фантастические фрукты, сказочные цветы, птицы с длинными фиолетовыми перьями, разные животные, про которых нельзя было с уверенностью сказать, поросята это, барашки, козочки или верблюды. Все это переплеталось причудливым образом и летело по воздуху в живописном танце, напоминающем картины Шагала.

Со временем обои отклеились во многих местах и, если немного подцепить, легко отходили от стены с противным треском.

Малышка поняла. Снаружи мир не представлял никакого интереса, а под обоями она обнаружила место для исследований.

Может быть, Мерсина, жадная до новых открытий, уже вылечилась? Может, температура у нее спала? Может, вскоре она сможет подняться с кровати и снова гулять по соседнему склону?

Нет! Жар не только не спал, но стал еще сильнее, и, вероятно, именно из-за него девочка была такой неспокойной.

Ну, что же? Она решилась!

«Надо посмотреть, что там, за этими обоями, раз я не могу встать с кровати», – подумала она с неодолимым любопытством, ощупав для начала большую поверхность обоев и предположив, что там сокрыто множество тайн, стала отдирать бумагу, медленно и аккуратно. Под куском, который она отодрала, на стене появилась странная картина. Мерсина кое-как ее расчистила, сдув покрывавшую ее пыль, и тут же перед ней во всем своем блеске предстала живописная композиция, произведение неизвестного художника: на темном фоне из тяжелой темно-зеленой портьеры вырисовывалась фигура маленькой девочки, облаченной в сутану – черный хитон с ажурным воротничком и кружевными манжетами, плотно обтягивающими запястья. Ее русые волосы до плеч обрамляли благородное личико с загадочной улыбкой. Она сидела на соломенном стуле перед столом, где черная птичка с белым горлышком – жаворонок – клевала прямо из скорлупы расколотый грецкий орех. Кошка с тигровыми полосками караулила из-за угла стола, выжидая момент, чтобы схватить птичку. Но рука ребенка, лежащая посередине, защищала птицу. Вообще-то кошка необязательно хотела наброситься на жаворонка. Исключительная художественная ценность картины была в выражении полнейшего безразличия, но вместе с тем и скрытой угрозы, которые мастерская кисть художника придала лицам на картине.

Девочка, зачарованная, села на кровати, долго рассматривая это божественное откровение, и ее глаза наполнились слезами несказанной радости. Она склонила голову на подушку и погрузилась в глубокий сон, сон спасительный, без сновидений.

В саду своей тети Мерсине больше всего нравилось рассматривать и изучать прудик с камышом, кувшинками, водорослями и рыбками. Это были в основном речные рыбы, карпы и золотые рыбки, так что ребенок мог выловить их сачком и отнести тете Коринне в большом железном ведре. Очень нравилось Мерсине бросать рыбкам шарики хлеба вперемешку с кусочком мягкого белого сыра, рыбы проглатывали их с жадностью, не давая опуститься на дно. В прудике жили маленькие серо-серебристые рыбки, гамбузии, обитатели болот и запруд. Лучше всего им живется в стоячей замшелой воде в трясине, но они прекрасно себя чувствовали и в тетином пруду. Считается, что эти рыбки, которые не мечут икру, а сразу рожают мальков, питаются комариными личинками. Мерсина видела один раз, как из брюха гамбузии выходят целые новорожденные мальки, тоненькие, как булавки, в бесчисленном множестве, и они сразу же пытались найти укромное местечко за листом кувшинки, чтобы спрятаться, потому что поначалу боятся глубины.

Вчера во сне Мерсина видела, будто она приехала к тете в загородный дом, но там ее ждала неприятная неожиданность. Прудик был пустым, воды было совсем чуть-чуть, и на дне плавали пять-шесть гамбузий. Прекрасных золотых рыбок нигде не было видно. Ни один карп не спасся. Какая нежданная катастрофа! Кто же нарушил эту совершенную гармонию? Мерсина начала плакать и проснулась. Своей тете, беспокойно прибежавшей на плач, она сказала гневно: «Я говорила тебе, тетя Коринна, приходить только когда я тебя зову. Я тебя звала? Не звала. Так что оставь меня в покое».

Оставшись одна, она долго вертелась на кровати, уснуть не удавалось. Перед ее глазами застыла картина опустевшего прудика – несколько оставшихся рыбок теперь превратились в маленьких блестящих тюленей, они ползали в грязи на дне и почесывали бока о поросшие травой склоны пруда.

Врач, придя вечером, нашел, что у малышки почти совсем спала температура.

«Я же говорил, клизма в таких случаях – настоящее спасение, – закричал он победоносно. – Но с сегодняшнего дня мы все отменяем и вместо этого будем принимать по две чайные ложечки, утром и вечером натощак, вот этого сиропчика». Говоря это, он дал тете Коринне бутылочку ярко-зеленого цвета, достав ее из своей сумки.

Завидев зеленую склянку, Мерсина пришла в восторг. Тяжелый сон сомкнул ей веки, и она проспала много часов подряд.

На следующее утро Мерсина чувствовала себя лучше. У нее немного кружилась голова, но она впервые за столько дней захотела есть, хотя рот ее был полон ядовитой горечи. Мерсине не хотелось звать тетю, чтобы та не заставила ее глотать бог знает что.

Она снова занялась обоями на стене, но в этот раз отодрала большой кусок, и перед ней появилась маленькая деревянная дверца. Она толкнула ее, потом толкнула снова, еще и еще раз – петли заржавели, дверной косяк перекосило, но после долгих попыток, дверь все же со скрипом отворилась. Мерсина сразу же проскользнула внутрь и оказалась в длинном коридоре, с каким-то далеким светом, идущим из глубины. Она пошла вперед, и чем дальше она шла, тем сильнее становился свет. Вскоре она очутилась в зале со стеклянной крышей, в центре его росли три пышных дерева. Их тонкие ветви склонялись до пола, и Мерсина смогла рассмотреть их поближе. Это были шелковицы с зелеными блестящими листьями, усыпанные плодами. Ее удивило, что на каждом дереве были плоды двух цветов: красного и белого. Белые плоды качались, гуляли, скользили по листьям, двигаясь словно в изящном танце, а красные неподвижно висели на своих тонких черенках. «Как странно», – подумала Мерсина, а подойдя ближе, обнаружила с удивлением, почти со страхом, что белые движущиеся ягодки были маленькими животными, такими толстенькими червячками, очень похожими на плоды дерева, и они постоянно выбирали место, где погрызть самые сочные листья шелковицы. С большой осторожностью, привыкнув к маленьким животным и убедившись, что червячки безобидны, она начала срывать красные ягоды и есть их. Они были сладкими, во рту их семена лопались и окрашивали своим соком губы Мерсины, и она, наевшись плодов вдоволь, подумала, что пора возвращаться. Но возвращаться куда? Снова в свою комнату с печальным видом на сухую пальму, где тетя Коринна с доктором то и дело будут мучить ее своими снадобьями? Эта мысль была отвратительной. «Нет, я останусь здесь, – решила она. – Здесь мне нравится. И с места не сдвинусь, и пусть они только попробуют меня здесь отыскать, черти».

Пузырек

Зимним вечером много лет назад мы в небольшой компании четырех друзей (Милтос Сахтурис, писатель и критик Клеон Парасхос, еще один друг, имени которого я не могу припомнить, и я) шли по улице Фокиона Негри, где было кафе, из которого мы недавно вышли. Сахтурис, торопясь, как всегда, вернуться домой, шел быстрыми шагами, своей величественной походкой, с третьим другом, а на небольшом расстоянии следовали мы с Клеоном Парасхосом. В какой-то момент Парасхос достает из кармана своего пальто маленький аптечный пузырек, рассматривает его в бледном свете ближайшего фонаря, трясет им вверх-вниз, туда-сюда и, убедившись, что он пустой, бросает к корням дерева, одного из тех, что сажают в маленьких ямках вдоль тротуаров. Затем подходит ко мне – я остановился чуть поодаль и ждал его, – и мы продолжаем путь. Но не успеваем мы пройти и нескольких шагов, как вдруг Парасхос, словно его оса ужалила, дергается и извиняется передо мной. «Я вас задержу только на минутку», – говорит он. Оставив меня, он бегом возвращается к корням дерева и начинает искать пузырек. Ему несложно было его найти – даже я отсюда мог разглядеть, как склянка блестит в траве, он наклонился, поднял ее и, сжимая в руке, снова подошел ко мне. «Как же я мог так поступить? – сказал он мне. – Как я мог оставить его на морозе, бедняжку! у меня душа была неспокойна, я должен был вернуться и исправить свою ошибку», – добавил он и, погладив еще раз пузырек на ладони, чтобы согреть его, засунул в карман пальто. Это было время, когда он писал или только что закончил второй том своей большой книги про Эммануила Роидиса – около 1949–1950 годов, и эта работа опустошила его телесно и душевно.

Каникулы

Мои чемоданы раскрыты, их содержимое разбросано по всей комнате. Устав от путешествия, я ненадолго прилег, отложив наведение порядка на потом.

Не успел я как следует приехать в эту прекрасную приморскую деревушку, как снова нужно собирать вещи и возвращаться.

– Быстрее, мы опоздаем на корабль, – кричит мне из соседней комнаты сестра.

– А дыни? – говорю я. – Куда мне положить столько дынь, которые собрались вокруг меня, уж не знаю каким образом?

Я, конечно, засунул все, что смог в рюкзак, но запихнуть все просто невозможно. Они кругленькие, как стриженые головки, и сладко пахнут. Я подумываю съесть парочку, хоть у меня и нет аппетита, ну так, чтобы не пропали зря. Разрезаю одну из них ножом пополам. Но что за черт?! У нее совсем нет сока, ее мякоть сухая, крошится, как мука. Разрезаю еще одну. То же самое. Разрезаю третью и четвертую – все сухие, суше не бывает, как песок в Сахаре. Тогда я выдергиваю мякоть и начинаю катать из нее шарики, чтобы один за другим кидать их из раскрытого окна в море, которое плещется внизу.

Возвращение

Мой отец умирал на деревянной кровати с колесиками – утром его подкатывали к окну, чтобы он мог наблюдать оттуда пушистые макушки сосен. В их иголках гнездились разные птицы, он мог разглядывать их, когда ему очищали глаза от гноя. В полдень его снова откатывали в угол. Последние пять дней отец перестал разговаривать и принимать пищу. Поэтому позвали меня, его любимчика, чтобы я попытался исправить ситуацию, что представлялось очень сложным.

Я зашел в комнату, скрепя сердце. Голова его показалась мне еще меньше с тех пор, как я видел его в последний раз, – она стала маленькой, как у куклы. По бороздкам его морщин катились крупные капли пота.

– Папочка, – сказал ему я и нежно вытер платком пот с его лба. – Папочка, сделай мне приятное. Я столько километров проехал, чтобы тебя увидеть. Съешь ложечку этого замечательного супа. Я его уже попробовал. Чего в нем только нет: травы и дикие горные растения, коренья и ростки, а бульон сварен из протертой и процеженной через марлю красной рыбы.

– Не мучай меня, сатана, – ответил он мне грозно своим хриплым голосом, которому гнев придал силу. – Ты разве не видишь, что я умираю? Мне не нужна еда.

После такого приема по комнате разлилось ледяное молчание. Отец, обессилев, уронил голову глубоко в подушки. Пальцы его ног, совершенно желтые, высунулись из-под одеяла, натянутого им высоко под горло.

Вечером, полный горести, я стоял на остановке и ждал автобуса, чтобы ехать назад. Начало темнеть. Какие-то птицы припозднились, заблудились и теперь кружили в поисках своих гнезд вокруг фонарей и единственного дерева на площади.

На остановку автобус приехал по расписанию, но я не сел в него, потому что в стоящем транспорте меня охватывает жуткая клаустрофобия, и я ждал, когда в автобус сядут все остальные пассажиры. Я прогулялся вокруг площади, но, когда вернулся, автобуса и след простыл. Меня охватило отчаяние, и я начал безуспешные поиски такси. Две машины пронеслись мимо. Свободные, они не обратили на меня никакого внимания и не остановились, чтобы меня подобрать.

Но вот мой автобус снова показался на площади, он выехал из переулка, проехал мимо меня, но водитель не среагировал на поданный мной знак. Проехав полкруга по площади, он остановился и открыл двери. Я побежал и попытался войти, но его немногочисленные пассажиры, пара-тройка мужчин и одна женщина, знаками показали мне, что надо выйти.

– Мне домой надо, – говорю я им.

– Быстро выходи. Ты разве не видишь, кого мы везем? Посмотри на заднее сидение.

Я посмотрел, но то, что не видел я и видели другие, так меня напугало, что я быстро вышел и в панике убежал.

В гостинице

Я лег спать на одну кровать, а проснувшись, очутился на другой. Беспокойно оглядываюсь и не нахожу ничего знакомого. Моя бедная комнатка исчезла, я в роскошном номере дорогой гостиницы (из тех, что я терпеть не мог, как черт ладана).

«Мы ничего у тебя не трогали, – говорит мне знакомый голос. – Просто убрали все в шкафы».

Я несколько успокаиваюсь и, убедившись после быстрого обследования, что мои бумаги действительно в шкафу, хоть и погребены под тяжестью стопок белейших наволочек и цветных полотенец, выхожу прогуляться. Люди бродят туда-сюда по коридорам и вверх-вниз по лестницам. Незнакомые люди. Я тщетно пытаюсь найти кого-нибудь знакомого. Наконец, вот – мой друг актер Энтони Перкинс, когда он приближается, я вижу, что он еще больше вырос с тех пор, как я последний раз его видел.

«Все прекрасно и замечательно, – говорит он, пожимая мне руку, – в этом Заведении, кроме туалетов – они, заверяю тебя, в жутком виде, да еще и тесные, как мышеловки, и ни один сливной бачок не работает в них как следует».

Я захожу в первый туалет, под лестницей, чтобы убедиться, что друг мой прав, ведь я знаю, какой он брюзга.

Туалет действительно невероятно тесный, вроде клетки для перевоза мелких животных. Я сажусь на унитаз и тут же обнаруживаю еще один минус этого места – меня видно снаружи в окошечко. Я пытаюсь задернуть красную шторку изнутри, но ее железные кольца заржавели и не двигаются по карнизу. С большим трудом мне удается прикрыть часть окошка. Но остаюсь все же, хотя и в меньшем объеме, в поле зрения нескромных взглядов посетителей. Я натягиваю штаны и выхожу. Мне не терпится сообщить другу, насколько он был прав в своих жалобах.

Но Энтони, не знаю как, тем временем исчез, просто испарился.

И вот я снова один, брожу по этой негостеприимной гостинице.

Куда ты едешь?

Огромные двери домов на этой улице вымыты только наполовину. Некоторые начиная с середины и выше, некоторые – с середины и ниже. На первых я мог разглядеть деревянные и гипсовые барельефы, обрамляющие медные номера: цветы, деревья, нескромные эротические сцены с Вакхом в главной роли.

Я запрыгнул в разваливающийся автобус, который, безнадежно скрипя, ехал мимо меня с открытыми дверями, и сел рядом с молчаливым водителем. Старик с острым носом, исполнявший роль кондуктора, потребовал у меня оплатить проезд.

– Куда ты едешь? – спросил он.

– Никуда, – ответил я.

– Тогда с тебя двойной тариф. Давай, дедуля, гони серебряный пятифранковик.

Я достал из кармана блестящую монету, повертел ее немного в пальцах и, убедившись, что это именно то, что нужно, положил ему на ладонь.

В церкви

Вытянутый сад, сквозь густую листву деревьев еле проглядывают звезды. Мужчина в просторной блузе очень вежливо меня встречает. «Я переживал, что вы не придете, – говорит он, – я так хотел, чтобы вы взглянули на мою выставку до завтрашнего открытия». Его скульптуры, все эти микроскопические головы – самая большая из них размером с шарик со спинки кровати, – разбросаны по земле среди цветов. Мы ходим от работы к работе, обсуждая его творчество.

Дует сильный ветер. Мы выходим на улицу и быстро оказываемся у старого дома. Скульптор, переступая через порог, крестится. Мы поднимаемся по деревянной винтовой лестнице на чердак. Окна нигде нет. На бронзовом подсвечнике догорают оплывшие свечи. Я понимаю, что мы стоим перед алтарем в церкви. На Святом Престоле четыре свечи горят в канделябрах. Ветер на секунду приподнимает красную занавеску, покрывающую угол стены. Я успеваю заметить в маленьком углублении костлявое тело какого-то отшельника. Там только половина его, с середины и выше, он стоит словно живой бюст; на его лице, обрамленном жидкой бородой, сверкают два красных глаза, глядящих на меня с угрозой. Занавес снова опускается, но вскоре сквозняк, который откуда-то дует, поднимает его опять – маленькая ниша теперь пуста.

Скульптор резко тянет меня за плечо. «Уходим», – говорит он мне в ухо и показывает, что в глубине алтаря, в светлом просвете под дверью, пара нор. Кто-то ходит позади легкими шагами. Мы быстро спускаемся по лестнице, но не успеваем дойти до последней ступени, как какой-то мужчина молнией перемахивает через перила и набрасывается на нас. Мы сражаемся в полутьме. Незнакомец очень силен, и я не могу разглядеть его лица. С большим трудом мне удается с ним справиться, схватив за волосы. С изумлением я вижу, что держу маленького ребенка. Я сбрасываю его на землю, и он разбивается о плитку, как деревянный истукан, капая чернилами. «Вот такой младенец-Геракл, из дерева, без души!» – думаю я, наблюдая, как он катится кубарем по наклонной. Сейчас хорошо видно, что у меня в руках была перьевая ручка, она катится, катится все быстрее по плитке, перекатывается через порог и исчезает во тьме улицы.

Операция

Афины, Кифисия, более сорока пяти лет назад. Напротив дома моей мамы бакалейная лавка с винным кабачком внутри. Я захожу в магазин через боковую дверь, снимаю пальто – потому что мне очень жарко – и кладу его на стул. Затем, молча поприветствовав жестом двух завсегдатаев, сидящих за столом с клетчатой скатертью (один из них может быть и хозяином магазина), выхожу через главную входную дверь в узкий проулок между нашим домом и домом Серафима (соседа, пенсионера, бывшего завхоза Афинского университета), он по вечерам выходит набрать воды в арыке, проходящем по улице Ахарнон, чтобы полить свой огород.

Облокотившись спиной на дом Серафима, Фотиния сидит с вытянутыми ногами, а перед ней лежу на земле я. Фотиния делает мне операцию. Белый экран скрывает от меня вид моего живота. Она внимательно перебирает мои кишки, но мне совсем не больно, несмотря на то, что я не сплю и все чувствую. В какой-то момент я вспоминаю, что в карман пальто, оставленного в бакалейной лавке, я засунул пачку денег, все мое состояние. Обеспокоенный их судьбой, я вскакиваю и, держа экран перед своим развороченным животом, тороплюсь, перебегая улочку, чтобы поскорее зайти в магазин напротив. Мое пальто там, где я его оставил, но его карманы оттопырены, зияют, разинув пасть, а один вообще вывернут наизнанку. Я засовываю руку внутрь. Деньги на месте, в сохранности. Я беру пальто в одну руку, другой по-прежнему прикрывая живот, прохожу второй раз мимо двух завсегдатаев, все еще сидящих за столом. Снова здороваюсь с ними кивком головы, выхожу через входную дверь. И возвращаюсь к Фотинии, которая ждала меня, чтобы продолжить операцию.

После праздника

В центре города только что закончился праздник. Один за другим гаснут огни на магазинных вывесках. Темнота начинает сгущаться, и последние запоздалые завсегдатаи маленькими компаниями и поодиночке, подняв воротники своих пальто, выходят из распахнутых дверей. В пивной, уже совсем опустевшей, я могу разглядеть сквозь стекло уборщицу с метлой, готовую приняться за работу.

Я сажусь в трамвай, но быстро понимаю, что трамвай не довезет меня до дома. Примерно через пятнадцать минут пути я выхожу. В незнакомом квартале, где я очутился, моя задача не выпускать из виду центральную улицу, которую я все еще могу разглядеть позади невысоких холмов, она то и дело освещается автомобильными фарами.

Я иду и все больше запутываюсь в дедаловых лабиринтах узких улиц этого пригорода. Из деревянной дворовой калитки выходит компания: учитель со своими учениками.

Может, они будут мне полезны, помогут мне сориентироваться. Остановить, что ли, одного из них и спросить? Но нет – как в первой, так и в этой моей второй жизни я отказываюсь от содействия других людей.

Дальняя улица становится все дальше, и я уже с трудом ее различаю. Да и сам я устал. Силы меня оставили. Получится ли у меня добраться? Был бы у меня хоть какой-то способ сообщить матери, чтобы не волновалась. Я представляю, как она часы напролет стоит у окна и ждет меня, а к ее взмокшему лбу прилипли волосы. «Мамочка моя, – сказал бы я, – не расстраивайся. У меня все хорошо. Этот вечер тоже выдался плохим, но ничего, все пройдет. Я немного задержусь, но приду».

Как зяблик

Я весел, как зяблик, поющий на ветке. Если бы я мог пропеть свою радость! Но чему я рад? Вчера вечером я ехал на пароходе «Антилопа». Темнота на палубе развернула вокруг меня свои тени, а свисавшие с крыши желтые раздутые фонари изредка с большим трудом пытались их разогнать.

Матрос, проверив мой билет, говорит: «Дядя, ты не на свое место сел». Берет меня за руку и, проведя через дверцу, спускает вниз, в столовую. «Вот твое место, ты за него заплатил». Зал озарен огнями, он роскошный, с мягкими креслами и скамьями, обитыми красным бархатом, и под завязку набит народом.

Но здесь мне совершенно не нравится. Дым сигарет меня душит. Пассажиры покрикивают. Из расстроенной пианолы доносится очень громкая музыка.

«Нет. Я не останусь здесь ни минуты. Я хочу вернуться на палубу. Где ты, матрос? Отведи меня назад».

И матрос, каким бы невероятным это ни показалось, услышал меня во всем этом реве толпы, пришел и снова отвел на палубу, которая теперь трещала из-за усилившейся бури.

Наверное, это возвращение и есть причина моей радости.

Хризантемы

Утром, когда я отдернул шторы, в открытом окне моей комнаты показалась голова крупной лошади.

– У меня нет для тебя ячменя. Но ты можешь, если хочешь, съесть вот эти хризантемы, их несколько дней назад прислала нам баронесса Стафт. Только осторожнее, не разбей вазу.

Меропа, двухлетняя кобыла, протянула свои губищи и выхватила из букета одну хризантему. Проглотив ее, она радостно заржала – в знак благодарности – и снова протянула губы за второй хризантемой, лепестки которой были смяты. Ее она тоже проглотила в один присест и облизала губы, украшенные теперь по краям золотистой пеной.

– Третью будешь? Забирай и ее, она последняя – когда нам их принесли, она была оранжевая, но теперь выцвела.

Лошадь в третий раз просунула голову и аккуратно, ничего не разбив, проглотила последнюю большую хризантему.

– Ты просто невыносим, это что ты тут вытворяешь? – послышался издалека рассерженный голос. Это была моя бабушка, она меня ругала. – Скармливая цветы Меропе, ты совершаешь двойную ошибку. Во-первых, ты презираешь великодушие баронессы, если б она узнала о твоих извращениях, пусть шанс невелик – один к тысяче, сразу перестала бы с нами здороваться и лишила бы нас своей ценной поддержки и покровительства. Во-вторых, ты приучаешь лошадь есть цветы, что губительно для ее нежной пищеварительной системы. Итак, приди в себя, и чтобы я больше никогда такого не видела!

Сказав это, она пошла на конюшню, оседлала Меропу и, не по годам крепкая, отправилась верхом на небольшую конную прогулку. Меропа, казалось, с радостью приняла бабушку в качестве наездницы, но на втором круге она понесла, начала так сильно и резко брыкаться, что скоро сбросила ее наземь. К счастью, бабушка отделалась не очень серьезным переломом левой руки, а в ушах ее звучало ржание Меропы: «Да кто ты такая, чтобы говорить мне, есть мне цветы или нет. То есть ты думаешь, что, раз у тебя нет зубов, чтобы их жевать, я тоже не могу?»

Гнездо ангелов

Квадратный белый дом показался среди высоких каштановых деревьев. Криво прибитая вывеска над входом, «Гнездо ангелов», ничего не говорила – кроме склонности владельца к романтике – о его предназначении. Это был магазин и даже постоялый двор при необходимости, со славой хорошей харчевни, где можно было купить табак, сигареты, спички, конфеты, шерстяные носки и прочие товары повседневного спроса и первой необходимости, а также перекусить омлетом из свежих яиц – из-под курочки прямо на сковородку – с козьим сыром, потрошками и печеным картофелем, фаршированным рисом с изюмом, а также отдохнуть вечерком в комнатах чистеньких, но простеньких и тесных.

Его клиентами были заезжие дровосеки с топорами за спиной, охотники с ружьями, собаками и сетями, крестьяне со сверкающими тяпками, приходившие с уставшими мулами или маленькими повозками.

Однажды вечером, около пяти, три женщины постучали в дверь постоялого двора. Марина, низенькая, сухопарая, лет семидесяти, с пучком и гребешком в волосах, в сопровождении двух своих дочерей, Мары и Катерины, – девушек зрелого возраста, уже на выданье, ненакрашенных, но с ярким природным румянцем и цветом губ. Они ехали в соседнее село Щербатый Камень, но у них сломалось колесо, и женщины были вынуждены искать кров в «Гнезде».

– Мне здесь нравится, – сказала мать. – Люди здесь, видно, любезные, они помогут нам починить колесо и продолжить завтра наш путь.

– Что? Мы что, будем спать здесь? – спросила Мара. – А место здесь есть?

– Есть, – ответила женщина из глубины магазинчика. – Я вас устрою на верхнем этаже, где чудесный вид из окна. Но сначала вам надо поесть.

Сказав это, она поставила перед ними на стол поднос с бутылкой желтой виноградной водки, двумя большими аппетитными форелями и деревянной плошкой жирного йогурта.

– Мы будем есть рыбу в горах? Мне кажется, это смешно, – сказала Катерина. – Рыба в горах?

– Это свежий улов, – предупредительно ответила хозяйка, – из соседнего озера, всего в двух километрах отсюда. Попробуйте. Это рыба с икрой. Вы не найдете ничего подобного ни в одной местной рыбацкой деревне. Лучшее, что ловят рыбаки, наши соседи, родственники и друзья, они приносят нам. А мы подаем нашим замечательным постояльцам.

Пока она все это говорила, послышался страшный шум: из отверстия в земляном полу стали постепенно появляться крыша, козырек и балконы маленького вагончика. Его поднимали наверх два техблока на тонкой, но крепкой стальной проволоке, которая, пока блок вращался, высекала в полутьме искры и отвратительно скрипела.

– Вагончик, да-да. Но разве могут быть в доме вагоны? – поинтересовалась Марина.

– А почему бы нет? Вы можете покататься, пока я постелю кровати, устраивая вас поудобнее на ночлег, – сказала хозяйка. – Удобный вагончик, мы в нем поднимаем из подвала разные нужные нам ящики, скоро он снова уйдет под пол. Это наша игрушка, и мы ею гордимся. Так что не стесняйтесь, забирайтесь внутрь.

Три женщины заскочили в вагон, открыв маленькую дверцу, ее створки открывались и закрывались со звоном.

– Это так забавно! – вскрикнула Мара. – Мне нравится!

– Как чудесно! – добавила Катерина. – Мне кажется, я сплю!

И они стали спускаться. С правой стороны в вагончике была большая щель, через которую порывисто врывалась густая тьма.

– Мамочка моя, что за глупость мы натворили! Это не развлечение. Здесь черная тюрьма. Я не вижу своего носа. Только темноту, – пробормотала Мара.

Ни лучика света не проникало внутрь, а вагон опускался все ниже и ниже. Вскоре снова стал появляться свет. Сине-зеленый свет озарял пустынные луга с большими желтыми цветами.

– О боже мой! – закричала Катерина. – Как бы я хотела выйти и сорвать цветочек.

Мара резко схватила и удержала ее.

– Не делай глупостей. Этот неуправляемый вагон может поехать дальше. И как ты тогда в него вернешься?

И вагон действительно продолжил свое путешествие. Вскоре его окутала полная тьма. Но вот теплое красное солнце наконец-то распустило свои лучи. Лица женщин казались в таком свете неземными. Холмики, засеянные белыми и коричневыми грибами. Птиц нигде не было видно.

В третий раз разлилась тьма. И снова желтый свет осветил вагон, и тот остановился в четвертый раз. Женщины решили на этот раз выйти и немного размяться, но далеко не отходить.

Перед ними появилась длинная зала с бесконечными коридорами. Разговоры, смех, проклятья, ругань и плач слышались отовсюду. То, что они увидели, было ужасно. Совершенно обнаженные негры – молодые, старые, дети – сидели на стульях, прижав головы к очень высоким подголовникам, а медсестры и санитары с суднами, бутылями с разноцветными жидкостями и шприцами с лекарствами, мыли их и ухаживали за ними.

– Это место для отмывания негров, – сообщил им голос сверху. – Здесь с негров смывают черноту, и они становятся белыми. Если они того сами желают, разумеется.

– Да, но меня ты испортил. Оставил пятна по всему телу, – возразил с визгом один негр, и другие его поддержали дружными криками:

– Я же просил отбелить мне только лицо. Я не давал разрешения на все остальное тело, оно должно оставаться черным.

– Я требую вернуть мне деньги, коновалы. И компенсации морального ущерба!

– Да, да, да! Я этого хотела, благодетели мои. Вы сняли с меня черное покрывало. Вы вытащили из меня все покрывавшие меня чернила. Я чувствую себя сейчас белее белейшей лилии. Позвольте мне поцеловать вашу руку. Я не могу наглядеться в зеркало.

– А меня вы полностью испортили. Я не просил делать меня белым. Я показал вам в каталоге, какой цвет я хотел, и именно за него я заплатил задаток. Я хотел цвет кожи, загоревшей на солнце. Богом прошу, верните мне мой цвет.

– Это невозможно, это не предусмотрено ни нашим Уставом, – ответил тот же голос сверху, – ни нашим контрактом.

Три женщины стояли, раскрыв рты, головы у них шли кругом.

– А вы, в клетке, – подошел к ним врач в длинном халате, – чего бы хотели? Мы в вашем распоряжении. Но я вижу, вы и так белые. Нет-нет, в нашу компетенцию не входит очернение. Мы выполняем только отбеливание. И вам было бы неплохо сейчас убраться, пока контролер не начал орать.

Женщины забрались в клетку лифта, который опять начал подниматься.

– Черного кобеля не омоешь добела, – подытожила Катерина.

– Но мы все-таки видели две-три удачные операции, – ответила Мара.

– Только не говорите об этом, прошу вас, если наверху спросят, – сказала мать. – Молчание может уберечь, как я чувствую, от многих ожидающих нас ужасов.

– От чего мы должны уберечься? Почему? Как? – наперебой спрашивали девушки.

– Полностью умалчивая о том, что мы видели внизу. Я бы не хотела, чтобы нас обвинили в том, что все это выдумки и плод нашего воображения. Потому что вижу, что в этой игре замешано слишком много безумцев. А наше колесо надо починить. Завтра нам надо продолжить наше путешествие.

Подарки

Сегодня у меня день рождения. Заканчивается двадцать пятый и наступает двадцать шестой год моей жизни. Приедут родственники и друзья издалека, чтобы повидать меня, поздравить и пожелать дожить до ста лет. Я всех их угощу вареньем из черешни без косточек. И все они принесут мне подарки. Кто-то – коробку из желтого картона со щеглом, сидящим внутри на жердочке. Кто-то – книжку с картинками. Кто-то – географическую карту мира. Но самый неожиданный подарок был в этом году от моего крестного. Два носильщика с трудом подняли по лестнице большой прямоугольный деревянный ящик и поставили на кухне в углу.

– Вот такое положение правильное, – сказали они мне, – об этом говорил и указатель на коробке – нарисованная рука с указательным пальцем, направленным в небо. – Жить вам до ста лет, сударь, – добавили они.

Я дал им щедрые чаевые. Меня снедало любопытство, что же мне прислал мой крестный (человек, совершенно не похожий на меня, – человек политики и активной жизненной позиции, – он часто путал меня с другими своими крестниками, а крестил он, как через много лет подтвердила моя крестная – больше пятидесяти детей. Но я так никогда и не узнал, какое место занимал в этом длинном списке).

«Он, должно быть, прислал настенные часы», – подумал я и меланхолично улыбнулся, ибо это напомнило о неумолимом течении времени и было мне не по нраву.

Наконец я осторожно открыл ящик и с большим удивлением увидел, как бурая медведица высовывает оттуда свою огромную голову. Прежде чем я успел отскочить, она упала в мои объятья и прошептала мне на ухо:

– Я буду послушной. Только оставь меня. Я не буду ни вонять, ни гадить. Не отсылай меня назад, не прогоняй меня, прошу тебя.

Интервью

Мыслитель без часов

Интервью Микеле Хартулари

В доме, где он сидит и пишет, есть деревянная клетка с глазом внутри. Он голубой и печальный, сделан на заказ в больнице Сингру мастерами, которые снимают гипсовые слепки с видоизмененных лиц и разукрашивают их.

Он увидел это во сне и описал всю сцену в одном из своих прозаических текстов. Кратком, лаконичном и неоднозначном. Именно это, кстати, и является «фирменным знаком» его письма.

«Не ищите часов, их нет, ведь, как я вам объяснил, мы сейчас в глубокой пещере. Но есть тот большой глаз в плетеной клетке и мое сердце, отбивающее часы и ведущее вас во тьме» («Тайник», 1959 г).

Е. Х. Гонатас (именно так он подписывается) – культовая личность. Шесть маленьких книжек за 50 лет, пять переводов, несколько комментариев в отдельных изданиях. Но тем не менее речь идет об одном из важнейших современных греческих писателей. О неподражаемом мыслителе, у которого даже есть свои преданные поклонники.

Интервью он никогда не давал, телефон не берет, избегает любых социальных или прочих проявлений, а в печать несколько лет назад просочилась всего лишь одна его фотография. Странный человек, настоящий дикий зверь, его нигде нельзя увидеть. Он не терпит городского гомона, живет уединенно в Кифисии, обратившись вовнутрь, к своим онтологическим вопросам, а не к облакам, не к чему-то, отдаленному от реальности, не к какой-то башне из слоновой кости. «Я за всем слежу, я обо всем знаю, – хвастается он. И тут же добавляет: – Я люблю людей, но… на расстоянии». А каков результат? Его поклонники соревнуются в том, кто сможет снискать его доверие, и то же самое происходит с его переводчиками и исследователями. Издатели знают, что он не расстается с Эмилиосом Каликацосом и его художественным издательством „Стигми“, а соседи его любят, даже не зная, что он писатель, любят за его непосредственность и улыбку. Любят настолько, что фармацевт позволяет ему самому копаться в своих лекарствах.

Для своих сочинений он ищет не публику, а читателей. Личное общение с каждым – отметает любой намек на массовость. До 1976 г., когда Энгонопулос сделал его более известным, Гонатас печатал книги за свой счет. Сегодня он просто отказывается получать деньги за права на свои произведения…

Литературная тусовка хороших и признанных чувствует себя в его обществе неудобно, растерянно и совершенно не ищет его компании. Гонатас – это не Элитис, Анагностакис или Сахтурис (они, конечно, тоже живут вдали от света). Он ярый, воинствующий противник серьезнообразности и подражаний, он не полезет за словом в карман и очень строг, поскольку он глубоко образован, начитан и строг к себе. Но вместе с тем, вот он – на самой грани, и это его, конечно, совершенно не волнует. И сам он, впрочем, испытывает слабость к таким недооцененным писателям (или произведениям). Именно их он отыскивает, их переводит и именно их глубочайшую красоту стремится показать.

В его собственных произведениях появляются люди, которые пытаются взвесить свою голову, ревизоры садов и ежики, которые надеются, что когда-нибудь заполнят собой квадратный горшок, даже если им придется сменить форму, птицы, пение которых можно слушать, в то время как их самих не (?) существует… Гонатас стремится создать не характеры, но душевные состояния и атмосферу. И через притчи, через абсурдные и сновиденческие сцены, вооружившись чудесным и необычным, простым слогом и четкими картинками, он передает свое метафизическое беспокойство о свободе.

«Я не литератор. Я художник, – настаивает Е. Х. Гонатас. – „Литератор“ – это что-то ограниченное, учительское, филологическое. Но я и не „поэт“, хоть меня так и называют. Правда, у меня есть поэтическое сознание». И он спешит разрушить еще одно предубеждение: «Создалось мнение, поскольку я заперся здесь и кажется, что мой разум где-то далеко отсюда, что я живу в „башне из слоновой кости“. Неверно. Я работаю с пятнадцати лет, и у меня большой жизненный опыт. Поэтому и единственная философия, которую я воспринимаю, это философия опыта. А не системы. Я не теоретик. Я работаю с образами, инстинктами, порывами».

Интересно, что Е. Х. Гонатас многие годы работал адвокатом и юридическим консультантом крупных компаний, его специализацией были налоги: «Я отсудил миллионы налогов у государства, потому что я был въедливым», – но когда нужно было выступать в суде, у него начинал заплетаться язык.

Как это все переносится на его писательскую природу? Он сам раскрывает секрет: «Мои мысли скачут в головокружительном галопе, а перо впопыхах пытается поспеть. У меня есть онтологическая тревога, великое беспокойство, которое я пытаюсь утихомирить с помощью письма, а длинные фразы, которые я леплю, думаю, помогают побороть это беспокойство. Я не пессимист. Я оптимистичный пессимист».

Темперамент же у Гонатаса такой, что не позволяет ему иметь хорошие связи в литературных кругах. «Я бы не хотел, чтобы мое искусство стало профессией, – поясняет он, – и поэтому зол. Я бы никогда не смог преклоняться перед людьми, которых я не ценю. Я терпеть не могу базар в искусстве и взаимную ненависть. Я ненавижу любую ложь и самоуверенность, граничащую с высокомерием. Мне неприятна напускная важность писателей, и я думаю, что у нас слишком много филологии. Мне не нравятся невнятные высказывания и ошметки мнений. Мне вообще не нравится мозг в литературе. Мне хочется чего-то осязаемого, ясного».

При встрече он говорит о Чехове, Пападиамантисе, о маленьких рассказах Германа Мелвилла, «который не такой „металлический“, как Кафка, потому что у него встречаются и трогательные моменты, элементы человечности». Но останавливается он и на словах мудрого индийского царя Бхартрихари (56 г. до Р. Х.), в переводе Димитриса Галаноса, выполненном с санскрита в 1845 г., а потом перечисляет и добродетели Раймонда Карвера. Он испытывает слабость к маленьким текстам и к сильным образам. Недолюбливает «карьерных писателей» и обожает тех, кто заботится о выразительных средствах и о форме.

Секрет в необычном

«Кратко говори да ясно – дело сладится прекрасно». Это его любимая поговорка о лаконичности письма.

«У меня в голове есть тысячи страниц, а пишу я одну. Потому что уверен: чем меньше пишешь, тем выше шанс сказать нечто большее, – объясняет он. – Ты в любом случае всегда выражаешься отрывками и на тысяче страниц опять же не сможешь высказать все. Большую роль, конечно, играет и эпоха. Возможно, я пошел по этому пути, поскольку работал, у меня не было времени сочинять большие куски. Но мне нравятся маленькие тексты, потому что они могут быть многозначны. В этом секрет. Я ищу именно это, неоднозначное. И именно так, на уровне подсознания, и сделаны все эти тексты, с тем чтобы они могли означать много вещей одновременно на разных уровнях, приобретать разный смысл для каждого читателя. Мы не можем сегодня писать так, как писали раньше. Поэтому, как я говорю, важна и эпоха. Язык эпохи подсказывает слова».

Е. Х. Гонатас не верит в будущее романа. Только в роман, «который нацелен на развлечение», он верит. «И я отношусь к нему со всем уважением. Я обожаю, например, детективы, мне нравится Брэдбери и еще кое-кто из научной фантастики, и я считаю, что и в этой категории романов есть „великие“».

А его собственные тексты действительно уникальны. Истоки творчества Гонатаса – в сюрреализме, он сочетает размышление и сон, он следует за ассоциациями и не боится абсурда. Для тех, кто неверно его понимает – а их много, – он объясняет:

«Сон – это реальность с обратной стороны. Я не создаю сны, я не „снотворец“. Все, о чем я пишу, было пережито, а фантастические элементы, которые видны в моем творчестве, по существу являются абсурдом, они связаны с амбивалентностью реальности.

Мне неинтересно выдумывать истории, которые ни на что не опираются, потому что искусство должно отражать реальность. Мне неинтересно и записывать сны. К тому же, чтобы сон стал литературой, нужно его обработать. И эта обработка позволяет мне называть свои тексты un p’tit rien philosophique (капельку философскими)».

Цель – недостижимое

Но почему же он написал так мало произведений?

«Мне очень трудно дается писательство. Белый лист меня ужасает, и я откладываю его, пока могу, – объясняет он. – Да еще и любопытство меня гложет, так что я отвлекаюсь. Ну и потом нельзя же писать постоянно, потому что этот писательский жанр меня опустошает». Гонатас не признает, что ему мешали творить женщины и влюбленности, потому что «любовь, она же тоже – творчество». И добавляет, что у него есть много неопубликованных текстов в ящике стола, «но они не выражают» его.

Во всяком случае, факт остается фактом – круг не замкнулся, и есть еще материал в закромах.

«Я знаю, что не в должной степени служил искусству, но я его и не предавал. Может, это от того, что меня охватывает трепет, когда я понимаю, что невозможно все высказать, а может, потому что передо мной было много путей. Я жил, путешествовал, творил в красивой обстановке. Итак, я знаю, что сделал мало, но это – настоящее. Тем, что легко, я не хочу даже заниматься. Я знаю, что нужно найти способ, как об этом сказать, но сейчас я думаю, что в какой-то мере я его уже нашел, я повзрослел. У меня есть две-три книги в голове. Я снова закурю и опубликую их. А потом пусть я умру».

Е. Х. Гонатас испытывает проблемы с легкими, но вместе с тем он обладает невероятным упрямством, настоящей манией.

– Итак, что же за книги вы хотите написать?

– Еще есть кое-какие области, которые я не разрабатывал. Например, я не занимался эротической составляющей. И еще профессиональная сфера, в которой я истратил всю свою жизнь. И тема смерти…

– А какова же цель?

– Конечная цель – недостижимое. Выразить то, что не выражается. Дать словесный бой, потому что и форма, и то, как ты выражаешься, имеют огромное значение. В этом и заключается оригинальность: чтобы в том, что ты делаешь, было что-то и из старого, а идти надо чуточку дальше, надеясь создать новый способ выражения. Как маленький бог: создать из ничего нечто, что удивит и тебя самого.

«В искусстве меня интересуют не столько объемы, сколько подлинность. Меня не смущают недостатки, но меня задевают подражания, ненатуральность, притворство. Ложь в искусстве непозволительна», – говорит Е. Х. Гонатас. И это факт. Секрет искусства, величие искусства и его подлинность – эти философские вопросы очень занимают писателя. Потому что, по его собственным словам, он не может жить без искусства. «Тайна искусства, – говорит он, – в том, что оно утешает. Это относительная прохлада, запертая в произведении. Оно может говорить с тобой о самых депрессивных вещах и вместе с тем возносить тебя. Я не верю, что искусство спасает. Но оно может облегчать.

Поэтому произведение искусства не должно быть скучным, вялым. Ведь ценность – в его заряде, в его заразительности. Это невозможно объяснить, и этому невозможно научить. Это алхимия».

Гонатас в этом месте обращается к Герману Мелвиллу и переводит прямо с листа, специально для интервью, одно определение искусства этого великого американского литератора («Тимолеон», первое издание, 1891):

В часы спокойствия, когда мы радостны и находимся во власти мечты, смелые планы порождает наша фантазия, множество планов, которые жаждут стать плотью и кровью. Но чтобы дать форму, чтобы вылепить трепещущую жизнь, сколько неоднородных вещей нужно смешать и объединить? Пламя, которое будет таять, – ветер, который будет замерзать, траурное терпение – действие веселое и радостное, скромность – но вместе с тем и гордость вкупе с презрением, инстинкт и знания, любовь – ненависть, дерзость и уважение. Вот что надо смешать и растопить вместе со смиренным сердцем Иакова, чтобы побороться с ангелом – Искусством. «Вопрос в том, – продолжает он, – чтобы не потерять воодушевление в искусстве. Это то же самое, что и воодушевление в жизни». Гонатас не отделяет произведение от автора и утверждает, что «нужно придавать значение не только тому, что делает художник, но и тому, что он из себя представляет».

Кого можно считать «великим» и какое произведение – «великим»: «У меня есть один критерий для „великих“ писателей, – говорит он. – Мне хочется к ним возвращаться в разные моменты моей жизни. Проблема в том, что в Греции все „великие“. Но по-настоящему великие не растут, как грибы. И я не думаю, что можно кого-то из них заменить».

Здесь он касается и темы критики: «Нередко порицание может стать лучшей похвалой, и наоборот – похвала может тебя испепелить. Есть, например, выдающиеся поэты, помимо тех, кто широко известен, но они ускользают от внимания специалистов. Дело в том, что в наше время сложно расслышать настоящие голоса».

Учителя и друзья

«Я вырос на Миривилисе и на других академических писателях, но сам выбрал модернистское течение. Я много читал, потому что уверен: для того чтобы чего-то добиться в искусстве, нужно знать все».

Первым учителем Эпаменонда Гонатаса был исследователь истории Камбуроглу. Еще ребенком он относил ему свои рукописи, а тот писал ему на полях замечания. Затем в школе у него был Трасивулос Ставру, а позже – Йоргос Котзиулас (см. «Неизданные письма Й. Котзиуласа», составление, редакция, примечания Е. Х. Гонатаса, 1980). Но он говорит: «Учителей ищем мы, поскольку именно мы выбираем, куда они нас поведут», и Гонатас выбрал в качестве великого учителя поэта и художника Никоса Энгонопулоса. Он познакомился с ним в 1952 г., в 1958 г. они расстались, «потому что с настоящими людьми очень сложно быть в одной компании…», а в 1976 г., когда Энгопонулос публично выделил Гонатаса (в одном из своих интервью газете «Новости») из прочей молодежи, Гонатас ответил ему невероятным письмом на 75 (!) страницах. «Он первым сказал мне, что нужно держаться подальше от базара искусства, раскрыл мне его истоки. У него были поразительная память и образование, и он не завидовал».

С тех пор у него было много учителей. Это и Флобер, и сюрреализм, «который выделил некоторые вещи и заставил <…> искать в истоках», это и Кафка, ставший для него мерилом: «Если не пройти через него, нельзя писать». Гонатас никогда не успокаивается. Он любопытен и постоянно пытается найти «голоса», которые заговорят с ним.

Среди греческих поэтов он выделяет Милтоса Сахтуриса. Они были друзьями со школы. «Он – колосс, потому что не похож ни на кого». С Сеферисом и его взглядами он в корне не согласен, с Элитисом у него была связь, которая прервалась, но его вдохновила, как он говорит, последняя книга того, «Элегии загробного камня»: «Это выдающиеся стихи». Что касается Энгонопулоса – «он был самым трагичным из всех». Помимо этого, Гонатас тесно сотрудничал с Д. П. Пападицасом в издании журнала «Первоматерия» (1959–1964), а также вел обширную переписку с прозаиком Никосом Кахтицисом.

О личности

Е. Х. Гонатас никогда не выходил на арену социальной жизни и не вмешивался в политику несмотря на то, что в его семье были фанатичные приверженцы правых и фанатичные же – левых.

«Я никогда не смешивал искусство с политикой, – подчеркивает он. – Но когда ты – человек своего времени, она проникает в твои произведения. Я не скован обязательствами и хочу иметь возможность судить всех. Конечно, я уверен, что нет настоящего художника, который не был бы демократом. Но я все же не хотел бы с политической точки зрения выставлять себя левым.

Может быть, потому что люди, которых я встречал, не внушали мне доверия. А может, потому что левые были врагами модернистского искусства, и это меня беспокоит. Да к тому же я боюсь масс. Я – за личность, которая может создавать что-то большее для всех. Но это безличное „все“, которое полощут то туда, то сюда, а потом оттуда вылезает этот фашист Берлускони, – как оно может тебя вдохновить?»

Греческий дух

«Я против того, что называют „греческим духом“, поскольку греческий дух переменчив. Но я верю, как и Энгонопулос, в поразительную ценность „греческого“. „Греческий“ писатель для меня – это тот, кто пишет по-гречески. Главное, чтобы язык подтверждал греческий дух».

Посмертная слава

«Я не тщеславен, делать карьеру я не захотел, за деньгами тоже не гонялся. Итак, зачем я пишу? Чтобы сохранить часть себя в искусстве.

Это один из способов побороть беспокойство, но, конечно, нужно, чтобы вещи приняли впоследствии более общее измерение. Чтобы в итоге что-то осталось.

Чтобы оправдаться перед собой, чтобы не было стыдно умирать… Некоторые называют это посмертной славой».

Площадь читателей

Два одинаковых дома! Такое мог сделать только он. Это идеальная маскировка. Е. Х. Гонатас живет в Кифисии, один, с тех пор, как в 1980 г. умерла его жена, он живет в двух одинаковых маленьких домиках! В одном из них он жил с детства, а соседний он купил в 1964 г., спасая его от поглощения новыми районами. Там его мир. Дикий сад с соснами, розовыми кустами и глицинией, пруд с рыбками, кошачья стая, которая сменила его любимого пса Верна. Однажды он приручил ежика, а сейчас надевает ошейники на котят. В доме повсюду видишь перевернутые табуретки. «Это чтобы кошки не забирались и не наводили беспорядка». Нонтас Гонатас собирает все, что только можно вообразить.

Янтарные четки, каски и береты, обетные фигурки и, конечно, книги. Редкие художественные издания сложены в стопки повсюду, в них утопает весь дом. Греческие и иностранные. Раньше он покупал и картины, ведь он очень любит живопись, но постепенно, чтобы покрыть жизненные нужды, он их распродал, как и кое-какие земельные участки. У него остался только один маленький Энгонопулос, но с ним он ни за что не расстанется. Он сам заказал эту картину у своего «учителя»: благосклонного индийского бога Ганешу с головой белого слона. В такой обстановке он сидит и пишет. У него закрыты ставни, но ему нравится, чтобы было утро и чтобы его не беспокоили.

– А процесс письма?

– Я как компьютер, – объясняет он. – У меня в голове атмосфера, пейзаж, множество деталей, над которыми я работаю годами, но не веду никаких записей. Я не хочу вести записей, чтобы, когда я пишу, был элемент непосредственности и импровизационности. На этой фазе я действую как поэт, я не знаю, в какую сторону пойдет произведение, и раскрываю это постепенно. Чем больше проясняешь слово, форму, тем больше проясняешь суть. Но обратите внимание: хотя я и страстный человек, во время письма, во время самого процесса, я холоден. Хладнокровен. Потому что только так можно контролировать и подчинять себе предметы.

– Является ли письмо освобождением?

– Для меня точно нет, – говорит Гонатас. – Просто во время работы я примиряюсь со всем вокруг.

Книги Гонатаса не из тех, что продаются тысячами экземпляров. Они популярны в узком кругу, не потому что их не понимают, но потому что их жанр требует повышенного участия и чувствительности со стороны читателя.

Но сам он не гонится за большой публикой.

«Меня не интересует популярность, меня не интересует общение, – поясняет он. – Мне не нужна слава, и если мне дать Нобелевскую премию, я не буду рад, потому что считаю мое дело маленьким. Я хочу, чтобы каждый читатель был передо мной, и, если я познакомлюсь с сотней людей, которые меня читают, мне будет достаточно. Так мне интересно. И пусть меня похвалят три человека, которых я ценю. Я по-другому смотрю на вещи. У меня тысяча читателей, но они мои. Это же не так мало. Ими можно заполнить площадь!»

Сейчас, когда его произведения начали переводить на иностранные языки (на немецкий, а недавно и на французский), его охватило беспокойство, вся эта история его волнует и терзает.

Похожая позиция у него и в отношении денег.

Он отказывается получать деньги за права на свои книги – и это отличает его почти от всех остальных греческих писателей, – отчисления он принимает только от иностранных издательств.

«Разве можно зарабатывать на искусстве? – говорит он, негодуя. – Если есть элемент выгоды, все меняется. Искусство для меня не может быть профессией. Это – образ жизни».

Интервью Анастасии Нацина

Тот факт, что Е. Х. Гонатас воздерживается от публичных выступлений, пожалуй, даже более известен, чем его взгляды, поэтому его согласие дать такое публичное интервью было сюрпризом. Еще большим сюрпризом стала полная его открытость. Отражая предпочтения автора, в беседе упоминаются писатели, классические произведения, а также произведения, менее известные широкому кругу читателей, исследуются существенные жанровые различия между рассказом и романом, техники и способы письма, связи искусства и политики (или их отсутствие). Стремление духа вовне, духа, который никогда не перестает очаровываться и удивляться, отмечается с завидной последовательностью во всех проявлениях творчества Е. Х. Гонатаса: в равной степени в его собственных литературных произведениях, и в переводах, и в редакторской работе, и это стремление отчетливо видно в настоящем интервью. Творческое переложение и перенос зарубежного литературного опыта, которые можно отметить во всех этих произведениях, включают в себя одну внутреннюю проблему, вытекающую напрямую из самой сути переноса, что препятствует конечному завершению процесса. Таким образом, отказ автора говорить о незавершенных произведениях приобретает измерение, превосходящее реальное, и вскрывает – в искрометном разговоре – дух, который пребывает в постоянном движении, как и порождаемое им творчество.

– Сейчас вы мне скажете, что вы не имеете обыкновения говорить о себе…

– Говорят о вещах, которые имеют завершенный вид. А я не считаю, что мое творчество завершено, я не хочу пока считать его завершенным и поэтому и не говорю о нем. Оно в процессе становления, скажем, еще лет на сто, посмотрим… А сейчас что вы хотите услышать от меня?

– Что вы читаете, какие книги оказали на вас влияние?

– Первые книги я читал, конечно же, в полном одиночестве в то время, когда был еще школьником. Я тогда находился в поиске, скорее плыл по течению. Я читал все, что попадало мне в руки. Примерно в первом классе гимназии я имел счастье познакомиться с Камбуроглу, исследователем истории, с этим мудрым человеком. Мне посчастливилось прочитать его «Путешественника в прошлое», который тогда только вышел. Саливер переиздал зарубежных и греческих писателей. Он взял серии Василиу, Ганьяриса и прочих старинных издателей, дополнил их новыми обложками: красными для зарубежных писателей и синими – для греческих. Обложки были новыми, а книги старыми – такой он провернул трюк. Это были люди из народа, но они делали дело. И именно там он издал «Путешественника в прошлое». Когда я сказал об этом Камбуроглу, он с ума сошел от радости, не ожидал от молоденького мальчика. Я ему сказал, что занимаюсь литературой, показал ему мои сочинения. Он посмотрел и сам посоветовал мне читать крупных писателей. Тогда, еще будучи гимназистом, я читал «Красное и черное» Стендаля в переводе Петроса Хариса, достаточно хорошем, читабельном. Этот роман свел меня с ума. Затем Толстой, «Война и мир», Достоевский, «Преступление и наказание», «Отверженные» Виктора Гюго. Весь текст. Мало кто читал ту главу, в которой анализируется слово «дерьмо». Как сейчас помню, хоть с тех пор я ее не перечитывал. Он говорит: «Сдавайтесь, о бравые французы», а Каброн отвечает: «Дерьмо!» И дальше он пишет на эту тему целую диссертацию, превозносит это слово. Не думайте, что Гюго – презренный писатель, каким многие его считают, у него есть сюжеты, есть разные штуки. Затем я читал Сервантеса, первый том которого прекрасно перевел Костас Картеос, поэт, а перевод второго тома он сделал совместно с Иатриду. Эта книга была в библиотеке моего отца, он покупал ее в отдельных листах у Нумаса. Первым чтением для меня стали большие книги, романы. Некоторые утверждают, что я не люблю романов, что терпеть не могу этот жанр, – это не так, это недопонимание. Все это происходило в первые годы учебы в гимназии, в 1938–1939 гг.

– Вы начали писать уже тогда, что случилось с текстами того времени?

– Мне жаль, что я их порвал в каком-то приступе отчаяния, на меня иногда находит. Жаль не потому, что там было что-то особенное, а потому что Камбуроглу – а ему тогда уже было девяносто лет – согласился почитать записки какого-то школьника. Затем я начал учить французский и потихоньку стал читать в оригинале, Флобера например. Но первые книги я читал на греческом. Не стоит презирать переводы, даже «Мадам Бовари» в переводе Феотокиса достаточно хороша. Затем я открыл и других писателей, таких как Стриндберг.

– Что именно у Стриндберга?

– Сначала я в очень молодом возрасте прочитал «Одинокого» в переводе Хрисафиса. Это не роман, это большой рассказ, очень странный, оказавший на меня большое влияние. Герой рассказа решил не разговаривать год и смотрел на все из окна, у него и бинокль был. Невероятный писатель. Также я читал в переводе кое-какие его пьесы и «Ад», а затем постепенно и все его так называемые комнатные пьесы, которые он писал для своего театра, – они самые лучшие. Его последнее: «Пеликан», «Материнская любовь» и др. Он из тех, кто действительно оказал на меня влияние, это кажется странным, но это правда. У него есть «своеобразие», о котором говорил Энгонопулос, любопытство. Вы знаете, что он был еще и художником? Он был изобретателем, естествоведом, фотографом. Его эрудиция была бесконечна: он был и мистиком, и реалистом – кем угодно, и натуралистом тоже, – у него было много граней. Он занимался всеми жанрами, писал и сюрреалистические тексты, и романы, и рассказы, и… он был неисчерпаем. Стриндберг был любим целой плеядой гораздо более молодых писателей, таких как Кафка. Кафка его обожал, говорил: «Этот великий Стриндберг, эти страницы он стяжал силой кулака». В числе других его почитателей Бергман, Блок, который говорил, что нужно изучать его с почтением, что эта работа обновляет утомленные души. У него невообразимая энергия. Неуловимая.

Но я забыл упомянуть еще кое-кого из этого периода, кто был для меня хлебом насущным. Что бы я ни читал, я всегда возвращался к Чехову и Пападиамантису. Чехов, Пападиамантис – это одно и то же, они эквивалентны. Чехова я читал с детства, вместе с другими великими русскими писателями. Я прочел все существующие переводы на греческий язык, многие были достаточно хороши, о некоторых сегодня никто не знает. Помимо Коралии Макри, был еще Ставрос Канонидис и другие, которым я, конечно, благодарен. Через один такой перевод в журнале «Гестия» я впервые познакомился с Бабелем.

– Что восхищает вас в Чехове?

– У него есть сила передачи. Некоторые его рассказы я мог не перечитывать, скажем, двадцать лет, но я отчетливо их помню, потому что они отпечатались внутри меня. У него невероятная сила передачи, но прежде всего – человечность.

– У Пападиамантиса вы находите то же самое?

– Пападиамантис более сложный, у него больше беспокойства, чем у Чехова, хоть это и незаметно.

– В чем вы видите это беспокойство?

– В длине фразы. Когда ты видишь фразу, у которой нет точки и она занимает всю страницу, становится понятно, что человек находится во власти беспокойства, он не настолько спокоен, как кажется. Мы все смешали в кучу, все разом сказали. Итак, мы говорили о Чехове: он был моим повседневным чтением. И сейчас, когда я расстраиваюсь, что ничего не могу читать, беру рассказ Чехова – и мне становится лучше. Он Писатель с большой буквы, он Друг с большой буквы. Ты как будто читаешь не писателя. К русским писателям я питаю большую слабость. У Тургенева есть замечательные вещи. Может, он немного старомоден в описаниях, но он сочинил шедевры. Гончаров. Есть еще один писатель, который оказал огромное влияние на меня в молодости, – это Андреев. У него экспрессивная фраза, в ней есть такие немного странные фигуры. Главное время этого писателя пришлось на тридцатые годы. В Греции было опубликовано множество его рассказов и театральные пьесы: «Дневник Сатаны», «Семь повешенных», очень хороший рассказ «Иуда Искариот». Это произвело на меня большое впечатление, потому что было моим первым читательским опытом. Но у него такое яркое письмо, что я его надолго отложил, а сейчас недавно снова перечитал. Он выдающийся писатель. Но, конечно, не одного уровня с Бабелем. Бабель – один из величайших писателей, замечательный прозаик, великий стилист. И еще на меня оказал тогда огромное влияние Всеволод Гаршин. Он написал очень красивый рассказ «Красный цветок». Герой этого рассказа, душевнобольной, видел из тюрьмы цветок и думал, что в нем сосредоточилось все мировое зло. Болезненные рассказы, но он выдающийся писатель. Вот кого я читал в молодости. И еще я достаточно много читал Горького. Мне очень нравятся его литературные воспоминания. Рассказы у него не очень… но он был личностью. Нужно упомянуть и Алексея Ремизова, он писал в таком жанре, в котором смешиваются сновидения и реальность, но все это обладает великим волшебством. Еще одна книга, которая мне запомнилась, – «Перед восходом солнца» Михаила Зощенко. Он был писателем-юмористом, но когда его возраст приблизился к сорока, он осознал, что почти всю свою жизнь был несчастен, жил в депрессии, сам не зная почему. Он решил найти истоки своей меланхолии. Чтобы добиться этого, он и начинает вспоминать события своей жизни и доходит до детства, до младенчества. Но и там он не обнаруживает ничего подозрительного, книга остается без вывода, а причина тоски скрывается во времени до начала, до того, как взойдет солнце. Но нам дается шанс взять в руки книгу, через которую с невообразимой простотой проходит вся царская и вся революционная Россия. Маленькие зарисовки жизни, чудесные зарисовки.

– Вы часто упоминаете и Бунина.

– С Буниным меня познакомил Котзиулас, который перевел с французского пару рассказов в «Новогреческой словесности», еще тогда. Он же познакомил меня с Гоголем. Котзиулас – еще один мой учитель, он тоже очень хорош.

– Когда вы встретились с Котзиуласом?

– В 1940 году. Я отправил в «Новогреческую словесность» два рассказа, он ответил мне письмом, потом мы познакомились лично. Котзиулас был не только хорошим поэтом – пусть и традиционным, но настоящим, – он был еще и хорошим критиком и понимал очень много. Он говорил мне о Диккенсе, был помешан на нем. Он перевел «Большие надежды». Чтение подразумевает не одну книгу, а много книг: берешь что-то то отсюда, то оттуда. В разное время каждый из писателей давал мне что-то свое.

И конечно, я читал детективы – написанные хорошими авторами, качественные детективы, приключенческие. Именно по ним, и я не шучу, я научился составлять диалоги. В какой-то степени диалогу меня научили авторы детективов: прежде всего Конан Дойл, но невозможно не упомянуть и По. Одно время я очень любил По, потом перестал, и уже давно, но он оказал на меня огромное влияние. Я читал и его стихи, и прозу в переводах Бодлера и в греческих переводах, если они были. Затем настал черед Мелвилла, Зингера. «Бартлби»[17] Мелвилла я считаю шедевром, одним из самых прекрасных рассказов, когда-либо написанных в мире. Борхес упоминает где-то, что один издательский дом попросил четырех писателей назвать лучший рассказ и двумя из четырех были Борхес и Сабато. Борхес назвал «Уэйкфилда» [Готорна], а Сабато – «Бартлби». У Зингера мне больше нравятся рассказы, я считаю его очень значимым писателем. Конечно, многому меня научил и Клейст, в особенности в «Михаэле Кольхаасе» и в «Марионетках». Они вдохновили меня на кое-что, но я еще не написал этого. Кроме того, Вальзер, я обнаружил его в дневниках Кафки. Это очень странный писатель. С поразительной детской простотой, он даже назвал первую изданную им книгу «Сочинения»: «Сочинения ученика Фрица Кохера». Он вводит новый жанр, уже не игры письма, а игры души, игры людей, у него есть странное напряжение. Он где-то говорит, что хочет молиться и работать еще больше, потому что считает, что работа – это уже молитва. В двадцать два года он писал такие вещи. В отношении формы Кафка определенно претерпел его влияние. Проза изменилась, она изменилась после Кафки, как и поэзия изменилась после Рембо, потом уже не писали так, как прежде.

– Расскажите, какие причины побудили вас выбрать прозу, а конкретнее жанр рассказа?

– Я начал с написания рассказов, а не стихов, еще в детстве, с начальной школы. История служанки, маленькие рассказы. В сущности, у меня были амбициозные планы их расширять, правда, я не думал делать из них романы. Я начинал писать много такого, что потом должно было разрастись. Но я прекратил, потому что потом моя работа не оставляла мне возможностей, я работал как лошадь. Я должен был найти такой способ выражения, на который нужно было бы потратить не так много времени, как на большой рассказ. Роман или развернутый рассказ нужно писать очень много часов подряд, нужна так называемая протяженность. А рассказ можно написать за неделю, дней за десять. Потом нужно причесать его – и он уже готов. Все должно идти быстро.

У рассказа и романа разные техники. Вопрос не в протяженности, роман – это не протяженный рассказ, разница – в самой сути. Рассказ – это томограмма реальности, срез реальности. Момент. Эпизод. Мгновение для спортсмена, которое мы выхватываем из его прыжка, в тот момент, когда он находится в воздухе. Бескорыстное противопоставление того, что происходит, и того, что могло бы произойти, – вот в каких отношениях состоят новелла и стихотворение. А роман – это два параллельных мира: один круг – это герои, другой круг – историческая эпоха, они существуют параллельно, не соприкасаясь. Есть так называемые греческие романы, которые я не буду перечислять, и они тоже хороши, тоже прекрасны, но на самом деле это большие рассказы, а не романы. Греческого романа не существует, в этом потерпели неудачу и Пападиамантис, и Теотокис, – а вот «Пистома», его маленькие рассказы, – просто шедевр. В одном из интервью Бабеля, которое он дал незадолго до ареста, думаю в 1937 г., он упоминает определение рассказа, которое Гете дал в переписке с Эккерманом: «Новелла – не что иное, как рассказ о необыкновенном происшествии». Но когда он говорит о «необыкновенном» происшествии, он не имеет в виду что-то фантастическое, поразительное. Событие может быть совершенно обычным, но писатель придает ему исключительность, вкладывает себя и делает из этого мгновения исключение. Когда он говорит о «необыкновенном» происшествии, я думаю, он имеет в виду «исключительное».

– Ваши рассказы тоже часто относят к жанру фантазии.

– Это не фантазия. Я не пишу о фантастическом, это ошибка. Я не пишу также об исключительном, я пишу об исключении. Невероятной может стать и самая простая вещь. Главное – как ей распорядится писатель. Как я предполагаю, Гете не был настолько глуп, чтобы считать, что рассказы – это только поразительные и потрясающие истории. Во всяком случае, так о Гете говорит Бабель. Может, он и ошибается, но я с ним согласен. Рассказу нужно иное, ему нужна рука художника, он находится ближе к поэзии, поскольку он компактен, мал, в нем нет места головотяпству. Только настоящий художник может создать качественную новеллу. Это ни в коем случае не принижает роман, но в нем может быть неудачная глава, которую можно уравновесить следующей, исправить, восстановить. В рассказе же с самого первого слова все должно быть как с иголочки. В «Литературных портретах» Горький приводит мнение одного умника, Сведенцова-Ивановича: единственный способ, которым рассказ может затронуть читателя, – ударить его по голове, как палкой, чтобы тот почувствовал, какой он скот. Он показывает, каким напряжением должен обладать рассказ, чтобы постоянно удерживать внимание. Чехова за это и обожают: три странички – и ничего не забудешь. В романе это постоянное напряжение не нужно, его и нельзя поддерживать все 500—1000 страниц. А рассказ – раз, и все! Я, конечно, не говорю, что «раз, и все!» можно сделать за час, на это может уйти неделя, пятнадцать дней, месяц. У рассказа есть самодостаточность, поэтому каждый я публикую отдельно. Рамон дель Валье-Инклан, испанский писатель, который умер в 1930 г., придерживался того же мнения, он даже говорил, что, если бы было возможно, каждое стихотворение надо было бы публиковать отдельным изданием. «Кто-нибудь видел две-три картины в одной раме?» – говорил он.

– Влияет ли та разница, которую вы описываете, на предварительную проработку текста?

– Это самое странное. Я обожаю Флобера, он один из величайших моих учителей. Он заранее планирует все, что он собирается написать, вплоть до мельчайших подробностей – глава первая, вторая, кто что скажет в каждом диалоге, – а затем осуществляет замысел. Хоть я и восхищаюсь результатом, я не могу следовать этому методу: я как будто уже все написал, нет никакого интереса писать дальше, я словно делаю пересказ. Не хватает элемента импровизации, я не мог бы обогатить рассказ элементами, которые дают огромную силу описанию и повествованию, для каждого мгновения. Это так называемое русское письмо. Послушайте такой пример: «Ветер на площади покачивал баранки и связки вяленой рыбы в рогожных палатках, задирал ухо собачонке, сидевшей на возу с сеном». Это абсолютно импровизационно, но видите, какая у него внутри сила? Это из «Голубых городов» Алексея Толстого, одного из менее известных писателей. Он написал очень хорошую биографию Петра Первого. «На сухом тротуаре, около кучи банных веников сидела здоровенная баба в ватной юбке и, повернувшись к площади голой спиной, искала вшей в рубашке. Седой человек в старом офицерском пальто с костяными пуговицами остановился, посмотрел бабе на спину и спросил уныло: „Почем веники?„– „Два миллиарда“, – сердито ответила баба». Она не хотела их продавать, понимаете? Толстой не мог спланировать это заранее со всеми деталями, он создает их в тот самый момент или запихивает в описание то, что сам видел утром. Всегда есть общий план, атмосфера, но детали ты не разрабатываешь. Я и болен все время, потому что пытаюсь сохранить в своей голове целые атмосферы всего с двумя-тремя основными элементами, какими-то персонажами, слегка размытыми, чтобы случайно они не застыли, иначе – все, конец, я не смогу это написать. Вот еще послушайте: «Вот старый еврей, тряся головой, молча тащил за шею гусенка из-под мышки у худого страшноглазого мужика. Гусенок был жалкий, со сломанным носом. Еврей скорбно осматривал лапки и крылья, дул ему в нос, давал цену. Мужик запрашивал: „Это – гусь, его раскорми – кругом сало“. И тащил гусенка за шею к себе. „Он и кушать не может, у него нос отломан. Зачем мне больной гусь?“ – говорил еврей и опять тащил гусенка». Нельзя заранее продумать столько деталей, иначе ты уже все – написал. Это чистая импровизация, и в ней вся сила, ценность силы описания в русских произведениях. Гоголь с утра до вечера. Сюрпризы, сюрпризы. И тебе не надо ожидать того, что ты напишешь. «“У тебя нос сломан!” – кричал мужик нутряным голосом. „Ты гляди, как он жрет“, – и он совал корку, и гусенок жадно давился хлебом». Невозможно спланировать такую сцену. Это мгновенное поэтическое вдохновение, эти реплики невозможно заранее распределить, потому они и удивляют. Это экспрессионистическое описание, меня ему научили русские, но оно было и у меня внутри, оно мое.

Мы многому можем научиться у классиков. Я искал современное в старом. Я обнаружил, что сюрреализм, хоть и взбаламутил воды литературы, сам по себе не оставил наследия. Он просто снабдил нас иным видением, чтобы мы могли видеть новые вещи в старых предметах. Это сделал Бретон с антологией черного юмора. Это пытался сделать и я с более старой греческой литературой. Читая, я начал запоминать и видеть разные вещи. В итоге я начал выискивать все это и выпустил сборник «Необычные истории» в издательстве «Стигми»[18], но, опять же, они не всегда были странными или фантастическими.

– Каких еще греческих писателей вы читаете, помимо тех, кого вы собрали в «Необычных историях»?

– В молодости я прочитал всех прозаиков поколения 30-х годов, но в итоге запомнил немногих: Миривилиса, Дукаса, несколько рассказов Кастанакиса, «Путевые заметки 43-го года» Бератиса. С другими, с Казандзакисом, с Контоглу, я провел больше времени, чем нужно. Но я также читал и старые народные книги, листки «Финика» Венеции, путешествия Потагоса, «Греческий театр» Завираса… Это по наводке Энгонопулоса.

– У вас с Энгонополосом одно время были очень близкие отношения…

– Энгонопулос был моим величайшим учителем. Ему самому нравилось называть себя учителем, не в смысле «маэстро», но в смысле скромного учителя, который хочет просвещать умы. Я познакомился с ним в 1953 г., на корабле в Венецию, он ехал на Биеннале. На многие годы нас связали отношения дружеского уважения и преклонения ученика перед учителем. Я многим ему обязан. Он обратил мое внимание на забытых авторов, а не на известные произведения. Он познакомил меня с поэзией Ласкаратоса – я знал только его прозу, – историями Ходжи, «Историей будущих супругов» Манзони, а также записками да Винчи, дневниками Делакруа, Яннулиса Халепаса. По живописи, греческой архитектуре, литературе его знания были безмерными, и они подкреплялись прекрасной памятью. Но еще у него был величественный и наипростейший метод – учить, подбадривая и воодушевляя, он тебя вдохновлял.

– Какой вам представляется современная греческая литература?

– Я ничего не могу сказать о современной греческой литературе, потому что она еще формируется.

– Вы могли бы рассказать о ваших отношениях с Кахтицисом?

– С Кахтицисом я был очень дружен, мы похоже воспринимали проблемы искусства и во многом совпадали. Время, когда мы были знакомы и переписывались, было очень плодотворным, мы обменялись множеством идей. Хоть и кажется, что мы очень похожи, иногда нас смешивают, мы очень сильно отличаемся друг от друга, и прежде всего в манере письма.

– В чем вы были не согласны?

– По многим вопросам мы были не согласны, но по многим другим соглашались. Мы были согласны с тем, что и он был аутентичным художником, он не был лжецом, как другие. Это яснее ясного. Не согласны мы были в том, что у меня была эта мания совершенства, – он тоже был перфекционистом, но позволял оставаться в своих текстах недоработанным местам. Он говорил, что это его героиня делает ошибку и, следовательно, он не может ее исправить. А по моему мнению, именно так и отменяется искусство. Действительно, нужно, чтобы прачка изъяснялась как прачка, рабочий – как рабочий, интеллигент – как интеллигент, священник – как священник, то есть нужно войти в его сознание и выразить его, и то, что он говорит, – может быть упрощенно, если он простой человек, – но нужно, что все было написано как следует. По крайней мере, именно этому меня научили великие авторы театральных пьес. Конечно, выдающимися произведениями Кахтициса я считаю «Сновиденческое» и «Балкон».

Сейчас недавно нашли какие-то его письма, о которых много говорили. Один молодой человек написал, что после того, как прочитал эти письма, почувствовал отвращение к Катихцису и считает его расистом, потому что в некоторых письмах тот с большим презрением выражался об африканских проститутках. На самом деле эти отрывки только часть, нельзя же только на этом основании сделать вывод и обвинить человека в расизме, это невозможно. Я просто не публиковал эти его письма. Вы мне ответите, что он же это сказал. Да, но он говорил это своему другу, и мы не знаем, как именно. Может, в них есть доля кривляния. Я уверен, что настоящий писатель – а Катихцис был настоящим писателем, – не может быть расистом или чем-то еще, как не может не быть демократом, это мои постулаты.

– Но есть же известные случаи, когда писатели не были демократами.

– Есть, постоянно колотят Селина, Паунда, Гамсуна. Гамсун был великим писателем, но его судили за нацизм. Я обсуждал это с Котзиуласом, и подумайте только, Котзиулас, человек коммунистических убеждений, не признавал, что тот это сделал, делал вид, что не слышит. Это не может отнять любовь, которую ты испытываешь к писателю. Во всяком случае, я думаю, что искусство все лечит, все освящает.

– Вы считаете, что не стоит рассматривать политические взгляды писателя в связи с его творчеством?

– Нет. Ни в коем случае. А если есть факты, то, я думаю, они появились из-за заблуждений. Если хорошенько поискать, я их оправдаю. Я поставлю на одну чашу весов творчество, и если оно гуманистично и истинно – а настоящее творчество всегда на стороне правды, – тогда человек оправдан. Кахтицис во время хунты отказался писать, отказался делать что-либо, он был человеком демократических убеждений. Ну и если у него был какой-то психоз в отношении евреев – а небольшой психоз у него был, – вероятно, он происходил со стороны его работодателей. Но он не был антисемитом. Человек, обожавший Кафку! Во всяком случае, я на стороне Кахтициса, это надо подчеркнуть. Я беру его творчество и вижу его гуманистический вес. Несмотря на то, что оно безумно и кажется нереалистичным, в нем заключено беспокойство, человеческий порыв, и оно истинно. Следовательно, этот человек не может быть предателем.

– Могли бы вы в заключение немного рассказать о том, чем занимаетесь сейчас?

– Только что вышла большая книга с моими переводами, антология со стихами Ивана Голля, охватывающая период в тридцать лет, вплоть до его смерти. Раньше я занимался Кольриджем, перевел «Старого моряка» и «Кубла Хан», но отложил их, они не будут публиковаться. Параллельно в это время я перевел «Скитания Каина» и «Мысли дьявола». Сейчас я снова их просматриваю, они выйдут небольшим изданием. Еще одной книжкой может стать собрание нескольких афоризмов Лихтенберга, они касаются вопросов письма, Кондилис не включил их в свое издание. По моей рекомендации он перевел Лихтерберга, чтобы меня порадовать, но при этом сделал свой отбор. Вот. Но теперь уже закончились мои занятия переводом, хотя я и считаю, что это дело исключительно творческое и оно стоит ничуть не ниже чистого литературного творчества. Это по сути параллельное творчество. По моему мнению, в переводе нужно сохранять, насколько это возможно, характер каждого писателя таким образом, чтобы он оставался иностранным, чтобы сохранял свою индивидуальность, но одновременно с этим и становился греком. Но пока сохраняется характер иностранного писателя, ты, переводчик, тоже входишь в текст как творец-писатель, так что текст в итоге становится смесью двух авторов, двух творцов, иностранца и грека. Но теперь уже для меня перевод как средство самовыражения уходит в сторону. А чем же мне заняться, ведь я еще молод, посмотрим!

– Какое влияние вы бы хотели, чтобы оказывало ваше творчество?

– Я бы хотел, чтобы это влияние было, насколько это возможно, нравственным, моральным. Я и не считаю, что оставил творческое наследие: я дал набор образцов. Несмотря на то, что нахожусь я уже в преклонном возрасте, я считаю, что еще не завершил цикл моего совершенно личного творчества.

Журнал «Я читаю». 2003. № 10

Произведения Е. Х. Гонатаса

1945 «Путешественник», рассказ (переиздан в 1984 и 2001 гг.)

1959 «Тайник», сборник (первая публикация – в журнале «Первоматерия», переиздан в 1979 и 1991 гг.)

1963 «Бездна», сборник (первая публикация – в журнале «Первоматерия», переиздан в 1984 г.)

1963 «Коровы», сборник (первая публикация – в журнале «Первоматерия», переиздан в 1980 и 1992 гг.)

1986 «Гостеприимный кардинал», рассказ (переиздан в 1987 и 1997 гг.)

1991 «Подготовка»

2006 «Три гроша», сборник

Переводы – в журнале «Первоматерия»

Примечания

1

Из личного письма Франгиски Абадзопулу ответственному редактору серии.

2

Отрывки из интерью Е. Х. Гонатаса, полный текст интервью Микеле Хартулари «Беседа с Е. Х. Гонатасом» (газета «Новости» от 4 июня 1994 г.) в переводе на русский язык опубликован в настоящем издании.

3

Samuel Taylor Coleridge, The Works of Samuel Taylor Coleridge, Prose and Verse: Complete in One Volume, Thomas, Cowperthwait, 1840, p. 308.

4

Shelley P. B. The Selected Poetry and Prose of Shelley. Ware, Hertfordshire, Wordsworth Editions, 1994. P. 642.

5

Novalis. Werke, Tagebücher und Briefe Friedrich von Hardenbergs, Bd. 2. München, Carl Hanser Verlag, 1978. S. 839.

6

Шкловский В. Б. Воскрешение слова // Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., Советский писатель, 1990. С. 40.

7

Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Б. О теории прозы. М.-Л., Круг, 1925. С. 8.

8

Испанский драматург (1866–1836); по мнению некоторых критиков, считается главным представителем испанского модернизма до Лорки.

9

«Медведица» является дословной перепечаткой телеграфного ответа из Анкары, который был опубликован в номере 474 газеты «Афинаики» 6 декабря 1952 г.

Не обращая внимания на достоверность исторической подоплеки этого рассказа («Ничего не существует, кроме того, что я выдумываю», – говорит в одном из стихов французский поэт.) и на проверку источника неизвестного информанта, я включил в первый том журнала «Первичный материал / Стихи» (1959) главу «Mirabilia», этот редкий пример современной парадоксограммы, ради друзей чудесного: того чудесного, «процветания сна («Сон – это вторая жизнь». Этой фразой начинается «Аурелия» Жерара де Нерваля.) и мечты», как пишет И. Баттистини, «где растворяются и раскрываются тайны человеческой души», того чудесного, превосходный образец взрывной свежести которого наряду с творениями греческих парадоксистов: Аристотеля, Антигона Кариста, Аполлния Дискола, Антемия, Артемидора, Николая Дамаскина, Флегонта Траллиана (Он, помимо прочего, писал и о чудесном. Антониус Вестерманн включил это под греческим и латинским названием «Mirabilia» в издание с латинскими комментариями «Парадоксографов». Brunsvigae, 1839.), Пселла – нам дали в древнеримской литературе нумидский маг Апулей в своем главном произведении «Золотой осел», в новейшей мировой литературе Сад, Шекспир, Данте, Арним, а в новейшей нашей литературе Пападьямандис, Соломос в «Женщине с острова Закинф» в особенности, Митсакис в стихотворениях, которые он писал по-французски (Oeuvres Inédites de Michel Mitsakis, publiées par Anghélos Caracalos. Athènes. 1957.), Николаос Энгонопулос, Андреас Эмбирикос.

10

«Всем известные строки из Данте»: …Nessun maggior dolore, / che ricordarsi del tempo felice / nella miseria… («Нет большей муки, чем помнить радостные времена в несчастьи…»)

11

Боэций (470–524) в своем труде «Consolatio philosophiae» («Утешение философией») пишет: «In omni adversitate fortunae infelicissimum genus infortunii est fuisse felicem» («Быть несчастным, когда некогда был счастлив, есть худший вид несчастья»).

12

Ока – мера веса, равная 1280 г.

13

Греческая монета в пять драхм.

14

Драми – мера веса, равная 3,2 г.

15

Впервые рассказ был опубликован в сборнике «Бездна». В сборнике «Три гроша» рассказ представлен в немного другой редакции.

16

Впервые рассказ был опубликован в сборнике «Тайник». Здесь он представлен в немного другой редакции.

17

«Писец Бартлби» (примеч. ред.).

18

Одиннадцать книжек малого формата с подборками рассказов писателей XIX в.

Content

Е. Х. Гонатас
Гостеприимный кардинал: Полное собрание произведений

Димитрис Яламас. От редактора

Франгиски Абадзопулу. Гонатас – Россия

В Греции между двух войн

«Амбивалентность реальности»: Е. Х. Гонатас и история

Книги-миниатюры

Остранение и малая форма

Русские писатели и Е. Х. Гонатас

Ксения Климова. От переводчика

Путешественник

Тайник

Раскопки

Рассказы

Бездна

Медведица

А

В

Коровы

Коровы

Водоем

Лебеди

Визит

Лес

Мертвец

Нас прогонят

Гостеприимный кардинал

Подготовка

Три гроша

Искусство лицедея

На мосту

Свинья

Три гроша

Путешествие

Букет

На пирсе

Еж

Рыбы

Книготорговец и его верный покупатель

Крошка

У госпожи Сули

Святой Пантелеймон

Мускусные буйволы

Ритуальные объявления

Руки

Семейный доктор

Зуб

О цвете чернил в письмах Никоса Кахтитсиса

Трость

Наш друг пес

Ткани

Дед

На побережье

Сандалии

Селедка

Виновник

Брат и сестра

Мой первый урок

Гранат

Мой помощник

Глаз

Потрясающий ребенок

В пекарне

Болезнь Мерсины

Пузырек

Каникулы

Возвращение

В гостинице

Куда ты едешь?

В церкви

Операция

После праздника

Как зяблик

Хризантемы

Гнездо ангелов

Подарки

Интервью

Мыслитель без часов Интервью Микеле Хартулари

Секрет в необычном

Цель – недостижимое

Учителя и друзья

О личности

Греческий дух

Посмертная слава

Площадь читателей

Интервью Анастасии Нацина

Произведения Е. Х. Гонатаса

Примечания