Димосфенис Папамаркос

Гьяк

ОГИ

Димитрис Яламас

От редактора

Сборник рассказов Димосфениса Папамаркоса «Гьяк» – это жесткая книга. После ее прочтения ты чувствуешь такую же боль и такое же онемение в теле, как после просмотра одного из первых фильмов Йоргоса Лантимоса или после прослушивания Третьей симфонии Густава Малера в исполнении Теодора Курентзиса. Ты снова возвращаешься к прочитанным страницам с воображением, возбужденным абсурдом, насилием, неотвратимым злом, которые разбивают вдребезги чувствительность современного человека. Его герои – одновременно и палачи и жертвы – превращают читателя в своего немого отца-исповедника и вместе с тем – в соучастника своих греховных поступков, попутчика в поиске выхода как из темного круга «крови» (гьяк на арванитском наречии означает «кровь»), так и из еще более темного круга, где слышится невнятный шепот истории.

Главные герои рассказов Папамаркоса – солдаты, воевавшие в греко-турецкой войне 1919–1922 годов, но все, что происходит в его рассказах, могло произойти на любой войне, с любым врагом, в любой исторический момент. Папамаркос пишет о неизвестном солдате, вернувшемся с войны, которая всегда высвобождает в человеке жестокость. Он заостряет внимание на тех пограничных состояниях, когда солдат возвращается в город, в деревню и в свою семью, но продолжает носить в себе всю дикость кровавой резни. Это привыкший к крови человек. Заложник архетипических инстинктов, он становится мстителем, палачом своих личных врагов, мясником в мирное время. Персонажи рассказов Папамаркоса – это крайние случаи, именно те, о ком умалчивает общественная история. Этих персонажей писатель благоговейно ставит в ряд с нашими любимыми дедами, с почтенными деревенскими стариками, которые по воскресеньям надевали праздничную одежду и шли в церковь, а потом сидели в кофейне, смотрели на нас с добротой и любовью в глазах и рассказывали нам разные истории из своей жизни… И мы так никогда и не узнаем, как они сами были связаны с «кровью».

В эту жестокую игру памяти и сознания вводит нас оригинальный и сильный художественный текст Папамаркоса, и он добивается своей цели, потому что язык, на котором говорят люди в его книге, – это грубый и резкий язык человека из доиндустриального, маленького и закрытого общества, это просторечный деревенский говор. Мы больше не говорим на таком языке, но он отпечатался в нашей памяти как язык маленьких сообществ, которые составляли греческий мир, каждое – со своими различными традициями и говорами, со своими трагическими историями, со своими закрытыми границами, со своими секретами.

Рассказы из сборника «Гьяк» являются признанными в Греции литературными произведениями, а некоторые из них уже переведены на английский, французский, немецкий, итальянский и польский языки. Настоящее издание на русском языке будет первым иностранным изданием всего сборника рассказов целиком. Его перевод был делом совсем не простым. Язык Димосфениса Папамаркоса – это язык разговорный, с диалектными элементами из арванитского говора, с отсылками к разным особым социальным отношениям, к обычаям и традициям сельскохозяйственных сообществ современного греческого мира. С этой точки зрения ответственность переводчика и сложность самого произведения очевидны. Эллинист и этнолингвист К. А. Климова, обладающая многолетним опытом исследования балканских традиций, была идеальным человеком для передачи такого материала и смогла, в сущности, коснуться сути языка Папамаркоса и достичь в русском переводе поразительного результата.

Ксения Климова

Кровавые законы греческих арванитов

Герои рассказов Папамаркоса – арваниты. Так в Греции называют особую субэтническую группу исторических албанцев, православных по вероисповеданию, которые переселились на территорию современной Греции в XII–XV веках. В других регионах Балканского полуострова, а иногда и за его пределами, их принято называть арнаутами. Греческие арваниты говорят на специфическом старом диалекте албанского языка – арванитском, и именно на нем общаются между собой герои рассказов этого сборника. К нынешнему, XXI веку большинство арванитов эллинизировалось настолько, что немногие могут вспомнить свое этническое происхождение, а арванитский язык сейчас находится на грани исчезновения, как и многие другие так называемые малые балканские языки, на которых сейчас, в современном глобализированном мире, хорошо изъясняются только люди старшего возраста, в то время как молодежь и дети знают преимущественно всего несколько бытовых фраз, а в повседневной жизни используют новогреческий язык. Ассимиляция арванитов проходила в Греции на протяжении долгого времени, большинство из них еще со средних веков были двуязычны, они одинаково хорошо владели и родным арванитским, и греческим языками. В отношении этнического самоопределения для этой группы можно выделить два уровня: на уровне микрорегиона, внутри своей общины, они позиционировали себя как арваниты; а на более широком уровне, общегреческом, – как греки, при этом это никогда не вызывало у них никакого когнитивного диссонанса. Многие известные герои греческого восстания за освобождение от османского ига в 1821 году были арванитами: Маркос Боцарис, Одиссеас Андруцос, Ласкарина Бубулина. Арванитского происхождения были и знаменитые греческие деятели искусства, такие как актриса Мелина Меркури, певица Сотирия Беллу, поэт Никос Энгонопулос.

В книге «Гьяк» арваниты в составе греческой армии сражаются с турками во Второй греко-турецкой войне 1919–1922 годов (примечательно, что ни в Греции, ни в Турции эта война не имеет такого названия: греки называют ее Малоазийским походом, а турки – Западным фронтом в Войне за независимость). В начале военной кампании греческая армия постепенно завоевывала все новые территории, так что к 1921 году греки захватили почти всю западную часть Малой Азии, где тогда проживало значительное число греческого населения. Однако закончилась эта война в 1922 году полным разгромом греческих войск и большой гуманитарной трагедией – греко-турецким обменом населением, или, как ее называют сами греки, Малоазийской катастрофой. Около 1,5 миллиона греков были изгнаны с турецких территорий и насильно перемещены в Грецию, а около 600 000 мусульман были принудительно выселены с греческих территорий и перемещены в Турцию.

Каждый из рассказов сборника «Гьяк» (за исключением, пожалуй, только «Баллады», посвященной мифопоэтическому объяснению того, почему же покойники, уже давно лежащие в земле, никак не находят упокоения) повествует о событиях, произошедших на той войне, далеко, в Малой Азии, но имеющих очень важное значение в нынешней жизни героев. Каждый из них страдает от посттравматического синдрома, приобретенного там, в Малой Азии, но сквозь конкретные истории мы видим, как вместе с героями произведений Папамаркоса страдают все солдаты, пришедшие с войны – была ли она с греками, турками, немцами, афганцами, арабами, вьетнамцами, – а вместе с ними страдаем и мы.

Однако, помимо жестокости и крови, которые неизбежно сопутствуют любой войне, здесь мы наблюдаем действие и других кровавых законов – негласных законов традиционных этнических сообществ. Священный арванитский «Канун», средневековый албанский свод моральных канонов и правил поведения, в арванитском обществе гораздо важнее любых официальных законов. Именно «Канун» предписывает всегда мстить за пролитую кровь: «одна кровь» – убийство мужчины, «половина крови» – убийство женщины. Традиции вендетты в греческом мире характерны не только для арванитов, до недавнего времени они были очень распространены и на Крите, и, в особенности, в греческом регионе Мани (Южный Пелопоннес). Когда кого-то убивали, семья должна была отомстить, убив либо самого убийцу, либо другого мужчину из этого же клана; в ответ представители первой семьи могли убить следующего мужчину – и кровная вражда затягивалась на долгие годы. Доходило до того, что мужчины, опасаясь за свою жизнь, много лет подряд отсиживались в специально построенных для этих целей высоких каменных башнях рядом с домом, а всю работу выполняли женщины и дети.

Герои рассказов Папамаркоса находятся в очень сложном положении, на перекрестке двух миров, в каждом из которых действуют жестокие законы «крови»: это с одной стороны война, а с другой – традиционный мир, определяемый «Кануном». Ни один из этих миров невозможно гармонизировать с миром современным – миром глобализации и новых гуманитарных ценностей. Ценности героев «Гьяка» основаны на защите «своих», на поддержании любой ценой как семейного, так и этнического единства, хоть эта цена зачастую – смерть «чужого», будь то убийца, посягнувший на члена семьи, турецкий враг на поле боя или мирные жители: ходжа, призывающий к молитве, женщины и старики из турецких сел, которые просто по определению были «чужими».

Все истории, описанные в книге, представляют собой «рассказ в рассказе», поскольку мы всегда понимаем, что рассказаны они были не лично нам, не самому читателю, а какому-то другому человеку: будущему тестю, родственнику, другу, священнику, местной проститутке, попутчику… Мы словно подслушиваем откровенный разговор двух близких людей, тот разговор, где можно сказать всю правду, какой бы горькой она ни была. Это создает особое ощущение причастности к сокровенному.

Все герои рассказов «Гьяка» вернулись с войны, из Малой Азии, куда они отправились из своих родных мест, куда они никогда бы не попали, если бы не война, если бы не роковая необходимость. То есть все они побывали «на чужбине». В современной греческой традиционной культуре существует особое понятие «чужбина» (ξενιτιά) – это место, куда отправлялся кто-то из членов большой греческой семьи, когда уезжал на заработки или его перемещали туда насильно. В народном сознании «чужбина» превращается в некий мифологический топос, выходящий за рамки обычного мира. Родные места и чужбина в греческом фольклоре соотносятся между собой как обычный мир и загробный, потусторонний, Нижний мир. Этот образ в греческой традиционной культуре обладает фантастическими, сказочными чертами, на чужбине «все наоборот». Еще одна черта, отсылающая нас к фольклорному образу чужбины, – ее враждебность по отношению к герою, ведь в греческих народных песнях о чужбине герой всегда страдает, болеет и часто умирает там, не в силах возвратиться домой. Разве не таким же фантастическим и опасным топосом – «чужбиной» – предстает перед читателем Малая Азия, где воюют герои Папамаркоса? Возвращаясь с войны, все они на самом деле возвращаются «с того света», точно так же как «ходячие покойники» из «Баллады», и никак не могут найти себе места среди обычных людей. Может, именно поэтому Аргирис из рассказа «Нокер», не найдя успокоения в родном селе, отправляется в далекую Америку, снова возвращаясь на пусть уже и другую, но – «чужбину», так что Новый Свет превращается для него в «тот свет».

Гьяк

Йоргосу Гусису, моему другу

[1]

Косы я тебе отрежу

[2]

Ну, раз уж ты спросил, скажу тебе, Антонис. Так уж полагается, раз уж я пришел к тебе в дом и прошу у тебя то, что прошу. Только ты мне поклянись, что это останется между нами, дальше этого стола не пойдет. Я, ты, но больше – никто. Я не то чтобы стыжусь, но лучше, чтоб про это не прознали. Потом не удержать будет. Потерпи и поймешь, что к чему.

Сестру мою, Сирмо, ты помнишь. Да погоди, я не затем тебе рассказываю. Дай мне сказать. Сирмо, значится, и я были младшими. Был, конечно, еще Христофор, но он помер в годик-два, младенцем еще, Господь упокой его душу, мы даже и за брата-то не успели его принять. С Сирмо были мы ближе всех. Видишь ли, Стаматиса и Васи́лиса мать моя рано родила, и пока я немного подрос, они уже в женихах ходили. А мы последыши были. Я и Сирмо. Она была на четыре года постарше меня, да к тому же девчонка, и она лучше всех надо мной командовала. Вырастила меня короче, прямо так и скажем. Мать с отцом уходили по делам со всеми старшими, а меня с сестрой оставляли, потому как и бабка, покойница, тогда уж тоже начала косеть, так что доверия ей было не много. Сколько себя помню, с детства самого, помню, как Сирмо мне и поесть кладет, и моет меня, и жопу подтирает, и спать укладывает. А я не больно-то послушным ребенком был. Все не так мне было, бедовый. И все с нытьем. Но она никогда меня не ругала. Ну, так чтобы рассердиться, она ж тоже ребенок еще была, и сказать, а пошел ты к черту. Она же все с ласковым словом, все терпела. Такулечка мой да Такулечка мой, так она меня звала. Как мамочка. Вот даже, знаешь, однажды, когда мать меня схватила и начала колотить, уж за что там, даже не помню, Сирмо встала между нами и говорит, мать, мол, оставь малыша, он же ребенок, до чего додумался, то и сделал. А мать моя осерчала, да как схватит ее, да как начала лупить. А ты чего ему хвоста накручиваешь, говорит ей. Но Сирмо даже не пикнула. А как мы легли спать вечером рядышком, она меня обняла и говорит мне: не расстраивайся, Такулечка мой. Я уже совсем большая, и мне не больно, когда мать бьет. Вот те крест, так она мне и сказала. И что ж? Она ж тоже еще девочка была. Двенадцать-тринадцать лет, должно быть. Но такая добрая и рассудительная, словно взрослая женщина. Я еще помню, как тетя Дина говорила моей матери: Пагона, вот эта твоя такая уж ладная, такая разумница, что это тебе приданое должны дать, а не за ней просить. Ну, чего лишнего болтать, я, как маленький был, все за ней бегал. Одной рукой я делал что-то, а другой искал, как бы ухватиться за подол Сирмо. И как взрослеть начал, все опять же вокруг сестры крутился. Так что она однажды меня схватила и говорит: ну-ка давай, иди поиграй с другими детьми. Ты что же это, девка, что ли, чего все вокруг ткацкого станка крутишься? Так меня тогда это вот задело, ну, то, что она сказала, так что я и отвечать-то ей не стал. И кто – я, тот, кто на всех подряд огрызался, как собака. Но я понял, что она так любя говорила, видишь ли. Ну, короче говоря, выросла она, стала девкой на выданье, а я парнем, но мы всё не разлей вода были. И говорила мать моя, покойница, даже ежели я сегодня помру, буду спокойна, дети у меня самостоятельные, и один другого поддержит. Потому что если уж я сподобился вырасти и стать мужиком, то это все благодаря Сирмо.

Однажды вечером, значится, возвращался я из Люмлии, я туда животных ходил напоить. Захожу домой и, как обычно, еще до того, как дверь открыть, кричу Сирмо, чтобы поесть мне положила. Глянь, не отвечает. Снова кричу. Тишина. Смотрю. Дом пустой. Ни Сирмо, ни матери, ни отца. Снова выхожу я во двор, снова кричу, снова тишина. Ну, короче говоря, посмотрел я на сеновале, в отхожем месте и везде, где только мог и не мог вообразить. Нет, говорю, не может быть, ночь уже наступила, а дома никого. Пошел постучал в соседнюю дверь, тетке моей, – и там никого. Дальше пошел, к соседям, – снова никого. Я забеспокоился. Голова кругом пошла. Ну, думаю, что-то плохое случилось, раз никого дома-то нет. А сам про себя говорю, не надо все о плохом думать, чего-то там случилось, скоро все придут. Час-то уже поздний, долго ходить не будут. Но стемнело уж совсем, хоть глаз выколи, а никто так и не вернулся. И вот я сижу такой, думаю, надо пойти в кофейню сходить посмотреть, как бы не случилось какой большой беды, ну, знаешь ли, что все в церковь ушли, как вдруг ворота открываются и входит батя со всеми своими братьями. За ним мать с дядей, а следом Василис и Стаматис с женами. Ну, чего долго болтать, вся семья почти в сборе, и у всех головы опущены, как на похоронах. Ты Сирмо видел? – спросил меня отец, я даже слова не успел вымолвить. Что ты говоришь? – спрашиваю. Сирмо ни свет ни заря, как на ключ за водой пошла. Я весь день в Люмлии был. С чего это мне с Сирмо вместе быть? И тут он мне говорит, что с утра уже Сирмо пропала. Они как поняли, что долго нет ее, стали спрашивать там да сям, но ее никто не видал, так что пока не стемнело, искали ее. На ключ ходили, к Богородице, даже до Гуни дошли, но Сирмо нет нигде. Как дало мне это в голову-то, что отец сказал. Разозлился я и давай орать. Да че ты расселся тут, старик? – говорю. Сестра у меня пропала, а ты домой вернулся? Бери два факела, пошли, и пусть никто не возвращается, пока мы Сирмо не найдем. Мне уже шестнадцать было, и я за мужика считался, но сколько бы мне ни было, сам лучше меня знаешь, так с отцом не разговаривают. Он же мне ничего не сказал даже, ни сам, ни кто другой, хоть меня и отдубасить надо было за то, что я так заговорил, совсем без уважения. Вишь, прав я был, да и знали они, как сильно я Сирмо любил. Накинулись все на меня с ласковыми уговорами, стали объяснять, что нечего нам снова ночью ходить. Они послали уж за побратимом[3] моего брата Василиса, тот охотником был и собак держал, с утра пораньше они снова должны были начать поиски и, как говорили, все по камушку разнесут, если не найдут Сирмо. Затем они сели, собрали на стол поесть, но никому есть было неохота, да никто и слова не проронил, кроме как о том, где еще надо будет утром поискать и откуда кто начнет. Я не ел, не говорил, только думал, что же такого приключилось, что Сирмо не вернулась. Каких только ужасных вещей я не передумал! Но не мог в это поверить и в итоге сказал себе, что она, должно быть, ногу повредила, увидала, что не сможет сама вернуться, и сховалась куда-нибудь, пока мы ее не найдем. Так я понемногу успокоился и заснул.

Проснулся я еще до зари, самым первым, и построил их всех, чтобы долго не залеживались и не теряли времени даром. Пошел Василис, привел своего побратима с гончими, мы вышли всей компанией и разошлись по четыре стороны от деревни. К тому времени, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, я, Стаматис и мой дядя Никос почти дошли уже до Лимниона, и по дороге мы все места-то обыскали. Мы договорились, что как дойдем до моря, сделаем кружочек по берегу, а потом пойдем выйдем к Илье Пророку и там встретимся с отцом и с еще одним его братом, Фанисом, посмотрим, нашел ли кто Сирмо. Так мы и сделали, но когда пришли к Илье Пророку, никого там не нашли. Сели подождать, снова стали обсуждать, где еще потом поискать, но время шло, уже полдень наступил, а никто так и не появился. Дядя мой и говорит, пойдем-ка дальше, туда, где они ищут, по дороге их и встретим.

Ну, слово за слово, мы снова поднимаемся и идем по тропинке за Ильей Пророком, собаку вперед пустили по дороге, а сами в каждую нору заглядываем. Только дошли мы до развилки, где одна дорожка идет в деревню, а другая в монастырь, как слышим сверху, на хребте, какие-то голоса. И собака лаять начала, я бегом к тому месту, а как только вышел наверх, вижу, как отец и еще один мой дядя сидят, согнувшись, их из-за куста только наполовину видно было. Я подбежал и уже готов был заорать на них, что они ничего не делают, как увидел Сирмо. Она лежала на спине, а лицо у нее было все в крови. Отец мой снял пиджак и набросил на ее тело, а дядя мой сидел рядом и держал в руках две ее косы, отрезанные, они висели, словно дохлые змеи. Беги в деревню, говорит мне дядя, пригони лошадь и принеси одеяло, да, и врачу скажи, чтобы пришел. Даже договорить они это не успели, как я взял ноги в руки и вмиг домчался до деревни. Пока возвращался назад, там уже все наши собрались, я издалека уже слышал рыдания матери вперемешку с воем собак. Спустился я с лошади и отодвинул их всех, чтобы врач прошел, с ним подошел и я, лег рядом с Сирмо и стал смотреть, как он начал ее осматривать да ощупывать. А про себя я говорил, Пресвятая Богородица, пусть она только будет жива и пусть только она поправится, и я тебе обет даю монахом стать. Только бы с Сирмо все было хорошо. Но не суждено ей было. Говорит врач, мол, девушка еле дышит. И голова у нее, и все внутри всмятку. Очень ей худо, и ни сама она не поправится, ни я не могу больше ничего сделать. Это чудо, что вы живой ее нашли, но ежели вы ее подымете, так она до деревни не дотянет. Если желаете, я поставлю ей укол, чтобы больно не было, но оставьте ее здесь, пусть больше не мучится.

И мы сели там, гладили ее, обнимали, но никакой радости от того, что мы нашли ее и держали теперь в руках, у нас не было, потому что мы ее оплакивали как мертвую, пока она была еще жива. Я ни слова не мог ей сказать, я только вызвался обмахивать ей лицо платком, а когда она начала трепетать от ран и от боли, я поцеловал ее и сказал про себя, ох, мамочка, ох, душа моя, не надо больше крепиться. Уходи, пора и тебе отдохнуть. И она как будто меня услышала, Антонис, будто поняла, чего это я так смотрел ей в глазки, потому что я ей был как сын и все она про меня знала. И тогда она вздохнула и отошла. Меня подняли вместе с ней, потому что ноги меня не держали, а больше я ничего не помню, как мы возвращались, только то, что я шел рядом с лошадью и держал ее за руку, и пока мы шли, ее пальчики становились все холоднее.

Что там потом было, нет смысла рассказывать. Каждый раз, когда это вспоминаю, каждый раз заново чувствую, что осиротел. Но знаешь, что сказали, Сирмо не сама упала и убилась. Кто-то ей встретился по дороге и убил ее. Это точно. А когда решил, что она умерла, то косы ей отрезал, а потом их в кусты бросил. Там их мой дядя и нашел. Эх, я как услышал это, клятву дал найти убийцу. Вернулся я на то место, где он бросил мою сестру, взял камень, который он ей на голову кинул, и поклялся на этом камне, что убью его и так спрячу, что даже дикие звери найти не смогут. Так же, как он с Сирмо сделал.

Прошло два года, как умерла сестра, пришел мой черед ехать в Малую Азию[4], но душа моя так еще и не успокоилась. Ходил я и в поле, и оливки собирать, и за скотом, и в кофейню, и в церковь, но все озирался вокруг, чтобы разглядеть какую странную привычку, услышать какой тайный разговор, может, удастся разузнать, кто был убийцей. Мне братья сказали, что это был чужак, что деревенский не причинил бы такого зла. Но я знал, что он был из наших. Там, где мы ее нашли, дороги никуда больше нет, понимаешь? Это дорога, чтобы спрятаться, а не чтобы там случайно ходить. Нужно специально туда зайти. И тот, кто это сделал, это знал, поэтому там ее и спрятал. Ну, не буду тебе голову морочить, это неважно. Тогда ничего я не разузнал. А потом я уехал.

В Малой Азии поначалу были мы в тылу. Через время послали и мой батальон на линию фронта. Но не думай только ничего серьезного. Турки бежали тогда. Изредка только пара выстрелов раздавалась кое-где, когда мы натыкались на отряды четов[5], которые кое-где еще оставались, но серьезной опасности не было. Все было жестко. У нас был приказ выгнать турков из всех окрестностей, а в таких вещах не миндальничают. Я тебе больше скажу – мы сеяли и пожинали порох. Никто тебе не расскажет, что мы там тогда делали, но, Антонис, мы разучились людьми быть. Я иногда вижу на улице тех, кто вернулся из моего призыва, думаю о том, что каждый из них там делал, и меня дрожь пробирает. Но опять же, а я разве не так делал? Единственное, я женщин не трогал, не потому что я не думал об этом деле, но вот же, мне каждый раз в голову сестра приходила, и я не мог.

Многое я, короче, повидал, столько, что, если человек столько повидает, он потом холодным становится, так что больше ничего уже не видит, но однажды я и еще двое зашли в один дом, якобы оружие поискать, а находим внутри только двух женщин. Одна старуха, другая молодая. Мать и дочь. Они начали говорить нам, что они там говорят, мы и ухом не ведем, все вверх дном перевернули, чтобы оружие найти. Да вранье все. Мы прогнать их хотели и искали, чего бы такого сказать. Ну, я там с одним пошел в сарай животных резать, а из дома слышу какой-то вой. Мы и ухом не повели. Снова и снова. Ну, мы, короче, закончили наши дела, и когда обратно пошли, видим, как третий из дома выходит. Эй, что случилось-то, спрашиваю. Он улыбается и говорит, да хотела она удрать, эта шлюха, но я с ней хорошо расправился. Ну и молодец, говорю ему, но в этот миг мой взгляд упал ему на руки. В одной он держал нож, а в другой – отрезанные косы. Знаешь ли, когда такие вещи происходили, люди много всяких странностей показывали. Кто груди отрезал, другому нравилось кусок от одежды брать. Но такой привычки я не видал. Меня внутри всего обожгло. Говорю про себя, тебе показалось. Бывает же, что иногда что-то странное происходит.

По дороге, как мы возвращались в лагерь, смотрю – он делает вооот так и забрасывает косы в какие-то кусты. Меня дрожь пробрала, он будто по лицу меня ударил, тогда-то я и решил не выпускать его из виду, последить за ним. Это было не очень-то и сложно, потому что в батальоне я, он и еще девятеро были из нашей деревни, так что не показалось никому странным, что я так с ним сдружился. Со временем мы даже хлеб один на двоих делить стали, так сказать. Одну буханку он сворует – мы ее пополам съедим. Другую я сворую – то же самое. Куда бы мы ни шли, всегда вместе. Филипп и Нафанаил[6]. Так нас называли. И вот, поскольку мы везде были вместе, я и узнал все его привычки да пристрастия. Но самым большим, таким, что не скроешь, были женщины. А раз уж там, где мы были, не было шлюх, для него были чужие женщины, ненашенские. Каждый раз, как бабу попортит, он ей косы отрезал. Но себе их не оставлял. Он всегда их затем выбрасывал.

Как только я увидел это, Антонис, и точно все понял, то сказал я себе, что надо его сейчас же убить, вот прямо тут, где мы есть. Видишь ли, мы на войне были, там никогда не знаешь, что может случиться. Сегодня ты есть, завтра – нет тебя. Надо, думаю я, успеть, и пусть меня под трибунал отдадут, если все раскроется. Не должен был я клятву нарушать. И в этот миг я хотел броситься и прямо на месте размозжить ему голову, но сдержался, потому что решил: надо план продумать, чтобы уж наверняка все получилось. Как бы не ошибиться и не дать ему выжить, этой сволочи. Потому как если бы с нами рядом кто-то еще оказался, они могли бы успеть вырвать его у меня из рук.

Но я недолго искал удобного случая. Через пару-тройку дней послали нас на задание, и мы сожгли дотла одну деревню недалеко от Аласехира. Приказали нам, чтобы там камня на камне не осталось. Чтобы даже птица над деревней не летала. Сделали мы, что надо было сделать, а на обратном пути я отвел его в сторону и говорю, так, мол, и так. Мне сказал один турок, что у него-де зарыты золотые лиры и он мне их отдаст, если я его отпущу. А ты что сделал, спрашивает. Я сказал ему, что отпущу, если скажет, он сказал, и я его прикончил. Нужно нам так все устроить, чтоб вернуться и поискать. Да, говорит он. Когда мы обратно пришли, я пошел к командиру батальона и рассказал ему то же самое. Разреши, говорю, нам вернуться, и половина твоя. Он дал мне зеленый свет, взял я веревку, еще пару вещей, того, второго, и отправились мы в деревню. По дороге был он у меня рад-радехонек. Все говорил мне, что он будет с лирами делать, что купит вот эту землю в деревне, кого в жены сосватает теперь, когда он богат, и все такое. Я дурачка изображал и все распалял его. Будем мы богачами, раздувал я его, мясо будем каждый день есть.

Как пришли мы, он и спрашивает, где копать будем. Да не нужно, говорю я ему. Ты что, видишь, что я лопату с собой взял? В засохшем колодце этот старик лиры спрятал. Пошли за мной, увидишь. Иду вперед и захожу в дом, который я еще утром заприметил. Вот, говорю ему, это здесь. Видишь? Ты меня веревкой обвяжешь, я спущусь вниз, а как дам тебе знак, что я их нашел, ты меня снова наверх и вытащишь. Как я сказал, так и сделали. Сложили мы оружие, снял я с себя китель и гимнастерку, говорю ему, давай, обвяжи мне веревку вокруг живота, как следует, чтобы не развязалась и я не разбился. А когда он подошел и развел руки, чтобы обхватить меня и обвязать веревку, я как дал ему лбом прямо в нос, так что сломал его. Прежде чем он как следует успел отступить назад, я схватил его за плечи и как дал ему еще раз, а потом еще, еще и еще, пока и у меня лоб не стал мокрым. Когда он потерял сознание, я схватил его и связал ему руки и ноги за спиной. Усадил я его в углу и решил привести в чувство, облить водой. В какой-то момент он открыл глаза и хотел что-то сказать. Ты забыл, что у женщин, которых ты убиваешь, говорю, есть мужья и братья. И тебе совсем не стыдно было друга мне изображать после всего, что ты с моей сестрой сделал. Он смотрит на меня как дурак. Че смотришь, говорю. Будто не понимаешь. Он начал какие-то сопли жевать. Да что же это такое ты мне говоришь, Такис, и прочую ерунду. Потом он начал якобы разгневанного корчить, и что, как только он якобы освободится, я за это дорого заплачу. Дал я ему пощечину и говорю: ты мне тут не корчи из себя невиновного, так, мол, и так с Сирмо. Долго мне пришлось тебя искать, но сейчас нет тебе никакого спасения. Снова начал он мне говорить, что он якобы не делал ничего, а когда Сирмо убили, он был в Мегаплатаносе со своим отцом, они поехали продавать каких-то овец, когда, мол, вернемся в деревню, чтоб я пошел и сам того спросил, увижу, что он правду говорит. Я ему сказал, тебе отсюда обратной дороги нет, так что хоть раз поведи себя как мужчина и признай, что ты натворил, потому что в любом случае, прежде чем я тебя убью, ты признаешься. И тут он снова начинает рыдать, и опять говорит, что не трогал Сирмо, и берется поклясться на костях своей матери, что говорит правду.

Я многие годы ждал, Антонис, когда наступит этот момент и я найду того, кто причинил зло моей сестре. Я долгие годы носил в себе эту мысль, как горящий уголек на голой груди за пазухой. А теперь, когда я его нашел, надо же было ему бесчестить мою сестру еще и ложью. Я не мог сдержаться. Сбросил его на спину и выбил ему по одному все зубы. И на каждом зубе спрашивал его, ну, скажи же, скажи, что ты с ней сделал. А эта скотина рыдала, как девчонка, и снова тебе давай врать, пока не понял, что я не собираюсь его отпускать, и говорит мне, да, мол, я убил ее. Но по-другому я ее не портил. Оставь меня, будь добр, и я отплачу тебе за полкрови сполна[7], как только вернемся. Только оставь меня, и я тебе клянусь, то, что положено по «Кануну», ты получишь. Тогда я ему говорю, Сирмо – это не половина крови. Ние мам. Ние мотр. Ние гьяк[8]. Оставь меня, говорит, я клянусь, я заплачу тебе за целую. Деньги рассыпаются в руках, дома становятся землей, сказал я ему, по гьяку, гьяку ветет ние витра[9]. По «Кануну» не так, говорит он мне. Ние вед чи йеми нани, Кануни нук зихет, отвечаю я ему, ниетер венд, ниетер томи[10]. Беру я и достаю из своего мешка прут, из тех, что у нас были для прочистки винтовок. Я наточил его накануне вечером, чтобы у него был острый конец, как у шампура. Сирмо умирала целых два дня. Если бы я мог, я бы и тебя так же долго убивал, говорю ему, но я попробую. И беру я, прутом протыкаю его легкие в пяти-шести местах, а затем поворачиваю его на бок, на одну руку. Биту нани и гьяк, сказал я ему, кур то гордес, то те хос ни копре[11]. Я сидел и смотрел, как он бьется, будто рыба, и пытается ртом хватать воздух. Пока он не захлебнулся и не сдох, много времени прошло, но мне опять показалось мало, потому что в это время единственное, что я видел, была Сирмо, как тогда, когда она мучилась в моих руках под палящим солнцем. А потом, как я и обещал, я оттащил его и закопал в куче лепешек. Его и все его вещи.

В батальоне, куда мы вернулись, я сказал командиру, что на нас наткнулись четы, которые искали кого-нибудь живого из своих, и что сильно нас побили. Я сам еле спасся, сказал я ему. А второго они взяли в плен, и кто знает, что теперь с ним случилось. Все знали, что он был моим другом, и у них никаких подозрений не возникло, даже расследования толком проводить не стали, потому что командир сам не хотел, чтобы ему влетело, потому что и он был тут замешан. Да и потом столько всего произошло, что он и сам не помнил, кого где убили. Один без вести пропавший на другом. Как лист в лесу.

Когда я вернулся в деревню, и все видели, какой я веселый, все думали, что это оттого, что я живым вернулся. Поэтому тоже, конечно, но еще и потому, что я сдержал клятву моей сестре. Я даже на могилу к ней сходил и рассказал ей все. Спи, Сирмо, сказал я ей. Покойся, мамочка. Я обо всем позаботился. Не переворачивайся больше там под землей. А на следующий день я заказал барана в таверне дяди-Ниды, созвал своих братьев, родителей, и мы все вместе праздновали, они думали, что мое возвращение. А там, глянь, увидел меня отец этой сволочи, подошел и говорит: а ты сына моего не видел там, где вы вместе были? Он вернется? Знаешь, где он? А я ему отвечаю, сын твой в девяти навозных кучах. Вот там и будет. Чуть было не начался большой скандал. Нас разняли, а он и кричит, ты не человек, ты киен и киеки[12]. С тех пор это ко мне приклеилось. Такис Киени[13].

Теперь, Антонис, ты все знаешь и рассуди сам, насколько ты хочешь отдать мне свою дочь или нет. Но правда это. Я не горжусь, но и не стыжусь. Я сделал то, что счел нужным для своей семьи. А ты думай о своей.

Букубардки

Э, ну вот видишь, не умеешь ты их есть! Сядь-ка, я покажу, как надо. Видишь? Вот такие выбирать надо. Маленькие, черненькие. Эти самые вкусные. Букубардки. Они такие сладкие, прям слов нет. Мы, когда маленькие были, все за такими охотились. Если находили какое бесхозное инжирное дерево, бегали вокруг него все лето и глядели, когда инжир поспеет, чтобы первыми его сорвать. Такие драки бывали! Это сейчас у вас всех благ вдосталь. А тогда было не как сейчас, когда говоришь: хочу сладкого, – и идешь покупаешь пирожное. У нас это было заместо сладкого. И даже того не сыскать было. Ежели у тебя был инжир, надо было его охранять, потому как потом уже ничего не найти было. Сейчас все плодами усыпано, а мы оставляем их на дереве, пусть, мол, гниют, потому что собирать лень. Тогда нельзя было на рынок пойти и сказать: дай мне килограмм того, килограмм сего. Нет. Народ голодал, с трудом ходили еду добывать себе. А теперь есть все, чего душа только пожелает. И зачем тебе это? А мы-то по-другому росли.

Я вот, скажем, как только находил их где, прям умирал от счастья. Уж больно любил я это дело. Иногда я даже ел их недозрелыми. Так, прямо с молочком у ножки. Мать мне говорила: не ешь так много, малахольный, пронесет ведь! Но где там! Я разве понимал? Очень нам сладкого не хватало, вишь. Ты не смотри, что теперь ребенку даешь вафлю, а он говорит: мне эта не нравится, хочу другую. Но и после уже, как подрос я, привычка-то эта у меня все одно осталася. Я сам мог объесть целое дерево. Вишь, у меня тут на руке вроде как шишка? Так я ее и заработал. Из-за инжира.

Был я тогда солдатом, служил в Малой Азии. Ну вот как раз в твои годы. Тебе вот сколько теперь? А, вот именно. Ну, может, на годик постарше. Там, где-то около двадцати одного – двадцати двух. Мой полк был в Айдыне[14]. Ну, как бы лагерь. Помнится, лето было, август, дали нам два дня отдыха, но куда пойдешь-то? Идти-то и некуда было. Только в лагере и сидеть. Сидим мы, значит, как-то утром, приходит капитан и говорит: ты, мол, и ты, то есть те, кто в увольнении, берите оружие, патронташи и дуйте сюда. Почетный десант. Куда мы идем-то, капитан, – говорим. А он так улыбается и говорит: отвезу, мол, вас на экскурсию, собаки этакие. Ну, мы думали, он так шутит. Какая еще экскурсия? Ладно, говорим, снова какой-нибудь наряд придумал. Он, значится, сам вперед идет, мы позади, раз-два и садимся в машину. У нас сердце сразу упало. Если садимся в машину, говорим, значит, дела серьезные. Ну, короче, сели мы: нас трое и он четвертый. Он и шоферить умел, был, видишь ли, из хорошего общества, грамотный, за границей учился, завел он машину, мы и поехали. По дороге ни слова не проронили. Где-то через полчаса я задаю ему вопрос. Господин капитан, говорю, а куда мы едем-то? Ну, на экскурсию же, как договаривались, говорит. Мы опять переглянулись. Да не бойтесь, говорит, не убивать же я вас везу. Просто хочу поехать посмотреть кое-какие развалины, вот и взял вас за компанию, ну и для пущей безопасности. Ну-ка, помолчи-ка давай, говорит мне, не отвлекай, а то заблужусь.

Где-то через час-два, как только поле кончилось, он остановился. А теперь пешком, говорит нам. Там горка впереди была, видишь ли, и машине было не проехать. Вперед, говорит, пошевеливайтесь, чтобы мы до вечера управились. И сам вперед рванул, значится, а мы за ним. Через какие-то кусты, камни, всякое такое. И откуда только этот чертяка дорогу знал? Но он был очень умный, конечно. Если не сказать умнейший! Один раз на карту смотрел, второго было не надо! Ну, долго ли, коротко ли, пришли мы. Здесь, говорит он нам, жили древние. Мы глядим, где же дома – домов-то нет. Только есть одна штука, ну, как гумно, вся из мрамора, большая такая. Такая большая, что и вообразить сложно. И с одной стороны у нее были сидения для людей, до самой верхотуры. Ну, как тебе сказать? Было там высоты метров тридцать – сорок. Театр, говорит он нам. Здесь древние ставили спектакли. И начинает нам рассказывать, вот, мол, отсюда входили, здесь сидели градоначальники, а тут была орхестра. Это какая-такая орхестра, говорю, это где музыканты, да? Эх, глупый ты, говорит, здесь орхестрой называли место, где выступали и плясали актеры. И было там все, говорю тебе, из мрамора вырублено, а не просто из камня. Я такого вообще никогда не видел. Он нам битый час все рассказывал, то да се. Заставил нас шагами все измерить, а сам все время что-то в тетрадочку записывал. Пойдем, говорит он нам снова. Залезли мы в какие-то кусты, обошли вокруг театра и выскочили на холм, что был над ним. А здесь город был, говорит. Вот там порт, а там дома. Какой там порт, какие дома? Там были только какие-то ямки с водой да камни виднелись, да еще несколько колонн тут и сям. И все из мрамора. Господин капитан, говорит ему один из нашенских, из Родии, нет тут ничего. Ты где все это видишь-то? Тут земля и болото. Где порт-то? И кто только его за язык дернул, беднягу! Он как начал, камень за камнем нам показывает и все объясняет. Вот здесь это, там то, а дальше вот то, и пошел… Несколько часов, говорю тебе. Как учитель в школе.

Я разволновался. Солнце било прямо в голову, мух там было полно, слепней, как там бишь их, от воды, кошмар прямо, говорю тебе. Я головой покрутил, вправо-влево, думал, может, найду какой тенек, чтоб дух перевести, но куда там. Я вперед немного прошел и хоп! вижу – инжир растет. Большой такой, ветки у него над стеной старой росли. Подхожу. Полным-полно. И все букубардки, так их растак! Говорю себе, ну, Гулас, сейчас ты наешься-нарадуешься. Начинаю есть и подъедаю все с нижних веток. А наш продолжает, все о своем болтает. Че-то там о древних храмах и все такое. А, ну ладно, говорю. Беру я, начинаю лезть на стену, чтобы дотянуться до верхних веток. И вот, стою я, руку уже протянул, чтоб инжир сорвать, как вдруг выскакивает передо мной ящерица, вот такущая. Ну, как ящерки в наших местах, только еще побольше. Напугала она меня, потому что я сперва-то подумал, что это змея, и вот так я назад отступил, поскользнулся, упал и ударился рукой. О-хо-хо, боль эта меня до костей пробрала. Начал я орать, все сбежались посмотреть, что случилось, капитан тоже пришел, вставай, говорит, что с тобой. Так и так, говорю. А он как начал смеяться, бесстыжий! Так тебе и надо, говорит. Это тебя наказал бог Аполлон Дельфийский. Здесь его храм, а ты пошел и осквернил его, чтобы инжира налопаться. Ты совершил грех из-за своей жадности и потому теперь страдаешь. У меня такая боль была, да еще и этот со своими шуточками, я не смог сдержаться. Эй, ты, капитан, говорю ему, че ты мне тут плетешь? Люди, которые тут жили, уже столько лет, как мертвые. Ежели померли они и вера их исчезла, разве бог их существует? А я вот верю, говорит мне этот бесстыдник. Через пару месяцев убили его там, чуть подальше, у Сельджука.

Опа! Вот, вот такой. Это первый сорт. Видишь? Чистый мед. Ну-ка, съешь-ка!

Помолвка

Вечером накануне призыва пили мы вон там с моим побратимом. Я как щас помню. Я жарил яйца с солониной, с нами еще брат мой был, Йоргос. Вот такой пацан он тогда был, лет десять-одиннадцать, мы его посылали, чтобы кувшин вином наполнял. Нам нужно было на следующий день явиться в Халкиду на строевую подготовку, а потом – в Малую Азию. Было это, глянь, летом девятнадцатого года, и там уже хорошенько начало грохотать. Ну, пили мы и ели, значится, а как только колокол пробил десять, повернулся я к побратиму и говорю, давай, мол, пошли, приляжем хоть ненадолго. У тебя ж и невеста есть, пойди с ней тоже повидайся, ведь завтра на рассвете кто знает, что нас ждет. И вот мы стали попрощаться, а он меня хвать, вот так вот, за плечо и говорит мне: братишка, пусть у тебя все будет хорошо там, куда идешь, и Бог тебе в помощь. Я не поеду. Завтра я свалю. Я аж похолодел весь. Ты что это такое говоришь, Василис, спрашиваю. Так и так, говорит мне. Я этот позор больше не вынесу. Пойду в горы, и будь что будет. Да что ты несешь-то, говорю, приди в себя! Ты совсем дурак? Хочешь, чтобы эта история тебя погубила? Тебя кто надоумил-то? Петуха из себя строишь, да? Он говорит, мол, мне свои люди сказали, что примут меня. Я не хочу так позориться. Эй, да ты даже ружье-то держать не умеешь, говорю. Ты куда решил ввязаться, неумеха? Совсем очумел? А если тебя поймают, думаешь, по головке будут гладить? И вор, и дезертир! На шесть метров отведут и… Ну да ладно, о себе ты не думаешь, что тебя убьют. А о матери своей, о вдове, ты хоть подумал? Ты что, думаешь, если в горы уйдешь, будет кому за ней присмотреть? Все ее стороной обходить будут. Она из дома от стыда выйти-то не сможет. А девушка твоя, Тула? Ты попортил ее, а теперь еще и обманешь, да и бросишь? Ну-ка, давай, собери мозги, пропащий, что-то они у тебя слишком раздулись, ты своим упрямством хочешь все испортить.

Но ни на какие уговоры он не поддавался. Чего я только ни говорил, он все на своем стоял. В стакан смотрит – и ни слова. Ни разу в ответ ни огрызнулся даже, потому что меня он, что и говорить, уважал, я ведь помогал ему, когда он отца потерял. Ну, короче, поднял он глаза и говорит: Яннис, я уже все решил. Говори сколько влезет, я не отступлюсь. Я уже договорился, еще до света уйду, и будь что будет. Тогда схватил я его за ворот и замахнулся. Ты вообще соображаешь? – говорю ему, я тебя силком оттащу. Отколошмачу тебя, положу на мула и отвезу в Халкиду. А этот бессовестный даже ухом не повел. Как мешок сидит, только что в одежде. Делай что хочешь, Яннис, говорит он мне. Я уже все решил. Он настолько взбесил меня, что я чуть не убил его. Представь, меня в таком виде увидел Йоргос, мой брат, и полез под стол прятаться, дурень. Чего я только ни делал, но он никаких угроз не боялся, только стоял у меня в руках, как дохлятина, и молчал. Так что я его и отпустил. Аааах, говорю ему. Ах ты скотина, мужик. Ах ты скотина, мужик, что ж ты творишь-то? Все в одну кучу свалил и прямо себе на голову. Что ж мне с тобой делать-то, что делать-то? Схватил я его, обнял, поцеловал в обе щеки, как покойников целуют. До встречи, братишка. Куда бы я ни пошел, буду одну молитву за себя читать, другую – за тебя. Тогда только он поднял голову и говорит мне: Яннис, куда бы тебя ни отправили, ты только об одном думай, как бы целым домой воротиться. И вот так вот сделал рукой, вот так, я как вспомню, у меня аж волосы дыбом встают, и вот так вот меня по щеке погладил. Давай, до встречи, сказал он мне с улыбкой, а ежели я тебя чем обидел, ты уж прости меня. Ты уж прости, потому как если ты, дай бог, вернешься, я не хочу, чтобы мой братишка сидел надутый на моей свадьбе. Больше он ничего и не сказал, только повернулся и ушел, и последнее, что я помню, это то, как он отодвинул засов и рука у него дрожала, он сгорбился и вышел в дверь.

Если ты вот щас меня спросишь, так я и теперь скажу, что не прав он был. Ну, то есть не прав он был сам для себя, плохим-то он не был. Безбашенный он был, все на кон поставил, а потом пошел и голову свою потерял. Не знаю уж, что ты там про него слышал или не слышал, я же все это сам пережил, потому что мы побратимами были, так что я знаю, что говорю. Дело было вот как. У Василиса не особо много добра было. Из всех тут в деревне ему туже всего приходилось. Когда батя-то его помер, много ему оставить не смог, но был он работящим, каких поискать, так что он то тут подзаработает, то там где наймется, так потихоньку и стал выправляться. Но ты себе уж ничего такого не воображай. Просто, вот, как сказать, не голодал он, короче. Ну, долго болтать тут не буду, пошел он однажды и попросил за себя Тулу. Вот пришел он так к нам домой и говорит моему отцу: дядя Такис, хочу то-то и то-то, чтобы ты пошел и посватал ее для меня. Мой батя согласился, уж очень мы дружны были, я тоже за компанию пошел, нашли мы отца Тулы и поговорили с ним. Сначала тот не хотел, потому что, вишь, Василис-то был бедняком, но мы как накинулись и говорим ему, в деревне про Василиса ничего другого и не говорят, кроме как то, что он такой молодец и что из ничего он так поднялся. Пока еще не очень высоко, но все это он своим потом заработал. А ежели он Тулу за себя возьмет, хоть два дерева ему дай, как говорится, он тебе их так обработает, что сотню из них сделает. Подумай-ка, говорим ему, лучше достойный и бедный жених, чем скряга, который будет у тебя приданое выпрашивать, а потом все спустит. После всех этих уговоров убедили мы его, и он согласился, а где-то через недельку и помолвку справили, я там за дружку был.

Но брату-то ихнему, дяде Тулы то бишь, не по нраву пришлось, что Василис женихом сделался. Кто уж там знает, что у него за мысли в голове были, что, мол, они были знатными, а взяли бедняка какого. И начал он вскоре после помолвки говорить всякое. То за спиной, то в открытую, ни шиша его не волновало. Был он говнистый такой человек, даже не расскажешь, какой! Ни слова хорошего ни про кого не скажет. Ну, короче говоря, однажды дошло это и до Василиса, так что пошел он объясниться. Эх, что там было-то, господи помилуй! Их полдеревни слышало. С кулаками они друг на друга полезли и наговорили друг другу такого, что и сказать нельзя. С тех пор они, значится, даже и не здоровались, а там, где один ступал, второй на след его плевал.

Пока однажды не пришел ко мне домой Василис и не сказал, так, мол, и так. Меня обвиняет дядя Кицос, будто я петуха у него украл. Ходит везде и говорит, что я вор, хожу и у других тоже ворую, говорит, что подписи соберет, чтобы меня выслали, поскольку я преступный элемент. Такие дела вот. Я даже внимания не обратил. Говорю ему: Василис, даже не слушай. Он с самого начала тебя невзлюбил. Все же знают, кто ты есть и почему он так говорит. Брось ты! Ничего он тебе не сделает. Так просто брешет. Но надо ж такому случиться, что этот козел пошел, понабрал своих братьев, друганов и взаправду начал целое дело, чтоб собрать подписи, так что взбаламутил всю деревню. А Василиса все это заело уже, ему страшно было не то, что его в ссылку отправят, а то, что он и лица своего показать не смел в деревне. Василис-вор – так сразу ребятишки начинали его дразнить. А это дело-то не шутка.

Пошел он, значится, к моему отцу, вот аккурат как за два месяца, как нам в армию уходить, и говорит ему: дядя Такис, сходи-ка, будь добр, к нему, скажи ему пару слов, тебя же он слушает. Потому как если он и дальше продолжит эту шарманку, я пойду и прирежу его. Он всерьез это говорил, потому что тот у него уже в печенках сидел. И говорит тогда ему батя: а тесть твой почему ему ничего не скажет, он же брат ему родной. Да не знаю, говорит он. Сказал-де он ему и раз, и два, так что и с ним разругался. Ну, говорили-говорили, ладно, сказал батя, пойду побеседую с ним. Он тоже испугался, как бы не вышла какая история. Но тот на своем стоит. Нет, говорит, отправлю я его в ссылку, потому что он вор и всякое такое. И говорит ему отец: эй, Кицос, послушай, что ты такое несешь? Даже если бы и украл он, что из-за одного петуха такой шум поднимать? Мы-то таких делов в свое время наворотили, что ты, что я. Помнишь, нам даже девушку в жены не отдавали, если мы не могли ничего украсть, а теперь ты такую бучу из-за ерунды поднял! А ежели это так тебя задело, скажи ему, пусть заплатит тебе, сколько надо, и пойдет себе подобру-поздорову, чтобы уже закончить это дело. Стыдно ведь. С таких подвигов вся деревня уже смеется. Ээх, он и с ним чуть в прах не разругался. Вернулся домой и говорит мне: не вышло, мол, говорит, всегда знал, что он баран, но не верил, что до такой степени.

Пошел я к Василису и рассказал ему все. Говорю ему: ничего не выходит. Попробуй ты сам его поймать и поговорить. Но тебе все равно нечего бояться, в итоге все равно ничего у него не будет. Он только сам себя на посмешище выставит. Я заметил тогда, что он не особо много мне в ответ сказал, только в конце разговора добавил: знаю я, чего ему надо, но пока время еще не пришло. Погоди, увидишь. Я тогда значения не придал, мало ли чего сгоряча можно ляпнуть. Пока не настал тот день, что я рассказываю, когда мы сидели тут, ели и он мне сказал, что уйдет в горы. Как ему только эта мысль пришла, кто ему это в голову втемяшил, что его в ссылку бы отправили из-за какого-то петуха, ну и глупости, я никак не мог этого понять. Так нам же еще и в армию надо было уходить.

А о том, что случилось потом, когда я ушел, я узнал уже опосля, считай через три года, как вернулся из Малой Азии. Я когда там был, поначалу то и дело думал, как там Василис, но со временем я и позабыл об этом, там у нас своих бед хватало. Письма я получал, но там мне ничего не писали, чтобы я еще и из-за этого не расстраивался и не отвлекался на всякое, чтобы и со мной ничего не случилось. А и правильно, ведь если бы я знал все, что там у них происходит, и даже если бы помочь ничем не мог, я был бы таким рассеянным, что меня могли бы и подстрелить. Ничего хорошего бы точно не вышло.

В деревню я вернулся осенью двадцать второго года. Ближе к концу, когда уже начинаются первые холода. Вернулся я вместе с другими земляками, доехали мы до деревни, обнялись и пошли каждый по домам. Я написал своим, что возвращаюсь, но не знал, когда именно, так что они меня и не ждали. Захожу я, значится, домой, все наши разбрелись по делам – кто тут, кто там, кроме отца с матерью. Как старуха меня увидела, так давай и плакать, и целовать меня, и песни петь. Уж и не знала, как меня приласкать. Я тоже ее обнял, сказал ласковые слова, смотрю – отец мой на кровати лежит. Я не удивился, что он прилег, потому что был полдень, а если случалось ему в это время быть дома, он всегда ложился ненадолго вздремнуть. Но он все никак не поднимался. Даже головы приподнять не мог, чтобы разглядеть меня получше. Я говорю ему: батя Такис, глянь, я вернулся, что же ты, не встанешь сына встретить? Он смотрел-смотрел на меня, но ничего не говорил. Только плакал вместе с нами и что-то бормотал, но я не мог слов разобрать. Подошел я к нему, взял за руку, поцеловал, сур мур е ота[15]? – говорю ему. Качнул он вот так немного головой, мол, да. Я к матери повернулся, погоди, сынок, – говорит она мне. Иди умойся, соберу тебе поесть и все расскажу. Плохо твоему отцу, но он пока не помирает. Сейчас и ты приехал, так что он быстро от радости поправится. Пусть полежит пока. Мне это как-то непонятно было, но думаю я про себя, постой пока, не буду я прям щас-то расспрашивать, я ж только-только как приехал, не хотелось их расстраивать. Раз мать говорит, что ничего страшного, не буду я на них набрасываться и всю радость от встречи портить. Сел я, значится, поесть, сидим мы с матерью, беседуем, как смотрю я, отец мой задремал. Ладно, говорю, правильно, мол, болеет он, я же его разбудил, так что тяжело ему подняться-то сразу было.

И не успел я еще из-за стола встать, как слышу, зашел в дом кто-то, а это мой брат был, Коцос, средний, он уже мужиком настоящим тогда стал. Снова пошло обниманье, целованье, сел он тоже за стол винца выпить, и, слово за слово, вырвалось у него, мать так и не успела его перебить, прости, говорит, что я не писал тебе про отца все это время, но сам видишь, негоже было тебя там, где ты был-то, расстраивать и все такое. И тут я скумекал, что батя-то не болен был, встаю и хватаю мать, почему, мол, она мне неправду говорит. Что с ним? – спрашиваю ее, – говори сейчас же, хвать уже лгать-то. А иначе ты мне мать, конечно, но я тут все разнесу. Погоди, – говорит она мне и берет меня вот так-то, за плечо, – утихомирься, птенчик ты мой, смотри, отца не разбуди, я все сейчас тебе расскажу. И стыдно мне так стало, что я на мать ору, да еще и побоялся я отца разбудить, так что сел я опять за стол и ее усадил, чтобы она мне все как на духу рассказала.

Ну вот, значится, в тот день, как я на Халкиду уехал, Василис тоже ушел. Он никому ничего и говорить-то не стал, окромя меня, так что все и думали, что пошел он в армию. Но он перекантовался пару-тройку дней в одной пещере, неподалеку от выгребной ямы, что в Каниске, а потом увидел, что никто, мол, его не ищет, осмелел и спустился как-то вечером к батиному овечьему загону, он там недалеко был. Отец-то мой знал, что тот в разбойники подался, я еще перед тем, как на Халкиду уехал, все ему рассказал, но как бы там ни было, он этому особого значения не придал. Василису он крестным отцом приходился. Он и обязан был его поддерживать. О чем уж там они говорили, этого даже мать моя не знала, но тот ни за что передумать не хотел. Тогда начали строить церкву святой Параскевы, а одним из старост был дядя Тулы, ну, тот, что его гонял. Кто уж ему об этом сказал, я знать не знаю, мать моя говорит, что отец, мол, клялся, что от него никто и слова не слышал. Устроил там Василис засаду и сидел сторожил, а как увидел однажды утром, что рабочие идут к церкви, он к ним и подошел. Она тогда еще недостроенная была, только стены и были. Идет он, значится, оружие вперед выставил и кричит, чтоб все в сторонку отошли, чтоб остался только дядька. Сказал ему на колени встать, а тот даже и не подумал бежать, потому как если бы он из окна скаканул, то спасся бы. Василис, вишь, в армию-то не ходил и целиться ни хрена не умел. Он ему ружье к груди приставил и выстрелил. По-другому он и не смог бы.

Как он его убил, так снова пропал на пару-тройку месяцев, так что все думали, что раз уж он отомстил, так он собрался и ушел подальше. Но вот однажды он взял да и появился, словно из-под земли вырос – встал прямо перед отцом в его загоне. С бородой, весь обросший, патронташ крест-накрест на груди. И были у него, значится, два ножа больших вот так вот за пояс заткнуты. Говорит он отцу моему: дядя Такис, дай мне того, дай мне сего, а как только отец сказал ему, что же тот такое натворил, он и звука не проронил, как будто стыдно ему было, только взял свой мешок и ушел, так ни слова и не сказал. С тех пор слышали люди, что он и к другим ходил, просил кое-что, иногда по-хорошему, иногда по-плохому, то барашка, то хлеба поесть, потому как ежели ты там был, что же ответишь ему, мол, не дам? Он же с оружием приходил и говорил: мне нужно то да се.

Через некоторое время стало известно, что это он был местным разбойником, приехал жандарм в деревню и начал вести расследование. Взяли всех пастухов, допросили по очереди, где были какие укрытия, но так ничего и не добились, так что сменили они пластинку, и как только разузнали, кто ему родней приходится, пришли они как-то вечером и к нам домой и забрали отца на допрос. И отвели его вот туда, за церковь святого Константина, и всю ночь его там били, чтобы он признался. Они слышали, что мой отец давал ему еды, так что думали, что он же его и прячет. А поскольку он не говорил, потому что и не знал ничего толком, они и продолжали его бить, чтоб признался, пока он сознание не потерял, а затем бросили, как собаку, на улице. Ну, после этого уж он, как оклемался, стал другим человеком. Совсем как старик, ни говорить больше не мог, ни ходить не мог без палочки. Я-то помню, каким мой отец был. Но одно плечо он сажал мою сестру Лиену, на другое – два мешка грузил и шел на мельницу в Ларимнас, чтоб муки смолоть. Вот такой здоровяк был. Но с тех пор он уж стал развалюхой. Эти люди пошли, схватили и Коцоса, брата моего. Они его там вот нашли, за святым Афанасием, но тот, вишь, сопротивляться им стал, сила у него в руках большая была, так что они его и оставили в покое.

Потом уж, значится, уж после того, как жандармы приходили и всех перебаламутили, больше дурного сделали, нежели хорошего; игумен тутошний, из монастыря, взял и попросил двоюродного брата матери Василиса помочь ему, позвать разбойника, чтобы тот зашел как-нибудь вечером к нему поговорить. Так оно и случилось, пришел Василис с дядей к игумену поговорить, и игумен-то ему и сказал: Василис, ты же еще парень молодой, не ломай себе жизнь из-за одного проступка, посмотри, лучше тебе пойди сдаться, а я замолвлю за тебя пару добрых слов, чтоб смягчить наказание. Ты пока еще не очень много успел натворить, даже если тебя в тюрьму и посадят, то вскорости выпустят. И Василис, говорят, стал думать, потому как слышал всякое о разных там делах и начал уже бояться. Но тут влез его дядя и сказал, мол, было у нас говно с одной стороны, и сделал вот так вот рукой, будто одну щеку утирает сперва, а потом другую, что ж, у нас теперь с другой стороны будет? Ну, то есть будто хотел сказать, что мы стыда натерпелись, когда ты в горы подался, а теперь еще терпеть от того, что ты сдашься? И Василис это близко к сердцу принял, потому как он детина был хоть куда, да еще дерзкий такой, и стыдно ему стало от дядиных слов, и говорит он: не буду сдаваться. Потом уж жандармы издали приказ, объявили его в розыск, и так он потихоньку понял, что, если бы остался в этих краях, его бы схватили, так что пошел он за гору, в сторону Коккино. И там-то он нашел однажды двух братьев, пастухов. Они со страху помогли ему, собрали поесть, выпить, но, видно, что-то в вино ему подсыпали, так что он уснул мертвецким сном. А покуда он спал, они ему голову камнем размозжили. Награды они, говорят, никакой не получили, потому как были не из нашенских, чужие, из Фессалии. Сбросили его в сторону и пошли к жандармам, рассказали им, что и как, мол, испугались мы этого вора и порешили его, а начальник-то, хитрец, и говорит им: вот и хорошо, оставьте его, я сам обо всем позабочусь. И в итоге орден-то он сам и получил.

Как только я все это выслушал, аж взвился от гнева. Говорю матери, я это так не оставлю. У меня и брата убили, и отца покалечили, кто-то дорого за это заплатит! Мать повисла на мне. Говорит, мальчик мой, богом тебя заклинаю, не надо впутываться еще и тебе, с нами уже и так беда приключилась, как бы не было еще одной. Я на войне тебя не потеряла, неужто мне, бедной, придется здесь тебя потерять? Но я и слышать ничего не хотел, да еще мой брат, Коцос, меня подстрекал, все говорил мне: знаю я, кто сказал жандармам про нашего отца, знаю я и как их самих звать-то, пойдем-ка к ним. Посидел я, покумекал и так и сяк, но опять-таки успокоиться все никак не мог. У меня внутри все кипело. Я там воевал три года, прошел там вот через всякое разное, а теперь вернулся – а дома разруха. И хоть я своего названного брата любил больше, чем родного, больше всего меня задело, что отца покалечили, потому как Василис, хоть я и сочувствовал ему, все ж таки, по-моему, так и не совсем прав был в этой истории. Ну, значится, решил я пойти и убить этого иуду, который отца предал, да еще тех двух жандармов, которые его изувечили. Жили те, значит, в Мартиносе, там еще отделение у них было.

На следующий день рано-рано пошел я к Минасу Дрицасу, Стаматису Хасиотису и Никосу Брехуну, как его кличут. Мы с ними в Малой Азии были с самого начала и столько всего вместе прошли, что стали друг другу больше чем семья. К тому же они мне должны были, потому как, когда мы отступали, они по своей собственной вине отстали и заблудились, а я тогда сам за ними вернулся, один, с двумя мулами, и отыскал их. И ежели бы не я, так они бы так там и стояли, пока их турки бы не прирезали. Зашел я, значится, за ними, собрал всех в доме, на сеновале, и говорю им, так, мол, и так. Вы со мной пойдете и поможете, и никаких оправданий я даже слышать не хочу. Они, слава богу, сразу же сказали: Яннис, мы пойдем с тобой, куда ни скажешь. И не только потому, что долг наш перед тобой мы и за тыщу лет не оплатим, но потому, как мы столько всего вместе прошли, что теперь негоже нам друг дружку бросать. И сели мы и придумали план, как сначала нападем на жандармов, а затем вернемся сюда и убьем и предателя. И страху у нас не было нисколечки, ведь мы такие вещи уже не раз и не два делали, ведь там, где мы были, мы как шакалы были, ко всяким дикостям были привыкши. Определились мы, значит, в какой день убивать пойдем, разошлись и условились, что до того самого часа не будем больше встречаться, чтоб никто не догадался, что мы что-то затеваем.

Дни все шли, время приближалось, а я делал вид, что и знать ничего не знаю, показывал всем, что мне, мол, все равно. Я даже Коцосу сказал, мол, что было, то было, винить некого, давай забудем эту историю, я теперь вернулся, так что давай заниматься домом и хозяйством. Обиделся на меня мелкий, но я сказал, что так и лучше, потому как язык у него длинный был, и когда он по сторонам все это выбалтывал, ему и верили лучше. Но меня-то червь изнутри все точил. Как однажды, на тебе! за два дня до того, как мы условились, приходит ко мне в оливки, где я один работал, Стаматис, чтобы поговорить. Я собрался уж было его отругать, потому как мы договаривались, чтобы не встречаться, но он мне говорит: присядь-ка, хочу сказать тебе пару слов, потому как дошли до меня кое-какие слухи. Оттащил он меня подальше за какие-то ветки и говорит: то, что тебе рассказали, только половина правды. Я сроду тебе не лгал, ты знаешь. Если хочешь, могу тебе поклясться, чтоб упасть мне замертво на этом самом месте и больше никогда не встать. Вчера, вишь, мой отец завел за столом разговор про Василиса. Я сделал вид, что не в курсе, так что дал ему самому все мне рассказать. Он мне другие вещи рассказал, не такие, как ты. То, что Василис, после того как убил брата своего тестя и ушел отсюдова, пошел и связался с какими-то бандитами в Хломосе, просидел у них пару-тройку месяцев, те увидели, что он пустой был, да и прогнали его. Но он по глупости все им взял да и рассказал. С кем у него какие дела были в деревне, кто еду ему давал и все такое. Их, значится, схватили незадолго до того, как Василиса убили, а во время допроса и выяснили, что они нашего парня знали, их прижали, так и они и все имена выдали. О твоем отце, Яннис, те от них и узнали. А потом уже, как те сюда пришли, они пошли к тестю Василиса, к Анаргиросу. Он-то им и сказал, что были вы, мол, названными братьями и что помогали ему.

Отец мой, говорит мне Стаматис, сам все это слышал, потому как, помнишь, как все подписи собирали, чтобы выслать Василиса, его тогда обвинили ложно, сказали, будто бы он тоже подписал? А, ну вот, потом, как Василис в горы ушел, он начал деньги вымогать, ходил, хватал всех, о ком он знал, что те подписали бумагу, чтоб его выслать, и требовал с них денег, иначе грозился убить. Так он схватил и моего отца и говорит ему: знаю, мол, я, сволочь, что ты тоже за мной тогда охотился, если не отдашь мне столько-то, я в другой раз приду и порешу тебя. Батя мой испужался и дома заперся, даже носа наружу не казал, потому как денег у него не было ни копейки. Но время шло, и ему невмоготу стало, что сидит он вот так, как в тюрьме, пошел он поговорить к игумену и попросил у того денег в долг. А как только сказал ему зачем, тут монах ему и говорит: положись на меня, я все улажу, а когда они снова встретились, тот ему сказал, что поговорил с Василисом и сказал ему оставить отца в покое. Но на беду отец-то, после того как с игуменом поговорил, осмелел совсем и снова стал ходить везде, так что все и подумали, что у него все чики-пуки с Василисом. Так что когда жандармы пришли, его тоже схватили по подозрению и говорят ему, ты разве не прятался, чтобы этот тебя не убил? А теперь что случилось, что ты так осмелел? Вы полюбовно договорились, что ли? Он им все и рассказал, а от них он и узнал все то, что я тебе сейчас говорю. Ежели хочешь спросить моего совета, Яннис, говорит он мне, то виноваты не жандармы. Они свою работу выполняли. Сказали им: вот этот вор, вот это его приспешники, им-то откуда знать? Да к тому же это ведь полиция, не могут они со всеми миндальничать. По мне, так виновник – это тесть Василиса. Из-за него тот и в горы ушел, он же его и предал потом, а с ним и вас.

Да что же ты такое говоришь-то! – спрашиваю. Совсем с катушек слетел? Как это из-за него тот в горы ушел? Эй, да ты совсем мышей не ловишь, что ли, Яннис? – говорит он мне. Он и Василиса обманул, а потом и тебя. Ты пойди-ка, спроси у вдовы брата Анаргироса и узнай-ка у нее, кто сказал ее мужу, чтобы тот начал обвинять Василиса? Эта сволочь все и затеяла, потому как он передумал с помолвкой и не хотел ему дочь, Тулу, отдавать. Но как же ему было свое слово назад взять, это разве дело? Так что он своего брата и заставил всем рассказать, что якобы тот у него петуха украл, чтобы того и сослали подальше. Но он не рассчитал, что тот в горы подастся, а потом ему и брата прибьет, понимаешь ты? И вот еще что я тебе скажу, под конец уже, когда Василиса здесь, в наших краях чуть было не схватили и ему пришлось уходить в Коккино, знаешь, как это было? Говорят, что он якобы пошел и украл овцу у дяди Ильяса, которую тот дал обет отнести в монастырь, и что за это, дескать, наш святой его и покарал, ну, то есть глупости всякие. Это его тесть рассказал, где тот прячется. Потому как все это время, что он был в горах, твой покойный брат встречался с Тулой. Вот, спроси хоть Йоргоса, своего младшего брата, это его подбил Василис, чтобы встречаться с Тулой и водить ее к себе в логово. Потому-то и жандармы пошли и схватили Коцоса. Кто-то им сказал, видно, что сын дяди Такиса заодно с бандитом, а те запутались и подумали на Коцоса. А ежели про это знает и мой отец, и вся деревня, думаешь, Анаргирос того не знал? А как ты себе думаешь, эта сволочь разрешила бы дочери ходить и встречаться с Василисом, после того как тот его брата порешил? Он отпускал ее, чтобы она узнала, где прячется твой брат, а когда жандармы пришли, он им и указал, где нужно его искать, чтобы поймать.

Я тебе все сказал, говорит Стаматис, а теперь делай что хочешь. Я тебе слово дал, назад его уж не возьму. Что бы ты ни задумал, я буду рядом. И жандармов перебьем, и полдеревни сожжем, если хочешь, пусть горит синим пламенем. Но ты сядь-ка и подумай, Яннис, кто всю эту заваруху начал и хочешь ли ты еще больше ее закрутить. Потому как ежели мы снова в убийствах и крови заляпаемся, конца и краю этому не будет. А ежели ты меня спросишь, так я скажу, что уже сыт этим делом по горло, не хочу больше. И тебе того же советую. Ты смотри, как жизнь тебе устроить, семью завести, загремишь или убьют тебя, кому от этого польза-то будет?

Ничего я ему не ответил, потому как понял, что правда его. Но все ж таки и оставить я это так не мог. Это ж надо, чтобы Анаргирос жрал и пил по кабакам, а мой отец в кровати лежал? Дай-ка мне немного времени, я все обдумаю, сказал я ему, сдается мне, что правильно ты все говоришь. И если мы и будем что делать, надо это сделать по-умному. Но как только я тебе дам знак, ты уж будь готов.

Так оно и случилось, и в тот вечер, когда мы должны были идти бить жандармов, мы встретились, но я говорю им, мол, план поменялся. Сегодня мы пойдем к Анаргиросу, и как только я дам сигнал, мы его подожжем, и самого его, и весь дом. Они мне ни слова не возразили, только, мол, Яннис, как скажешь. Иду я, значится, стучу в дверь, открывает мне его жена Феодора, и как она нас увидела – а мы все с оружием были, – так она хотела сразу заорать, но я ей говорю: тссссс, муж-то твой где? Она с испугу и слова вымолвить не могла, но я сам вижу через дверь-то, что тот за столом сидит и ужинает. Вошел я и махнул Стаматису, чтобы тот следом зашел. Пока Анаргирос не понял, что происходит, я сказал Стаматису: держи его, и он хвать его и усадил назад на стул, а я сам рядом с ним сел. Слышь, ты, сволочь старая, говорю. Хорошенько слушай, потому как я один раз только говорить буду. Вот в этом самом доме, когда я в прошлый раз приходил, ты нам слово давал, и мне, и отцу моему, что отдашь дочь свою Тулу за моего названного брата. Ты слово свое нарушил и не то что даже не постыдился, но пошел и натворил всех своих дел, и своего брата убил, и моего брата, Василиса, и отца моего тоже чуть было в могилу не отправил. Но ты не только лгун, ты ж еще и дурак, потому как не подумал, что у дяди Такиса дети тоже есть. Вот я теперь сюда и пришел, и что же мне с тобой сделать? Эта сволочь аж вся побелела со страху, а как только собирался рот открыть, язык у него заплетался и говорил он всякую белиберду. Беру я, значится, керосиновую лампу, она на столе у них стояла, чтобы светить ему за ужином, и говорю ему, вот эти самые руки много таких, как ты, передавили. Стольких, что ты себе и представить не можешь. А ежели ты думаешь, что я пожалею тебя, потому что ты мой земляк, то ты сильно ошибаешься. Я и тебя сожгу, и жену твою, да так, что от вас даже костей не останется. Но поскольку я тебе не чета, я попрошу тебя одну вещь сделать, а ты подумай над этим хорошенько. Ты дочь свою не пожалел и позволил Василису ее попортить, чтобы ты выведал, где у него логово. А теперь, когда она порченая, ты и ее обрек навек одной остаться в старых девах. Но Василис-то уж больно ее любил, и хоть брат мой, может, и был на голову пришибленный, потому в итоге от любви-то этой и повредил ее, но я знаю, что теперь бы он шибко расстроился, ежели бы узнал, что она незамужняя сохнет. Поэтому ты за меня ее отдашь. Ради брата моего и из-за того, что девка она хорошая, я сам и женюсь на ней. А все, что у тебя есть, все, даже дом, отпишешь ей в приданое. Я только оставлю тебе поле в Копаиде, потому как не хочу, чтоб ты на пороге у меня появлялся, чтоб даже милостыню у меня не выпрашивал. А как сдохнешь, оставишь мне и его тоже. Вот прям щас, вот здесь, ты и согласишься, потому как иначе даже со стула подняться не успеешь.

Вот те крест, эта сволочь обмочилась на месте. Говорит мне, все я тебе отдам, Яннис, все, но вот что же, у меня еще сын маленький, а с ним-то что будет? А вот это, говорю ему, меня вообще не волнует. Надо раньше было думать, до того, как ты начал всю эту заваруху. Ежели сам не вытянешь, отправь его в монахи. Я тебе все сказал.

Понял он, что я не просто так его пугаю, к тому ж видел, что со мной и ребята крутые, так что в итоге сделал он, как я сказал. Мы прям на другой день пошли к старосте, и он подписал все бумаги, а затем и о свадьбе договорились. А на празднике он хотел встать поплясать, ну, как отец невесты, не с радости, а по обычаю, чтоб разговоров в деревне не было, но я дал знак, музыканты остановились, и говорю ему там вот так вот громко, чтобы все слышали. Нечего тебе плясать на моей свадьбе! Отец мой, которого ты покалечил, на стуле сидит. Давай и ты садись. Кто-то из евойных хотели сказать что, но я так на них цыкнул, что они аж сжались от страху, знали ведь, что правда за мной. Вот так вот все и было, и вот так вот и отомстил я за все то зло, что со мной приключилось.

Вот поэтому-то я тебе и говорю, батюшка. То, что Анаргироса в петле нашли, за то не надо ко мне идти и вины моей искать. Ежели бы я хотел свои руки запачкать, я бы тогда так и сделал, и, скажу тебе, я бы его на собственных кишках повесил, а не на веревке. Сам он пошел и повесился, потому что он и потом не мог мужиком быть, чтоб вину свою принять. А ежели ты ждешь, чтоб я попросил тебя устроить ему похороны, то не дождешься ты этого – ни от меня, ни от жены моей. Там, в ущелье брось его, пусть там и гниет, как гнил брат мой.

Тарарарура

Чего? А, вот это вот, на руке? Да нет, не мартеничка[16]. Это ж до каких пор мартеничку носить? Пасха ведь уже прошла! Это я уж давненько ношу. Еще до того, как женился. Это мать моя оберег мне такой сплела. Тут узлы с заговорами завязаны, от нечисти. А ты не смейся! Тогда, было время, люди многое видеть умели, потому как вера была. А теперь мы, поди, сами все в чертей превратились. Так что и всю нечисть распугали.

Я тоже однажды видел. Правда, вот те крест. А как спасся-то – чудом только! Шел я, значится, как-то вечером из Алогопатисьи, ну, там, где теперь перекресток, чтоб к Хильяду ехать. Отец меня туда послал, осла перевязать. Так у нас тогда водилось. Привязывали мы их в одном месте на веревке, посвободнее, так что животное там паслось вокруг и выщипывало все, наподобие гумна. А потом, на тебе, приходили мы, отводили его подальше и перевязывали на новое место. Ну, короче говоря, отправился я уже поздно, и пока я дошел дотудова, да дело сделал, да стал обратно собираться, уже смеркаться начало. Говорю я сам себе: давай-ка пошевеливайся, Стаматис, как бы тебя ночь не застала, так что и домой не сможешь вернуться. Думаю я так-то, значится, по большой дороге уж не успею вернуться. Ладно, говорю, срежу через рощу, есть там тропинка одна, выйду прямиком к святой Параскеве, а там, даже ежели и ночь меня застигнет, я уж и море увижу, так что и дорогу смогу отыскать. Так-то рядом там загонов овечьих не было, так что собак не надо было бояться, я и пошел бодрячком.

Иду я, значится, вот тута вот срезаю, прохожу прямо над Каниской и выхожу в Айтолими. Но я плохо рассчитал-то, вишь, потому как Айтолими смотрит на запад, а в том месте, где я шел, солнце уже скрылось, так что там темно стало. Где уж мне было тропинку разглядеть, где уж дорогу разобрать! Двинул я наверх, на хребет, прям через ежевику. Мне уж никак нельзя было больше мешкать, иначе бы на ощупь идти пришлось. Раз-два, я уже полпути наверх прошел, как слышу позади себя – какая-то возня. Я вот так вот – раз! – посмотрел. Нет ничего. Да ладно, говорю, я, должно быть, камень какой пнул ногой, когда наверх поднимался. Прошел еще пару шагов. Опять то же самое. Забеспокоился я. Да, наверно, собака какая, думаю. Взял палку, стою. Тю-тю-тю, позвал я. Ничего. Тишина. Ни лая, ничего. Опять. Смотрю. Да что мне было глядеть-то? Я разве мог что увидеть? Я даже куда ногу ставить, и то не мог разглядеть хорошенько. Говорю себе: это все в голове у тебя, Стаматис, давай, пошевеливайся, не теряй времени. И вдруг, когда я должен был уже обратно повернуть, слышу: тарарарура, тарарарура. У меня кровь в жилах застыла. Коленки у меня подкосились. Тарарарура, тарарарура. И снова шум, будто шаги чьи-то по камням шелестят. И все ближе становятся.

Я так перепугался, что аж застыл на месте. Ни вперед не мог пройти, ни назад обернуться, чтобы посмотреть, что там. Я одно только знал, что не человек это, потому как тогда, видишь ли, народ ночью не шастал. Да еще в такой глуши, где я был. Перекрестился я, говорю про себя: Боженька, помоги мне ноги унести. Только я сказал это, как раз! будто кто-то тяжесть с меня снял и вперед меня подтолкнул. Снова начал я идти, побыстрее, но от страха у меня все ноги заплетались, и я спотыкался. Ночь была, так что я вообще ни зги не видел. Ой, мамочки! Сердце мое билось как барабан. Ну, короче говоря, вышел я на хребет, говорю: Матерь Божья, ну, сейчас будет мне посветлее, будет видно. И там я снова это слышу, совсем рядом: тарарарура, тарарарура. Беги, беги, козленочек. Ежели я захочу, так, думаешь, не догоню тебя? Поднял я палку и ударил в ту сторону, где голос услышал. Тарарарура, тарарарура. Глупый ты птенчик, говорит он мне, ты что думаешь, я собака какая, что палки испугаюсь? И я вот так вот делаю, поворачиваюсь и вижу его прям перед собой. Черный, морда, как у собаки, с такими рогами, наподобие коровьих. Он хохотал, так что виднелись зубы.

Меня мороз продрал, потому что в эту минуту я вспомнил, что говорили, будто в этих местах давно уже один разбойник помер, а поскольку его не закопали в землю по-человечески, он бродил по ночам, как вурколак. Что молчишь, козленочек? По моим владениям бродишь и даже слова не скажешь? Обижаешь ты меня. Тарарарура, тарарарура. Я делаю пару шагов назад, потому как тот слишком близко ко мне подошел и его дыхание воняло чем-то, как порох. Говори, козленочек, или я язык твой сожру. Я весь трясся и все назад пятился, и вот так вот я шел все назад, назад, пока не споткнулся и не начал катиться по всему склону в сторону деревни. В какой-то момент остановился я, хотел подняться, как вижу, сидит он на корточках передо мной, протягивает мне руку, всю в когтях, и говорит: давай я помогу тебе встать, козленочек. Ты даже ходить-то не умеешь. Как только меня Господь надоумил, так что я совсем было уж хотел руку ему протянуть, но назад ее отдернул. Потому как говорят, что ежели заговорить с ним или коснуться его, тогда он получит власть делать с тобой что хочет. А ежели нет, если ты крещеный, он может все говорить-говорить, но рукой коснуться не может.

Встаю я еле-еле и даже не смотрю никуда, начинаю бежать в ту сторону, где горела лампадка в придорожной часовенке, на краю деревни. Меня царапали колючие кусты и камни, а я так старался, что мне это все равно было. Но и тот не отставал, приближался ко мне и все говорил мне разные вещи. То младенцем плакал, то кричал, как старуха, то блеял, как козел и собака одновременно, да все говорил мне, издевался, нет, мол, тебе спасения, я сожру твою печень, чесночная ты душа, дом твой найду, и пока вы спать будете, всеми вами и поужинаю. Он, вишь, хотел заставить меня с собой заговорить, чтоб я просил его оставить меня в покое. Я же взял ноги в руки и несся как сумасшедший. Когда луна взошла, я уже почти до деревни добежал, но дыхание у меня сбилось, так что я думал, все, упаду прям здесь наземь, здесь и концы отдам. И пока я вот так вот делал, чтоб голова перестала кружиться, хоп! – опять он передо мной. И теперь его еще лучше было видно, потому как лунный свет появился. Я никогда его не забуду. На нем была разодранная рубашка, а снизу был он вообще совершенно голый. Тарарарура, козленочек, говорит он мне. Думаешь, ты от меня сбежал? Скоро, скоро ты подохнешь. На войне. А потом уж я тебя разыщу, дырки в твоих костях проделаю и смастерю из них дудочку. Начал я снова бежать, и пока я понял, что он больше за мной не гонится, я уже добежал до кофейни Василиса, что на площади. Он, видишь ли, в деревню не заходил, потому как была она освященной по обряду. Освятил ее владыка миром и всяким таким прочим из Константинополя, а такой запах тот на дух не переносит.

Как зашел я домой, мать меня увидела, одежда – в клочья, она и давай меня бранить. Я – молчком. Что мне сказать-то было? Я так перепужался, что у меня язык к небу прилип. Пошел я прямиком к иконам, перекрестился и весь вечер отченаш читал. А из дома я ночью больше даже и думать забыл выходить.

Где-то через год взяли наш призыв, боевая подготовка и быстренько на малоазийский фронт. Я-то уж и не сомневался даже, что помру, потому как говорят, что последнее слово, которое вурколак тебе скажет, всегда правда, так что меня это и не заботило. Я так сказал, что, мол, уберечься я не смогу, и ежели суждено мне умереть, так пусть я умру стоя. Так я и был везде первым, и все меня за храбреца держали.

Что? Эй, ну разве это возможно, ах ты, дурачок, чтобы я умер, а сейчас с тобой разговаривал? Да не знаю почему. Я совсем там веру потерял. Может, и поэтому. Такие вещи я и сам там вытворял и повидал, что понял – нет хуже чертей, чем люди.

Баллада

По вечерам, когда прохожих темень разгоняла,

и все скорей спешили в дом, чтоб у огня собраться,

чтоб не застала темнота на улице крещеных,

чтоб из опасных мест уйти в час неурочный,

тогда и я спешил к огню, скорей, к теплу лампады,

чтобы под красный угол сесть и съесть свой скромный ужин.

А дед брал стул свой и садился рядышком со мною,

он говорил-пришептывал на странном на наречье,

рассказывал истории и чудеса из детства.

Рассказывал о домовом, что портил все упряжки,

о страшном черте маленьком, его он встретил ночью,

стоял тот черт на корточках на крупе на ослином.

Рассказывал мне, что у нас, на наших землях темных,

Харон[17] свой правил черный бал, точил всех подчистую,

но мертвые у нас в земле чегой-то не держались,

а все вставали из могил своих – такое дело.

Веревкой толстой потому и руки им вязали,

и потому в могилы вниз лицом закапывать их стали.

Но если будут мертвецы толкаться, чтобы выйти,

тогда в могилу им воткнут стальной нож с ручкой черной[18],

чтоб протыкал их каждый раз, как вылезти замыслят.

И страшно было мне, но не просил я дедушку замолкнуть,

меня внутри, точно червяк, точило любопытство.

Зачем же мертвецы встают и ходят по дорогам?

Старик вытягивал к огню поближе свои ноги

и начинал мне говорить, рассказывать былое:

Харон шел мимо как-то раз, печальный и тяжелый,

путем он долгим долго шел, томила его жажда,

остановился он испить водицы из колодца.

Берет веревку он с седла, черней, чем его сердце,

сплетенную из двух, из трех, да из десятка прядей,

из черных кос одной вдовы да плакальщицы горькой.

Крепка веревка при дожде, при солнце и при плаче.

Как слышит причитания, сжимается, кусает

и жалит, будто черная гадюка, своим жалом.

Парней он вяжет к елочкам, к соснам он вяжет девок,

а маленьких младенчиков к кустам он низким вяжет.

И обратился он к коню, к Гривасу расписному:

– Пойду к колодцу за водой, наполню бурдюки нам,

напьешься ты, напьюсь и я, устали мы с дороги.

Колодец далеко стоит, на краешке обрыва,

я сам пойду туда один, водицы принесу нам.

А ты постой и посмотри, пусть мертвые не плачут,

пусть не пугают наш родник, овраг пусть не пугают,

не то вода-то вспять пойдет, иссякнет и колодец.

– Иди, испей, да принеси и мне воды студеной,

чего впустую говорить, смотрю я за рабами.

Заткнул за пояс острый нож, за спину лук повесил,

и драгоценный свой бурдюк он взял и в путь собрался.

Сквозь тернии шагает он, с камня на камень скачет,

и там, где был уже обрыв, он встал да и помедлил.

Как море, был глубоким он, как ворон, был он черным.

Содрогнулся тогда Харон, но мучит его жажда —

студеная вода на дне колодца блещет.

Он ставит ногу правую, которой царей топчет,

и по тропинке по крутой он начал вниз спускаться.

Даже с десяток саженей пройти он не успел так,

как слышит из оврага он, как кто-то молвит слово,

поет, как птица, да кричит, как филин полуночный.

Зовет он верного коня, Гриваса вопрошает:

– Я наказал тебе смотреть за ними – мертвецами,

пусть не пугают мне родник, чтоб не иссяк колодец.

Но у тебя они кричат и речи произносят.

А вороной ему в ответ заржал и отвечает:

– Ни звука нет от мертвецов, они спят, как младенцы.

А ежели ты услыхал плач, крики, причитанья,

в овраге лучше погляди, найдешь, кто слезы льет там.

Налево смотрит – никого, направо – ни души там,

вниз посмотрел в расселину, на самое дно бездны,

вдруг видит: девица сидит, малютка, словно птичка,

на ней зипун черней земли, черный как смоль платочек,

и воду черпает она, кувшины наполняет.

Уж подивился тут Харон девице с храбрым сердцем,

спустилась в самый низ она по острым да по скалам,

куда не всякий дикий зверь осмелится спуститься.

Тогда задумал дело он, замыслил он такое,

чтоб поднесла ему со дна воды сама девица,

ведь беспросветной бездны той шибко Харон боялся.

Свои он кудри распустил, грязью лицо измазал,

чтоб не узнала так его по внешности девица,

чтоб не увидела, что он – Харон, и не сбежала.

И голос он другой берет – послаще, поприятней,

такой, каким обманывал он воинов-героев,

чтоб те бежали выполнять все дикие приказы.

– Здравствуй, девица милая, здравствуй, красавица,

ты храбрая, как молодец, удалая, как парень,

и не страшишься ты ступить в глубины бездны черной.

Пусть справедлив и милостив Господь к тебе да будет!

А я вот что тебе скажу, прошу одной услуги.

Я из чужбины путь держу, уж месяцев с десяток,

иду родных я повидать, соскучился по дому,

а путь мой труден и далек, а путь мой весь тернистый.

Сносились башмаки мои, босой брожу по свету,

кровью и потом с ног моих окрасил я дороги.

Устал бродить я и решил немного отдохнуть здесь,

бурдюк свой приложил к губам, но нету в нем ни капли,

и словно жжет огонь дрова, так жжет меня и жажда.

От этой муки я прошу тебя меня избавить,

ты наполняешь свой кувшин, так дай и мне немного —

нельзя страннику отказать в воде, еде и крове.

Два глаза снизу в бездне той, среди теней тех темных,

сверкнули, словно звездочки на темном небосклоне,

когда девица подняла свой взор, чтобы увидеть,

того, кто говорит с ней так, как с матерью ребенок:

– Хоть и запачкал ты лицо, хоть кудри распустил ты,

узнала я тебя, владыка царства мертвых.

И как гремят булыжники, что катятся с горы вниз,

таким выходит из груди твоей твой сладкий голос.

И даже если ты хотел свой голос сделать кротким,

уловки все твои скорей разбойникам подходят,

но ты не сможешь обмануть и малого дитяти.

Дурным, осиплым голосом ты все одно вещаешь,

ты выпускаешь из себя треклятое дыханье.

Как долото, когда долбит и крошит твердый камень,

так голос твой стучит в ушах людей, кто его слышит.

Но ты поближе подойди, тогда меня узнаешь

и уж не будешь вдругорядь просить моей услуги.

Если водицы просишь ты, чтоб вдоволь сам напиться,

песка кувшином зачерпну, тебе в бурдюк насыплю,

чтоб рот тебе песком забить, чтоб иссушить его враз

так же, как ты мне иссушил несчастное сердечко.

Четыре месяца назад, да в прошлое-то лето,

ко мне ты гостем в дом пришел, тебя я угощала.

И как родного приняла, в дверях с тобой обнялись,

и в дом когда ты заходил, прошел ты под подковой,

на стол тебе я собрала, чтоб ты поел на славу,

и мясо было там, и хлеб, и лучшее винишко,

а как поел ты и попил, а спать хотел ложиться,

то простыни невестины тебе я постелила.

Но сердце черное твое насытиться не может,

и утром, как проснулся ты, то снова был голодным,

родного мужа моего ты разодрал и слопал,

словно собака дикая, которая хозяев

не признает, бросается на тех, кто ее кормит.

Ведь ты из своры из дурной, ведьмино ты отродье,

уж лучше б ведьма та тебя в пеленках задушила.

Словно огонь, так в голове зажегся гнев Харона,

а рот его наполнился вдруг желчью, словно ядом.

Мысли кружатся в голове по кругу, словно змеи,

Он хочет лук взять со спины, из колчана взять стрелы

да прямо сердце девушки пронзить стрелою тонкой.

Но сам Харон – как океан, Харон сам – будто ветер,

легко разгневался Харон, легко он и остынет,

ведь либо от морской волны, либо от долгой ласки,

камни стираются во прах, скалы – в мелкую гальку.

И как собрался он ответ сказать ей, так вздыхает,

будто с печалью, чтобы гнев покрыть свой так лукаво.

– Права сто раз ты, тыщу раз права, что рассердилась,

права, что ты печалишься за все, что приключилось.

Но прежде чем ответ давать, прежде чем я отвечу,

женщина, ты свои проклятья придержи-ка.

Как занимается заря на светлом небосклоне,

как только отступает тьма и землю ранит светом,

мутнеет разум мой тогда, темнеют мои мысли,

и в друге вижу я врага, в знакомых – незнакомых.

Вот потому, когда я на кровати приподнялся,

твой муж заметил и пришел спросить меня, что нужно,

не нужно ли мне что-нибудь, чего душа желает,

я не признал его совсем и принял за бандита,

так что болезнь в него вдохнул и невзначай убил так.

Когда совсем уж рассвело, я понял, что наделал,

тогда и медлить я не стал и сразу дом покинул,

уж так мне было совестно, уж так меня давил стыд.

Вот потому-то говорю, ты не серчай напрасно,

тебе я горе причинил, я знаю. И я каюсь.

Собралась девушка в ответ сказать, но промолчала.

Затем опять же говорит, но голоском другим уж:

– Я принесу тебе воды, чтоб ты напился вдоволь,

чтобы потом вдвоем с конем ушли вы восвояси,

но я за это попрошу в обмен мне дать подарок.

И улыбнулся тут Харон, кричит и говорит ей:

– Наполнить твой кувшин готов я до верха, до края,

и золотом и серебром тебе его забью я,

и тканями дамасскими, сирийскими шелками

укутаю я и кувшин, и ту, что его носит.

– Приданого, шелков, монет не нужно мне, несчастной,

прошу я только одного – верни родного мужа.

Ты из земли его возьми, из темной из могилы,

чтоб сладко целовала я уста его рдяные,

тогда и я тебе кувшин влагой живой наполню,

и принесу, чтоб промочил свои сухие губы.

– Клянусь я камнем, где стою, деревьями, что вижу,

клянусь, что мужа твоего верну я в мир обратно.

Когда бурдюк, полный воды, сожму в своей руке я,

тогда и мужа своего сожмешь в своих объятьях.

Берет кувшин она, и до краев наполнила бурдюк свой,

и, как младенца, понесла его в своих объятьях,

шагает все вперед она, и пропасть не страшна ей.

Не быстро и не медленно идет она по скалам,

а так, как в церковь шла к венцу, когда была невестой.

Но вместо красочных одежд на ней платочек черный,

а вместо жениха с отцом Харон ее встречает.

Но с песнями идет она, идет она с улыбкой,

а в голове ее звучит мелодия со свадьбы.

И не боится пропасти, не страшно ей подняться,

ведь там, в конце ее пути, Харона дар обещан.

– Возьми, испей, и как вода вольется в рот прохладой,

так влей и ты подарок свой ко мне скорей в объятья.

Харон берет бурдюк с водой, открыл его зубами,

он жадно, ненасытно пьет и все допил до капли.

– Уж очень мне понравилась холодная водица,

поэтому я для тебя сейчас достану мужа.

Как только на землю легли слова из уст Харона,

так стали вдруг они расти среди камней, как семя,

корни пускают в глубину, нутро земли пробили.

Трещат деревья в вышине, трещат кругом и скалы,

земля разверзлась и готова в муках разродиться,

и вот из чрева из ее выходит славный парень.

Харон махнул ему рукой и кажет на девицу:

– Вот и жена твоя, смотри, идите обнимитесь.

И голову склонил мертвец, приказам был послушен

и потащился медленно к своей жене любимой.

– Мой Константин-то[19] был с густыми волосами,

а этот лысый, погляди, этот – совсем другой муж.

– Твой это муж, тот самый он, второй раз он родился.

Ты много видела детей – все без волос рождались.

– Мой муж красавец первый был, высокий, статный, крепкий.

А этот сгорбленный, худой и черный, словно уголь.

– Твой это муж, тот самый он, идите обнимитесь.

А ежели и черен он, а ежели и худ он,

так это все из-за того, что трудно так рождаться.

– Мой муж горячим был, мой муж был словно пламя,

а этот стылый, ледяной, холодный, словно камень.

– Твой это муж, тот самый он, не отгоняй его ты.

Четыре месяца в земле, далеко от мирского,

остыла грудь его в земле, замерзло его сердце.

Такая доля уж у всех покойников и мертвых.

– Но ты поклялся, что вернешь мне дорогого мужа,

а не покойника, что ходит и не разберет дороги.

И засмеялся тут Харон, так что мир содрогнулся.

– Свидетелей я призывал, когда тебе поклялся,

и мне никто не скажет, что нарушил свою клятву.

Поэтому ты замолчи и не кляни напрасно,

то, что обещано тебе, я выполнил прекрасно.

Его поднял, его привел, его поставил ровно.

Твой это муж, тот самый он, хотя он и покойник.

Только его ты у меня просила и молила,

твое желание сбылось, теперь пенять не надо.

– Ты знал, Харон, знал наперед, но слова не сказал мне,

Зачем несчастной мне опять, второй раз, разбил сердце?

– Ведь я Харон, о женщина, и повелитель тьмы я.

Таким Господь меня создал, таким я нужен миру,

рыданья мне ласкают слух, плач слышится мне песней,

и вторят им печальные филинов воздыханья.

Пальцы беру у стариков и делаю свистульки,

а косточки младенчиков – ключи для барабанов.

А если крепкий молодец – то кожу я сдираю

и бубен звонкий делаю, а зубы – бубенцами.

В том замке черном, где живу, из плит могильных стены,

в садах вокруг везде растут нежные асфодели.

В такой стране я царствую, в таких местах я правлю,

от этого мне хорошо, такой я пир справляю,

ведь о любви не слышу я, сочувствия не знаю,

как только там, где красота, пройду – и все увянет.

– Два раза обманул меня, но третьего не будет.

Теперь послушай ты меня, то, что тебе скажу я.

Проклятие вдовы – закон, но я вдова два раза,

И все, что я тебе скажу, исполнит бог и дьявол.

И если дар свой от тебя мне получить не сталось,

то и тебе тогда земля не будет дарить мертвых,

в ней будут все они не спать, там будут просто скрыты.

И сколько вдов есть без мужей, стольких ты потеряешь,

и сколько матерей, сестер – не будет их в Аиде[20].

Не будет тебе радости – так же как нет и людям.

Когда был голоден, Харон, тебе дала я мужа,

когда ты пить меня просил, поила из ладоней.

Но ты, как черная змея, как страшная гадюка,

пригрелся прямо на груди, чтобы потом ужалить.

Хароново оружие от женских слов упало,

хоть и привык он повергать богатырей, героев

и были не страшны ему опасности мирские.

Ни слова больше не сказал, к вдове он повернулся

и, плечи долу опустив, склонил лицо пониже.

Пошел он к своему коню, в седло сел и промолвил:

– Гривас, давай скорей гони, давай скачи скорее.

Эта земля постыдная, эта земля – проклятье,

а людям, что на ней живут, святой закон не писан.

Пришло время уходить

Кто? Вон та, что сунула сигареты покойнику в карман? Да это тетка Анфи. Вдова, так сказать. А я думал, ты ее знаешь. Да нет, не родня она ему.

Давай-ка отойдем, чтобы нас не услышали. С этой, значит, теткой Анфи была у них история. Мне покойник сам рассказывал. Я-то его помладше был, но было время, когда очень мы дружили. Это еще до того, как я в Фивы уехал. Больно ты на батьку похож, говорил он мне, за это я тебя, парень, и люблю. Вернулся я, значит, как-то вечером и, помню, не успел еще толком из машины вылезти, а он мимо идет и говорит: бросай, мол, все, пошли пропустим по стаканчику. А я ж только с дороги. Погоди, Кирьякулис, дай хоть к матери загляну и вернусь. Да что мать-то, говорит, мать всегда подождет. Пошли давай. Сидим мы, значит, как щас помню, у старика Христоса, уж не знаю, застал ли ты его. Теперь там почта. Короче. Сидим мы, значит, толкуем, а я ему и говорю: женюсь я, Кирьякулис. Ну наконец-то, шельмец, а то бобылем бы остался. А чьих будет невеста, позволь-ка спросить? Не из наших, говорю, она из Фив. Где ж тебе ее знать. Но я ее вам привезу, говорю, на Илью Пророка, поглядите. Посмотрел он на меня и говорит: не из наших, значит, да? А что, рассмеялся я, ты мне в деревне какую невесту приглядел, да все это время ничего не говорил? Молчит, не отвечает. Эй, Кирьякулис, ну что ты, дружище? Что с тобой? Молчит. Смотрит на меня – и ни слова. Испужался я, все, думаю, окочурился он. Хватаю его за руку, сжимаю – ледяная. Опаньки. Меня аж мороз по спине продрал. Я сгреб ключи, готов был его в машину закинуть да в больницу тащить. Э, ты как вообще, жив? Скажи уже, говорю, что с тобой? Он мне махнул рукой. Садись, мол. Прости, говорит, ничего страшного. Это как ничего страшного? Ты будто призрака увидел. С тобой все хорошо? Отвезти тебя к врачу? Да ты садись, садись, говорит. Я в порядке. Принесли нам закуски, значит, а он к ним и не притронулся. Гляжу на него, молчит дальше. То затянется, то выпьет. Ежели я что не так сказал, Кирьякулис, говорю ему, и тебя расстроил, ты только скажи, так я извинюсь. Но если ты собираешься и дальше вот так вот сидеть и молчать, так я пойду тогда. Мы же не дети какие-нибудь. Не кипятись, говорит он мне. Скажи Христосу, пусть принесет нам еще по одной, и я тебе все расскажу.

В девятнадцатом году, говорит, когда наши войска вошли в Смирну, отряд наш оказался в городе одним из первых. Ну и к чему это? – говорю. А он – молчи, мол, и слушай. В общем, был я там с самого начала. В первые два дня, как мы пришли, нам пришлось несладко. Корпус эвзонов[21], который должен был с нами соединиться, по ошибке вышел в неправильном месте, заплутали они в узких улочках, да и наткнулись на турецких солдат. Кто-то начал стрелять, и тут же началась неразбериха. Все вокруг бурлило, чего только там не было. С обеих сторон причем. Мы там таких делов натворили! Расскажи мне кто, что я там учинил, я бы ответил, что враки это все. Чтоб ты понимал, после этого выдали мне новое ружье – у старого приклад сломался. Ээээ, как это – приклад сломался? Представь себе! Я так бешено им колотил, что сломал. Ну да ладно. Когда со временем все поутихло, нашу часть берут и отправляют в Кадикефале. Опять, стало быть, в город, но на этот раз мы разбили лагерь.

Там мы впервые дух перевели, так сказать. Стали мы ходить в увольнение, чтобы прогуляться по городу. Да, Смирна была настоящий город. Куда там Салоникам и Афинам. Видал я их во время войны, но такие города, как Смирна, бывают разве что в Америке, Гусьяс. Машины, рестораны, кафе с живой музыкой, всего и не расскажешь. Помню, я бродил там и все думал, вот кончится война, уйду со службы, будет у меня уйма времени, буду я гулять тут дни и ночи напролет.

Слушай, Кирьякулис, сказал я, прости уж, какой раз ты мне это рассказываешь? Это-то тут при чем? Эй, дорогой ты мой, – он часто так говорил, когда начинал сердиться, – дай договорить. Что ты меня каждые пять минут перебиваешь!

Так вот, знаешь Мицоса, ну, сына Ретзиса? А, ну вот. Так, с ним, значится, мы и слонялись как-то вечером по улочкам недалеко от набережной. Была у нас увольнительная на вечер, и искали мы, где бы, скажем, пропустить по рюмочке узо. Вот проходим мы, значит, под каким-то балконом, и окликают нас две девчонки. Эй, куда это вы в такое время, поднимайтесь, мы вам сварим кофе. Любили нас, вишь, тамошние греки. Постучишься в дверь к греку, попросишь воды, так тебя не только в дом пустят, да еще и кувшин в придачу дадут, так сказать. А мы так, хоп, как-то напряглись. С чего бы это девчонки, да еще такие красотки, вот так зовут к себе в дом – это нам показалось странным. Шлюхи, небось, говорит Мицос, пойдем-ка отсюдова. Да ладно тебе, говорю. Да кто бы ни был – не съедят же. Если что – встанем и уйдем, говорю. Делов-то.

В самом деле, они нам открыли, сюда, пожалуйста, говорят нам, и знаешь что, Гусьяс? Они нам это «сюда, пожалуйста» десять раз повторили, вот те крест. Вот такие хоромы. Короче, пришли мы в залу, усадили нас. Мы и рты разинули, так сказать. Дом у них был как наш штаб, если не больше. И пианино, и картины по стенам, стол весь из стекла, а на нем хрустальные бокалы. Да что говорить – видеть надо. Мы, как дураки, по сторонам глазели. Пихнул меня Мицос в бок, эй, говорит, да они богачки. Заткнись, а то еще глупость сморозишь. Заткнись, поглядим, что будет. Девчонки нас спрашивают: вам кофе, лимонаду? Кофе, говорим. Одна отошла – та, что постарше, так скажем, хотя обе они были молодые, как и мы сами, другая же показывает на диван и говорит, садитесь, мол, а моя сестра принесет кофе. Сама она тоже села на стул напротив и говорит, как они рады, что в город вошли греки, и что скоро и они станут с нами одним государством и все такое. Между тем вернулась вторая девушка с кофе, и у нее на подносе были такие чашки, Гусьяс, все цветные кружева да позолота. А вот еще лукум, говорит, откушайте, и ставит его перед нами. Мы совсем растерялись. А они переглядываются, смеются, берите, мол, не робейте. Благодарствую, говорю, я этакой щедрости сроду не видывал. Храни вас Матерь Божья! Ну, ваше здоровье, говорю и поднимаю бокал, хоть и с водой. Мы потихоньку взяли и осмелели, стали болтать о всяких мелочах. В какой-то момент нас спрашивают: а вы откуда? Из Малесины, говорю я им, из Афин то бишь. Как из Афин, говорит одна из них. Ну-ка глянь сюда, на карту, это в ста километрах от Афин, и встает, чертовка, и идет к одной из рамок на стене и показывает. Я обалдел, смотри-ка, говорю, девчонка, а все знает. Мы еще поболтали о всяком разном, и тут нам стало стыдно, что мы так засиделись в чужом доме, начали врать, мол, пора нам идти, мол, уже и в часть нам пора. Ладно, говорят они, вы к нам еще заходите, тут тогда еще и брат наш будет, угостим вас узо, потому что кофе – это несерьезно. Они нас проводили до дверей, а там на лестнице младшая повернулась и говорит мне: хочешь, в кино сходим? А откуда мне тогда знать было, что это за кино такое. Но мне стыдно признаться было, давай, говорю. Ты, говорит, тогда приходи за мной в четверг, если сможешь, и пойдем.

И в самом деле, я в четверг принарядился как следует да и пошел за ней. Мне снова открыла ее сестра. Постой минутку, говорит, скоро она выйдет. Подождал я у двери, а как она вышла, я и дар речи потерял. Белоснежный цветок. За ней следом и старшая выходит, присмотри за ней, говорит, и допоздна не задерживайтесь. Я даже кивнуть в ответ не мог. Меня трясло всего. Она взяла меня под ручку, мы пошли на прогулку и так заболтались, что ни в кино не попали в тот день, ни еще куда. Бродили туда-сюда по порту и только говорили. Как стало темнеть, веди, говорит, меня домой, а то мои беспокоиться начнут. Но и завтра ты за мной приходи. Сходим, по пирожному съедим. Вернулся я в тот вечер в лагерь, и такой меня жар охватил, что я всю ночь не спал. А на следующий день пришел за ней опять.

Короче говоря, ходил я и видался с ней всякий раз, как получал увольнительную, и мы то дома сидели, то гуляли, а потом уж я познакомился и с ее братом, потому как была она сирота, родителей у нее было, он мне и говорит, так и так, какие у тебя намерения насчет моей сестры, что-то ты к нам зачастил. Сестру твою, говорю, я люблю, я ее и пальцем не тронул. Мы просто ходим гуляем, а потом я ее домой провожаю. Но ты – брат, ты и командуй. Ежели хочешь, чтоб я ее в покое оставил, только скажи, но я тебе прямо говорю, у меня, значится, даже в мыслях не было ее бросать. Так что давай сейчас уговоримся насчет свадьбы, а, даст бог, война кончится, я возьму ее в жены. Мы ударили по рукам, договорились обо всем, и с тех пор я каждый день приходил к ним, а когда мы гуляли, мне уже было больше веры, так что мы позже возвращались. Я ей все говорил, вот погоди маленько, вот кончится заваруха, а там я напишу своим, чтоб сели на корабль, приехали, мы и обручимся.

И вот, когда все шло как по маслу и мы души друг в друге не чаяли, снова загрохотало. Прихожу я как-то вечером к ним и говорю, так и так, наш батальон переводят из Смирны, мы уходим. Не печалься, говорю, турки долго уже не протянут, в скорости все кончится. А она разревелась и все не унималась никак, пока к нам не пришел ее брат, не отругал ее и не сказал ей: ты чего это, будто по покойнику плачешь. Уйдет, потом вернется, все хорошо будет. Вот-вот, поддакиваю, ты мне пиши, а я отвечать буду, не успеешь оглянуться, как я уже вернусь.

Пришло время уходить, и вечером накануне отпросился я у командира и пришел с ней повидаться. Сели мы и опять обо всем уговорились, а потом она меня поцеловала и положила в карман пачку сигарет марки «Турмак», турецких, моих любимых. Куда б ты ни пошел, ты их кури и меня вспоминай.

Гусьяс, я грамоты-то толком не знал, и когда мне приходили письма, куча листов, я в ответ еле-еле мог накорябать с десяток строчек, чтобы рассказать ей, что у меня на уме. И вот так, вместе с письмом, я посылал ей рисунки на пачках от сигарет, которые она отправляла мне в конверте. Но время шло, а бойне и конца не было видно, так что меня охватило отчаяние. А когда так получилось, что турки нас прижали и стали мы отступать, как стадо баранов, перестали и письма приходить, и все. Я только успел передать через одного местного там последнюю любовную записочку, которую ей написал, что, мол, Анфи, все у меня хорошо. Мы уходим на кораблях. Я вернусь. Если получишь письмо, знай, я буду тебя ждать. И мы отчалили.

Вернулся я в деревню, из моего призыва остались в живых я да еще человек двадцать. Но мне вообще было наплевать. Услыхал я о той беде, что в Смирне приключилась[22], и духу мне не хватало радоваться, что я остался живой и мог с матерью свидеться. Время шло, шло, а я ни есть не хотел, ни из дома выйти, все слушал, как мать говорила соседям, что я якобы заболел от военных тягот и все такое. Но я несколько месяцев и с кровати-то с трудом поднимался, пока не пришел мой отец и не выпытал, что случилось и почему я так сохну. Так и так, говорю ему. Он меня понял и говорит: столько народу полегло на войне, мужиков и ребят молодых, а ты сидишь, сопли жуешь из-за какой-то бабы? Другую найдешь, женишься и позабудешь вот это все. Мне аж стыдно стало, я ж еще молодой был и батю уважал. Ну и как мне ему было сказать, что из всех, кого я видел, как они умирали, и от моих рук даже, и друзей даже, я только Анфи-то и помнил.

И мать моя про то прознала, Гусьяс, и решили они устроить мне шуры-муры, невесту найти, чтобы я женился и успокоился. Так вот, за год пять раз сваха ко мне ходила, но я все отказывался, и в конце концов привели мне игумена из монастыря, чтобы тот мне разъяснил, что грех, мол, до сих пор думать о мертвых. Тогда я и решился, согласился на помолвку да и женился на Рине. Я даже и плясать-то на свадьбе не стал, но тогда всем сказали, что не мастер я этого дела, вот, мол, поэтому так себе из меня танцор. И свекру моему сказали, что я от природы тяжелый такой, а я и смолчал, так что они все быстренько провернули.

Однажды зимой в двадцать четвертом я, помню, резал жерди для забора, приходит Рина, беременная Яннисом, и говорит, мол, в деревню беженцы приехали, так что староста сказал собраться всем мужикам, кто может, и пойти их прогнать, потому как ежели они сюда придут, так всю землю у нас отберут. Я как услышал – аж вскипел! Это же мы пошли туда, к ним, Гусьяс, мы же их погубили, понимаешь? Таким разъяренным я Кирьякоса еще никогда не видел. Это же мы пошли туда, к ним, говорил он мне, у них такие дворцы там были, люди ходили в костюмах и платьях, а здесь, в деревне, как мы вернулись, девки наши еще в зипунах шастали. Это мы их разбередили, нагадили, а теперь, когда мы им нужны, мы же и пинаем их, как грязную тряпку. Так я и пошел, говорит, как был, с серпеткой в руках, и застал их в окружении наших мужиков, которые толкали их и ругались. И только я хотел заговорить, сказать им: прекратите, скоты, как увидел ее, Гусьяс, говорит он мне. Она сидела, скрестив ноги, как побитый ребенок, и смотрела на нас. Она искала своими глазками, а на груди сжимала пачку бумажек, перевязанных бечевкой. Помню, сказал он мне это и расплакался. Я первый раз видел, как Кирьякос плачет. Господь меня наказал, Гусьяс, сказал он мне, потому что мужик не должен два раза одно и то же слово давать.

О, глянь! Поднимают его уже. А я и не заметил. Время пришло. Давай, пошли. Потом тебе дорасскажу.

Когда ходжа поет на минарете

[23]

Дядя-Коцос был дедом моего названного брата. Таким я его знал. Красивый мужик. Не, не лицом, нет. Ну, уродом он тоже не был. Я не то хочу сказать. Красиво вел себя, вот что говорю. Настоящий мужик, как говорится. Всегда с улыбкой, с шутками-прибаутками. А щедрый, каких поискать! Все в деревне так говорили. Даже с нами, а мы ж еще пацанами тогда были, не жался он и не гонял нас, как другие. Где бы он нам ни встретился, всегда у него было что нам дать. То козинак какой, то конфетку. А когда мы приходили к ним домой, я помню, собирал он нас внизу, там, где у Янниса теперь гараж, там у него дом был, давал нам по куску хлеба с сахаром, садились мы, и он нам все истории про войну рассказывал. Он успел и в Первую мировую повоевать, и в Малоазийскую; он был одногодком с моим дедом, дядя-Коцос был в кавалерии, а мой дед – в пехоте. Но мой дед не говорил. Очень уж он жестким был, а про эти дела у него и слова было не вытянуть. А дядя-Коцос все рассказывал, и так хорошо рассказывал!

Когда он был в Салониках, говорит, был он однажды в увольнительной и пошли они вечером в кабаре где-то недалеко от порта. Я помню, Яннис спросил у него, что такое кабаре, потому что откуда нам, пацанам, было это знать, а он нам и говорит, так это как таверна, только туда еще и женщины ходят. «Виктория», говорит, так это заведение называлось. Пошли они, значится, человек пять-шесть из батальона, все нашенские, из одной деревни, потому что тогда так было в армии заведено, всех земляков вместе собирали, так что и воевали они вместе. Ну, значит, пошли они в заведение и сели рядом с компанией каких-то англичан, потому что было это в Первую мировую, и англичане тогда тоже вместе с нами воевали, и там не знаю уж, что произошло, но один англичанин вылил стакан пива на одного из наших. Я-то подумал, как он мне это тогда сказал, что там такая заваруха должна была начаться, потому что нашенские, вишь, они и сейчас какие, а тогда – только представь. Нет, говорит мне дядя-Коцос. Мы ни слова не сказали, встали как джентльмены, вышли на улицу, встали у двери, взяли ручные гранаты да и взорвали к чертям собачьим весь этот клоповник. Щепки на щепке не осталось. Вот потом-то и началась заваруха. Всю ночь они нас искали. И англичане, и итальянцы, и французы. А мы дураки, что ли, там ждать? Мы пошли в сторону нашего батальона и на наше счастье наткнулись на греческий патруль. Вот вы где, говорят они, а мы всю ночь вас ищем. Давайте сюда, назад. И мы встали вот так, ну, скажем, у патруля было пять рядов, а мы встали в шестой, будто мы тоже патруль. Так мы и спаслись, иначе бы нас повесили. А вам не страшно было, спросил я. А чего бояться-то, а? Это вообще нам в голову приходило, думаешь? Как только мы до части добрались, нас такой смех пробрал из-за этих англичанишек.

А в другой раз, рассказывал он, нашли они одного бея в Смирне. Это было, когда наша армия только вошла в город и патрули ходили совместные, с чужими. Видят они, значит, бея на муле, белом таком, красивом. Я помню, он мне рассказывал, что такой красивой скотины, Йоргакис, я раньше и не видывал. Вот это мул так мул, говорю тебе, белый, высокий. Ну да ладно. И говорят они, значится, этому бею, отдай нам мула. Нет, говорит тот. А ну отдай мула. Опять нет. Ну милый, ну дорогой. Не выходит. Эх, говорит, махнул я саблей да и разрубил ему голову пополам. Так и забрали мула. И что вы с ним сделали, спросил я. А я помню, что ли? Да бросили, небось, где-то. Нас же опять искали, а если бы он у нас остался, так нас и нашли бы. А так, вишь, мы в шоколаде. Но вот так-то, увидел я его тогда, понравился мне он, но больше всего меня взбесил этот козел, все «нет» да «нет». Ты бы поглядел потом на этого ублюдка. Очень мне это забавно было.

А через много лет, я помню, пошли мы с мои побратимом поесть в таверну Гикаса. Я тогда только получил работу на фабрике Сбокоса, ты ее уже не застал, а брат был студентом в университете, я ему и сказал: давай, мол, угощу тебя с зарплаты. И вот так мы сидели там, поздно было уже, и проходит мимо дядя-Коцос. Он-то в другое место любил захаживать, а теперь домой возвращался. Было ему уже хорошо за восемьдесят, но держался он молодцом, гулять ходил. А, вот вы где, пропащие, говорит нам. Он всегда так нас называл, пропащие. Что это вы там делаете? Садись, дядя-Коцос, мы тебя угостим, говорю, я первую зарплату получил. А, ну раз так, тогда сяду, говорит. Сел он, чокнулись мы, и пошел разговор за то, за се, какая зарплата, невесту нашел ли, пропащий, да и снова вернулись к войне. И вот, говорит он, спали мы однажды недалеко от какой-то деревни, рядом со Смирной. Там турки жили. Утром, еще до свету, будит нас ходжа, иби-ала-биби. Ладно, говорю, он же остановится когда-нибудь. Но нет, этот ублюдок все громче и громче пел. Иби-ала-биби да иби-ала-биби. А, ты так, говорю? Я прямо как был, лежа, поворачиваюсь, хватаю винтовку и хлоп! стреляю в него. И глянь, Йоргакис, он вниз так и полетел, как птичка. Вот так, мне даже вставать не пришлось, ну, я же хорошим стрелком был, одним из первых.

Тогда я его спросил. Говорю ему, так, чтоб поддеть, эй, дядя-Коцос, вот ты все время о таких вещах рассказываешь. Так тебе их не хватает? Так по ним соскучился? А он голову опустил и говорит: даже больше, чем по женщине.

Стеклянный глаз

Ну, это я уж тебе в другой раз рассказывал, чего это тебе вздумалось опять меня терзать? Ай, да оставь ты это. Все ковыряешь. Давай о другом поговорим. Что? То есть как это я тебе не рассказывал? Ай, ну да ладно. Хорош, хорош! Расскажу щас, время-то быстрее пройдет.

Я же в Малой Азии не с самого начала был. В девятнадцатом году, когда армия спустилась к Смирне, был я поначалу в патрульной службе, как говорится, но через пару-тройку месяцев ушел я и оттуда. Полк, куда меня послали, был отсюдова, из нашенских мест, так что хоть я ничего и не умел, ни с винтовкой управиться, ни другие какие солдатские штуки, но были рядом со мной люди, подсказывали, говорили мне, то да се, показывали мне местность, потому что важно было найти место, где укрыться. И повезло мне, потому как в то время уже, вишь, хорошенько так вперед армия продвинулась, и заняли они уже другие города, Айвали, Пергамон, так что большинство батальонов вернулись уже обратно в Смирну. То есть меня не сразу отправили на первую линию, но был я поначалу в лагере, там, где потише. Но не шибко-то, не думай. Нет. Ну, недельку, дней десять, не больше, был я в городе, в каких-то патрулях и тому подобное.

И вот там, значится, когда я начал думать, что война – это тебе не шибко важное и дело, как пришел в один прекрасный день приказ отправляться нашему отряду в одну деревню там неподалеку, чтоб мы пошли, значит, караулом и привели каких-то там телят и всякое такое, для провианта. Мы все по большей части были еще салаги. Ну, был еще командир и, ну, максимум пятеро старичков. Говорят нам, мол, пойдете пешком, потому как это и близко, и телег нет у нас сейчас. Так мы и сделали. Отправились мы рано-ранехонько в путь, чтобы весь день у нас потом был, и я шел рядом в шеренге с Андреасом Мучосом, мы с ним с одного призыва. Оба мы еще пацанами были, начали болтать, а он, покойник, большим трепачом был, и тут как начал меня смех разбирать, все никак остановиться не могу. Ну-ка, тссс! – говорят мне, не помогает. А ежели меня кто сейчас спросит, так я даже и не припомню, что там такого смешного было-то. Ну, долго ли, коротко, встает, значится, наша шеренга, подходит ко мне младший лейтенант, был там один такой, из Фив, нервный – мочи нет. Ты чего смеешься, говорит мне. Тебя сюда что, шутки шутить отправили? И как дал мне, сволочь, по шее, так что я небо в алмазах увидел. Ну-ка захлопни пасть, говорит мне, да мозги-то подсобери, еще не хватало, чтоб ты нас всех здесь угробил. Глаза тебе дадены, чтоб ты вперед ими смотрел. Я хотел было прям там на него наброситься, но в ту же минуту чувствую, как чья-то рука меня сзади за локоть схватила. Заткнись, говорит мне, заткнись, он прав. Здесь, где мы ходим, надо глядеть в оба. Мы тут не в игрушки играем. Поначалу я его и не признал, а потом присмотрелся хорошенько и понял, что то был Фимьос Унис. Я с ним в деревне не особенно-то общался, потому как был он постарше нас, а когда мы подросли, тот уже в армию ушел. Но я вспомнил, что говорили, он, мол, крутой очень, зверь, а не мужик, лиесбард, так что я его потом и вспомнил. Добро, говорю ему, не прав я был. Будь осторожен, сказал он мне. Тут война, это не шутки.

Ну, короче, дошли мы, значится, до деревни. Так-то там уж полдень был, но было как-то прохладно. Позвал нас лейтенант, говорит, ты, мол, ты и ты, со мной к старосте, а вы, остальные, займите точки вот тут, вон там, и пока мы не вернемся, чтоб стояли на карауле. Деревня-то, вишь, турецкая была, так что мы засады боялись. Пошел он вещами распоряжаться, а мы стали по местам, где он сказал. Я был вместе с парой ребят из Мартиноса и одним из Проскинаса, зашли мы за какой-то сеновал на въезде в деревню. Там наша позиция была. Ну, значится, не успел я и сигаретки из кармана достать, как слышим мы бам-бум, стреляют. И говорит мне один из Мартиноса, ян хосур шок[24]! Упал я там на землю, прижался к колесу какой-то телеги и нацелил винтовку прямо вниз на дорогу. Эээх, но пока я падал, снова выстрелы, вот, на тебе, одного из Мартиноса подкосили, вот тебе и второго. А третий, из Проскинаса, тоже рядом со мной на землю рухнул. Откуда в нас стреляют-то? – говорит мне. Я от страха и слова вымолвить не мог. Только все глядел на дорогу – налево, направо, куда стрелять. Опять пули, пыль вокруг нас поднялась, бьет кругом, как градом будто, по сеновалу, по телеге. Полный бардак. Говорю ему, у нас тут место не очень-то хорошее. Я начну стрелять, и пока стреляю, забирайся на сеновал и садись у окна, да посмотри, где там турки. А потом и я подбегу следом. Так мы и сделали. Стрелял я подряд, а после, как с десяток пуль выпустил, так и сам покатился кубарем к сеновалу. Заняли мы окна, так вот, пригнулись, чтоб нас не очень-то заметно с улицы было, да сами пытаемся высмотреть, откуда по нам бьют. А там, между прочим, выстрелы так и грохочут. Ну, короче говоря, я, значит, вижу дом там один, чуть подальше, откуда как бы дымок такой из окна идет. А, говорю, вот оттуда эта сволочь и стреляет. И тут мы как начали палить, все там изрешетили – и окна, и ставни, все. Остановились ненадолго, посмотреть, удалось ли попасть в него, в ответ ничего оттуда слышно не было, так что мы снова поднялись и побежали было бегом из сеновала туда, где были остальные из группы, чтоб нас не окружили, но прямо на пороге, бам, парнишку скосило. Я на заднице своей назад отполз, ну, все, мол, говорю себе, вот и празднику конец. Понял я, видишь ли, что меня окружили, так что выкурить меня оттуда было вопросом времени. Иду я, значится, и прячусь под какой-то кучей сена, а сам винтовку на дверь нацелил. Хоть одного, говорю себе, я прикончу, а потом поглядим, гранату выдерну, и кого уж там Господь приберет! Долго ждать-то и не пришлось, слышу, по улице бежит кто-то. Поднял я ружье, выстрелил прям сквозь стену, а она деревянная была, и сразу слышу, как говорит кто-то, мос на бини, неве йеми[25]! Понял я, что это наши, я тоже кричу им: осторожно, стреляют из дома напротив. Выходи-ка, снова слышу, мы их прикончили.

Ну, короче говоря, вышел я и встретился на улице с шестерыми из наших, с ними и Фимьос был. Они мне и рассказали, что их, мол, не подстрелили, потому как были они в таком месте, что не видно было, а когда услыхали бам-бум, они неподалеку были, так что сразу сюда побежали и обошли тех сзади. Четверо их было, вишь, тех, что стреляли, они всех четверых и прикончили. А теперь давай вперед, говорит мне Фимьос, у нас еще работенка есть. И приказывает нам, куда, мол, пойти, чтобы разыскать остальных и перво-наперво лейтенанта.

Ну, долго рассказывать тут нечего. Дали мы в тот день тяжелый бой, потому как четы знали, что мы за провизией прийти должны были, так что они заранее засели в деревне, и пока мы все снова вместе не собрались со всех наших позиций, пяти-шести, они чуть было нас не перебили всех поодиночке. Но как только мы все нашлись и немного осмелели, прошлись мы по всей деревне, дом за домом, да и повытаскивали их всех, как мышей. В конце уже, когда мы убедились, что все чисто, пересчитали их, было-то их всего человек с двадцать, сами мы тоже рассчитались и смотрим – у нас тринадцать убитых и пара раненых, в том числе и наш лейтенант. Созвал он нас и говорит, так, мол, и так. Мы сюда пришли, чтоб договориться, чтобы купить провизию. Мы, если захотели бы, могли б и силой отобрать, но мы греки и мы честные люди. Мы не мародеры. А они, вместо того чтоб спасибо нам сказать, начали стрелять в нас исподтишка. Значит, этого мы так не оставим. Даю вам полную волю, делайте са тот менти[26]. Я-то пока кумекал, что все это значит, гляжу на Фимьоса, а он вдруг гранату как дернет да как запустит в окно. Огонь, дым, шум, дверь в доме открылась, и выбежали на улицу старик со старухой. Он ко мне повернулся, подмигнул мне, глянь-ка, красавчик, говорит, подскочил к ним в два прыжка да и животы им кинжалом вспорол, прям там, стоя. Кто из нас ножи похватал, кто – турецкие кинжалы, которые от четов остались, кто дубину, кто пули. Даже не знаю, осталась ли там хоть одна кошка живая. А как закончили, мы и припасы собрали, и мертвецов наших погрузили на мулов, а затем подожгли все с одного края и с другого, да и ушли.

По дороге в Смирну я ни слова не проронил. Ну, не то чтобы и у других тоже охота была болтать, но я вот голову вниз опустил и шел себе прямо. Так вот шел я, шел, как чувствую, что на меня сверху тень упала, обернулся я и вижу, Фимьос ко мне подходит. Он улыбался и был такой красивый, вот такой высокий, плотный, с усами светлыми, густыми, словно пшеница растет над губой. Эй, ну ты че? – говорит мне. Сперва ты хохотал, как безумный, а теперь что стряслось, что ты ни слова не говоришь? Испужался? Я только и глядел на него, вот так, как дурак, так что он опять мне говорит: ты себе голову-то не забивай-ка. Вот такие вот дела сейчас творятся. То смех, то нож. Ты быстрехонько пообвыкнешь, потом и тебе по барабану будет. Я хотел было сказать что-то, но язык у меня все заплетался, так что я еле и мог одно спасибо ему выдавить, что он жизнь мне спас. Да брось ты, говорит он мне, и вот так вот за плечо меня приобнял, так что мы совсем рядом пошли. Здесь всегда оно так. Один за другого. Да и потом, как же я мог дать этим сволочам такого парнишку схавать, – и подмигнул мне.

С тех пор начали мы с ним больше общаться и очень хорошо сдружились. В столовой он высматривал, где я, подходил и подсаживался ко мне, чтоб мы вместе поели, да еще давал мне иногда и кое-какой кусочек лукума, если он с кухни что смог стащить. А когда у нас не было наряда, мы опять-таки снова вместе собирались, ну, курили, там, и то о деревне болтали, то о всяких новых вещах, которые мы видели в тех местах, где сейчас были. И он все говорил мне, что, ежели дадут нам увольнительную, возьму тебя на прогулку в город, посмотришь, какая там красота-то, поглядишь, как люди отдыхают. А затем мы и в спальне так подстроили, чтобы кровати рядом друг с дружкой занять, и допоздна беседовали так вот потихонечку, рассказывали о всяких вещах, что кому нравится. Ну, как тебе сказать, стали мы одним целым. Один без другого не мог. И мне это нравилось, потому как хорошая была компания.

Однажды так случилось, что мы вместе получили увольнительную в город. Лейтенант-то наш, мол, друг мой – так он мне сказал, когда пришел, – так что это я обо всем договорился. И помню я, он и сам тогда смеялся, и усы у него смеялись. Отведу я тебя погулять, говорил он мне, так что ты глядеть будешь и глазам не верить. Вот так вот берет он и достает из кармана кусок ароматного мыла, кладет мне в руку и накрывает его своей, иди, мол, помойся, чтобы быть красавчиком, чистеньким, собирайся, и мы пойдем. Я посмотрел на него, счастливый такой, потому как с тех пор, как в Смирну приехал, я и не выходил никогда, кроме как по службе, так что я на радостях обнял его и говорю: вот спасибо тебе, Фимьос. Вышел и пошел помыться и прихорошиться к прогулке.

Пошли мы сперва в кафе-аман[27], там, недалеко от набережной. В парадной форме, пуговицы начищены. Аж глядеть на нас глазам больно было, вот такие хлопцы. Зашли мы, значится, в кабак, он полупустой был, только музыканты там то по-гречески, то по-турецки пели. Садимся мы, значит, подходит буфетчик, турок один, заказывает Фимьос пару стаканчиков узо, садится вот так, я как щас помню, ногу на ногу, закуривает сигаретку и начинает вот так вот мне говорить: нравится тебе, да? Да, говорю ему, очень. Вот так и ты будешь жить, ежели меня держаться станешь. Смотри и учись. Затянулся он и как только хотел снова заговорить, делает мне знак рукой, чтобы я замолчал. Да че такое-то? – говорю ему. Сиди, щас увидишь, говорит мне. Затянулся еще разок сигаретой, а когда буфетчик подошел и поставил нам узо, Фимьос ему что-то по-турецки сказал, он балакал немного. Так что тот чуть поднос не обронил. Фимьос? – говорю ему. И в этот самый миг он как вытащит пистолет, который у него был в поясе спрятан, и как приставит его турку прямо вот сюда между глаз. Весь кабак переполошился, музыканты петь перестали, а турок начинает плакать да сопли пускать. Фимьос замер. Эй, говорю ему, ты чего это удумал? Ни звука в ответ. Встает он, говорит опять что-то на турецком и делает знак турку, чтоб тот на колени встал. Тот все плакал, умолял. А Фимьосу хоть бы что. Приставил пистолет ему ко лбу и толкает его, чтоб на колени встал. У турка-то аж ноги подкосились, упал он, обнял Фимьоса за колени, тот толкнул его, он стоит, как был, весь в слюнях и соплях от рыданий, а Фимьос ему раз – и засунул дуло в рот. Я похолодел. Фимьос! – хватаю его. Ты чего это делать-то собрался? А ты помолчи-ка, говорит он мне, поворачивается снова к буфетчику и говорит какое-то слово на турецком, но потихоньку так, негромко. И тут начинает, значится, этот турок, стоя на коленях, облизывать и сосать дуло пистолета. Фимьос этот пистолет к своему члену приставил, а турок перед ним вот так вот на коленях стоял, сосал и плакал, а весь кабак на нас глядел. В какой-то момент он как возьмет да как пнет турка, так что тот кубарем в какие-то стулья укатился. Снова прицелился Фимьос своим пистолетом и выстрелил вот так, хлоп, у того над головой, а затем повернулся ко мне и говорит: пойдем-ка отсюда, из этого цыганского притона, вышел и даже не оглянулся.

Я как догнал его, говорю, эй, Фимьос, это че ты там такое устроил-то? Че, проблем на свою голову ищешь? А он мне и объясняет, говорит, что услышал, как турок трепался, что, пока наливал нам узо, он, говорит, в стаканы нам плюнет, потому что мы греки сраные. Я не мог ему ничего и сказать-то в ответ. Даже, признаюсь, я еще и восхищался им, потому как и мозги у него были, раз он это все понял, да он сразу и схватил этого турка и расправился с ним, как надо, с псом поганым. Я только потрепал его по шее, вот так, сзади, и сказал: ну, тогда ты правильно все сделал, Фимьос. А затем уж, поскольку настроение у нас подпортилось, пошли мы в греческую таверну, куда много кто из солдат тогда ходил, там и посидели, поели, выпили и до того напились, что на четвереньках в лагерь возвращаться пришлось. А о буфетчике больше и словом не обмолвились.

Мы пока в Смирне сидели, больше уж не смогли вот так на пару вместе в город выйти. Но дружили мы, конечно, крепко. Не разлей вода. И в части, и на передовой один за другого стояли. Я оборачивался – рядом Фимьос, он оборачивался – рядом я. Видишь ли, там со временем дела-то наши все хуже становились, так что были мы все на тропе войны, так сказать. То сюда нас гонят, чтобы четов бить, то туда, вот в это село, которое им помогает, пойдите, мол, перебейте их. Вот такие дела, пока час не пришел и не взяли нас почти всех целиком и не отправили вглубь, потому как началось наступление. Мы передохнули, когда взяли Филадельфию. И повезло нам, так что ни у меня, ни у Фимьоса даже царапины не было.

И вот как, значится. Там дали нам небольшую передышку. Ну, короче, снова нас в патрули ставили и все такое, ну вот так, то есть мы не шли никуда и давали нам время от времени какую увольнительную. Вот так случилось, что как-то утром снова вышли мы вместе с Фимьосом. Он мне сказал, что это он обо всем договорился, но я врать не буду, могло и случайно так совпасть.

Вот, значится, Филадельфия, она, конечно, красивая, но что и говорить, такой красоты, как в Смирне, я нигде больше не видывал. Я это и Фимьосу тогда сказал, а он мне и отвечает: хватит ныть, больно много ты всего повидал, салага, чтоб так говорить-то. Я тебя в такие места отведу, у тебя челюсть отвиснет. Я спросил тогда: куда ж мы пойдем-то. Погоди, все увидишь. И действительно, пошел он, шельмец, будто у себя в деревне был. Вот здесь узо выпить, вот здесь поесть, вот тут сладеньким полакомиться. Я так круто никогда в жизни и не гулял. Я даже сказал ему об этом, а он поворачивается и говорит мне: подожди, это еще не все. А когда мы и сладости доели, и кальян докурили, встает он и говорит: давай-ка ты за это заплати, я тебя в следующем месте угощу, встает и выходит, у двери меня ждет. А как только я собрался тоже выйти, он схватил меня рукой за талию, склонился и говорит мне на ухо: а вот теперь самое лучшее. А затем снова вперед пошел и повел меня по каким-то улочкам, по каким-то переулкам, так что голова шла кругом, так там все запутано было. Как только этот черт про все знал? Прошли мы немного, остановился он у низенькой двери, вот тут, говорит. Глянул я на дом, у него будто купол такой был, весь в дырочках таких кругленьких со стеклышками сверху, вот, ну, как эти, иллюминаторы, как говорится, точь-в-точь, только на куполе. Это что тут такое? – спрашиваю. Ну-ка заходь, говорит он мне и толкает внутрь. Там внутри у них была лавка, а за ней какие-то полки, а на них полотенца свернутые лежат. Сказал он что-то турку, который там стоял, но я не понял ничего, только то, что он ему на пальцах «два» показал. Тот головой кивнул, дал Фимьосу два полотенца и деньги взял. Раздевайся, говорит мне Фимьос, раздевайся, и только вот не надо мне тут всякие «зачем» и «почему». Увидишь. Пошли мы в каморку там рядом, начали раздеваться, Фимьос мне и говорит, ты, мол, парень хоть куда, вон какой крепкий. Я застеснялся, да ладно тебе, говорю, Фимьос, но с тобой мне ни вот на столечко не сравняться. Он как заржет, ну-ка, раздевайся, говорит мне, а вокруг срама своего полотенце повяжи. Эти собаки недостойны на это смотреть. Так и сделали, разделись мы, сложили одежду нашу в узелок, отнесли ее турку, он все на полочку положил. Сюда, говорит мне Фимьос и открывает дверь, заходим мы в комнату, а там жарко так и мокро так, просто слов нет. Хамам, говорит он мне. Баня турецкая. Смотри, как я буду делать. Были там в комнате скамейки по кругу, все из мрамора, а посередке такой, типа как стол большой, мраморный, круглый. А рядом с каждой скамейкой был кран, внизу как бы корыто, тоже из мрамора выдолблено. А эти вот, чего эти-то тут стоят, как истуканы, говорю я ему, потому как были там еще два мужика, голых, как мы. Мне показалось, что турки это, но стояли они вот так прямо, будто нас ждали. Улыбнулся мне Фимьос, да я ж сказал тебе, мол, заткнись уже, щас, мол, увидишь, говорит мне. А сам сел на скамью, зачерпнул медным тазиком воды из лохани и давай поливать себя. Я тоже сел рядом, гляжу на него. Меня пот пробил, потому как мрамор тот аж горел весь. Глядит он, видит, что я рядом сел, подошел ко мне и из своего тазика полил меня водой, а потом рукой растер по груди, по спине, по голове, так, как мать делала, когда меня купала. Полей-ка на себя, говорит мне, а то сознание от жары потеряешь, ежели не намокнешь. Сделал я, как он мне велел, и хоп! тело мое все обмякло, совсем другое дело стало. А теперь ложись, говорит мне, так, чтоб спина на мрамор легла. И воду лей. Так я и сделал, и сразу же вся плоть моя размякла, о-хо-хо! Что уж и говорить-то! Я чуть было не задремал там, так расслабился. Сидели мы так долго там, а потом Фимьос что-то по-турецки сказал, а мне махнул, чтобы мы к круглому столу пошли. Легли мы с ним там, а вокруг турки ходят с какими-то тряпками, которые они так и сяк выкручивают, а потом надувают, как пузырь, намыливают ароматным мылом, а потом начинают нас ими тереть. То по спине, то по груди, то по ногам, ну, как барашка натирают, чтоб в печке запечь. Как закончили они, обмыли нас водой из тазиков, а потом хлопают нас, чтобы мы, значит, на живот перевернулись. И вот, мы такие лежим, вымытые, чистенькие, а они как начали нас везде тереть. И шею, и руки, и бока, ну, все, короче. А потом опять-таки на спину мы перевернулись, а они снова нас тереть. И у меня глаза закрыты были, мне это приятно было, и слышу я, как Фимьос опять что-то на турецком говорит своему турку. А он, как был там, снизу, тер его бедра, отодвигает краешек полотенца и начинает ему хер тереть. Я глаза выкатил, но ни звука не произнес. А Фимьос повернулся ко мне и только улыбается. И вот так он смотрел на меня, смотрел, а потом опять сказал что-то, и турок наклонился и давай ему сосать хер. Я вообще растерялся. Не знал ни что сказать, ни что сделать. Так-то это за плохое дело считали, когда мужик с мужиком, но вот так вот, сейчас, с Фимьосом, мне как будто тоже нравилось. Я даже описать тебе не могу, почему так, ну, видишь ли, красивый он был, как статуя мраморная, и лежал он на мраморе, так что мне казалось, все это ему подходит. Так я и глядел – то на него, то на турка, а когда он протянул свою руку и взял мою, я ваще не шевельнулся, только сжал ее в ответ и смотрел ему в глаза, как будто хотел обнять его.

А как вышли из хамама, мы все хохотали. Вернулись в лагерь и заснули, счастливые и отдохнувшие. Я, прежде чем уснуть, сказал ему: с тобой всегда хорошо. А он наклонился и поцеловал меня в щеку. Я тебя еще раз туда свожу, сказал. Но этому не суждено было случиться, потому как начались всякие беспорядки. Мы заставили турок бежать, но эти собаки тоже порядочные сволочи были. Везде, где мы на них натыкались, они с нами бились, а потом, снова-здорово, давай драпать от нас. Как дети малые, когда камнями в тебя кидаются, а потом ты гонишься за ними, чтоб поймать, а они бегут и дома прячутся. Да, вот так вот! Ну, чего уж там, то одно, то другое, а в марте двадцать первого мы прижали их в Афион Карахисаре. В том первом бою турки драпать начали уже после первых же двух-трех выстрелов, так сказать, но и я там тяжелое ранение получил, потому как в пяти метрах от меня бомба рванула и осколки мне вот сюда вот слева попали, прямо в лицо. Все там в мясо разворотило. Где там глаз, где зубы, полчелюсти моей – в крошки, я их, как жареный горох, выплевывал. Да, стеклянный глаз у меня с тех самых пор. Что уж там говорить, ты ж видишь, какой я теперь. Ну, и то хорошо, что в живых остался, потому как я тогда слышал, как врачи спрашивали, кто, мол, меня знает, чтобы взял на себя обязательство отправить мои вещи домой. Вот так худо было. А как увидели, что я выкарабкался за эти первые шесть-семь дней, так и отправили меня потом в госпиталь военный в Смирну, а затем уж, как я оклемался немного, меня демобилизовали, посадили на корабль до Пирея, а оттуда я и сюда добрался, прямо до деревни. Непригоден к военной службе, так в бумагах мне написали.

Ну а мне вот, я так тебе скажу, ты не поверишь даже, мне совсем никакой радости не было, что я вернулся. Больно мне было от того, что уехал я из Малой Азии, потому как Фимьос там остался. И боялся-то я страшно, как бы не убили его, и ревность меня такая брала, что он там с другими был и мог еще с кем подружиться. Он мне сказал, что правда, то правда, тогда еще, когда я чуть душу богу не отдал, что ежели я поправлюсь, так мы опять будем вместе, не разлей вода, только потерпеть надо, мол, и дождаться его в деревне, когда я, дай бог, вернусь туда. Он с улыбкой все это говорил, и из-за этих-то его слов я и держался только, крепился как мог, вот и выжил. Но в тот день, когда я должен был в Смирну уезжать, он подсел к моей кровати и начал плакать. Плакал, как ребенок, потому как снедало его, мол, что это он был виноват, что меня ранили. Мне тогда уже показалось, что плач этот – плохой знак, но я не мог говорить-то, потому как рот у меня был разворочен, и хотел я его поцеловать, но и этого я не мог. Я только погладил его вот так вот по лицу и по глазам и показал ему рукой, что, мол, мы встретимся еще.

Так что я тебе говорил-то? А, да. Я, значится, вернулся в деревню наперед их всех. Я говорил тебе уже, что рад я тому не был. Поначалу с трудом из дома выходил. Такие боли были, что и сказать нельзя. Да и потом, такая уж уродливая рожа у меня была, что мне казалось, будто все глядели на меня и тошно им становилось. Говорить хорошенько я опять-таки не мог, потому как не привык я еще тогда, что зубов у меня слева не было. Мука страшная. Думал я все время о Фимьосе, и то и дело заходил я к нему домой и все спрашивал, не прислал ли он какую весточку, и ежели, бывало, присылал, хорошо, значит, было, ежели нет – я готов был прям там упасть и помереть.

Так шли месяцы, шло время, донеслись и до нас вести про отступление и про разгром. Как только я о том узнал, побежал прямиком домой к Фимьосу, чтоб разузнать, не писал ли он, что он возвращается и все такое. Нет ничего, говорит мне мать его – и как начнем мы рыдать оба. Я ни спать, ни есть не мог. И так все дни напролет. Начали возвращаться первые солдаты, смотрю я на них, расспрашиваю, Фимьоса нет нигде. Один тут, из Настаса, говорит мне однажды, да забудь ты уже про Фимьоса спрашивать, пиши пропало. После такого-то сражения мы его и не видели больше. Ох, эх! лучше бы нож в меня тогда воткнули. Пошел я прямиком в монастырь к святому Георгию, зажег свечу и на колени упал перед иконой, а про себя все прошу, все молюсь, бью себя в грудь и говорю, сделай так, чтоб он невредимым вернулся, и я обет тебе даю, каждый день приходить буду и за всем тут следить. За деревьями, за двором, за садом. Только бы Фимьос вернулся. А с другой стороны, думал я, что это меня, может, Бог так наказал. То есть вот это мое ранение и разлука с Фимьосом, потому как грех это, чтоб двое мужчин вот так друг друга любили. Но это опять же как посмотреть, вся любовь ведь от Бога, он же не говорил, кого надо любить, а кого нет. Всех надо, говорил. И даже врагов. Вот как, значит. Каждый день я начинал с того, что шел в монастырь. А монахам я сказал, что, мол, с того дня, как ранили меня, дал я обет такой, чтобы спастись, так что они меня и пускали, потому как святой и рассердиться может, ежели не получит обещанного.

И так целый год. Дома у меня все наперекосяк, я же там бросил все, меня только монастырь-то и волновал. Им-то я сказал, видите, мол, какое чудо вам святой Георгий послал, чтобы сын такой вам в помощники появился, но они, хоть и были богобоязненными, все никак не могли это переварить. Ну, короче говоря, в двадцать третьем, когда после мирного договора сюда и беженцы пришли, вернулись и все наши, кто в плен попал. И в самом деле сотворил чудо святой Георгий, так что однажды в деревню вернулся и Фимьос. Я даже наперед его матери помчался и обнял его. Но он так исхудал, одни кости остались. И лицо-то все сморщилось, как изюм, а волосы его и усы будто моль пожрала. Чего только ему не пришлось пережить! Его там даже подковывали, он рассказывал. Он вообще стоять не мог, есть тоже не мог, только так, как птичка, клевал. Его семья тогда даже врача ему из Аталанты привозила, чтоб осмотрел его хорошенько, но все без толку. Тогда говорит один из его дядей, не надо, мол, его дома держать, потому как он, может, больной какой, так что и вас может перезаражать. Кто ж знает, что с ним там в Турции приключилось. Отвезите его в монастырь и дайте обет святому нашему, чтоб тот его исцелил. А ежели не выйдет, так пусть он хотя бы на земле святой будет. Тогда я им и сказал, послушайте, мол, я сам за Фимьоса возьмусь, потому как долг у меня перед ним, он меня однажды на войне спас, и у меня тоже обет есть перед святым, так что я по-любому в монастырь каждый день хожу.

Мать его руки мне целовала, но мои-то чуть замертво не упали, потому как, говорили мне, ежели Фимьос болен чем, так он и нашего парнишку заразит. Но сел я и поговорил с батей, что, мол, ежели мужик по чести поступить не может, так лучше ему в земле лежать. А у меня долг перед Фимьосом, и слово я дал, что отплачу ему. Так что больше он мне и возражать не стал, потому как знал, что слово назад брать нельзя. На следующий день погрузил я его на телегу, и поехали мы в монастырь, где нас игумен ждал, показал нам, где постель постелить на ночь, и я попросил у него в одной комнате с Фимьосом спать, чтоб я мог о нем заботиться. Сказал он мне тогда, помнится, что Господь все видит и такая любовь к ближнему не останется без воздаяния. Так и есть, сказал я ему, потому как я и так уже знал, что Бог мне отплатил, когда назад мне Фимьоса привел.

С тех пор провели мы два года вместе в монастыре, а со временем, да моими заботами, потихоньку и Фимьос поправился, и красота его былая вернулась, мясцо на нем наросло, волосы снова отросли, и сколько любви я ему давал, столько же и от него в ответ получал. Вместе на работе днем, вместе в кровати ночью. А когда он мне в глаза смотрел, мне казалось, что даже мой стеклянный глаз оживал и смотрел на него в ответ. Так уж обожали мы друг друга.

Время прошло, приехали его родственники, и как увидели, что тот совсем поправился, говорят игумену, давай, мол, освободи его от обета, пусть возвращается наш парнишка домой. Я как услышал это, передо мной будто вторая бомба разорвалась, так что у меня и в оставшемся глазу потемнело. Но что ж поделаешь-то? Ежели бы кто что прознал, нас бы на первой сосне повесили. Вечером, перед тем как уходить из монастыря, сидели мы и говорили до самого рассвета, а затем с плачем и поцелуями расстались и договорились, что вот до сих нам суждено было, и на том спасибо.

Фимьос, знаешь ли, вскорости женился. Ему уже готовую невесту сосватали, так что он и отказаться-то не мог. Он к тому ж единственным сыном был, да и боялся, как бы они ничего не заподозрили своим умишком, потому как доброжелателей много развелось, всем хотелось языками почесать, так что он и согласился. Все только подивились, что он меня на свою свадьбу дружкой не позвал, но, видишь ли, дружка же он как брат, а мы не могли так, это было бы вроде как грех. Так что он сжался весь и сказал, что это сам я, мол, не хочу, весь такой обгорелый и косой, быть первым лицом на свадьбе, потому как думаю, что люди от меня шарахаются. Так что я и на свадьбу даже не пошел, только подарок ему домой отправил – медный тазик, расписной, из Яннины.

Но никак у меня в голове это не укладывалось. Даже война, и та не могла разлучить нас, а теперь мы по одним и тем же улицам ходим, а даже коснуться друг до друга не можем. Вот такая беда. Смотрю, как он с женой и детьми идет в церковь, так, что дорога трещит под его ногами, а сам плетусь сзади, весь иссохший. Однажды я и не выдержал, иначе бы просто взорвался. Пошел к нему домой, позвал его, выйди, говорю, на минутку, надо поговорить. И сказал ему, так, мол, и так, люблю тебя, мочи моей больше нет, чтоб не видеть тебя, чтоб не трогать тебя, чтоб не целовать. Уж не знаю, показалось ли мне, но ежели бы он не боялся, что нас услышать могут, так он, пожалуй, и ударил бы меня. Ну-ка пошел отсюда, говорит он мне, и в дом мой больше не ходи и не смей говорить такие вещи. Ты что же это теперь хочешь? Чтобы мы еще в какую историю вляпались? Я стал умолять его: Фимьос, дорогой мой, ну разве я многого прошу? Так, встречаться время от времени, как раньше. Я люблю тебя, говорю ему, я из-за тебя и жениться-то не стал, и не собираюсь даже. Ах! Ах, если бы кто только видел, как он на меня глянул. Как пастух, который сейчас свою собаку выдерет. Когда смогу, я сам буду посылать за тобой, чтобы ты ко мне пришел, куда я скажу, да, вот так он мне сказал. А теперь давай иди отсюда и смотри, чтоб нас не застукали.

Ну и что же. Вот рассказал я тебе это, но облегчения нет никакого. Ладно, брось. С тех пор я и не вкушал иной радости. Ну, может, иногда, когда мы встречаемся там, в овраге, и занимаемся там этим делом, но это совсем не как прежде. Я вижу, что он уже не так меня любит, как раньше. Он из жалости меня трахает. Может, оттого что я страшным стал, может, я ему и надоел уже. Я даже не знаю. Потому-то я тебе это и рассказываю; ты вот говоришь, что люди над тобой смеются из-за того, что ты вот этим делом занимаешься, что ты, мол, шлюха, но ты же можешь уехать отсюда и, ежели захочешь, другую жизнь сначала начать, тебя никто и знать не будет. А мне-то что сказать? Уехать я не могу, потому как даже в кофейне, когда мы встречаемся и беседуем, для меня это большое утешение, тем я и живу. Но еще я должен и позор этот терпеть да захаживать к тебе то и дело, чтоб не стали люди обо мне болтать, будто мне, мол, женщины не нравятся.

Нокер

Я-то? В пятьдесят первом. Ну, то есть, как из армии пришел, так сразу и уехал. Ну, может месяцев десять от силы в деревне просидел после того, как вернулся, ну, может год, максимум. Да, вот сколько. Не, не больше. Было нас, видишь ли, пятеро ребят да две девчонки. Как уж нам было всем прожить на том добре, что отец нажил? Я поначалу пытался, что правда – то правда, поглядеть, нельзя ли чего в деревне сделать, но так и не нашел, какое бы дело хорошо пошло, так что руки у меня опустились и решился я уехать. Я тогда-то молодой был, так что меня и не заботило, что на чужбину надобно ехать. Я про себя так говорил, поеду, мол, а ежели не понравится, посижу-ка я вот там вот, годик-два, деньжат подкоплю, а затем и назад снова вернусь. Как бы не так! Да вот сам знаешь. Все мы так поначалу говорим.

Был я тогда совсем несмышленым, что и говорить. Сорвался да и поехал, так что и плана-то у меня никакого не было. Был там один наш односельчанин в Чикаго, так что я и подумал, что поеду туда да и разыщу его. Ну, мать моя с отцом сказали мне, что, мол, они его знали и что он давно уже был в Америке, целое состояние себе сколотил, так что если я туда поеду да скажу, чьих я буду, он с радостью помогать мне будет, пока я сам на ноги не встану. У него, бишь, там-то уже хороший круг образовался, так они мне сказали, так что кто знает, ежели он увидит, что ты парень достойный, может, и в компаньоны тебя к себе возьмет. Это очень большое дело, ежели есть у тебя где свой человек. И то правда, хотя не так-то оно все получилось, как я рассчитывал. Адреса, ну, где он там живет и все такое, у меня не было. Знал я только то, что тот в Чикаго живет, потому как оттуда и приходили чеки его семье. А все остальное, ну, ни чем он там занимался, ни даже как он выглядит, я толком-то и не знал.

Так-то мы его братьев порасспрашивали, но и те ничего больше не знали, потому как письма никакого о том, где он там живет – хлеб жует, что он там делает, с тех самых пор, как он уехал, они так и не получали. Только чек, каждый месяц, так они и знали, что он жив пока. Мне они сказали, что якобы и сами они пытались его разыскать, чтоб отписать ему и поблагодарить, но так ничего у них и не вышло. Он всегда был таким странным, этот Аргирис, так они мне сказали, ни с кем дружбы не водил. А когда я спросил, на кого, мол, он лицом походит, чтоб я его узнал, ежели увижу, они даже того мне сказать не могли. Да мы еще детьми были, когда Аргирис уехал, так мне брат его сказал, так что я и не помню хорошенько. Да ежели бы и помнил, какой с того толк? Столько лет уже прошло, он, поди, уж старичком стал, где уж его узнаешь. Но, во всяком случае, одно точно – высокий он. Меня-то он, должно быть, на голову выше. Спросил я у них, а есть ли какая его фотокарточка, до того, как тот уехал, может, из армии, ну хоть что-нибудь. Ничего. Ну, короче говоря, семья его вообще со счетов списала, так я понял. Только его деньги их и волновали, а это, что и говорить, большое дело было, потому как он им, говорят, доллары посылал, а не какую-то ерунду.

Поехал я, короче говоря, наобум, так значит. Один доктор, правда, а он у нас в Германии учился, сказал мне, что, ежели я хочу его найти, надо бы мне пойти в консульстве спросить, потому что у них, мол, архив есть, но я нет чтобы сделать это еще до отъезда, ну, то есть адрес его разыскать и письмо ему заранее отправить, написать, что я приеду, мол, и хочу его найти, чтоб он ждал меня там… куда там, я сказал себе, да ну его в баню, я, мол, сам, когда доберусь, разыщу его, и мы сразу обо всем и поговорим. Торопился я, как дурак, видишь ли, только чтоб уехать как можно скорее. Совсем недальновидный был!

Ну, приехал я, значится, устроился там на квартире и тому подобное, сделал все, как меня научили, так что действительно и адрес нашел, и все такое. Так что в один прекрасный день спросил я у мужика, который был хозяином мотеля, где я комнату снимал, потому как и он тоже греком был, говорю ему, так, мол, и так, ну-ка скажи мне, как мне до него добраться, как с ним встретиться, потому как это мой земляк и мне надо его разыскать. Но тот, видно, пожалел меня или, может, увидел, что я такой чурбан немножко, так что взял он меня за ручку и прямо туда отвел. А когда мы пришли туда и спросили, нам ответили, что никакого Аргириса там нет. Может, говорят, он здесь когда раньше и жил, но сейчас уж точно его тут нет. Вот уж дела так дела, я как услышал это, меня такое черное отчаянье взяло. Мне прям так и хотелось взять и головой об стену убиться. Вот дурак, говорю я себе, если бы ты раньше обо всем позаботился, теперь не пришлось бы тебе это все переживать сейчас. Мне мужик мой говорит, мол, успокойся, что-нибудь придумаем. Пойдешь в церкви спросишь, в Троицкой. Тамошние-то знают. Так я и сделал, но и там ничего не узнал, там только был один служка, не знаю, как там его называют, вот он-то мне и говорит, иди-ка обойди все греческие кофейни, все подряд, да и поспрашивай там. В церковь-то он, может, и не ходит совсем, но кофе же он не может не ходить пить.

Так я и начал, значится, ходил по очереди по всем кофейням и расспрашивал. Аргирис Дедес, говорил я, из такого-то села, лет шестидесяти. Может, знаете его? Я, может, все их тогда и обошел, но результату никакого. Ну, пиши пропало, говорю себе, что ж я своим-то скажу, они уж так-то расстроятся, ежели узнают, каковы мои делишки. Оказался я как-то раз в одном заведении, оно называлось «Гиона», зашел туда, дай, думаю, здесь тоже спрошу, кто знает, может, хоть здесь его застану, никогда же наперед не знаешь. Хозяином там был один мужик из Амфиссы, я ему говорю, так, мол, и так, ищу я некоего Аргириса Дедеса. Он вот так вот смотрит на меня хорошенько да и говорит мне: парень, а каков он из себя-то, этот Аргирис, которого ты ищешь? Фотокарточка у тебя имеется? Я ему отвечаю, что я сам-то его в глаза не видел, но вот же, должон он быть вот такой-то и сякой-то, не очень еще старый и высокий. Подумал он немного да и говорит мне: есть у меня один, кто на ум пришел, но точно я тебе сказать не могу, потому как и от тебя тоже мало помощи. Но ежели хочешь, заходи в другой раз в воскресенье вечером, когда он сюда приходит, сам и посмотришь, сам и расспросишь его.

Я правда так и сделал, пришел, снова к нему подошел, он мне и говорит: вон про этого, у окна, я тебе говорил, давай, иди к нему, поспрашивай, желаю удачи! Гляжу я, а он как раз такой, как я ожидал, сутулый, одежда на нем мешком болтается, а голова у него совсем белая, как хлопок. Подошел я к нему, говорю: дядя, а тебя случайно не Аргирис Дедес звать? Он, как меня услышал, подскочил вот так вот немного, обернулся и так на меня посмотрел, что, богом клянусь, страшно мне стало. Он напомнил мне одного пса, который был у нас в овчарне, Контилис, так тот был просто дикий зверь. Был он, видишь ли, светлой такой масти, ну, совершенно белый, как это говорится, и вот такая шерсть у него была длинная, и вся кольцами, кольцами вилась, так что когда он на пузе лежал, его от ягненка не отличить было, потому как он морду свою в лапы прятал, а лапы тоже подгибал, так что когти и подушечки были спрятаны, и даже если рядом с ним лечь, все равно и сказать нельзя было, что это собака. Но ежели он слышал что-то тревожное, тогда он голову поднимал, чтобы приглядеться, и показывалась его шея, ошейник с шипами, так что видно было, что это собака на самом деле, и горе тому, на кого он кидался, если нас рядом с ним в тот момент не оказывалось. Так и этот, точь-в-точь, как только он немного тело свое приподнял, он как будто в размерах вырос вот прям там-то, на моих глазах. Горделивый такой, словно из камня его вырезали, а ручищи – словно из крученой проволоки.

Я чуть было совсем там не растерялся, мне хотелось развернуться да и дать стрекача, но я сглотнул разок и говорю ему еще раз скороговоркой: не ты ли будешь Аргирисом Дедесом, дядя? У него лоб сморщился, будто щас залает, и он говорит мне: чего тебе надо? Я говорю ему, так, мол, и так, оттуда-то я приехал, таких-то я сам буду и так далее. Ну и что? – говорит тот в ответ. И чего тебе надо-то? Я стушевался. Говорю, я Ангелоса сын, Паисоса. Он мне сказал, чтобы, как приеду, разыскал тебя. И твои брат с сестрой, Христофорос и Деспо, те тоже привет тебе передают. Отцу своему скажи, что врун он. Мы никогда с ним дружбы не водили. Ну-ка давай, вали отсюдова, и меня в покое оставь, да и сам времени больше не теряй даром. Меня пробил ледяной пот. Мне-то совсем по-другому о нем рассказывали, я другого и ожидал, а оно вон как обернулось. И вот подумай-ка, я столько времени его искал, и все без толку. Но что мне делать-то было? Разве у меня выбор был? Ладно, дядя Аргирис, говорю ему, я уйду и больше уж тебя не буду беспокоить. Жаль только, потому как мать моя мне говорила, что был ты парень хоть куда, таких в селе больше и не сыскать, но ты вот, и земляка прогоняешь. Совсем душа твоя почернела. Как только я это сказал, он как вскочит, да как схватит меня за руку, да как сожмет, будто клещами. Что ты сказал? – спрашивает. Ну-ка повтори, попробуй, так тебя отсюда в деревянной кровати вынесут. Уж не знаю, где я смелости набрался да дерзнул ему слово в ответ сказать, бог знает. Говорю ему: ты ни своих, ни чужих не уважаешь. Я так рад был тебя отыскать, но ежели б я знал наперед, я б и утруждать себя не стал, никто бы из нас и не расстроился. Видать, мать моя о ком-то другом говорила. Эй, а кто твоя мать, спрашивает. Лиена, Доскориса дочь, но какой уж в том толк? Он как только это услышал, так сразу успокоился, словно этот бесноватый, которого Христос исцелил. Ага, вот те крест. Садись, говорит мне. Раз уж ты сын Лиены, садись, и вот так вот берет меня и рукой, а он все еще держал меня, сажает на стул, ровно как детей малых усаживают.

Спросил меня, что я пить буду, я гляжу – сам он коньяк пьет, говорю, и мне того же, он заказал мне, а пока его несли, зажег сигарету и смотрит мне прямо в глаза. Тогда-то я и заметил, что у него шрам был от виска до нижней челюсти, сверху вниз. Тот увидел, что я его рассматриваю, да и повернулся ко мне другой щекой. Ну, думаю, стесняется он, думает, что это его портит. Как только официант пришел и принес мне коньяк, я сделал такое движение, ну, чтоб чокнуться. Улыбнулся, мол, за встречу, говорю. А он сидит – не шелохнется. Ох, с каким же это я человеком связался? Говорю я про себя, потерпи немножко, ты ж не знаешь, как чужбина иной раз людей меняет. Можно разучиться радоваться.

Пили мы, значится, молча, а я все ждал, когда он разговор заведет. Но все напрасно. Он только смотрел на меня, словно взвешивал скотину на базаре, да все пил и курил. А потом, как прошло еще немного времени, думаю, была не была, я еще раз попытаюсь, я ж младший тут, а ежели не выйдет, так мы на том и закончим, да и пойдет каждый своей дорогой. Спрашиваю я его, значит, раз уж признался, что знаком с моей матерью, откуда, мол, он ее знал, ну, не родственником ли он ей приходится, потому как подружкой сестры его она быть не могла, Деспо-то еще девочкой маленькой была, когда моя мать замуж вышла. А он и говорит мне: было времечко, еще до того, как я сюда приехал, так была она за меня просватана. И зачем только он это сказал! Я сразу вспылил! Вскочил, говорю ему, все, мол, хватит, выше крыши, твои капризы я вытерпел, благо мы из одной деревни, земляки, но ежели ты еще хоть раз имя моей матери произнесешь, старик, то это точно плохо для тебя кончится. Ну-ка, сядь-ка, говорит он мне, ежели тебе вся правда чистоганом не по нраву, так ты тогда и не спрашивай. Я кипел аж весь внутри, даже слушать ничего не хотел. Слушай сюда, говорю ему, затем вскакиваю, но не успел я закончить, как тот схватил меня со всей силы за шею и прижал лоб ко лбу. Вот тогда-то я и понял, что меня так смущало с того самого момента, как я вошел и сел напротив него. Видишь ли, я поначалу думал, что этот запах шел из соседней мясной лавки, потому как сидели мы на улице, совсем рядом, но нет, этот запах шел все-таки от него. Ты когда-нибудь нюхал, как пахнут мясники? Они, сколько бы ни мылись, этот сладковатый запах крови никогда не могут с себя смыть. Вот так и он.

Ну, короче говоря. Что там я тебе рассказывал? А, да. Схватил он меня, значит, я даже пикнуть не успел. Вот ты не веришь. Мне-то двадцать один, а он – старик, но я даже глазом моргнуть не успел. Ну-ка, забирай свои слова обратно, что ты там сказал. Забирай давай, потому что ежели не знаешь, о чем говоришь, помалкивай лучше. Меня никто еще вруном не называл. Тем временем уже пара-тройка ребят поднялись с места, чтобы нас разнять, подошел и хозяин кофейни, говорит: Аргирис, я не хочу тут никакой шумихи, у меня спокойное заведение. А ежели что у вас произошло, какое недоразумение, так вы словами все и уладьте. Но тот не движется, вообще меня не отпускает. Как клещами схватил, так что я чуть сознание не потерял. Прости меня, говорю ему, я не называл тебя вруном. Но вот то, что ты тут мне рассказываешь, я первый раз слышу. Я даже договорить не успел, да и народу там уже много вокруг собралось, но он вдруг сразу отпустил меня и снова спокойно уселся. Вот так вот. Словно и не было ничего. Я говорю ему: пора мне платить да и уходить. Сиди, говорит он мне, и не надо стыдиться. Сиди. Ну, подумал я, снова с сумасшедшим связался, но он так меня уже перед всем народом выставил, что я отступиться-то и не мог. Я говорю ему: ты уже дважды меня оскорбил, а ежели я сейчас снова за один стол с тобой сяду, так и в третий раз выставлю себя на посмешище. Потому что, ежели у тебя и было что ко мне, надо было то на словах сказать. Я из уважения не стал ничего делать, но садиться обратно не стану, а то ты мне совсем на шею сядешь. Тогда он опять говорит мне: да садись ты уже, какая разница, что там другие скажут. Тут даже ни полчеловека стоящего нет. Одни сутенеры и воры. Кто тебя осудит? За тобой-то как раз и правда, скажут, потому как ты руку на старика не стал поднимать. Ежели я и был не прав, то признаю вину. А сейчас давай-ка, садись.

Ну, вот что я скажу тебе, если бы сейчас со мной такая история приключилась, я бы не только ушел, но ушел бы со скандалом, только уж не знаю, что там на меня тогда нашло, так что я сказал себе, да ну его, он совсем с катушек слетел, видно. Сделаю, как он просит, все равно последний раз он меня видит. Он снова коньяку заказал, нам обоим, а когда пришел официант, сказал ему: с парнем все в порядке. Это мой племянник, я его испытать решил. Тот в ответ ни слова ему не сказал, а когда он ушел, старик повернулся ко мне и говорит: про мать твою и про меня, это все правда. Был я помолвлен с Лиеной, но так-то даже за руку ее не держал. Я тебе все как есть, говорю. Но за все про все, так это она мне должна, а не я. Это ты хорошенько запомни.

Я ждал, что он продолжит, расскажет мне, что и как, но он замолчал. Только продолжал пить и смотреть на меня. Ну а у меня-то терпения не хватало ждать, пока он снова решится заговорить, ведь так он мог никогда сам и продолжить, так что я взял и сам начал его расспрашивать. Обручили нас, говорит он мне, но еще до того, как дела стали дальше продвигаться, решил я уехать, а ее взять с собой не мог, потому как женатым тогда сюда путь был заказан. Ты не смотри, что сейчас все поменялось. С двадцать третьего года границу закрыли. В Америку можно было поехать только к своей жене или к мужу. У меня был один знакомый из Смирны, у которого долг передо мной был большой, еще тогда, с войны еще, и он мне отписал, что я якобы должен был приехать сюда, чтобы жениться на его дочери, она здесь жила еще до того, так что я опять же не должен был по бумагам женатым выходить. Поэтому пошел я к твоему деду, к Мицосу, и сказал ему, так, мол, и так, человек я честный, так что не хочу я твою дочь попортить, а потом бросить, давай мы сейчас прямо помолвку разорвем и по рукам ударим. А поскольку мозги у твоего деда имелись, говорит он мне, такую удаль, как у тебя, редко у кого увидеть можно, так что я расстроен, что не смогу сделать тебя своим зятем, но еще больше я расстроен, что не смогу тебя увидеть больше. От всего сердца желаю тебе хорошо добраться и с божией помощью хорошо там устроиться. Так оно и случилось. Теперь ты понял? – говорит он мне. А мать моя, говорю ему я, почему она мне ничего не сказала? Ну, разве такие вещи говорят? – отвечает. И ничего, кроме этих слов, он больше в тот вечер и не сказал. А что бы я ни спрашивал, тот в ответ только «да» и «нет» отвечал. Только когда мы уже поднимались, чтобы уходить, он сказал, что угощение за его счет, да спросил, где я живу и сколько плачу, а когда я ему сказал, ответил, что это дорого, и ежели я хочу, могу прийти сюда в кафе в следующее воскресенье, он, мол, за меня договорится. Ладно, ответил я ему, приду.

Когда я пришел в следующий раз, застал его снова за тем же столиком. Он как будто специально так делал, ну, садился рядом с мясной лавкой, чтобы скрыть свой собственный запах. Хотел я его спросить, кем он работает, да не успел. Он, как только меня завидел, встал, оставил мелочь на столе за коньяк, и мы ушли. Он даже меня не спросил, хочу ли я что-то себе взять выпить, ни вообще ничего. Пошел он сам вперед, значит, и пошли мы вместе на север, через реку перешли и дошли до Лейквью[28], но это я уж потом узнал, что это место так называется. В общем, шли мы минут десять, двадцать? Ну, не больше, во всяком случае. Короче говоря, я понятия не имел, куда мы идем, но все озирался вокруг, чтобы заприметить кое-что и дорогу запомнить.

Долго ли, коротко, пришли мы к дому из красного кирпича, большому, в пять этажей. Вот и пришли, говорит он мне, а сам заходит в главный вход, там у него сзади была такая вроде как конторка. Ну, чего там долго рассказывать-то, позвонил он в какой-то колокольчик, вышел человек, он с ним по-иностранному поговорил, а через время вышел еще один, высокий такой, с Аргириса ростом, но мне показалось, что постарше его, и у него тоже один глаз был мутный такой, косой наверное. Видно было, что они знакомы, потому что тот, другой, как только его увидел, так сразу улыбнулся, подошел и обнял его за плечи. И начали они болтать, а потом я увидел, что он тому, другому пару раз на меня показал. А как они закончили, пожали руки, поцеловали друг друга крестообразно три раза, а потом тот другой, высокий, подошел ко мне, протянул и мне руку и сказал: Ваня, мэн гуд дил фор ю! Я тогда только одно сенкью и знал, ну, то есть, это я ему и сказал, а пока я пытался понять, на что это я согласился, Аргирис мне знак сделал, что пора идти.

Как только мы на улицу вышли, я спросил его, о чем говорили-то? Ты о чем договорился? Все хорошо, говорит он мне, на девять с половиной долларов ниже плата, чем то, что ты сейчас даешь, а ежели у тебя будет еще какая проблема, так ты приходи ко мне, скажи, я с ним поговорю. Ваню я хорошо знаю. А кто это такой-то? – говорю ему, он откуда сам будет? Потому как я, может, тогда и туго соображал, но английским мне его имя точно не показалось. И что же он мне говорит-то? Русский. Ай, да брось ты шутки-то шутить, говорю ему. Тут что, коммунисты есть в Америке? Он повернулся и говорит мне: Ваня – он из тех, с которыми воевали после семнадцатого года. Поэтому-то он и уехал. Посмотрел я на него хорошенько, потому как думал, что это он шутит так, но смотрю, он серьезный такой, так что я опять-таки его спросил. И что? Что «что»? – говорит он. Ты почему это ему так доверяешь? – спрашиваю, разве человек, который со своими собственными братьями воевал, может другому человеку добро сделать? Ты-то чего с русскими связался? – говорю ему, ты разве не в Малой Азии был? А до Малой Азии был я три месяца с Нидером в Крыму. С Ваней я познакомился потом уже, через много лет, когда сюда приехал. Но это неважно. В одной и той же войне с большевиками сражались. Я снова посмотрел на него. Давай шевелись, сказал он, не стой посреди дороги. Тебе еще идти вещи на квартире собирать надо.

Потом, пока мы шли, он сказал мне, что с Ваней познакомились они в одном баре, тот был пьян и пел одну песню, которую русские пели, те, что с коммунистами воевали, но кое-кто там услышал эту мелодию и приняли его тоже за большевика, стали нападать на него, но Аргирис знал эту песню, так что вступился за русского в этой потасовке, а потом они и подружились. Я-то больше побузить в потасовке хотел, сказал он мне, потому как в тот вечер кровь у меня так и кипела, но вот тебе на!

Я тогда впервые русского вблизи увидел, ну, то есть Ваню этого. И помню я, что спросил Аргириса, а они что, все такие. Да, такие они, ответил он, как пшеничные колосья. Светлые и бесчисленные. От земли неотделимые. А ты тоже там живешь? – спросил я еще через время. Нет, говорит, не выношу я русских. Я посмотрел на него вот так вот, потому как странно мне было, что был у него друг русский, но сам он не мог с другими русскими жить. Да, говорит он мне, вот так вот. Я стольких таких же перебил, что не могу больше видеть их, даже живых.

Вещи свои к Ване, да что там было-то, разве ж у меня добра много было, так, два чемодана, так вот вещи свои я сам отнес. Аргирис бросил меня посреди пути, даже прощаться как следует не стал. Да вот скажу тебе, был грех, я тогда и сам еще не был уверен, был ли он полудурком или просто таким вот тяжелым человеком, как это говорится. Это не так уж и важно. Вот такой вот лотерейный билет мне выпал, так что я его и держал в руке, потому как было это самое первое время и другой никакой компании у меня-то и не было.

Ходил я, значится, в кофейню по воскресеньям, сидели мы с ним вместе, и, врать тебе не стану, разговоров мы никаких особо не вели. Ну, то есть я говорил, а он только сидел там, пил и курил. Что бы я у него ни спрашивал, есть ли у него здесь семья, на что он деньги копит, видел ли он какие другие места в Америке. Ничего в ответ. Это очень мне было удивительно, потому как особенно поначалу, когда еще свеженький был, я все про деревню рассказывал, как мне не хватает того, как мне не хватает сего. А этот ни разу не сказал, ну, как нормальный человек, ах, мол, да, я бы тоже очень рад был бы вот этой вот вещице со своей родины. Да что там, даже если бы я англичанину это рассказывал, он бы взял да сказал бы однажды: да, прекрасное село у тебя, судя по твоим рассказам, я б тоже хотел на море поглядеть во Влихаде, так уж ты прекрасно его расписываешь. Аргирис же как немой. И нет чтобы знак какой еще подать, чтоб и я понял, что все это ему не по душе. Нет, ничего. Он как рыба смотрел, так что и не знаешь, злится ли она, боится ли, голодная ли, ну, как с другими животными. Эх, знаешь ли, во что я тебе скажу, из всего остального это и было самое страшное в этом человеке. Он и правду заставил меня его бояться, чтоб меня дрожь по хребту пробирала, ну, как там это говорят. Ну, вот это, что за столько лет на чужбине на далекой он о своей родине ни разу и не пожалел. Ни разу не вздохнул, когда слышал, как рассказывают ему о тех местах, где он родился, где песню родную слышал, где танцевал на празднике. Ничего. Ничего чернее этого я в жизни не встречал. Вот ни на столечко не бояться изгнания!

Да что это я тебе все это рассказываю? Ладно, пусть так. Прошла, должно быть, пара месяцев с тех пор, как я в другой дом переехал, когда мне сказал хозяин, что больше он во мне не нуждается. Должен был приехать, так он сказал мне, один его племянник из Греции, и он его должен был к себе на работу взять, так что начал я осматриваться, чтобы найти еще какую работу. По-английски я уже немного научился, так, кое-как, потому как в ресторане я работал на посудомойке и за чистотой следил, так что мне особо было не нужно. Но хуже всего, что я не успел даже никакому делу обучиться как следует. Ну, понятное дело, не так все страшно было, чтоб руки опускать, работа-то была, но я таким трусливым был поначалу, так что с народом-то не больно общался. Были у меня кое-какие знакомства, но были они все такие же, как я, да к тому же, если английского не знаешь, всегда в одно и то же попадаешься. Я сказал себе, что приехал, мол, сюда, чтобы лучшей жизни найти, а не так, чтобы перебиваться случайной работой, да с хлеба на воду. Так что я не сдавался. Погоди, говорю себе, надо поискать.

Однажды в воскресенье, значится, говорил я все это Аргирису, так больше, чтобы самому выговориться, потому как и в этот раз, как всегда, я даже не знал, слышит ли он меня, он и так почти никогда ничего в ответ не говорил. Говорю ему, говорю, значит, и как это мне в голову пришло спросить, а на его работе, мол, не нужен ли им будет еще человек. Я даже знать не знал, где он работает, ну, то есть я спросил его однажды, но ответа от него не получил, так что мы больше о том и не говорили. Да, значит, я уж не знаю, как мне это в голову пришло, потому как, говорю тебе, я и понятия не имел, но я спросил его и, честно говоря, ожидал, что он мне ответит что-то вроде «все-то ты спрашиваешь», потом глотнет своего коньяка, как он привык, так на том разговор и заглохнет. Ты не сможешь мою работу делать. Ты знаешь, что у меня за работа? – вдруг спросил он. Так неожиданно, что я, признаться, растерялся, потому как совсем не ожидал этого. Да говорю тебе, я думал, что он совсем никакого внимания на меня не обращает. Он снова спросил меня: знаешь? Нет, говорю я, разве ты мне когда-нибудь рассказывал? Я нокер в «Юнионе»[29]. Я гляжу на него как дурак. Ты когда-нибудь свинью колол? – спрашивает. Не-а, качнул я головой, но видел. И что с того? Если помнишь, прежде чем заколоть свинью, нужно ударить ее по голове. Кувалдой ли, киркой ли, это неважно. Главное, нужно вырубить ее до того, как перережешь ей ножом горло, потому как, ежели ты этого не сделаешь, как положено, она тебя и убить может. Я вот такую работу тут и делаю, но с бычками. Американцы делают не как мы, когда мы их протыкаем прутом с головы до позвоночника, чтобы парализовать. Они делают, как со свиньями. Кувалдой прямо в лоб, прям посередке! Он замолкнул на пару секунд. Понятно? – говорит. Я снова – не-а. Вот такую вот работу я и делаю. Там есть такие люди, которые загоняют бычков из таких вот загонов, типа того, они стоят там у них перед скотобойней, потом их ведут, проводят так, и встают они между двух заборов, где еле-еле помещаются. Так что вообще шелохнуться не могут, чтобы дернуться и сбежать. Бока у них в стены упираются, ну, как тебе это сказать. Ну, вот там-то сверху на стене над забором есть такая широкая ступенька, я стою на ней и жду, и как только выгадаю удобный момент, вот так вот, на секундочку, когда бычок ненадолго перестанет головой мотать, я бью ему кувалдой промеж глаз. Он склонился над столом и приложил два пальца к моему лбу, вот так вот, легонечко, только коснулся едва, ну, как поп делает, когда ребенка крестит. Вот сюда я ему бью и с ног валю, говорит мне. Вот это и значит «нокер».

Я раньше никогда о таком и не слыхивал, врать не буду. Это ж сама по себе целая наука будет, такое это дело. Я так и сказал ему. Так все здесь и устроено, говорит он мне, это производство. Каждый на своем посту. И что же, говорю я ему, ты только этим и занимаешься? Только этим. А другой человек потом открывает дверь сбоку, и бычок падает на ленту, которая движется и откатывает его назад, а там другой уже человек привязывает его за заднюю ногу и подвешивает высоко к машине, которая везет его дальше, где стоит тот, кто режет ему горло, чтобы кровь стекла, и так далее. Я даже не знал, что и сказать, только смотрел на него. Хорошо, а сколько бычков ты забиваешь в день, а зарплату тебе платят в месяц, целиком за эту работу? Две-три штуки в минуту. Платят по-разному, как заработаешь. А ты там один такой на эту работу на всем производстве? Он, как всегда, серьезно мне отвечает, даже без намека на улыбку, говорит, нас там около двадцати. Это у меня никак в голову не укладывалось. Плохая работа, говорю ему, ты, так сказать, за одну смену убиваешь тысячу животных. И что же он мне отвечает? Я этого никогда не забуду, покуда жив, настолько меня это взбудоражило, аж волосы дыбом встали. В убийстве тоже есть своя красота. Но красота эта есть, только если есть необходимость. Нужно делать это без страсти, без ненависти. Убийца необязательно должен быть брутальным. Потому-то я тебе и сказал, что ты не подходишь для моей работы. Тут нужны не только мышцы. Нужно понимать и то, что я тебе сейчас сказал.

От этих слов я аж язык свой проглотил. Прав он был, но я больше о другом думал. Думал я о том, что же это за человек такой, ведь он утром просыпался, пил кофе, одевался, а затем шел в одно место, где давали ему в руки кувалду, и он начинал колотить ей и убивать, пока не стемнеет. А потом, опять-таки, возвращался домой, садился ужинать, газету читал, делал там дела всякие, чтоб не заботили его больше кровь и дерьмо, впитавшиеся в его тело, чтоб мог он спокойно сидеть в тишине в тот же самый день, когда слышал он тысячу раз мычание, тысячу воплей животных, которых он убивал. И сколько времени ты занимаешься этим делом? – мне только это пришло в голову спросить. С тех пор как сюда приехал. Уж поди без малого тридцать лет, ответил он. Хотел было я что в ответ сказать, но голос у меня пропал. Понимаешь? Тридцать лет. Тридцати лет в моей целой жизни тогда еще не набралось. Он понял, о чем я думал, и сказал мне только это, я был, говорит, сойлд еще до того, но я сам себе такой путь избрал. А ты, прежде чем ввязаться во что бы то ни было, обдумай хорошенько сам с собой, в чем ты собираешься запачкаться. Потому как чистеньких вообще не бывает, разве что бездельники. Это, пожалуй, и был самый дельный совет, который мне кто-либо когда-нибудь давал, потому как именно тогда я принял решение, что не надо мне там оставаться. Америка, чужбина, вот то, что меня запачкало, хоть и не по моей воле. И прав был Аргирис. Вот поэтому я все и страдал, хоть он один только все это время и видел.

Работу я нашел в конце концов. Там, в кофейне, мне порекомендовали одного человека, тоже грека, у него была бакалейная лавка, он собирался второй магазинчик открыть, так что ему нужен был человек для работы в старом. Денег там было больше, потому как место это было ответственное, что уж говорить, так что начал я кое-что потихоньку откладывать. Собирал я узелок, чтобы обратно уехать, видишь ли. Перестал я и ходить по всяким заведениям, ну, не то чтобы я раньше много ходил, ну, так, мог к женщине какой зайти, не больше того, единственное что – по воскресеньям ходил я в кафе с Аргирисом. И так постоянно, пока однажды днем я не сказал ему: надоело мне здесь, все одно и то же, одно и то же. Пойдем-ка куда-нибудь, съедим по куску вырезки, я угощаю. Сначала он отказывался, потому как такой он был человек, не выходил он за рамки своего круга, но я так сильно настаивал, что в итоге он мне сказал, ладно, мол, давай сходим.

Была одна таверна, которую я знал, потому как они покупали все необходимое у нас в лавке, так что туда мы и пошли. Сели мы, и начал я ему говорить, что есть у меня план назад вернуться и все такое, смотрю, опять он ничего в ответ не говорит, так что я повернулся и сказал: ты так и сидишь все время, будто в рот воды набрал, да, Аргирис? Расскажи и ты хоть что-нибудь, ну хоть раз. А что, например? – спрашивает. Ну откуда мне знать? – говорю ему, – ну вот, например, как это ты решил сюда приехать. Я расскажу тебе, но не потому что ты спрашиваешь, а потому что ты меня выслушаешь. Я с первого дня, как мы в кафе встретились, сразу понял, что ты не такой, как все. Ты и слушаешь, и терпение имеешь, чтобы все обдумать. Какой бы горькой для тебя ни была правда, ты не станешь от нее бежать. И я ценю это. Даже вот сюда ты меня пригласил, потому что настроение у тебя хорошее.

Сказал он мне, значит, что с войны вернулся он в двадцать втором, но среди всех прочих он выделялся, потому как воевал он не только в Малой Азии и в России, но и в первых войнах с турками и болгарами, а затем еще в первой большой войне. Набралось так ни много ни мало с десяток лет, как он порох нюхал. В восемнадцать лет, говорит он мне, я ушел, а в двадцать восемь вернулся. А как вернулся он, так радости столько было, дым коромыслом, даже и не расскажешь, потому как вернулся он с орденом за мужество и медалями. Эвзон – прямо загляденье. Не то что в деревне, так и во всей Греции таких, как он, можно было по пальцам одной руки перечесть. Сам Пластирас, говорят тебе, приколол ему медаль на лацкан. Вот это воин так воин, говорил его отец, когда обходил все местные кофейни. Вот в то время и уговорились они о помолвке с моей матерью. Ну, короче говоря, так уж гордился им отец, что сказал, мол, такой пир закатит по случаю его возвращения и всю семью созовет, чтобы все вместе они отпраздновали. Зарезали они барана, напекли пирогов, будто это свадьба какая, а как только уселись все за стол, поели, выпили, песен напелись, поворачивается один дядя и говорит: ну-ка расскажи нам, Аргирис, как там было тебе на войне?

Я-то непривычный был, говорит мне Аргирис, десять лет как на войне, так что я уже и позабыл, как надо с людьми разговаривать. Так что мне и в голову ничего не пришло, я сел и все им как есть рассказал. Все досконально. Долго я им все рассказывал, где я был, что делал, сколько народу убил, в чем разница, когда режешь штыком, а когда ножом, что одно дело – мужская шея, другое – детская, как кричат болгарки и как турчанки, как дергается повешенный и как зарезанный, как даже младенцы грудные, которые мало что понимают, начинают плакать, как почуют запах крови и завидят нож, даже, даже вот про турка им рассказал, у которого я нос отгрыз после того, как убил, потому как тот меня исподтишка ударил, и про девочку, которую я попортил на глазах у отца, прежде чем выстрелить им обоим в голову. Все им рассказал, а ежели про что и умолчал, так я про это, может, и сам позабыл уже. И вот все они сидели до этого, смеялись, пили, а тут вдруг все будто разом увяли. Ну, не как на поминках. Еще хуже. Как мать, которая видит, как на ее глазах телега ее дитя задавила, вот так все сидели. Мать моя плакать начала. Прямо рядом со мной. Я руку протягивал, чтоб мяса положить, и мой локоть о ее плечо опирался, вот так рядом мы сидели. Я тоже замер. А скорее рассердился. Они ж сами меня спросили, так в чем была моя вина? Встал я и говорю: пойду-ка выйду, сигаретку выкурю. И вот стою я, мысли в кучу, курю, пытаюсь умерить свой гнев, который меня за горло прямо уже душил, и выходит ко мне отец, но он даже до меня не дотронулся, так, встал в метре от меня и говорит мне: Аргирис, сколько же ты крови невинной пролил, мальчик мой? И тут будто наш святой мне руку на плечо положил, так что внутри у меня все затихло, полный штиль вместо бури, повернулся я к нему и говорю: так кровь затем и нужна, отец. Чтоб проливать. Иди-ка ты обратно в дом, а меня оставь в покое, дай докурить.

Ну что сказать тебе, я как снова в дом зашел, все стали искать разные предлоги, чтобы уйти поскорее, да что там говорить. Ты и сам умный, все понимаешь. Даже ежели человек и знает правду, когда сталкивается с ней с глазу на глаз, сразу взгляд отводит, вот так и они. А что я должен был ответить? Я и сам растерялся. Ну, говорит он мне, после того самого вечера даже в своем доме был я как прокаженный. Как это возможно, чтоб каждый раз, ежели я до чего касался, они это потом отмывали. А еще хуже было то, как они на меня смотрели. Со страхом. Ты вообще представить себе это можешь? Чтоб на тебя смотрели и боялись мать твоя и отец? Шло время, два, три, четыре месяца, а никакого роздыху от этой истории так у меня и не было. На меня все глазели постоянно, а как только я оборачивался поглядеть в ответ, сразу глаза опускали долу, в землю. Я даже вздохнуть свободно не мог.

Вот так и получилось, что я решился уехать. А куда – сам не знал. Далеко. Я только об этом и думал. Куда-нибудь подальше. Сдал я совсем, ничего дальше, чем Америка, я не знал, так что я сказал: ну, вот туда и поеду. Пришлось побороться, потому как тогда нелегко было сделать так, чтобы тебя пустили, но у меня все получилось. А когда я должен был уехать, собрал я дома все свои вещи, от штанов до фотокарточек. Мать моя на колени упала, говорит, мол, это что такое? Ты уезжаешь и ничегошеньки о себе на память не оставишь? А я говорю ей: фотокарточка тебе нужна, чтобы смотреть на нее и хоронить меня да оплакивать каждый день, потому как, пока я тут рядом с тобой был, ты только об этом каждый день и мечтала. Там вот, в Турции, тысячи матерей клянут имя мое, ну что ж, пусть и здесь еще одна добавится, так я ей сказал и уехал. А здесь, когда приехал, меня ни один человек не знал, и я как-то немножко освободился. Но я знал, что грязь от меня не отлипнет. Десять лет все это продолжалось. Я мужиком стал не из-за работы, как другие, а из-за убийства. И я прекрасно знал, что оно меня не отпустит, потому как, когда война закончилась, я опять-таки крови искал. Смотрел я на людей вокруг и единственное, что примечал, в каком месте горло перерезать, где надавить, куда ударить, чтобы с ног сбить. Нужно мне было обуздать мою душу, потому как ежели бы я так и дальше продолжал думать, то рано или поздно приставили бы меня к стенке. Так что сел я, и пораскинул мозгами, и понял тогда, что грязь – она не везде грязь. Я тебе другими словами скажу, ежели ты увидишь в церкви пахаря, грязного, всего в комьях земли, скажешь, что он неряха. А ежели ты увидишь его грязным на поле, скажешь, какой он молодец. Ну вот, поскольку эту грязь никогда не счистить ни с чьих ботинок, потому как из нее душа вылеплена, нужно просто найти подходящее поле. Так я и сказал себе, ну что ж, раз ты к крови приучился, Аргирис, так в крови тебе и ходить. В этом-то и твое предназначение. И пришел я в один прекрасный день в «Юнион» и сказал им: дайте мне работу. И поскольку в работе этой был я лучше всех, так я там и закрепился, а все остальные приходят и уважительно по плечу меня хлопают: англичане, греки, русские, немцы – все. Но опять-таки, ежели бы они знали, что за работу я делаю, что я головы разбиваю, они опять-таки брезгливо бы на меня смотрели, несмотря на то что работу свою я достойно выполняю. То, что у людей вызывает отвращение, может происходить где-то, им это неважно – где, главное, чтобы они сами этого не видели и чтоб работу ту кто-то другой делал. Главное, чтобы они сами могли принарядиться, выйти под ручки со своими дамами, сами не воняя при этом, взять столовые приборы в руки, которые не опухли от крови, да и разрезать свою отбивную не замаравшись. Вот это и значит – цивилайзд. Ходить по дерьму на высоких шпильках. Работа моя в «Юнионе» тайная, и та, что на войне я делал, была тайная, просто теперь меня не называют киллером, здесь меня называют нокером, и звучит-то это на слух как-то поприятнее. Ежели ты в тылу сидишь, ты разве можешь представить, как там, на войне? Ежели ты бакалейщик, торгаш, проститутка, кто угодно, ты разве знаешь, как там, на скотобойне? Это не из тех мест, куда ты ходишь, а ежели туда никто не ходит, то и нет таких мест, а ежели и нет таких мест, так никому и дела нет, кто там есть и что он там делает. Вот поэтому я и остался на этой работе. Именно такую я и искал, когда из деревни уехал. А ежели я им иногда и посылаю чеки с деньгами, это чтобы они помнили, это чтобы отомстить им за все, что они мне сделали. Чтоб они не забыли никогда, что за счет всех тех, кого вот эти руки перебили, они все еще живут в достатке.

Он много мне всего еще рассказал в тот вечер. Он словно все прошедшее время, пока был нем как рыба, затаился, чтобы посмотреть, что будет, а когда увидел, что мне можно доверять, открыл свой канал и заполонил словами целое поле. Рассказал он мне и о шраме на лице, это бычок, говорит, мне сделал. Я плохо рассчитал удар, говорит, и сам внутрь свалился, прямо к нему, так он мне рогом и разодрал. Но я был рад тому. Потому как боль придает ценность всему, что ты делаешь. Нужно платить за все, что получаешь. И я плачу за каждый удар болью в костях, они ноют и зимой и летом. Так я по вечерам могу спокойно спать ложиться, потому как все на своих местах. Сидели мы с ним допоздна, я впервые видел его пьяным, так-то он пил коньяк по пять стопок за раз, а затем шел прямо, как поезд по рельсам. А когда пришло время уходить, он впервые руку мне протянул и обнял меня. Хорошо тебе вернуться на родину, сказал он мне, и мы распрощались.

С того самого вечера я его больше не видел. Еще несколько месяцев ходил я каждое воскресенье в кофейню, но его нигде не было видно. Я и раз спрашивал про него, и еще раз, но все напрасно. Даже знаешь что я тебе скажу, кроме самого хозяина кофейни, остальные все делали вид, будто вообще с трудом понимали, кто это такой. Поговорил я и с Ваней, может, он что слышал, куда тот еще ходить может, где живет. Но и там ничего. Даже в «Юнион» поехал, но там меня вообще чуть было не арестовали. Кто ты, мол, такой, чтобы вопросы задавать, и все такое. Ну, долго ли, коротко, целый год так прошел, и поскольку концов я не нашел, смирился я и сам перестал искать. Подумал я, что он, может статься, и совсем помер, но поскольку он был одинокий, как о том разузнать. Это не так важно. Да к тому же и я с тех пор где-то через полтора года собрал свои пожитки и уехал из Чикаго, открыл магазин, помнишь, я тебе рассказывал, в Нью-Йорке. Там я десять лет просидел, получилось у меня пару раз и в деревню съездить, со своими повидаться, а однажды наткнулся я на брата Аргириса на рынке и спросил его, так он сказал, что чеки все еще приходят. Я, как вернулся, позвонил кое-куда, снова порасспрашивал знакомых из Чикаго, может, видели его где, но они мне так странно отвечали, будто вообще впервые слышали это имя. Вот тогда и я сказал себе, что все, хватит. В Америку он поехал, чтобы свой запах крови скрыть, а не потому что ему так захотелось. Так кто я такой, чтобы постоянно лезть к нему и напоминать ему обо всем? Зачем все это? Ну, много времени прошло, и я все-таки принял решение вернуться, так что ты теперь видишь, еду я обратно. Я-то, конечно, заранее все подготовил, послал еще до этого моего компаньона, так что и магазин есть, и все дела в Афинах уже устроены. Эх, да, найду себе какую-нибудь хорошую девушку и буду дальше спокойно поживать, без лишних забот.

Но вот скажи мне, и зачем это я столько времени тебе голову своими россказнями морочил? Но вообще-то и дорога дальняя, без хорошей компании и разговоров время долго тянется. А теперь давай-ка и ты мне о себе расскажи. Ты сколько прожил в Нью-Йорке? А ты как, ненадолго едешь или навсегда?

Примечания

1

Гьяк, сущ., м. р. [gjak]. 1. Кровь. 2. (юр.) Родственные связи, обусловленные общим происхождением, кровное родство, родственник по крови (vs. по браку). 3. Убийство, совершаемое с целью отомстить, месть, возмездие. 4. Племя. [этим. арнаут. γκιακ < алб. gjak]

2

Название рассказа представляет собой первую строчку из известной любовной арванитской песни, которую исполняют обычно на свадьбах, народных праздниках или во время застолий. Эта песня бытует во множестве локальных вариантов во всех регионах Греции, где традиционно проживали арваниты. Димосфенис Папамаркос записал от своего отца, Димитриоса Папамаркоса, вариант села Малессина (район Локрида):

До т’а прес котшидете, эде т’ровит га скинезит,

Скова ниа менат гатье лиахеше ни пергулье.

Льяхеше, крихеше, ме т’ тумун зихесе

Льяхеше, тертонеше, псе дое т’мартонеше.

Мой котшиде дредуре, са т’ кам т’биедуре

Мой котшиде дракулье, те не кеше ни ангалье.

До т’а прес котшиде глятетб по ц’ требем га ит’ атет

До те винье нонья бреме, по це дурбем га йотумун.

До т’а прес котшидете, эде т’ровит га скинезит.

Косы я тебе отрежу да заброшу их в кусты.

Шел я мимо как-то утром, в винограднике мылась ты.

Мылась, косы заплетала, с матерью своей ругалась,

Мылась ты и наряжалась, ведь ты замуж собиралась.

Ах, косицы вы крученые, это вы всему виной,

Ах, косицы вы змеиные, хочу в объятьях быть с тобой.

Косы я тебе отрежу, но перед батей твоим стыдно,

Вечером хотел прийти – и перед матерью мне стыдно.

Косы я тебе отрежу да заброшу их в кусты.

3

Побратим – в арванитской культуре широко распространен феномен побратимства, это особый вид ритуального родства, которые заключался между мужчинами после исполнения определенных обрядовых действий. Связь между побратимами приравнивалась к родственной, так что побратимы имели одинаковые права и обязанности с кровными братьями (помогать в нужде или при опасности, принимать участие в решении семейных проблем и самое главное – участвовать в кровной мести).

4

пришел мой черед ехать в Малую Азию… Речь идет о призыве на службу в греческой армии во время Второй греко-турецкой войны (1919–1922)

5

Четы (от турецкого Çete – бандиты) – название турецких вооруженных отрядов разбойников, которые были особенно активны в начале ΧΧ века, они славились своей жестокостью и радикальными националистическими взглядами.

6

Филипп и Нафанаил – устойчивое выражение в новогреческом языке, обозначающее неразлучных друзей. Этот образ восходит к упоминаемым в евангельских текстах апостолам Филиппу и Варфоломею (Нафанаилу), которые, согласно преданию, вместе проповедовали в городах Малой Азии.

7

отплачу тебе за полкрови сполна…«Канун» – свод древних законов и традиционных правил, которые регламентировали жизнь в арванитских общинах вплоть до недавнего времени. Главной отличительной чертой «Кануна» от других сводов обычного права является его официальная кодификация Лекой Дукаджини в XV веке. Этот факт придал ему статус полуофициального юридического документа. Вплоть до наших дней «Канун» действует в некоторых архаичных обществах Северной Албании, хотя в него и были внесены некоторые изменения, которые значительно повлияли на его изначальный облик. Одним из ключевых понятий, имеющих юридическое значение, в «Кануне» является «гьяк», то есть «кровь». Помимо всего прочего, он используется для обозначения «кровной мести», то есть вендетты, обязанность «отомстить кровью», а также как термин для определения юридического положения человека в рамках семьи или рода в целом. В случае убийства, даже непреднамеренного, семья жертвы имеет право и даже обязанность требовать отмщения за «кровь» члена своей семьи, пролив «кровь» убийцы или любого другого мужчины в семье. В некоторых случаях, например если убийство было непреднамеренным, может быть совершен выкуп «крови» путем денежного возмещения ущерба убийцей семье убитого. В случае убийства женщины, которая считается «половиной крови», согласно «Кануну», честь пострадавшей семьи восстанавливается исключительно с помощью денежного возмещения. Но это правило недействительно для преступлений сексуального характера (насилие): в этом случае честь семьи убитой женщины может быть восстановлена только пролитием «крови» убийцы. В арванитских общинах вопросы чести, связанные с «кровью», регулируются соответствующими предписаниями албанского «Кануна». Тем не менее арванитское обычное право никогда так и не было кодифицировано и не приобрело той юридической силы, которую имел «Канун» в албанских общинах. Следовательно, очень сложно проследить связи собственно арванитского и албанского свода правил, поскольку сходства в них могут объясняться как общим происхождением этих правил, так и параллельным развитием в двух сообществах, обладавших рядом общих характеристик.

8

Одна мать. Одна сестра. Одна кровь. (Здесь и далее – пер. с арванитского. Примеч. пер.)

9

Но кровь, кровь остается навсегда.

10

В том месте, где мы сейчас, Канун не считается <…> другое место, по-другому и мы себя ведем.

11

А теперь захлебнись в крови <…> и когда подохнешь, я закопаю тебя здесь в навозе.

12

Черный пес.

13

Пес.

14

Айдын – город на территории Турции, в нынешних окрестностях которого располагался древний лидийский город Траллы, хорошо известный со времен античности. Очевидно, именно туда отправляются на экскурсию герои рассказа.

15

Ты болен, отец?

16

Мартеничка – амулет в виде браслета, изготовленный из переплетенных красных и белых шерстяных нитей, который надевают на руку в первый день марта, чтобы в течение всего следующего года быть здоровым, не поддаваться сглазу и не обгореть на солнце. Согласно народным обычаям, мартеничку носят либо до Пасхи, до тех пор, пока не увидят первую ласточку, тогда нитку снимают и оставляют на розовом кусте, чтобы ласточка забрала ее и свила себе гнездо. Подобные браслеты изготавливают во многих балканских странах: Болгарии, Албании, Румынии.

17

Харон в новогреческих народных воззрениях значительно отличается от известного персонажа древнегреческой мифологии Харона – перевозчика душ умерших в подземное царство Аида. Теперь Харон представляет собой персонификацию самой смерти, единовластного правителя Нижнего мира, то есть мира мертвых. Обычно его описывают в виде черного всадника на черном коне, который приходит забирать души умерших. В новогреческом фольклоре выделяется целый цикл народных песен, которые называются «песни о Хароне и Нижнем мире» (τραγούδια του Χάρου και του Κάτω Κόσμου), и текст «Баллады» Д. Папамаркоса является попыткой стилизации под тот жанр. Особого внимания заслуживает образ Нижнего мира, в котором Харон изготавливает музыкальные инструменты и другие необходимые ему предметы из останков умерших людей (Пальцы беру у стариков и делаю свистульки, / а косточки младенчиков – ключи для барабанов. / А если крепкий молодец – то кожу я сдираю / и бубен звонкий делаю, а зубы – бубенцами).

18

нож с ручкой черной… Согласно греческим народным воззрениям, нож с черной ручкой является одним из главных оберегов от нечистой силы и инструментом борьбы с ней. Повсеместно в балканской традиции известен обычай класть нож с черной ручкой в гроб к «нечистым» покойникам или втыкать такой нож в их могилу, чтобы они накалывались на него, если захотят встать из могилы после смерти.

19

Константин – имя восставшего из могилы мужа здесь не случайно. Таким образом «Баллада» Д. Папамаркоса связывается с известной балканской народной песней «О мертвом брате», которая существует в разных вариантах на греческом, болгарском, македонском, албанском, сербском и румынском языках. Сюжет баллады построен на исполнении обещания Константина, который уговорил мать и братьев отдать сестру замуж на чужбину и поклялся в случае необходимости привести ее обратно к матери, но после ухода сестры все братья умирают от болезни, так что мать остается одна и требует исполнения клятвы. Константин встает из могилы, садится верхом на волшебного коня, сделанного из облака или могильной плиты, и едет за сестрой. На обратном пути сестра начинает диалог с братом и по некоторым признакам (его одежда в земле, он пахнет ладаном, у него выпали волосы, он похудел и пр.) догадывается, что едет с мертвецом, однако брат постоянно разубеждает ее в этом. Этот диалог сестры с мертвым братом и по своей структуре, и по символике очень напоминает диалог женщины и Харона в «Балладе». Вернувшись в родное село, мертвый брат Константин возвращается обратно в могилу, сестра приходит в дом к матери, они обнимаются и падают мертвыми.

20

Аид (а также Нижний мир, Царство Харона) – в новогреческой традиции это место обитания душ умерших, мир смерти, локус постоянного пребывания Харона. Согласно народным представлениям, как и древнегреческий Аид, он находится под землей, однако в современных воззрениях греков его «топография» была изменена. Считается, что души в Аиде сохраняют земной образ жизни, они общаются между собой, говорят, видят и слышат.

21

Эвзоны – элитное подразделение греческой пехоты, исторически восходит к особым отрядам пехотинцев времен Греческой революции (1821). В наши дни эвзоны – личная гвардия президента Греции, куда отбирают самых красивых кандидатов высокого роста, именно они несут почетный караул у здания Парламента и Президентского дворца в Афинах.

22

Услыхал я о той беде, что в Смирне приключилась… Речь идет о заключительном событии в Греко-турецкой войне, известном как резня в Смирне. В сентябре 1922 года турецкие войска вошли в Смирну (нынешний Измир) и вырезали большую часть христианского населения города: греков и армян. Погибло около 200 000 человек. В Смирне начался многодневный пожар, уничтоживший всю христианскую часть, после чего облик города полностью изменился и стал типично турецким.

23

Название рассказа отсылает к первым строкам известной песни «Бир Аллах» (1947) на стихи Хараламбоса Василиадиса (Цанта) и музыку Иоанниса Стамулиса (Бир Аллах), которую впервые исполнила певица Стелла Хаскил (Салоникья) (пластинка ODEON GA 7407).

Σαν βγαίνει ο χότζας στο τζαμί αργά σαν σουρουπώνει

όταν θα πει το Μπιρ Αλλάχ το στήθος μου ματώνει…

Когда ходжа поет на минарете, когда темнеет вечером,

когда споет он: «Бир Аллах», сердце мое обливается кровью…

24

Засада, брат!

25

Не стреляйте, это мы!

26

Каждый, что хочет.

27

Кафе-аман – особый вид недорогих народных заведений, популярных в Малой Азии, особенно в Смирне, а затем, после Малоазийской катастрофы, распространившийся и на территории Греции. Такие кафе существовали в греческих городах вплоть до начала Второй мировой войны. В заведениях подавали напитки и закуски, а посетителей развлекали несколько певцов, исполнявших под музыку песни импровизационного характера, часто в виде диалога между собой. Эти песни называлисьаманес, поскольку в конце каждой строфы несколько раз повторялось восклицание «Аман, аман!»

28

Лейквью(Lake View) – район в северной части Чикаго, один из городских исторических центров русской и русско-еврейской диаспоры начиная с 1910 года.

29

Юнион…Речь идет о компании Union Stock Yards, крупнейшем центре по производству мяса не только для городского рынка, но и всего национального рынка США, эту главенствующую позицию он занимал на протяжении многих лет.

Content

Димосфенис Папамаркос
Гьяк

Димитрис Яламас От редактора

Ксения Климова Кровавые законы греческих арванитов

Гьяк

Косы я тебе отрежу

Букубардки

Помолвка

Тарарарура

Баллада

Пришло время уходить

Когда ходжа поет на минарете

Стеклянный глаз

Нокер

Примечания