Холли Уильямс

Какого года любовь

© Holly Williams Ltd. 2022

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2023

© А. Хораш, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS ®

21 января 1927 года

Часы показывают 6.42, когда в Абергавенни, что в Южном Уэльсе, в спаленке на верхнем этаже стандартного коттеджа, втиснутого между другими такими же, Ангарад Льюис плотно сжимает зубы и тужится еще раз. Она рожает девочку, которой вскорости даст имя Вайолет, кроху с темно-синими глазками, что молча смотрит на мать, когда акушерка уносит ее стеснить и запеленать. В тот же самый момент, в 6.42, на другом конце страны, в устеленной полотенцами комнате в восточном крыле Фарли-холла неподалеку от Нарсборо, это Северный Йоркшир, Амелия Бринкхерст издает последний залп брани, меж тем как ее сыночек прорывается себе в мир. Весь красный, Элберт Перегрин Бринкхерст торопится распрямить свои длинненькие конечности, ряззявливает рот и заходится криком.

Глава 1

Апрель 1947 года

Все началось с письма. Письма на розовой бумаге, которой всегда пользовалась подруга Роуз, и которое Летти перечитывала снова и снова с тех пор, как два месяца назад нашла его у себя на пороге.

В апреле мы с Берти отправимся в пеший поход по Брекон-Биконс – и разве это не в ваших краях? Как ты смотришь на то, чтобы нам повидаться? Я так просто умираю, как хочется!

Когда Летти прочла это в первый раз, при мысли о том, что она обнимет подругу и ей выпадет случай познакомиться с младшим братом Роуз, Берти, ее окатило легкой волной возбуждения. Теперь день настал, и Летти нервно потягивала лимонад, пощипывающий пузырьками нёбо. В “Овечку” она явилась загодя, на полчаса раньше, не особо доверяя автобусам, курсирующим между Абергавенни и Бреконом. Заняв потертое кресло в том закутке паба, куда женщины допускались[1], расправила складки любимой юбки, чуть взбила свои темные кудельки. Ну не глупо ли, укорила она себя, так трепетать! Но с Роуз они не виделись с конца войны, когда работали телеграфистками в Лондоне, а с Берти и вовсе встретятся в первый раз.

Однако ж ее всегда занимала мысль о нем, с тех самых пор, как обнаружилось, что родились они в один день. Роуз, которая в войну командовала целым батальоном телеграфисток на центральном почтамте, при поступлении на службу всякой новой девушки имела обыкновение помечать, когда у той день рождения, чтобы поздравить, когда подойдет час.

– Двадцать первого января? Представь, и мой братик Берти родился тогда же! – воскликнула Роуз. – А тебе тоже восемнадцать?

Летти кивнула.

– Чудеса!

Роуз, явно под впечатлением, повнимательней на нее посмотрела, и Летти стало приятно, что у них с Роуз есть точка соприкосновения. Было в ней что‐то, в этой высокой яркой девушке, что нравилось Летти вопреки тому, что они, это же видать сразу, совсем из разных миров. Такую внятную и мелодичную речь Летти доводилось слыхивать прежде разве что из радиоприемника.

Она расспрашивала Роуз о Берти столько, сколько могла, чтобы не показаться назойливой. В голове у нее сложился его портрет: элегантный, учтивый молодой человек в смокинге, рассуждающий о Гомере. Высоколобей занятия, чем в Оксфорде изучать классические языки и литературу, считала она, на свете нет, так что Берти наверняка ужасно учен и собой подавляет.

Заметив, что почти уже прикончила свой лимонад, она поигралась с мыслью, есть ли у нее время до их прихода выпить еще стакан. Но в целом как‐то в голове не укладывалось, что они, Роуз и этот Берти мифический, и впрямь могут сюда, в их местный паб, явиться.

Не будь войны, они с Роуз, конечно, ни за что бы в жизни не встретились. Летти считала, что в ином случае она сама вряд ли уехала бы из Южного Уэльса, а светские дамы вроде Роуз такие места, как почтовое отделение Абергавенни, посещать обыкновения не имеют. Правда, проработали они вместе совсем недолго: стоял 1945 год, и уже маячил конец войны, когда Летти поступила на Лондонский почтамт.

Огромное здание на углу улицы Сен-Мартин-Ле-Гран кишело девицами, которые до того и думать не думали, что им доведется работать в Лондоне или даже что вообще доведется работать. Щебеча и порхая там, подобно воробышкам в ветвях дерева, от духозахватывающих, нагнетающих страх сирен и от вида развалин отвлекались они тем, что приток солдат и офицеров не иссякал, в Хаммерсмит-пале шли танцульки, а Вест-Энд блистал шиком.

Летти прибыла туда, сбитая с толку не меньше других; никогда раньше в столице она не бывала. Но прошло несколько недель, и Лондон она полюбила. Покачивалась на заднем сиденье автобуса под звоночки, оповещающие, что сейчас остановка, под тарахтенье мотора. Высокие здания перекрывали собой небо, в обширных парках народу было полно. Она подолгу блуждала, что не рекомендовалось, по разрушенным, безымянным улицам. Впервые в жизни она была сама по себе и вдали от дома. Независимость волновала. И все больше нравилось ей знакомиться с самыми разными людьми: в дешевой гостинице, где она поселилась, обитали еще четырнадцать девушек. По вечерам, за общими чаепитиями, они сблизились стремительно и сердечно. Похоже было на то, что и невидимые стены между людьми тоже оказались разрушены.

Роуз была их, телеграфисток на центральном почтамте, лидером, столпом и опорой – жизнерадостная, убежденная в том, как важен их труд для победы, она помогала не унывать одиноким, подавленным и нервозным. В первые недели пребывания Летти в Лондоне Роуз приняла ее, не устающую всему изумляться, под свое крыло и даже пригласила как‐то в отель на чай с тортом (“Мне эти дурацкие деньги девать некуда – так позволь же тебя угостить!”). И Летти поразилась тому, как легко оказалось с ней разговаривать – по‐настоящему разговаривать, по душам, – несмотря на все их несходство.

– Странное дело, но эта война, – как‐то сказала Роуз за чашкой чая в гостиничке Летти, где по стенам ползла плесень, – тем, что нам сделалось необходимо работать, она привнесла в нашу жизнь цель и смысл.

Летти подняла глаза, чтобы посмотреть ей прямо в лицо.

– Кому “нам”? Ты имеешь в виду женщин вообще или только таких, как ты?

Роуз покрутила в пальцах свою светло-каштановую прядку, и Летти стало неловко из‐за того, что она намекнула на разницу в их происхождении. Так‐то она старалась не слишком задумываться над тем, что отец Роуз был настоящий лорд, а у подруги есть и титул, и земли.

– Женщинам. Девушкам, – ответила Роуз. – Если бы не война, единственным нашим делом было бы подыскать себе мужа и все такое.

– Ну, я и так работала в Абергавенни, на почте. Таким, как мы, многим приходится… – мягко проговорила Летти.

Летти устроилась на почту в пятнадцать, когда оставила школу; и без того она проучилась на год дольше, чем считал нужным ее отец. Миссис Кеттерик строго указала ему на то, что Вайолет “очень толковая”, и стала настаивать на том, чтобы городской совет выделил ей одну из немногих стипендий, пусть девочка продолжит обучение в средней школе. Но потом они узнали, что Кэрри Джонс, которая служила в маленьком почтовом отделении на главной улице в Абергавенни, ждет четвертого ребенка, и предложение занять этот пост вместо Кэрри было слишком соблазнительно, чтобы Летти от него отказалась, стипендия там или нет.

– Но разве эта работа не была чем‐то вроде временной остановки? – настаивала Роуз. – Способом занять время, пока ты еще не замужем?

– Пожалуй. Хотя сама‐то я смотрела на это дело иначе. Но, наверное, именно так относился к нему мой отец.

– Я просто о том, что у многих девушек – ну, таких, как мы, – и в мыслях не было, что придется делать что‐то серьезное, от нас этого никогда, в общем‐то, и не требовалось, – продолжила Роуз. – О, я знала, что воспитание детей и ведение домашнего хозяйства станет нашей работой – и это работа важная. Но как‐то по‐другому, не так ли?

Летти склонила голову набок, показывая, что внимательно слушает.

– Наша служба в военное время – это вынужденно и нежданно-негаданно. И дает повод пораскинуть мозгами. И отлично, как раз самое время – я думаю, женщинам это нужно.

Летти и Роуз грелись дружбой, укрепившейся в силу обстоятельств, но прошло несколько месяцев, и наступил конец. Все размахивали флагами, все порывисто целовались; наблюдая, как светятся радостью лица вокруг, сама Летти ежилась от холодной струйки разочарования. Она знала, что настроение это неправильное, что признаться в нем нельзя даже себе самой. Но видение зимних полей, раскинувшихся вокруг ее дома – голая, фиолетово-бурая земля, затвердевшая в борозды, протянутые в бесконечную даль, – преследовало ее.

Дома, в Абергавенни, Летти стало казаться, что время, проведенное в Лондоне, запечатано и уплывает, почти что воспоминание о том, чего не могло быть. Но однажды по почте пришел лиловый конверт. Все девушки, расставаясь, клялись, что будут поддерживать связь, но только Роуз подтвердила это на деле, доказав, что писать письма любит и отлично умеет. А потом она начала присылать книги.

– Зачем тебе это шлют, Летти? – спросил отец, встопорщив свои густые усы, как это бывало, когда он ощущал угрозу.

Не ответив, Летти вынула пакет из его рук и, развернув, нашла там тяжелый том “Грозового перевала” в кожаном переплете, присланный из “ну просто огромной” библиотеки Фарли-холла, как, величественно на слух, именовалось поместье Роуз.

Отец Летти не особо жаловал чтение, хотя о том, какой он мастак разгадывать кроссворды, по окрестным долинам ходили легенды. Эван пел в церковном хоре, служил на железной дороге и состоял в лейбористах. Но даже одобряя то, что его сыновья – оба младше Летти, оба в ярости из‐за того, что не досталось повоевать, – разделяют взгляды Джорджа Оруэлла, он резко выказал недовольство, увидев, как Летти проводит воскресенье за книгой, у камина, усевшись с ногами в кресло с ветхой до дыр обивкой.

Она пропускала это мимо ушей. Письма и книги давали ей выход в другой мир, и если уж не в безумный, напористый Лондон, то точно не в сонный Южный Уэльс. Они возмещали то, как скукожилась ее жизнь.

Спала Летти на узкой кровати, отделенная от братьев тяжелой старой гардиной, трудилась пять дней в неделю и по утрам в субботу, а в субботние вечера позволяла себе полпинты пива в “Фонтане”. Но порой то, как визгливо веселились в пабе ее приятели, угнетало. Видно, так выплескивает себя почти истерическое облегчение от того, что ты не погиб, думала она, наблюдая за тем, как глаза их горят, а рты силятся что‐то сказать, дельного не говоря, как будто быть живым имеет смысл, если только ты плывешь по течению.

Снова взявшись за лимонад, Летти допивала его до дна, когда к ней устремился, путаясь в соломе, которой устелен был пол, какой‐то молодой человек.

– Летти?

Ага, вот и он.

Хоть она его и ждала, Летти слегка озадачилась. Уж очень он оказался высок и худ, светло-каштановые волосы взмокли от пота, несколько прядок свесилось на кроткие карие, широко поставленные глаза.

– Берти?

“Но где же Роуз?” – подумала Летти, в нарастающей панике сжимая пустой стакан.

“Что мне стоило подождать Роуз!” – подумал Берти, сожалея о своем решении обогнать сестру и явиться в паб первым.

Прежде его не слишком заботила встреча с подругой Роуз. Теперь же он обнаружил, что смотрит в такие глубокие, такие темные, такие синие глаза, каких он, показалось ему, никогда в жизни не видел.

Берти обогнал Роуз на последнем отрезке их двенадцатимильной прогулки по влажной и густой, чем дальше, тем гуще, зелени Брекон-Биконс – с детства укорененная привычка соревноваться, от которой ни брат, ни сестра еще не готовы были отказываться. Роуз было двадцать два, она на два года старше Берти, и ноги у нее так вымахали в отрочестве, что хоть куда, соперничали они на равных. Но теперь он регулярно ее опережал, вот и оказался в гостинице с низкими потолками, где они сняли на выходные довольно убогие комнаты, один, запыхавшийся и на одеревенелых ногах.

– Привет-привет! Очень рад познакомиться с вами, Летти. Я слышал… то есть Роуз… она…

Берти производил впечатление человека, у которого куда больше конечностей, чем это обычно бывает, и он плоховато с ними освоился. Простер было в приветствии длинную руку, на полпути передумал, провел взамен дланью по встрепанным волосам, нимало их не пригладив, и уж потом ткнул решительно, указав на пустой Леттин стакан.

– Не хотите ли выпить? Еще что‐нибудь… то есть… не могу ли я…

– Полпинты мягкого, пожалуйста, – быстро произнесла Летти.

Берти с большим энтузиазмом кивнул, глядя куда угодно, только не ей в глаза, затем, мотнув несколько раз всем своим длинным телом в сторону бара, переместил наконец к стойке свои конечности и бумажник, чтобы заказать пинту горького и полпинты мягкого. Рассматривая его и изо всех сил стараясь не пялиться, Летти поняла, как ошиблась в своих представлениях: основываясь на картинках из книжек, она выстраивала в воображении образ какого‐то аристократа, которые давно уж, наверно, вымерли, тогда как он обычный двадцатилетний парень, взлохмаченный, в заляпанных грязью брюках.

Вернувшись с пивом, Берти плюхнулся в коричневое кресло с ней рядом, слегка расплескав при этом свою пинту. Оба они уставились на костерок, потрескивающий за корявой каминной решеткой. Длилось это, пожалуй, всего несколько секунд, не больше, но у Летти от молчания все тело заныло, и стиснулись скрещенные в лодыжках ноги.

– Вы не будете возражать, если я скину ботинки? – сказал Берти.

Ступни у него горели. Но, кроме того, возня с влажными шнурками дала бы удобный повод обратить свой взор в пол. Уж лучше так, чем смотреть в лицо, в глаза этой Летти.

Та, помотав головой, дескать, не буду, постаралась ничем не выразить своих чувств.

Мужчины, которых она знала, ботинок в пабе никогда не снимали – впрочем, являлись они сюда после работы и тут, стоя, осушали свои пинты с таким видом, будто это последнее их трудовое свершение за день, а не награда. Берти, напротив, принялся расшнуровывать походные ботинки так, словно намеревался потом задрать ноги как человек праздный.

Потягивая пиво, Летти глядела на то, как он мается со шнурками. Она и без того ожидала, что Берти покажется ей столь же чуждым, как Роуз при первой их встрече, но теперь это ощущение усиливалось еще какой‐то его… мужской сутью. Да и вообще поражал этот странный, неведомый ей подвид мужчины с его твидовым пиджаком, непохожим на местный выговором и рвением угодить – ласковым, но нескладным.

– Как прошла ваша прогулка?

– А! – Берти, которому удалось стащить первый ботинок, перевел было дух, но тут же омрачился сознанием того, что от носка несет мокрой псиной. – Да, очень хорошо. Здесь есть на что посмотреть. – ответил он, пытаясь упрятать ступню под кресло.

– Пен-и-Ван[2], верно?

– О да! Впечатляюще, да… впечатляюще. И до чего ж славно выйти наружу и бродить после той зимы, что мы пережили!

Поставив оба ботинка у камина, Берти наполовину осушил свою пинту, обозрел сначала стены, затем потолок, будто развешанные там полированные конские бляхи страсть как ему любопытны, затем снова глянул на бар и только потом сдался и украдкой покосился на Летти. Она также, похоже, избегала смотреть на него, отводя глаза, точно в другой стороне паба происходило что‐то поинтересней. У нее были ямочки на бледных щеках; брови, тонкие и аккуратные, слегка приподняты. Необычайно узкий нос с пимпочкой на конце тоже выглядел вздернутым, способствуя впечатлению, что происходящее ее потешает.

Или это из‐за запаха? Боже, подумал Берти, от меня несет, как от дохлой овцы.

– Летти! Милая!

“Благодарение богу”, – подумали разом оба, когда жизнерадостный возглас Роуз разнесся по пабу.

Не такая высокая, как ее брат, все равно она передвигалась шагами длиннее Леттиных раза в два, не меньше, как обнаружила та, когда пыталась не отставать от нее в Лондоне. Там уличная толпа, которая после неспешного родного городка Летти подхватывала и швыряла, перед Роуз всегда расступалась, как вода перед носом корабля. Роуз пересекла паб примерно в два таких шага и крепкими руками обхватила узкие плечи Летти, почти подняв ее с места.

– Как ты, как ты? Здорово, что он тебя отыскал… Берти! Ты что, снял ботинки? Ну, вообще. И где моя выпивка, а?

– Как же я рада тебя видеть, – сказала Летти. – Сколько времени утекло?

– Ну, года два, не меньше. Да, и я соскучилась по тебе, моя дорогая девочка.

Роуз снова приобняла подругу, присев рядом на краешек кресла. Постучала пальцем по пимпочке, а Летти, сморщив нос, высунула язык и на секунду почувствовала себя школьницей – хотя, конечно же, в школе у нее не водилось таких умных и уверенных в себе подруг, как Роуз. Наверно, это что‐то врожденное, думала Летти, привычно изумляясь тому, с какой легкостью Роуз взаимодействует с миром.

Берти, по‐прежнему не в своей тарелке, протянул руку к бару и одними губами, беззвучно, сообщил бармену, что будет пить Роуз – джин с тоником, догадалась Летти, Роуз всегда только это заказывала, – а потом последовал за своим жестом, и не подумав вспомнить о том, что не обут.

“Слухи пойдут”, – подумала вдруг Летти, наблюдая, как Берти скачет в одних носках, кивает, улыбается, вынимает слишком большую купюру. Том за стойкой, литые плечи и лоб, стоял, не шевелясь, пока Берти суетился-возился; братья Дэвисы в упор тяжело на него глядели.

Ну и пусть! Летти почувствовала, как лицо ее вспыхивает от удовольствия при мысли о том, что она с Берти заодно – но еще больше с Роуз. Пусть себе слухи! У нее в животе щекотало от простой и беспримесной радости свиданья с подругой – подругой, которую она любит, которую, как ей думалось, она больше никогда не увидит.

Принеся джин с тоником и угнездившись в кресле со своим недопитым еще пивом, меж тем как огонь в камине, потрескивая, грозился подпалить ему ботинки, Берти понял, что и слова вставить в девичью болтовню не может. Перебивая саму себя, его сестра засыпала Летти вопросами о том, где тут в округе непременно нужно побывать, где та любит гулять, о работе, о книгах, которые они обе читали.

Летти обнаружила, что единственный способ взвешенно и толково высказаться о миссис Дэллоуэй[3] – это ни в коем случае не смотреть в сторону длинных ног Берти (со ступнями в носках).

Но в конце концов вежливость все‐таки заставила ее к нему обратиться.

– А вы, Берти? Вы, должно быть, много интересного читаете по оксфордской программе, правильно я говорю?

– Я бы лучше читал то, о чем вы обе так живо беседуете. Похоже, это куда занимательней моих лекций, – сказал он с милой кривоватой улыбкой. – Великих – я имею в виду древних греков и римлян – читать трудно и скучно до дурноты. Право, и не подумаешь, что только что кончилась война, до того это неуместно и ни к чему, словно…

– Словно ты застрял в прошлом? – вскинув бровь, подхватила Летти. Его глаза метнулись к ее глазам, и они наконец столкнулись взглядом как должно.

Последовала вспышка в долю секунды, словно удар статическим электричеством. У Летти закололо в кончиках пальцев; у Берти по периферии зрения взрывом рассыпались звездочки.

Девушка поспешно отвела взгляд, не понимая, что вдруг стряслось, а затем с удивлением осознала, что случившееся прибавило ей смелости.

– Но как же, классика ведь вся про войну, разве нет? В сущности, там сплошная война, ничего, кроме войны – троянцы и все такое. Вся эта ан-тич-ность, – Берти поежился внутренне от того, как прорвался в это слово ее валлийский акцент, – она и есть настоящее, верно? Мужчины, много мужчин, они воины, и они убивают друг друга.

– Сдается мне, Летти, вам следовало бы учиться вместо меня, а мне – вместо вас работать на почте.

Кажется, она чуть нахмурилась. “О, боже, – подумал Берти, – еще решит, что это я свысока. О, нет”.

– Хотя не уверен, что справлюсь, полное отсутствие организационных навыков, и с арифметикой просто беда. Но штамповать письма мне наверняка бы понравилось… – Он взмахнул рукой, как бы франкируя почтовое отправление.

– Пойдите лучше в библиотекари. С вашим‐то навыком работы со старыми книгами!

Тут Летти заметила, как подрагивают, будто кто их за ниточки дергает, уголки широкого рта Роуз. Она покраснела, и Берти не смог не задаться вопросом: неужели она тоже это почувствовала? Конечно же, ему не показалось…

При этой мысли он покраснел тоже, и уж тут губы его сестры растянулись в широкой, неудержимой ухмылке. Позже, когда Летти спешно, боясь припоздать на последний автобус, распрощалась – Берти не отрывал глаз от ее аккуратной фигурки, когда она шла к двери, – он мрачно приник к своей третьей пинте. Странно уже и то, что пути их пересеклись! И вряд ли пересекутся снова…

Но тут Роуз сделала ему подарок.

– Замечательно, что мы повидались. Знаешь, мне правда не хватает такой подруги, как Летти. Я вот подумала, не пригласить ли ее на наш садовый прием…

– Да, безусловно, какая отличная мысль! Да, пригласи!

– Ты правда так думаешь? – невинно переспросила Роуз. – Я не уверена, действительно ли она…

– Ну, ты знаешь ее лучше, чем я, – перебил Берти, пытаясь скрыть свой энтузиазм. Сделал глоток горького и попытался принять вдумчивый вид. – Но почему бы и нет. Полагаю, она любит пирожные? А сады? Мы видели, где она живет, будет справедливо, если она тоже увидит, где живешь ты…

Он замолк, приметив тень беспокойства, мелькнувшую по лицу Роуз, и поправил себя: конечно же, дома, в котором живет Летти, они не видели. И дом этот, каков бы он ни был, вряд ли так уж похож на Фарли-холл.

Но Берти отринул эти сомнения; все это не имеет значения. А что имеет, так это то, что ему хочется снова ее увидеть.

– В любом случае, Рози, разве у нее не скопилась куча твоих книг, которые нужно вернуть?

Глава 2

Июль 1947 года

– Берти! – донесся голос Роуз из соседней комнаты. – Она уже здесь!

Берти, который весь день расхаживал по Фарли-холлу, мучительно дожидаясь, когда же Летти приедет, обнаружил, что несется наверх, в свою спальню.

– Берти! – сердито вскричала Роуз ему вслед. – Ты можешь открыть дверь? У меня полно дел, и я не хочу посылать горничную!

Он не ответил. Нет, открыть дверь он никак, никак не мог. Его сердце билось, как бешеное.

– Берти!

В спальне он затаился за плотной шторой и, вытянув шею, глянул вниз на подъездную дорожку. Вон она, выбирается из машины, которую они послали на станцию Нарсборо к поезду, который приходит за несколько часов до сбора гостей.

Летти подняла глаза, и Берти отпрянул от окна.

Она же глядела вверх, и фасад Фарли-холла из красивого серо-желтого камня высился над ней на фоне дождя. Так много окон! И за каждым из окон – комната. И за одним из окон, может статься, Берти…

Летти поспешила опустить взгляд.

Водитель побежал вверх по ступенькам, поднося к внушительной входной двери ее потертый коричневый чемодан. Глупо приезжать всего на одну ночь с таким большим чемоданом, но в доме Льюис других чемоданов не имелось.

На мгновение Летти словно окаменела. Несколько капель скатилось с полей шляпки за воротник. Она поежилась, вскинула остренький подбородок и поднялась к двери. В тот самый момент, как она собралась нажать на звонок, дверь распахнулась.

– Летти! – Роуз, в одной руке охапка срезанных цветов, торопливо чмокнула ее в щеку и почти что втащила внутрь. – Добро пожаловать, дорогая, здравствуй. Как прошло путешествие? Надеюсь, ты не слишком устала? Здесь, некоторым образом, беспорядок, из‐за погоды, – она неопределенно махнула округ себя, – но я совершенно уверена, что скоро развиднеется, верно? В любом случае, давай я покажу тебе твою комнату, а по дому мы пройдем позже, уж какой есть!

Фарли-холл определенно показался Летти величественным, когда Роуз вела ее по глянцевому полу прихожей, вверх по изогнутой лестнице и по обшитому панелями коридору с шестью дверьми, одну из которых она распахнула. Летти выделили отдельную спальню. Как только служанка (служанка!) принесла поднос с чаем и принялась наливать Летти ванну, Роуз извинилась и поспешила уйти, скоро гости, а у нее столько еще не сделано и в доме, и в саду.

Летти попыталась посидеть спокойно в маленьком кресле, увещевая себя: когда еще выпадет, чтобы тебе прислуживали. Однако она не знала, сколько времени может потратить на приготовления к приему, да и слишком нервничала, чтобы с охотой перекусить. Хорошо еще, бутерброды были нарезаны на удивление тонко, а слабый на вид чай имел странный цветочный привкус.

Когда же они увидятся?

Она неотступно думала об этом, погружаясь в глубокую, вместительную чугунную ванну. Какое блаженство нежиться в ней столько, сколько душа пожелает, а не отмываться лихорадочно в жестяной лохани под крики братьев, чтобы она поторапливалась, не то вода остынет. Но руки-ноги ее сами собой отказывались лежать тихонько в покое. Что, если вечеринка уже начиналась? Что, если Роуз – или, хуже того, Берти – спрашивают себя, куда она подевалась? Наверное, они сразу поймут, догадаются, как она робеет, подумают, что она прячется здесь, наверху, решат, что она жалкая, маленькая…

Поспешая изо всех сил, Летти нарядилась в свое любимое платье: васильково-синее, с рисунком из крошечных желтых цветочков на стебельках. За день до того она пришила кружевной воротник, чтобы прикрыть потершийся на плече шов. Платье было немодное, но сидело оно идеально. Она тщательно распушила кудряшки, в дороге примятые шляпкой, нанесла на щеки самую чуточку румян.

Когда она спускалась по гулкой лестнице, поступь ее, показалось ей, звучала почти зловеще, Замешкавшись на мгновение в коридоре, она услышала из соседней комнаты голос Роуз.

– О, ты уже готова!

У Летти упало сердце. Роуз, по‐прежнему в старой юбке из коричневой шерсти, выписывала сложные па, исполняя танец планировки приема. Одинаково одетые женщины в фартучках кружили вокруг нее, поднося ящики с бутылками, стопки льняных салфеток, подносы со столовым серебром. Роуз подняла палец, показывая, что будет с Летти через минуту, и вернулась к ошеломительно вдумчивому обсуждению вилок для торта.

Чувствуя себя неловкой и бесполезной, Летти ускользнула, думая вернуться в свою комнату. Но затем в распахнутой двери увидела сад, внезапно залившийся ярким персиковым светом.

Ее потянуло наружу. Дождь рассыпал по нефритовой лужайке крошечные драгоценные камешки, подсвеченные солнцем, которое выглянуло услужливо, чтобы просушить травку перед приходом гостей. Косой послеполуденный свет подчеркнул изломы лилейника, бархатистость изнанки розовых лепестков. Аромат цветов окатил Летти, доносясь к ней в струях влажного и теплого воздуха.

Дождевая вода просочилась в носки ее выходных, темно-синих, на низком каблуке туфель. Всей грудью она вдохнула в себя то, что сулил предстоящий вечер.

– Добрый день.

Летти вздрогнула, обернулась – и ощутила в точности то, как бывает в лифте: подскок и сразу падение, и земля ускользает из‐под ног, даже если ты стоишь себе как стоял.

Потому что перед ней был Берти, в синем блейзере, кремовых брюках и рубашке с распахнутым воротником. Виднелся треугольничек тела, глянув на который, Летти вдруг позабыла, как полагается поступать со своими руками. Она смешно ими дернула, сама от того смутилась и спрятала их за спину.

– Здравствуйте! Спасибо, что пригласили меня… ну, то есть Роуз пригласила… у вас здесь очень красиво.

– Как добрались? – спросил Берти.

Вертлявый пушистый зверек, похоже, обосновался в основании его пищевода. Рози пришлось взбежать наверх, заколотить ему в дверь и прошипеть, чтобы он “вышел и занялся гостьей, а то она там совсем одна!” – только тогда Берти решился покинуть свою комнату.

– О, прекрасно.

На самом деле, ехать пришлось долго, в вагоне третьего класса было тесно и многолюдно. Она взяла в дорогу “Ночь нежна” Фицджеральда, но не читала, а по большей части почему‐то смотрела в окно, раздумывая над тем, что такого умного скажет, обсуждая с Берти эту книгу.

– Да? Это хорошо. Но вообще‐то ехать далековато.

– Да, довольно‐таки. – “Ох, что‐то я не то говорю”, – подумала Летти.

– И… и как вам комната? Все удобно?

– О да, и там такая обалденная ванна!

Берти покраснел, и Летти, глядя на него, тоже.

Опыт общения с женщинами был у него совсем скудный, но после того, как они с Летти так легко, непринужденно и дразняще в пабе поговорили, он думал о ней весь летний семестр. Думал, катаясь вдоль канала на велосипеде, обедая в длинной студенческой столовой и, конечно, укладываясь ночью на жесткое односпальное ложе. С тех пор как Рози подтвердила ему, что Летти приедет на садовый прием, он почти что только и делал, что представлял себе, куда заведет в дальнейшем их занятная болтовня.

Тогда, выстраивая мысленно диалог, он был значительно остроумней, но сейчас не придумал ничего интересней, чем пробормотать:

– Что ж, погода, похоже, налаживается.

– Да. Это… удачно. Для вечеринки. Хотя, поди, и для цветов тоже.

– Конечно.

– Их, должно быть, побило этим дождем.

– Да, – кивнув, Берти погрузился в молчание.

“Пришиблен моим идиотизмом, небось”, – подумала Летти.

– Ну, и гостям без дождя в любом случае лучше, – наконец выдавил из себя он.

– Еще бы, ненавижу мокрые сборища.

– Наверное, э-э, скоро съезжаться начнут, – продолжил Берти, пялясь под ноги так, словно страшно озабочен тем, в каком состоянии там трава.

– Видно, много будет народу?

– Должно быть много, Рози мало не позовет. Что ж, не стану вас задерживать… знаю я, каковы девушки… вам же надо еще, наверно, одеться…

Он всем телом мотнул в сторону Фарли-холла, каменный фасад которого кремово-желто сиял на фоне расчистившейся небесной голубизны. Приоткрыв рот, она не знала, что и сказать. Значит, он думает, что она не приоделась еще для вечеринки, не понимает, что это ее лучшее платье.

Летти кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, опустив голову, быстро пошла по лужайке назад к дому.

“Ох, да она переоделась уже”, – понял Берти. Он‐то просто предположил, что это было бы слишком рано для любой женщины… но теперь она решит… она подумает…

Берти тихо простонал про себя.

В своей комнате Летти притворилась, что читает, и делала это, пока вечеринка в самом деле не началась, пронзительные приветственные вскрики сомнений в этом не оставляли. К счастью, когда она осторожно вышла наружу, Роуз – теперь в вишневом приталенном платье – сразу заметила ее, подбежала, чуть неуклюже, по травке и взяла под руку.

Она подвела Летти к столу с неописуемо роскошной едой (омары! семга! нормирование продуктов не в счет, когда у вас такие запросы!), быстро, один за другим, влила в нее несколько бокалов настоящего шампанского и только потом горячо и порывисто представила своим шикарным взрослым друзьям. Последние лучи солнца припекали затылок Летти, щеки ее ныли от всех этих кивков и улыбок. Жгучее ощущение, которого она не испытывала уже года два.

При этом она все время держала в уме, где находится Берти, чтобы, оборони господь, в ту сторону ненароком не глянуть.

Ее платье, пожалуй, и впрямь было простовато в сравнении с другими нарядами, которые словно витали вокруг, но вскоре она обнаружила, что это ей все равно. Потому что начались танцы. И там были мужчины. Не так много, чтобы хватило всем, но все же: мужчины, наконец‐то. Легкая на ногу, проворная, Летти без проблем приманивала их к себе. Когда она кружилась по лужайке, складки ее крепдешинового платья порхали и разлетались, нежно лаская ей ноги; она пожалела, что в чулках и не может почувствовать это голой кожей.

Все это разительно отличалось от незатейливых танцулек в Абергавенни, где мелькали все те же лица, томила общая нищета послевоенной жизни. Сейчас Летти казалось, что она – героиня какого‐нибудь из тех романов, что присылала ей Роуз.

– Ты довольна, моя дорогая? Тебе весело? – спросила та в перерыве между танцами, приобняв и нежно дернув за мочку левого уха.

– Еще как! Все просто замечательно. Вот только что интересно поговорила с этим… как его?.. Фредди?.. о Фицджеральде. Он тоже читает “Ночь нежна”! – Ей хотелось заверить Роуз, что она, Летти, вполне способна влиться, вписаться в ее мир. Что не стоит о ней волноваться (или же стесняться ее, вторил тихонький голосок).

– Отлично, я рада, – ответила Роуз, а потом отошла и очень громко принялась обсуждать индийские дела с утомленного вида молодым джентльменом, который только что прибыл с переговоров.

Мельком, чуть недобро, Летти подумала, что, пожалуй, не стоило бы Роуз так налегать на мужчин, она прямо‐таки подавляет их своей мощью.

Тут она заметила Берти, который понуро стоял, опираясь на цветочный вазон из резного камня, и подумала, интересно, наблюдает ли он за ней. Немедленно согласилась, когда кто‐то из незнакомцев позвал ее потанцевать, позволила ему крепко обнять себя за талию и воспарила в ночном воздухе, обвевающем ей плечи и пылающее лицо. Танец за танцем. Вечер переливался радугой, платья оттенков фруктового мороженого кружились меж полуосвещенных клумб, китайские фонарики сияли, как цветистые луны.

А потом она снова заметила это, все ту же ветреную, хмельную, сквозь стиснутые зубы решимость заполучить все от жизни – ту самую, что наблюдала и дома. Все как‐то слишком громко, слишком старательно. Та особая пустота в глазах у кое‐кого из мужчин, чувственное шипение саксофона… У нее разгорелись щеки. “Мне нужно на воздух”, – подумала она и только потом поняла, что и так не под крышей.

Определенно, необходимо было где‐то присесть.

На шатких ногах добредя почти в самый конец сада, Летти увидела там дуб, опоясанный низкой кованой скамьей.

Она села, прижала ладони сначала к металлическим прутьям, потом к щекам, чтобы их охладить, и вздохнула, не разбирая, взбудоражена она или опустошена. Но то, как основательно, прочно стоял рядом с ней дуб, подбадривало, внушало уверенность, и Летти вдохнула в себя поглубже сельский воздух с его запахами, и знакомыми, и непривычными: запахами земли, молоденьких зеленых листков, еще чего‐то. Йоркшир. Так далеко на севере она еще не была.

Берти с другой стороны дерева – это было его любимое укрытие – скорее почувствовал вибрацию металлических прутьев, чем услышал, как она села.

Да не может быть, подумал он. Разве так бывает? Он взвесил риски: нарушить свое одиночество или потерять шанс…

Он поднес зажигалку к сигарете.

Летти, услышав щелчок-шипение-треск, лишь потом додумалась испугаться. Кто‐то там есть за деревом. Она глянула вбок; да, скамья огибает кругом толстый ствол дуба.

Сигарета. Вот то, что ей сейчас нужно. Дым, который курильщики напускали дома, в пабе “Фонтан”, она выносила с трудом, но здесь мужчины подносили тебе огонек так любезно, так до странности нежно… Да, сигарета.

Опершись на прутья, Летти передвинула себя дальше, чтобы увидеть, кто там.

И увидела.

– Ох!

– Летти. Я… Я тут просто тихо себе курю… я не слышал… вы как, в порядке?

– Да, да, все прекрасно. Просто хотела минутку передохнуть…

Он полупривстал, по очереди изобразив лицом не меньше шести выражений.

– Мне следует… я должен… я могу уйти… то есть…

– Да не глупите же вы. – Летти схватила его за руку и потянула обратно на скамейку.

Он шлепнулся неловко, чуть ее не задев, и хмыкнул, не удержался. И Летти, она тоже хихикнула, и неловкость, которую он всю ночь таскал на себе, как черепаха свой панцирь, исчезла.

– Ох, Берти, что‐то я перебрала, пожалуй, с шампанским…

– Я знаю, – сказал он, с прискорбием глядя на свою руку с пустым бокалом. – Я тоже. Как это все… прямо беда.

– Дайте же мне сигарету и поговорите со мной о книгах.

Так что он дал ей закурить, в открытую глядя на белый изгиб ее шеи, и поделился самыми выношенными своими мыслями про Вордсворта. Хотя, что уж тут, надо признать, произнесенные вслух, звучали они как путаные и сентиментальные сентенции про простоту пастушеской жизни и все такое.

– “Все, что природа сотворила, жило в ладу с моей душой. Но что, подумал я уныло, что сделал человек с собой?”[4] – процитировал он в отчаянии, обращаясь к звездам, которые подмигивали, явно его одобряя.

Летти чуть за сердце не схватилась. Ей на самом деле читают стихи! На приеме в саду! Под звездами!

Но, ничего этого не показав, затянулась дымом и закатила глаза, что, по мнению Берти, придало ей вид светский и искушенный.

– Но ведь жизнь в сельской местности, она вовсе даже не рай, верно? По-настоящему там совсем не только полные ликованья примулы и поющие птицы. Нет, там темно, грязно и пропасть физического труда.

– Да, но разве и в этом – в честности человека и природы, зверей и почвы – нет чего‐то трансцендентного? Машины, и самолеты, и скорость, и оружие… все это уводит нас все дальше и дальше от важного диалога между человеческой природой и почвой.

– Да не было у нас никогда оружия, Берти, правда, были просто куски металла или… или мечи, или что там еще, ну, вы знаете… палки.

Она подобрала упавшую дубовую ветку и встала в стойку для фехтования. Его истовая серьезность, наверно, очаровательна, и, пожалуй, она не прочь улечься под деревом, и пусть он прочтет ей вслух все сплошь творения Вордсворта, но все‐таки сейчас ей нужно сбить его с этого тона, нельзя допустить, почему‐то, чтобы все эти пышные фразы про человечество и природу так легко взяли ее за живое.

С Берти раньше женщины так себя не вели – ну, порой посмеивалось над ним надменное существо, нашедшее его жалким: это да, это сколько угодно. Но никто еще не замахивался на него веткой!

Он склонился, не торопясь, ощупью отыскал палку и для себя, и вдруг мигом вскочил на ноги, всполошив этим Летти.

– En garde! Защищайтесь!

Летти взвизгнула, и они принялись вовсю фехтовать.

– За природу!

– За прогресс!

Она хорошо отбивалась и даже вынудила его отступить, что произвело на Берти не менее сильное впечатление, чем то, как она полна азарта сражаться интеллектуально.

– За… за высокое!

– За будущее! Я хочу нового, прекрасного будущего! Волнующего, целеустремленного и… и деятельного!

– О, держу пари, что ты хочешь…

Она тихо ахнула от хриплой двусмысленности, непонятно на чем основанной, и тут оказалось, что палка Берти валяется на земле, а его рука ее обнимает, и прижимает он ее к себе куда крепче, чем любой из тех, с кем она танцевала, и в уме ее прозвучало внезапно четко: “Запомни это”.

Мгновение перед тем, как их губы соприкоснулись, растянулось предвкушением на целую вечность. Очень похоже на тот момент, когда гаснет свет и поднимается занавес.

А потом они поцеловались. Берти, воспринявший это как сущее чудо, понял, что поцелуя под дубом ему никогда не забыть.

А ее рука так и свисала вдоль тела, не выпустив ветку, на которой подрагивал один молодой листок.

Глава 3

Октябрь 1947 года

– Это же смеху подобно, – шипела Летти на краю лужайки Вустерского колледжа, упершись, как особо упрямая овца.

– Я знаю, но правила есть правила, и их яро блюдут. – Берти пожал плечами и скорчил гримаску.

– Не. Ходить. По. Траве. Женщинам. Вход. Запрещен. – Она выговорила слово за словом так, словно каждое из них лично ее оскорбляло. – Но ты живешь здесь. Учишься здесь.

– Ну, да, в том‐то и дело. Как раз, думаю, чтобы не отвлекать… – вяло пробормотал Берти.

После той садовой вечеринки в Фарли-холле они поддерживали связь, обменивались письмами, которые тщательно составляли, касаясь в основном поэзии и политики, и, как бы походя, вкрадчиво выясняли обстоятельства личной жизни друг друга, пряча свой почти болезненный на этот счет интерес. Берти чуть не спекся от радости, когда Летти согласилась на его предложение навестить ее в Абергавенни; теперь настал его черед ввести ее в свой мир. При мысли, что он сможет показать Летти Оксфорд – крытые аркады и витражи, старую библиотеку с ее особой, ученой, академической тишиной, – его наполняла гордость. Пусть Берти и не увлечен безумно учебой, эстетическое ее обрамление всегда было ему по душе: обветшалое великолепие внутреннего двора, путаная лестница, что, спотыкаясь о собственную крутизну, ведет в уютную спальню и в кабинет, где стоит старое кресло, обитое красной, вытертой до сияющей гладкости кожей.

Ему в голову не пришло, что Летти вздумается взглянуть и на это тоже, но вот она здесь, разъяренная тем, что желание ее невыполнимо. Не то чтобы Летти строила планы на его спальню – нет, это всего четвертая их встреча, и переночевать она остановилась в съемной комнатке над чайной, но ей взаправду хотелось знать о Берти все, решительно все, каждую мелочь. Чтобы потом представлять себе зримо, как он сидит у того самого камина, который в письмах упоминал. Вдохнуть в себя запах его книг. Проникнуть внутрь этих величественных стен!

А не торчать на улице в осеннюю серость, когда холод исходит от неприступных камней.

С тех пор как он навестил Летти в Уэльсе, все шесть недель Берти неотступно о ней мечтал. Но вот она приехала в Оксфорд, и оказалось, что ее присутствие, ее реальность мечты эти пошатнули; не вполне она совпадает с его изношенными, думанными-передуманными воспоминаниями. Совсем не так уж бледна. Шаг у нее мельче, быстрей, почти что рысь. А взгляд глубокий, серьезный, вдумчивый, отчего странность ее пребывания в Оксфорде – фактического ее пребывания в его повседневной жизни – ощущалась одновременно и как совершенно правильная, и как заряженная непредсказуемым электричеством.

– Ну, пойдем, я хотя бы университетскую столовую тебе покажу, – сказал он, целуя ей руку в надежде смягчить ее.

– Так и быть. – И Летти недовольно тряхнула кудряшками, уложенными специально для этой поездки.

В огромной столовой – величие в каждой панели, в каждом вздохе ощущение избранности – она почувствовала себя совсем маленькой, но не захотела этого показать. Чувствовала, что Берти смотрит на нее, предполагая увидеть, как сильно она впечатлена, но не сдалась.

Отчего это что‐то внутри сопротивляется тому, чтобы выказать ему свое восхищение, сама себе удивлялась она. Берти, тот, когда был в Абергавенни, нимало своих чувств не скрывал. Он, если что‐то в маленьком их городке забавляло его или же поражало, все это время не переставал улыбаться.

Тогда ей так не терпелось его увидеть, что на вокзал она явилась за целых двадцать минут до прихода поезда и расхаживала взад-вперед по платформе в туфлях только что от сапожника, с обновленными каблуками. Он вышел из вагона в своем ладном костюме и шляпе, под порывами валлийского ветра норовившей слететь, и ее охватила робость. Она шла очень быстро и быстро же говорила, когда они направлялись к пабу “Фонтан”, где Берти снял себе комнату, с некоторой театральностью обращая его внимание на знаменательные, по ее мнению, места (“это домик, где вырос мой папа”, “вон там была моя первая работа, за прилавком, по субботам”).

Потом, оставив свой чемоданчик в темноватой, пропахшей вареными овощами комнате, он снова вышел на улицу и с некоторой застенчивостью протянул ей бумажный сверток. Летти, как дитя, поторопилась поскорей его развернуть.

– “Сыновья и любовники”? Я еще совсем ничего Лоуренса[5] не читала – о, Берти, спасибо тебе, это прекрасно!

А потом встала на цыпочки и поцеловала его прямо в губы, изумив Берти, который вообще‐то полагал крайне маловероятным, что ему позволят когда‐нибудь еще раз к ней прикоснуться.

– Молодчага, парень! Вперед! – крикнул кто‐то с другой стороны улицы, но Летти только хмыкнула на оборванного старикана в грязных штанах.

– Вот старый нахал, не обращай на него внимания, – прошептала она Берти с улыбкой, завихрившейся в самое его ухо.

Летти постаралась не подпустить его близко к своей семье – родители знали, что он к ней приехал, а братья нещадно дразнились, дескать, “хахаля завела”, когда кто‐то еще был рядом, но дома между собой они все на эту тему молчали. Может, потому, что прежде она не говорила им, кто за ней ухаживает, а теперь сказала, или же, может, потому, что он был приезжий. Но вот наступил субботний вечер, удержать Берти при себе ей оказалось не по силам, и в пабе, где была давка, ее удивило, как тепло его там приняли.

Определенно военный опыт помог, решил про себя Берти. Он записался добровольцем на следующий день после своего восемнадцатилетия. Финал близился, это было понятно, но совсем пропустить войну казалось позором. Тем не менее, когда он, пройдя офицерскую подготовку, отправился в Италию, Болонью уже почти взяли[6]. В общем, участие он, конечно, принял, но едва-едва, мимоходом.

Чему война действительно его научила, так это разговаривать с людьми, которые ничуть на тебя не похожи. Он проникся духом товарищества, когда делишься последней сигаретой, треплешься о крикете, получаешь коллективный заряд тестостерона – порой от страха, но в их случае еще и от победы. А кроме того, он постиг, как гасить мужское фанфаронство во всех его проявлениях и не становиться его мишенью.

Обучение Берти было построено так, чтобы из мальчиков вроде него вырастить лидеров. В семь лет его отправили в закрытую школу, помещавшуюся в монументальном здании с такими толстыми стенами, что там зябко было даже в летний семестр. Поскольку поездом от Фарли-холла добираться туда приходилось часами, родители навещали его редко. Берти следовало научиться твердо стоять на ногах и олицетворять собой силу и авторитет Британской империи, не меньше. Не сработало это нимало, но все‐таки в нем вышколили внутреннюю уверенность, позволявшую во всех решительно обстоятельствах оставаться самим собой. Неповоротливый, безобидный, книжный, он сочетал эти качества с такой естественностью и миролюбивым, великодушным настроем, что даже самые тертые, самые грубые из солдат поняли, что нет смысла ставить его на место или пинать за то, что он “белая кость”. В этом не было никакой нужды.

В “Фонтане” эта его кипящая открытость снова сослужила ему хорошую службу. Берти оказался никудышним игроком в дартс и не с ходу вникал в шуточки, которые сыпались градом и были слишком хлесткими, слишком валлийскими для него. Но когда до него доходило, хохотал долго и громко и, что куда важней, охотно посмеивался над собой тоже, да к тому ж несколько раз угостил пивом всех, кто был в пабе. Братья Летти, их друзья и разного рода приятели хоть и говорили потом, что он “чудной” и “чуток не в себе”, но дружно сошлись в том, что “парень вообще‐то годящий”. Летти чувствовала себя так, словно ее легонько позолотили.

Но в Оксфорде из‐под позолоты будто показался какой‐то дешевый металл. Летти предвидела, что там все будет грандиозно; грандиозность радостно ее волновала. Но она не ожидала, что будет чувствовать себя такой не на своем месте, такой оставленной за бортом. Даже у себя в колледже Берти ни с кем ее не познакомил. Оксфорд оказался каким‐то образом отгорожен, сплошные стены.

– А как тебе книга? – мягко спросил Берти, и у Летти на ходу в груди что‐то кольнуло.

– “Сыновья и любовники”?

За то время, что они не виделись, роман про молодого человека из углекопов она прочла дважды. Глянцевитая обложка из красной, как бычья кровь, кожи только что не светилась сама по себе на тумбочке у ее кровати, и она яростно выхватила книгу у брата Герейнта, когда тому вздумалось полистать драгоценные страницы своими толстыми, плохо отмытыми пальцами.

– Д-да, мне очень понравилось, – чуть запнувшись, произнесла Летти, сама слыша, как это натянуто и деревянно звучит, хотя давно продумала то, чем ей с Берти хотелось на этот счет поделиться, особо отметив поразительную интенсивность, с какой Лоуренс описывает отношения и то, что творится в глубине души человека. Но что, если по сравнению с другими девушками, с которыми Берти общается в Оксфорде, она выглядит наивной? Неинтересной? Тусклой?

У Берти сердце упало. Ему казалось, что Лоуренс скажет ей больше, чем Вудхаус или Ивлин Во, которых недавно послала ей Роуз; казалось, что Летти интересно будет ознакомиться с тем, как жизненную среду, подобную той, в которой обитает она, описывают в высокой литературе. Но как знать, возможно, она видит в этом снисходительное с его стороны, менторское к ней отношение?..

– Вот как. Ну, хорошо. – Им столько еще всего следует обсудить! Но прежде, чем Берти сумел подобрать слова, они подошли к реке.

– Я, э-э-э, я подумал, может, мы ялик возьмем? – сказал Берти так, словно эта идея только что пришла ему в голову.

– Ялик? – отозвалась Летти холодно-безразлично и сама отметила этот свой тон, хотя втайне надеялась, что с яликом у них выйдет. В самом деле, это было то немногое, что ей помнилось про университетские городки, что там – шпили и ялики. – Так вот чем ты занимаешься со студентками, да? На яликах их катаешь?

Она почувствовала, что задела его. Он открыл было рот, собираясь отшутиться, но закрыл, передумал.

Потом не слишком уверенно направился к служителю в кепке, видавшей лучшие дни, и что‐то ему пробормотал; кивнув, тот зашел в приземистый сарай-эллинг и выволок откуда плоскодонку, в которой стояла огромная плетеная корзина, увенчанная красными бархатными подушками и толстыми пледами в клетку. Летти нахмурилась.

– Экипаж подан… – проговорил Берти с небрежной иронией, как будто вся затея была не всерьез, но опустил глаза, когда протянул руку, чтобы помочь ей забраться в деревянное судно с низенькими бортами, а затем занят был тем, что платил лодочнику и отталкивал ялик от пристани. И поэтому он не видел, как росло удивление в глазах Летти.

Вода плавно обтекала плоскодонку, и лишь когда Берти умело вывел ее на середину реки, течение усилилось, и лодку стало покачивать. Летти половчей устроилась меж подушек. Хорошо бы весь Оксфорд это увидел: она в ялике, с молодым человеком, который позаботился все устроить. Причем именно для нее!

Когда, поднабрав скорости, они оказались в стороне от гребцов в просторных жилетах и коротеньких шортах, которые проплывали мимо, крякая от натуги, Берти уселся напротив нее и занялся корзиной.

– Тебе не холодно? Там есть пледы… Я подумал, вдруг ты замерзнешь, сидя. И еще тут есть кое‐что нам перекусить, пикник устроим. Ты как, есть хочешь?

– Всегда.

– Вот и отлично. Ну, ничего такого особенного, просто сэндвичи… – Появился бумажный, перевязанный бечевкой пакет, но все‐таки на фарфоровой тарелке. – И сыр с яблоками… – Все уже нарезанное, на небольшом блюде. – И кексик… с изюмом! И булочки… с глазурью! И немного вина. Хочешь?

Хрустальные бокалы ловили в себя осенний свет, который услужливо пробивался сквозь плотные облака и узенькие, тронутые желтизной листья плакучей ивы, к которой они подплывали. Ошеломленная Летти глаз не могла оторвать от этого пира. Из сладкого ей неделями доставался разве что джем.

Берти порылся еще. Сделал паузу, бросил взгляд на небо, а затем достал крошечную стеклянную вазочку с одной розочкой в ней, нежно-пренежно-розовой. Дернув плечом, он протянул ее Летти.

Вибрация в воздухе. Неужели она… рассмеется? Ему останется тогда только перевернуть плоскодонку и немедленно потонуть.

Летти, меж тем, пошевелиться опасалась из страха, что за всем этим стоит какая‐то придумка, розыгрыш, шутка за ее счет. Но затем приняла цветок и подчеркнуто бережно поставила вазочку к себе поближе, на край клетчатой скатерти, которую Берти расстелил между ними.

– Это… волшебно, – только и смогла она выдавить. У нее глаза защипало.

Так что Берти с облегчением перевел дух и принялся аккуратно направлять ялик под покров ивовых ветвей, образующий прохладную, словно бы решетчатую беседку. Оранжевый свет и лиловая тень ложились пятнами на его пылкое лицо, с надеждой к ней обращенное, и теперь она в точности знала, что никогда, ни для кого он такого раньше не делал.

Летти вглядывалась в него так пристально, так сосредоточенно, что почти что мука отразилась у нее на лице.

И потом это она чуть не опрокинула лодку, кинувшись к нему и обхватив его узкий торс так крепко, что еще чуть‐чуть, и сломает.

– Эй, потише! – засмеялся он, проглатывая вино, которое отчего‐то отдавало на вкус листвой, свежей влагой, деревом и рекой.

А она обнимала и не отпускала его, пока он не принялся кормить ее кусочками яблок и сыра. Осторожно приняв дольку в рот, она не выпустила из своих губ кончики его пальцев и принялась их покусывать. Сначала легонько, потом сильней, вжимая зубы в подушечки. Провела по ним языком.

Он издал низкий стон, и она разжала объятие. Повернулась так, чтобы уткнуться носом в его шею. В его тепло и пробившуюся с утра щетину; в его сливочный запах.

– Спасибо, – пробормотала Летти прямо в него.

– Что-что? – переспросил Берти, пытаясь чуть отстранить ее, чтобы расслышать, но она только зарылась поглубже.

Но когда дала себя отодвинуть, то едва могла поднять на него глаза.

– Не могу поверить, что ты сделал все это для меня.

Слов не хватало, и она силилась излучением передать ему, что за чувства ее охватили.

Берти обхватил ладонями личико Летти, сердечко, легко поместившееся в его длинные прохладные пальцы, и поцеловал ее.

Трепетание, которое, когда бы он ни коснулся ее, чувствовалось в груди, спустилось в живот, и тот наполнился огненной лавой. Чем‐то кипящим, вихрящимся, настойчивым. Его губы скользнули на ее шею, и у нее, сам по себе, вырвался вздох. Он улыбнулся, сердце его ударило в грудину, как молот, и всем телом он понял.

Глава 4

Январь 1948 года

– Ну, праааво же, Берти! – пропела на полувыдохе Амелия, его мать, выражая недовольство и разочарование, и воздела бокал с вином. Плавный взмах ее другого запястья уведомил Марту, что бокал следует наполнить.

В сложившихся обстоятельствах даже Гарольд на это не возразил. Отец Берти хранил молчание. Его взгляд уткнулся – или скорее впился – в вазу с оранжерейными георгинами, поставленную в центре обеденного стола и отражающую его полированным боком. Букет, на взгляд Берти, выглядел как приостановленный на полпути взрыв.

Сдержанная реакция отца на его заявление встревожила Берти. Гарольд покуда ни единого слова не произнес.

– Она миленькая, тут я с тобой не спорю. Но ведь это на всю жизнь, дорогой. – На словах Амелии уже была та глазурь, которую придает речам хмельное польское пойло.

– Я люблю ее, – сказал Берти так просто, как только мог, и глянул на Роуз, а та, сострадая ему, очень прямо, вся вытянувшись, сидела на обеденном стуле с высокой спинкой.

– Мама, Вайолет – одна из самых моих дорогих подруг, она человек умный, порядочный и трудолюбивый, – включилась Роуз в атаку, но Берти, переварив сказанное, слишком хорошо сознавал, что мать совсем не тех качеств ждет от своей невестки.

Когда Летти приезжала на выходные, и Берти, и Роуз набрасывались на нее, как голодные; дружба девушек столь же прочная опора их триединства, как и влюбленность. Но Амелия, не нарушая норм вежливости, ухитрялась почти игнорировать теперь нередкое уже пребывание Летти в Фарли-холле. Не так давно, когда она приехала на ужин в честь их общего с Берти дня рождения, Амелия едва заставила себя признать то, что поводов для празднования имелось два.

Впрочем, о чем говорить, если она и деток своих особым вниманием не баловала. Статная, с густыми каштановыми волосами, в которых не было ни единого седого волоска, она обладала способностью скользнуть в комнату и мановением тонкой руки собрать всех вокруг себя всех, заворожить звучанием голоса – ну, если бы ей этого захотелось. Но когда дело касалось Берти и Роуз, обременяла она себя редко.

Даже во времена школьных каникул Амелия почти не тратила времени на детей, зачастую пребывая в тягостном, мрачном настрое, что приводило Берти и Роуз в недоумение. Относилась она к ним так, как будто они помеха, мешают ей чем‐то заняться. Чем именно, Берти догадаться не мог: его мать вообще ничего не делала. Никогда и ничего. “Только подумать, до чего же бессмысленная жизнь”, – вырвалось однажды у Роуз, раненной равнодушием и даже враждебностью матери.

Когда они подросли, прохладительные напитки стали подавать раньше, во второй половине дня, с обедом. Треск льда. Затем примерно с час длилась демонстрация навязчивой, тяжкой привязанности – сладкое дыхание матери, когда она настаивала вдруг на том, чтобы перепричесать Роуз, и перепричесывала, плохо, или принималась через плечо Берти читать то, что читал он. Внезапный и приторный ее переизбыток. Берти пытался слиться с фоном, сидеть себе тихо и ни во что не вникать, только бы не привлечь к себе ее интереса. Потому что следом приходил черед препарирования их личностей, разрушительный анализ внешности и заслуг. Черед игл, воткнутых в плоть, размягченную, несмотря на все попытки сопротивляться, только что перед тем выказанной любовью.

Никакой жених, никакая невеста не заслужат одобрения их навеки разочарованной матери. Но Берти понимал также и то, что нет за ней никакой силы, кроме способности причинять боль. Так что он напрямую обратил свой взор к отцу.

– В кабинет, Берти.

– Отец, но, в самом деле, если тебе есть что сказать… – жарко вмешалась Роуз.

– Если ты обольщаешься, Роуз, что дело это семейное, замечу, что к тебе оно ни малейшего отношения не имеет.

Роуз, вспыхнув, испепелила отца взглядом. Амелия подчеркнуто закатила глаза.

Гарольд поднялся на ноги. Ростом с жену, на тринадцать лет ее старше, с грудиной, которую с возрастом выпятило вперед, выглядел он основательным, плотно сбитым. То немногое, что осталось у него от темной когда‐то шевелюры, сочеталось с еще густой, очень ухоженной бородкой.

Его кабинет. Святилище, где Гарольд проводил большую часть дня, читая бумаги, присланные из Палаты лордов, и отчеты по поместью. Панели темного дерева, казалось, вдавились внутрь в мучительной тишине, когда они уселись в два жестких кресла перед камином.

В кабинет Берти вызывали только для того, чтобы устроить выволочку. В шестнадцать лет он провел бесконечно долгую неделю в углу комнаты, переписывая страницы из Библии, пока Гарольд работал (или же от корки до корки читал “Таймс”). Берти и двое его школьных, столь же развитых и дерзких приятелей, перевозбудившись войной, пришли к выводу, что Ницше был прав и Бог, надо полагать, мертв. Они организовали акцию протеста против принудительного посещения церкви в школе, сопроводив свой протест эссе насчет “тирании навязанной религии”, помещенным в школьной газете. Отцу написали с просьбой явиться за сыном.

Гарольд, в обязательном порядке ходивший в церковь каждое воскресенье, известил Берти, что считает свою душу слишком высокой ценой за подростковый бунт. Амелия, которая не была в церкви с тех пор, как ее брата подстрелили в Первую мировую, издала короткий, как лай, смешок.

Густая смесь запахов пчелиного воска, трубочного табака и кожи, и нехватка то света, то воздуха – все это было неизменно, знакомо до дурноты. Берти с детства думал, что вот таков и есть мир мужчин. Власть гнездится в комнате на задах, в руке тяжесть стакана с виски. Хотелось, чтобы по комнате пронесся вихрь, сдул это все к чертовой матери.

– Полагаю, тебе кажется, что мир изменился.

Берти даже вздрогнул, так нежданно совпал с его мыслями отец.

– После войны ничто не осталось прежним. Но мы все равно движемся вперед, Берти. И ты не можешь не знать, чего от тебя ждут. Перед тобой долг.

Гарольд поправил стопку книг на приставном столике, выровнял корешки и откинулся на спинку стула. Кожа тоненько скрипнула, словно выражая поддержку. На каминной полке с томительной неспешностью пробили каретные часы. Берти почудилось, что в тишине, которая установилась за боем, слышно, как оседают потревоженные было пылинки.

Вскочив с места, он подошел к камину, вгляделся в циферблат, в его бесстрастное золотое лицо. Обернулся.

– Отец, все и впрямь по‐другому. Но не из‐за войны. Только из‐за нее – я просто не хочу быть ни с кем другим.

Глаза у Гарольда вспыхнули, и Берти понял, что отец рассчитывал на то, что разговор пройдет глаже. Надеялся, что новой битвы не будет, не учел, что Берти нарастил свежую корку решимости, которая сможет противостоять родительскому давлению и авторитету.

– Прости, па, но, боюсь, это бесповоротно. Я намерен просить ее выйти за меня замуж, – проговорил Берти, глядя на то, как, четко и напористо тикая, идет по кругу секундная стрелка.

– И где же вы будете жить? – низким рокочущим басом осведомился наконец Гарольд. – В тесном домике, со всей ее семьей?

– Это не исключено, – ответил Берти с вызывающей легкостью. По правде сказать, он пока еще не вникал в практические обстоятельства дела.

– Значит, ты готов отринуть и свое прошлое, и будущее? За что же тогда, черт возьми, мы воевали? Разве не за наше наследие? – Гарольд сделал широкий жест, как бы охватывающий сразу все родовые поместья Англии.

– За холмы. За сельскую глушь. За свободу! – Берти сам удивился тому, как вырвались у него эти слова, как всерьез они прозвучали. – И за людей… жителей всей этой зеленой и прекрасной земли, отец, которые просто… просто не такие люди, как мы.

– Что, провел несколько месяцев в армии и вернулся “человеком из народа”?

“Да”, – хотел подтвердить Берти. Именно это и дала ему армия: оконце, возможность всмотреться в жизнь самых разных людей. Всмотреться и осознать, что общего между ними больше, чем различий, и что разделяет их, по сути, как раз укоренившееся неравенство, которое на пользу только таким, как Гарольд. И как он сам.

– Наша страна состоит из прекрасных людей, отец, – ответил Берти, сохраняя свою способность – проявляя ее – устоять, не поддаться панике. Не сдрейфить. – И самая прекрасная из них – Лет… Вайолет. Я рядом с ней счастлив.

– Счастлив? – В паузе сквозило презрение. – Значит, будешь так же счастлив на грязных холмах Уэльса, не имея ничего за душой. Счастлив, что никогда больше не увидишь нас с матерью.

И тут комната накренилась на своей оси, тиканье часов в тишине сделалось громче, и Берти понял, что стоит за этой угрозой: ужас его отца при мысли о том, что он, отец, навеки останется один, что на него одного падет ответственность за жену, что комнаты совсем опустеют и станут при том душней, чем были, что некому будет передать дом.

Держись, держись, подумал про себя Берти. На самом деле, это еще не все.

Он подошел к отцу, так и сидевшему в кресле, присел перед ним на корточки, взял за руку. Гарольд ощетинился, но не отстранился.

– Отец! Конечно же, я этого не хочу. Я испытываю глубокое чувство долга перед тобой, перед матерью, перед Фарли-холлом. Позволь мне быть полезным. Но Вайолет должна быть рядом со мной.

Стараясь говорить сердечно, но убедительно, он пытался выразить свои чувства на языке отца, искал встретиться с ним взглядом, и встретился наконец.

– Я все равно это сделаю, отец. Прошу тебя, давай вместе пойдем в этот новый мир.

Берти встал, восстановив привычное расстояние между ними. Кровь гулко бежала по телу, хотя держался он непринужденно. В этом и был фокус: не подавать виду. Не терять жизнелюбия. Стоять, как скала.

– Вижу, война тебя так ничему и не научила.

Его как громом поразило, что отец не видит в нем перемен. По-прежнему считает незрелым школьником, не мужчиной.

– Я, когда вступил в армию, само собой разумеется, любил родную страну, – продолжал Гарольд. – Но уволился я из армии, готовый сделать все, все что угодно, только бы эту страну сохранить. Мы должны были победить, и мы победили, благодаря огромным жертвам и стра…

Страданиям. Берти понял, что “страдание” – это слово, которое Гарольд не в силах произнести.

Под Амьеном[7] его ранило в поясницу. Девять месяцев в госпитале под Харрогейтом. Вскоре после этого – похоже, что слишком вскоре, – Амелия вышла за него замуж.

Гарольд прочистил горло.

– Тогда было много толков – гнилых – о необходимости перемен. О том, что миру нужен новый порядок… Это пагубные убеждения, Берти, их нужно искоренять. – Он сжал кулаки. – Мы сражались за Британию – за то, чтобы она осталась такой, как есть. Я не могу допустить, чтобы своими действиями ты повредил нашей семье: опорочил наше имя, наш образ жизни. У тебя есть обязанности. Я надеялся, что война научит тебя этому. Очевидно, этого не произошло.

Тут Берти впервые почувствовал, как холодным камнем ложится на душу уверенность в том, что его, Берти, счастье в самом деле ранит отца.

Он перевел взгляд на массивный письменный стол, который доминировал в комнате. Там, рядом с авторучкой и пресс-папье, лежал осколок шрапнели. Берти, зачарованный им в детстве, не осмеливался коснуться его с тех самых пор, как однажды отец, застав его за разглядыванием этого кусочка металла, чуть не ударил его – застыл, дернулся, отвернулся. У Берти так и стояло перед глазами, как мучительно содрогалась от сдерживаемого гнева спина отца. Единственный раз он видел, как тот теряет самообладание. Единственный раз отец был близок к тому, чтобы ударить его.

В Фарли-холле телесные наказания не применялись. И однажды после того, как Берти вернулся домой на Рождество с тонким шрамом на ладони, как‐то само собой оказалось, что на следующий семестр его перевели в другой класс, к другому учителю.

Берти всегда считал, что это странно сочетается с воинственным настроем отца. И вот теперь он, кажется, понял. Боль. Гарольд не хотел, чтобы кто‐то – и уж точно его сын – испытывал боль.

И все же, если ты так страдал, это не может пройти бесследно.

Сила, которую чувствовал в себе Берти, предстала ему сейчас по‐другому: она стала разрушительной. Молотоподобной. Чрезмерной.

– Любовь проходит, сынок. Слепая страсть… ты молод. Твоя мать, на сей раз, права: брак – это ведь на всю жизнь.

Однако Берти, которому хотелось услышать совсем иные слова, вскипел снова. Летти ему нужна, и он Летти получит – как бы это кого угодно ни ранило.

– Значит, я проживу с ней всю жизнь.

Отец со вздохом прикрыл глаза.

– Это не пройдет, отец. Я не допущу. Я буду любить ее вечно. И если ты хочешь, чтобы я занял твое место в Палате лордов, принял на себя Фарли-холл, обеспечил наследника, – все это будет с Вайолет. В противном случае, я уверен, наследство может перейти к Роуз…

Гарольд распахнул глаза – и оказалось, что на этот раз ему перед сыном не устоять.

– Уходи.

Голос отца сорвался, он упал головой на руку, и Берти понял, что, пусть его сейчас прогоняют, победа за ним. Обсуждений, подобных этому, больше не будет, но свадьба состоится.

Его потряхивало, когда он закрыл за собой дверь. Шел коридором по натертому до блеска полу, как по неровной щебенке. Да, Летти того стоит. Она значит больше, чем деньги или преемственность. И никогда еще он так ни с кем не боролся, не говоря уже об отце, – но ожидаемой радости победа не принесла.

Глава 5

Апрель 1948 года

Зал взревел. Берти вскочил вместе со всеми – это было почти что непроизвольно, как будто его вскинуло толпой мужчин, набившихся в унылое помещение для общественных собраний городка Тредегар, наполнивших его дымом и вскинувших кулаки с зажатыми в них бумажками. Най Беван [8]на сцене разулыбался, видя, что его ярость воспламеняет собравшихся так же, как огонь поле сухой стерни. Берти тоже расплылся в улыбке. Никогда он не слышал таких ораторов, никогда не чувствовал такой уверенности в мощном, светлом будущем своей страны. Член парламента от лейбористской партии, Беван говорил легким, высоким, воспаряющим голоском, но слова его о необходимости создать национальную службу здравоохранения звучали веско и громом отдавались в сердцах. Мужчины вокруг Берти заполыхали, он поймал взгляд Герейнта, брата Летти, который обернулся – проверить, наверно, как он, хотя Берти представить себе не мог, что кого‐то может не тронуть такая страсть.

Герейнт с силой хлопнул его по плечу; огромная волосатая лапа его размером была с суповую тарелку, уму непостижимо, что он и Летти одной крови.

– Да, Берт, да! – буквально взревел он, и тогда Эван, стоявший бок о бок с сыном, тоже оглянулся.

Берти подумал, что впервые видит отца Летти таким счастливым, лицо его сияло изнутри, будто в тусклом, закопченном фонаре приоткрыли, чтобы пролить свет, створку. Раскрасневшись, с горячечным блеском в глазах он подпевал припеву “Красного флага”, подхваченной всем залом боевой песни английских социалистов.

– Это что‐то потрясающее, – наклонившись к Льюисам, не смог сдержать себя Берти, и сам услышал, до какой степени неуместно звучит здесь его речь.

Эван продолжал басить от души, но его единственный кивок в сторону Берти содержал в себе многое. И ненадолго это утихомирило нервы, поддержало надежду.

Затем мужчины – и женщины, хотя их было немного, – хлынули из зала в сторону паба. Черные Горы, где жили Льюисы, не были настоящим шахтерским краем, но Тредегар лежал от них всего лишь через долину. Когда Льюисы с Берти вошли в “Градон армс”, несколько участников мужского хора уже разогревались, распевая песенку “Сосбан фах”; обилие йотированных гласных и мягкая валлийская интонация Берти обворожили.

– О чем песня? – спросил он.

– “Кастрюлька кипит на огне, кошка царапает ребенка”, – ответил Дэвид, другой брат Летти.

Берти решил, что над ним подсмеиваются, и полез в бумажник, чтобы заплатить за первую порцию пива.

Он заметил группку женщин у двери, которые оживленно, судя по тому, как они, стараясь перекричать пение, размахивали руками, беседовали с несколькими мужчинами, включая лидера лейбористской партии Брекона, с которым его познакомили в автобусе по дороге в Тредегар. Берти почувствовал укол вины.

Летти тоже хотела пойти, но Эван ей запретил.

– Я считаю, политическое сборище – не место для молодой незамужней женщины, и даже не заикайся.

Ссора разгорелась за чаем (Берти понемногу освоился с тем, что эта трапеза называется не ужин, а именно чай, хотя не мог привыкнуть к тому, что происходит она так рано). Вспыльчивая перепалка между Летти и ее родителями, начавшаяся с того, что буханку хлеба она распиливала сердито, и завершенная Эваном, который, погрозив пальцем, грохнул кулаком по столу с такой силой, что посуда подпрыгнула, – так разительно отличалась от холодных, молчаливых обид, которые ледником расползались по дому, в котором он вырос, что Берти не знал, куда ему пристроить глаза. Он сосредоточился на подсчете вязаных квадратиков, из которых состояла чайная грелка, нахлобученная на огромный коричневый эмалированный чайник, и только потом задумался, не стоило ли ему возразить Эвану, сказав, что в наши дни политика – самое подходящее место для молодой женщины, притом такой решительной, толковой и хваткой, как его дочь.

Когда они тронулись в путь, Летти стояла на пороге рядом с миссис Льюис; мать на прощание им помахала, но Летти не разомкнула скрещенных на груди рук. Ее порадовало – она сама сказала ему об этом, – что отец и братья позвали Берти с собой. В ярость же ее привело то, что Эван не позволил ей вступить в местную секцию женщин-лейбористок, тогда она тоже имела бы право ходить на мероприятия. Особенно на такие, как это.

Нынешнее собрание лейбористов было самым в этом году массовым из тех, в которых участвовало местное отделение партии. Все они отправилось в Тредегар на специально для того снятом автобусе, чтобы присутствовать на славном возвращении Бевана в родные края. Изо всех толп простого люда, которых удалось убедить в необходимости национальной системы здравоохранения, эта толпа оказалась самой податливой. Най, как называли его на родине, вместо того чтобы прибегнуть к саркастическому юморку, на который он часто полагался, распахнул перед ними душу. Поведал о том, как рос в этом городке, о том, что отец его умер от пневмокониоза, профессиональной болезни шахтеров, о том, что именно “Общество медицинской помощи”, действующее в Тредегаре, навело его на идею создания подобного же, только в национальном масштабе.

Берти не раз доводилось слышать о травмах, полученных в шахтах; национализация шахт – это одно, но забота о здоровье рабочих стала бы настоящим спасением. И потом, разве страдают только те, кто работает под землей? В Абергавенни ему рассказали много на эту тему историй, как будто толки о зарождающейся службе здравоохранения откупорили давно уже переполненный сосуд отчаяния. Как старый Дэви скончался, потому что слишком был горд, чтобы позволить кому‐то оплатить за него операцию по удалению раковой опухоли. Как Ллинос, школьная подружка Летти, умерла в родах в дальней деревне Мертир-Киног, не дождавшись врача. Как Гарет, товарищ Эвана, работал с ним на железной дороге, корчась от боли, потому что не мог позволить себе ни операцию на бедре, ни неоплачиваемый отпуск для восстановления после. Да и сколько еще вокруг бывших солдат со всеми их видимыми и невидимыми ранами.

Берти, который о лишениях бедности знания имел самые отвлеченные, когда ему доводилось, за ужином в Фарли-холле или на рауте под коктейль, участвовать в долгих, элегантно аргументированных дискуссиях о государстве всеобщего благоденствия, всегда ратовал за то, что национальную службу здравоохранения в любом случае должно поддерживать, и по моральным соображениям – прежде всего. Но здесь он столкнулся с настоящим, физическим страданием.

Нация недомогала – но все‐таки начинала вставать на ноги. Даже в недолгий срок с тех пор, как он стал приезжать к Летти, Берти не мог не заметить прилива и подъема в настроении ее земляков, и это подтверждалось тем, что сообщали газеты. Новый оптимизм. Люди жили скудно, но все менялось, и аппетит к улучшениям был острым, как нож.

А сам он по‐прежнему жил с ощущением, что должен что‐то доказать семье Летти. Узнать их поближе оказалось не так просто. В первый раз, когда он пришел в гости, Берти заметил, как, введя его, Летти мигом оглядела гостиную, и сам постарался удержаться и не поступить так же, чтобы она не подумала, что он критически оценивает их дом. Чистенький коттедж из серого камня и темного сланца в ряду прочих таких же, на заднем дворе все еще стоит “тай бах” (по‐валлийски они не говорили, но такое обозначение уборной каким‐то образом сохранилось). На стенах – библейские изречения в рамках и вышивки крестиком, на спинках стульев и диванов – салфетки крючком, всех размеров, с оборками и давно стершимся узором. Уродливый чайный сервиз с зеленой каймой (“мама выставила для тебя все самое лучшее”) и огромный чайник, уютно устроенный под стеганой грелкой.

Берти охватило что‐то вроде боязни замкнутого пространства: комната казалась слишком тесной для всех, кого ей следовало вместить, и для всех функций, что должна была выполнить. Между диванами и чайным столиком, который, как он позже понял, при каждом приеме пищи убирали, едва хватало места, чтобы втиснуться, и трое внушительного размера мужчин, ближайшая родня Летти, несмотря на все свое веселое дружелюбие в пабе, у себя дома, при суетившейся вокруг миссис Льюис, выглядели чопорно и зажато.

Но Летти держалась расчудесно. Она управляла беседой, вытягивая из родителей и братьев впечатления дня, будто за ниточки дергала, добиваясь того, чтобы общий разговор принял ту форму, которая никому не обидна. И не в том было дело, что Берти не умел с ними общаться – правду сказать, он пустил в ход все свое обаяние, – а скорее в том, что родные ее терялись, не знали, как отвечать даже на самые обычные расспросы. Он заметил, как ловко Летти заменяла его вопрос своим собственным, как будто только она могла правильно связать разговор.

Берти видел, что ее это огорчает, и хотел сказать ей – безмолвно послать мысль прямо ей в мозг, – что не следует из‐за этого огорчаться, не следует, никогда. Позже, когда они вышли вечером прогуляться, он попытался подобрать нужные слова, но потерпел неудачу, Летти резко оборвала его бессвязную речь.

– Не надо. Ты не обязан с ними любезничать.

Берти продолжил свое, но она просто сказала “ишт”, валлийское слово, которое, как он знал, означало, что дискуссия завершена.

За месяцы, прошедшие с той первой встречи, Льюисы вроде бы с ним сжились, стали вот брать с собой в паб, в церковь и на собрания лейбористов. Но Берти не мог быть уверен, что они примут его в качестве зятя. Нынешний визит был заряжен необходимостью окончательно расположить их к себе. Потому что Берти больше не мог ждать. Он поклялся себе, что в эти выходные соберется с духом и попросит у Эвана руки Летти.

На следующий день, когда Льюисы, вернувшиеся гурьбой с церковной службы, собрались за столом на воскресный обед, разговор свернул на социализм и, в частности, на достоинства или отсутствие оных у действующего премьер-министра из лейбористов. Берти весь подобрался. Надо ковать, пока горячо.

– На самом деле вопрос в том, хватит ли Эттли пороху зайти достаточно далеко, – сказал Дэвид.

– Да овца он, как есть чертова овца, – ответил ему Герейнт.

– За языком‐то следи! – одернула сына Ангарад, пристукнув его по пальцам половником.

– Вот именно, миссис Льюис: мы не допустим, чтобы в этом доме цитировали Черчилля![9] – пророкотал Эван, и только подрагивающие усы указывали на то, что он шутит. – Этого поджигателя войны…

– Да не думай о нем сейчас, папа, с ним покончено, он ушел, а вот об Эттли следует беспокоиться. Профукает он все или нет? – сказал Дэвид.

– Ну, не будет у нас по‐настоящему свободной и справедливой демократии, пока рабочие не получат право голоса, а также долю в том, что зарабатывают их предприятия, – энергично вмешался Берти и сам обеспокоился, не слишком ли высоко взял. – Но национализация основных отраслей промышленности и коммунальных услуг – это дело… Это начало хорошее.

Последовало молчание. Герейнт с легкой ухмылкой перевел взгляд на отца. Дэвид застыл.

Эван хмыкнул, кивнул и сунул картофелину в рот.

А Берти почувствовал, как рука Летти под скатертью легонько сжала ему бедро.

– И скажите, Эван, как сейчас дела на железной дороге? Ведь Абергавенни – оживленное местечко, не так ли? Три станции! – Берти запнулся, опять опасаясь, что слова его звучат свысока. – Сильно ли национализация изменила для вас обыденную, изо дня в день, практику в железнодорожном депо?

– Да не так сильно, честно скажу. Обтирка двигателя она обтирка и есть, верно? Какие б слова они там на вагонах ни написали.

– Отстирать его одежку от угольной пыли легче ничуть не стало, вот я вам что скажу, как была пыль, так и… – вставила Ангарад, но Эван прервал ее, с усталой властностью приподняв крупную руку.

– Парень ведь сейчас не про стирку, а?

Ангарад принялась кромсать последнюю картофелину у себя на тарелке.

– Ну, тебе ведь немного повысили зарплату, правда? – с жаром вступила Летти, и почему‐то этот вопрос прозвучал словно в поддержку матери.

Тут уж Эван погрузился в еду, и Летти сразу же помрачнела, может, из‐за того, что не следовало упоминать про деньги.

– Да не в отдельном инди-видууме дело, Летти, – снисходительно сказал Герейнт. Он так же, как сестра, продирался сквозь сложные слова, отметил Берти.

– Герейнт прав. Но, отвечая на твой вопрос, Берти: нет, на жизни рабочего человека это никак особенно не сказалось. – Эван сделал паузу, удерживая внимание слушающих. – Но тут речь‐то о принципе. Лейбористская партия сделала наконец то, что она обещала сделать. Обеспечила общую собственность на…

– На средства производства, – с улыбкой подхватил Берти. – И как раз вовремя.

Уголки рта Эвана чуть приподнялись.

В тот вечер Эван кивнул угрюмо, когда Берти попросил его выйти “на пару слов”. И, подбираясь к сути, Берти, держа руку в кармане, в клочья изорвал там свой носовой платок.

– Что я хочу сказать… я, собственно, хочу сказать, что… мистер Льюис, я так трепетно отношусь к вашей дочери… я люблю ее, и я хочу спросить вас, могу ли я, если можно, просить ее руки? – Берти возвышался над Эваном, совершенно одеревенев.

– Можешь, – помолчав, только и сказал Эван.

Но затем, посреди бурных благодарностей Берти, выдохнувшего и всем телом обмякшего, как тряпичная кукла, Эван тихо пробормотал:

– Ты, должно быть, и впрямь любишь ее, раз уж нас терпишь.

Это мигом заставило Берти смолкнуть. Вся его воспитанность оказалась бессильна, он и понятия не имел, как реагировать на подобное проявление самоуничижения, за которым крылось – разве не так? – сознание своей низкосортности перед тем, какое положение в мире занимал Берти.

Тут он и осознал наконец, сколько неудобств доставляет им своим присутствием в доме. И всегда будет доставлять. Посвящать Летти в это неприятное прозрение Берти не стал – сделать это означало бы привнести неловкость в их личные отношения; уж лучше обоим притвориться, что ничего этого нет, или притвориться хотя бы, что один не знает о том, что другому это известно. Но боль ее отца он чувствовал так же, как боль своего собственного.

Тут Эван хлопнул его по плечу, выдавил из себя улыбку и предложил выпить, успокоить нервишки, так что Берти, пока Эван ходил за Летти, залпом проглотил скверный виски. Само предложение было кратким: “Ты за меня выйдешь?..” – “Да”. – И он внутренне рухнул куда‐то в изнеможенное облегчение. Берти попытался спрятать свои слезы в ее волосах; она почувствовала их влагу у себя на затылке, но не подала виду.

Глава 6

Июнь 1948 года

Над озером расцвел фейерверк, и Вустерский колледж засиял золотом. Струнный квартет наполнял теплый вечерний воздух негромкой, неназойливой музыкой, и звуки разговоров и смеха сливались с ней в многоголосие летнего бала.

Этим вечером колледж Берти наконец‐то Летти к себе по‐настоящему подпустил. Территория его с обновленными древними стенами и массивными арочными порталами мерцала огнями. Темное дерево внушительного входа в двор-квадрант почти скрылось под обрамлением из цветочных гирлянд, кремовых, лиловых и бледно-розовых, и каждый студент был под руку с дамой. Летти решила, что шуршание платьев из тафты сообщает обстановке уют.

– Летти! Как приятно тебя видеть. Скажи, ведь неплохо подчистили старый колледж, а?

Это был Тоби, один из очень немногих друзей Берти по колледжу, которым он счел уместным представить Летти во время ее визита в Оксфорд в прошлом году. И неудивительно: легкий, словоохотливый Тоби разительно отличался манерами от других соучеников Берти, в большинстве своем стеснительных, заносчивых и неловких.

– Да красота, Тоби! – Летти потянулась к нему, позволяя поцеловать себя в щеку. – А вот ты скажи, вход в цветах – твоих рук дело, признайся!

– Так и есть. Что скрывать, есть у меня эстетический нюх на цвет… – Темные глаза Тоби блеснули, и он пригладил свои глянцевитые волосы, ровно такой длины, чтобы они легли природной волной.

– Остается жалеть, что ты не сказал мне заранее, знаешь, я бы выбрала платье под цвет.

– Но ты божественна в фиолетовом, Вайолет, лучше и быть не может.

Крутанувшись на месте, Летти лихо взмахнула подолом и заметила, что Берти, который развлекал разговором скучающую подружку Тоби, не спускает с нее глаз. Словно застежка-молния разошлась посередь ее тела, и на секунду ей захотелось, чтобы все, связанное с балом, исчезло и они остались только вдвоем.

Этот опыт, когда ты видишь себя глазами другого человека, оказался одним из самых нежданных удовольствий влюбленности. Летти и прежде замечала, как мутнеют порой от вожделения взгляды мужчин, и дома, и на танцах во время войны, но сейчас все было совсем по‐другому: когда она видела, как Берти смотрит на нее в таких случаях, прямой, как стрела, но в то же время текучий и поглощающий, она чувствовала себя самым особенным существом в комнате, самой красивой и привлекательной. Суетно, думала она, таким упиваться, но все равно упивалась. Это позволяло почувствовать свою силу.

– А теперь, Летти, дорогая моя, раз уж мы о цветах, ты должна рассказать мне, что выбрала для своей свадьбы.

Поддерживая ее под руку, Тоби протянул ей бокал шампанского, подхваченный с подноса официанта так легко, будто он сорвал для нее маргаритку.

– О, честно сказать, я еще не задумывалась об этом.

– А что, если фрезии…

Взгляд Тоби остекленел, он развел руки, словно бы рисуя себе картину. Летти, улыбнувшись, отогнала воспоминание о том, как была поражена и смущена даже, когда ей кое‐что о нем рассказали. Ну, что ж, глупо иметь что‐нибудь против, и ей нравилось, что ни Берти, ни Роуз не имели. Вчетвером они составили довольно гармоничный квартет и пасхальные выходные провели вместе в Мерривезере, просторном доме семьи Тоби в Чилтернских холмах.

Подошел Берти, чтобы потребовать Летти обратно. “Ну что ж! Забирай себе мою любимицу, забирай”, – фыркнул Тоби, и они принялись кружить вдвоем по вустерским садам. Приятелей Берти Летти приветствовала улыбками, от которых становились заметней ее ямочки на щеках, а с девушками, которых те где‐то подхватили на вечер, мило болтала. Каждый раз с первых же слов она замечала, каким сюрпризом для них оказывалась ее речь. При всяком новом знакомстве в ткани вечера возникала как бы прореха, почти сразу и незаметно залатанная невидимым швом прочно усвоенных манер.

– Вот тебе и частные закрытые школы! – закатил глаза Берти, когда Летти поделилась с ним этим своим впечатлением.

Но сама она не обижалась ничуть: в платье из темно-лиловой ткани, с перехваченной талией и пышной, как пена, юбкой, платье, которое со взволнованным удовольствием купил для нее Берти, она чувствовала себя в тот вечер абсолютно такой, как надо.

Пока Берти благовоспитанно докладывал, как идут дела в Фарли-холле, пожилому преподавателю, который знавал еще его деда, Летти, чуть развернувшись на каблуке, откинула голову и еще раз вокруг себя огляделась.

Почему ей не быть своей в таком месте, как это?

– Привет, Летиция, – прервал ее размышления Винс, старшекурсник с прилизанными сальными волосами и чрезмерно мясистым лицом, что старило его даже в двадцать один. – Ну как? Он уже сделал из тебя честную женщину?

– Свадьба через месяц, – кратко ответила она, вспомнив внезапно все резоны, по которым ей, как она опасалась, не вписаться в мир Берти. – А тебе теперь что предстоит?

– Вообще‐то Шотландия. Лето полагается проводить в семейном гнезде, да и сезон оленьей охоты не за горами. Ты охотишься, а, Летиция? – Он гротескно попыхтел трубкой.

– Вообще‐то я Летти, – она знала, что он это знает, – и могу сказать, что не прочь пристрелить зануду.

Появился Берти и плавно увел ее от пьяного старшекурсника.

– Его кличут Винс, потому что он совершенно невинсосим? – пробормотала она.

Приостановив, Берти положил руки на ее почти обнаженные плечи, прохладные теперь, когда ночь сгустилась.

– Что, так тебе отвратительно здесь, да, дорогая?

– Какой вздор. – Летти потянулась и легонько чмокнула его в губы. – Я прекрасно провожу время. Мне ужасно нравится грубить людям, которых ты так и так не выносишь.

– Да, и что‐то их многовато…

– Ну, это потому, что у тебя есть я, и уж мне‐то никто в подметки не годится, верно? Я сломала тебе жизнь, прости, любимый, потому что все прочие тебя только разочаруют.

Берти засиял улыбкой, любовно на нее глядя. У нее сердце взлетело от того, что уголок рта в улыбке у него слева чуть выше, чем справа, и как это ему удалось измять даже фалды… “Нескладеха моя любимая”, – подумала Летти.

– Не могу не признать, мисс Льюис, что, по сути, вы вполне верно оцениваете ситуацию.

Вот еще одно откровение: каким многоречивым становился он навеселе. Летти не смогла с собой совладать – несмотря на то, что вокруг слонялись его преподаватели и всякий мог их увидеть, она потянулась к нему и, чувствуя себя разгоряченной и живой, как никогда раньше, движимая знакомым желанием слиться с ним воедино, полноценно его поцеловала.

Берти захотелось развернуть ее и прижать спиной к дереву, как он делал в уединенных местах во время их долгих прогулок; ситуации это не спасало, но, когда он чувствовал под собой упругость ее тела, становилось хоть сколько‐то легче. Он никогда не признался бы в этом Летти, но считал несправедливым, что последние месяцы она много бранила его за недостаточное рвение к учебе, в то время как главная причина, мешавшая сосредоточиться на зубрежке перед выпускными экзаменами, заключалась в неуклонном помешательстве на том, что ему нельзя ею обладать.

Одно то, что Берти настоял на том, чтобы поступить в Вустер, а не последовал стопами отца и деда в Магдален, с точки зрения Гарольда было само по себе плохо; то, что он подрубил свои возможности, при выпуске получив посредственный балл 2:2, стало еще одним провалом[10]. Берти знал, что вину за это его отец возложил на Летти.

И, как он полагал, она‐таки была виновата, даже если не виновна ни в чем; как оказалось, учеба, которая и так изначально чрезмерного восторга не вызывала, по сравнению с Летти ошеломляюще скучна и никчемна. По сравнению с возможностью целовать ее и держать в объятьях, да, но также и по сравнению с разговорами с ней, с тем, как проявлял себя ее ум. Говорили они без умолку, темы выскакивали по касательной, а потом, по спирали, возвращались, и всегда у них было в избытке, о чем нужно поговорить, в то время, что им выпадало.

Ее взгляд на мир восхищал его независимо от того, вел он ее на концерт Лондонского симфонического оркестра (“Не понимаю, почему на меня цыкнули только за то, что я чуть подергала головой. Если Шостакович не заводит кого‐то, это ведь у них проблема, не у меня, верно?”) или на студенческую постановку “Троила и Крессиды” во дворе колледжа (“Сдается мне, Шекспиру кто‐то разбил сердце, вот он и выместил это на женщине, которую сам же придумал. Это мелко, и все дела”).

Ее инстинктивная уверенность в своем праве на мнение была совершенно иной природы, чем у окружающих его молодых людей с их верой в учебники, вялой опорой на интеллектуальные авторитеты и ссылками на добытые зубрежкой познания. Суждения Летти был стремительны, непреклонны и глубоко прочувствованы. Берти пробовал взирать на мир с заимствованной у нее свежестью взгляда. Это, однако, не помогало ему со студенческими работами. Не ценят они оригинальность мышления, уныло стенал он ей в шею или в телефонную трубку.

– Берти, отойди от телефона и возьмись за дело, – настаивала Летти из будки, которая стояла в конце ее улицы.

– Но это скучно и без толку. Переводить фарс из “Женщин в народном собрании” Аристофана? Честно говоря, я б лучше послушал, как там дела на твоей почте. Наверняка это смешней. Что, Чокнутый Сэл все еще норовит расплатиться за марки ягодами тиса?

– О нет, у тебя не выйдет. Не выйдет раскрутить меня на болтовню, Берти, иди и делай свою работу, – голос у нее был суровый, хоть и звучал издалека.

Он застонал, на что она не ответила. Последовала долгая пауза, в которую она слушала, как он дышит.

– Знаешь, Берти, ты чертовски везучий, сказала бы я тебе кто, и даже не осознаешь этого, – в конце концов взрывалась она. – Я вон и мечтала бы побольше узнать про Аристофана. Но мне целыми днями приходится взвешивать посылки. И единственное, на что я трачу свой мозг, это как бы помягче сообщить кому‐то о том, что на сберегательной книжке у него больше ни пенни. Да я б упивалась этим Аристофаном, дай мне кто такую возможность!

Ненадолго Берти делалось стыдно. И еще он удивлялся, немного. Ведь обычно Летти говорила о своем почтовом отделении так, будто всем довольна: ее снова повысили, она стала начальницей, заняла должность, на которую раньше могли поставить только мужчину.

Сам‐то он в глубине души считал, что повседневная работа, как она о ней рассказывает, ужасающе монотонна и утомительна. И вот оказывается, что можно гордиться тем, что у тебя есть работа, и при том все‐таки… маяться и скучать.

Еще одним фактором, серьезно повлиявшим на прилежание Берти в учебе, была политика – он и по сему поводу шутил, что это из‐за Летти и разговоров с ее отцом, братьями и друзьями. “Мое политическое пробуждение – это твоя вина, дорогая. Вот что бы тебе оставить меня бродить, как во сне, по жизни, подобно всем остальным? Тогда, возможно, я получил бы оценку повыше!”

По правде сказать, то было не столько пробуждение, сколько очистка от примесей: симпатии Берти к левому крылу возникли задолго до встречи с Летти. Поговаривали, что война – великий уравнитель, стиратель различий, но Берти, когда он служил в Италии, хватило проницательности увидеть, до какой степени это не так, ведь при всей его зеленой неопытности отдавать приказы все‐таки доводилось ему. И с какой стати? Да с той всего лишь, что когда‐то далекий его предок сумел, угодив королевской особе, добыть себе землю и титул. Чем не губительно дурацкий порядок вещей?

Но знакомство с Летти и ее семьей, безусловно, обострило его взгляд. Льюисы обладали житейской мудростью, которую он ценил, а разглагольствования привилегированных студентов – нет. Хотя не мог не заметить, что Эван никогда не приводит примеров из собственной жизни, предпочитая делиться тем, как недоедали в тридцатые соседские дети, как из‐за производственной травмы схватился его приятель с “чертовыми чиновниками”, как невыносимо скученно жилье в шахтерских поселках “за линией”.

Вступив в Оксфорде в лейбористскую партию, Берти вскоре стал секретарем студенческой группы. Они раздавали брошюры, проводили дебаты, на которые сходилось немало народу, собирали деньги. Но больше всего Берти нравилось писать статейки для “Черуэлл”, еженедельной студенческой газеты, названной по имени местной реки; одна из статей, в защиту национализации железных дорог, в которой он впрямую цитировал Эвана, получила признание и одобрение. Газетная статья давалась ему раза в два быстрей, чем вымученное учебное сочинение, и благодаря тому, что он усвоил себе теплый, непринужденный тон подчеркнуто разумного человека, его опусы выгодно отличались от утомительно нудных и жестко обличительных речей, которыми злоупотребляли порой университетские левые радикалы.

Лучшим из его читателей была Летти: она щедро хвалила любую статью, прежде чем мягко указать на то место, где фраза скатилась в клише или звучит дурно, или же – куда менее мягко – ткнуть пальцем в провал в аргументации.

– Уж лучше тебе услышать это от меня, верно, милый, чем от кого‐то другого? Так ты можешь подготовиться к схватке…

– Или я могу просто пересказать это так, чтобы выразить то, что хотел сказать ты, и мысль станет доступней.

– Или можешь сделать вот так, да. – Летти вскидывала горделиво подбородок, и он целовал ее и за то, как она красуется, и за то, как умна.

Сочинение такого рода политических комментариев для человека, получившего 2:2 в Оксфорде и не имевшего особых личных амбиций, на взгляд Берти, было оптимальным способом внести свой вклад в улучшение мира. Однако отец считал, что, если Берти хочет жить в Лондоне, ему следует по окончании учебы найти “подходящую работу”. Оставаться в Фарли-холле бок о бок с Гарольдом Берти не собирался – и, кроме того, он видел, как вспыхнули глаза Летти, когда он упомянул о переезде в столицу.

Он согласится на любую работу, только бы сделать ее счастливой. Но прежде всего они наконец поженятся.

– Знаешь, что самое лучшее насчет этого бала? – спросил он Летти, когда струнный квартет с рвением начал сонату Вивальди и какая‐то девушка взвизгнула, едва не упав в озеро.

– Шампанское?

– Нет.

– Мое платье?

– Близко, но нет. – Он сделал паузу. – Самое лучшее в нем то, что он знаменует собой конец студенчества. А это значит, что почти уже пришло время жениться.

Летти лицом прижалась к его груди, и ему чудилось, что он чувствует, как широко она улыбнулась. То, что бал все‐таки доставил ей удовольствие, вызвало у него прилив незамутненного счастья. Прилив уверенности в том, что их жизни могут сплестись воедино у всех на глазах так же легко и естественно, как если бы они были только вдвоем.

Берти взял ее руку в свою, и они стали раскачиваться в такт музыке, двигаясь плавно и слаженно. И Летти казалось, что она так близко к нему, что может втиснуться в его грудную клетку и сомкнуть ее вокруг себя.

Еще один залп фейерверка, и Берти не по себе стало от недоверия, неужто и впрямь мир так щедр к нему.

Глава 7

Июль 1948 года

Заправив кончик веточки флердоранжа под темную прядь Летти, Роуз сделала шаг назад. Снизу, с широкой подъездной дорожки Фарли-холла, доносился тихий рокот машины, дожидавшейся, чтобы доставить их в церковь.

– Ты только глянь на себя, – сказала Роуз со вздохом, дрогнув пухлой нижней губой. – Красивей просто нельзя быть…

Летти, прикусив собственную губу, силой заставила себя устоять и не попрыгать на месте. В руках и ногах кипела-бурлила энергия, шипучее возбуждение, с которым непонятно было даже, что делать.

Сегодня день ее свадьбы. Сегодня она отдастся Берти.

И сегодня Берти тоже станет ее – наконец она познает его всего, целиком. От этой мысли сердце сжималось. А уж мысль о том, что сегодня встретятся наконец их родители – ее мир и его – заставляла сердце валиться куда‐то ниже колен.

Стараясь не показать этого даже Роуз, Летти изобразила улыбку и прошлась руками по своему платью цвета слоновой кости.

Хотя бы Роуз всегда тут рядом. На каждом шагу: в пустынном, душераздирающе дорогом магазине в Йорке помогла выбрать платье, и этим утром, когда от волнения тряслись плечи и требовалось бесчисленно чашек чая, помогла это платье надеть. Круглое лицо Роуз было розовым и влажным, как пион под дождем, оттого, что весь день попеременно то сияло, то заливалось слезами.

– Ты лучше на себя посмотри! – Летти рассмеялась, заметив, что глаза подруги снова на мокром месте. – Честно, Роуз, я понятия не имела, что ты такая сентиментальная!

– Ну, конечно, а чего ты от меня ожидала? Я и так свадьбы страшно люблю, а тут ты, моя лучшая подруга, выходишь замуж за моего единственного бестолкового брата! Это просто… – Но удержать веселый свой тон на плаву ей не давалось, слова будто захлебывались соленой водой. – Это просто чудо какое‐то, видеть, что вы оба так влюблены.

Летти, растроганная тем, что растрогана Роуз, решила пропустить мимо ушей оттенок грусти в ее речах. Очевидно же, Роуз нравилось, когда они оба рядом, пусть даже постоянные разговоры про свадьбу болезненно напоминали о том, что у нее самой никого нет. Теперь же ей придется остаться тут, в вечной мерзлоте, рядом с Гарольдом и Амелией, в то время как они с Берти переедут в Лондон, и в один момент она утратит и подругу, и брата…

Но сейчас совсем было не время этими соображениями добавлять себе бурления в животе – впереди у нее венчание, и пора было выезжать. Роуз вручила Летти ее букетик и, когда они подошли к лестнице, приподняла подол ее платья. Там, внизу, стоял невестин отец, и глаза у него увлажнились, глядя на то, как она спускается по ступенькам.

Всю дорогу до церкви Эван не отпускал руку Летти. Они молча сидели на заднем сиденье большой черной машины, продвигавшейся медленно и плавно, словно по маслу. Летти знала, что в этом крепком пожатии сосредоточена вся любовь, которую отец не умел выразить вслух, но еще она знала, что только это ему осталось, чтобы удерживать контроль над событием, которое из‐под его контроля полностью вышло, и это не могло ее не терзать.

Решение устроить свадьбу на севере было принято с тем, чтобы прием состоялся в Фарли-холле и был оплачен Бринкхерстами. Прежде Летти рассчитывала, что венчаться будет в маленькой местной часовне, но теперь стало ясно, что разумней поступить по‐другому: в Фарли-холле красиво и полно места, и персонал под рукой, и сколько угодно средств для банкета, от запасов яиц, масла и сливок домашнего производства до денег на деликатесы, напитки и оркестр. Тоби, приезжая туда погостить, приставал к садовникам, расспрашивая о том, какими цветами он сможет украсить дом и церковь. Прибегнуть к таким благам выглядело разумным и целесообразным. Пока не пришло время посвятить в это дело ее родителей.

Эван и Ангарад притихли, опустив глаза на чисто вымытый пол своей кухни. Летти, ненавидя себя, бормотала что‐то о семейных традициях Бринкхерстов, как будто и впрямь считала, что те вправе возобладать над единственной традицией, известной ее маме и папе: семья невесты отдает ее и платит за удовольствие. И лишь когда Берти вмешался, принявшись плести затейливые вымыслы о древних аристократических ритуалах, родители скрепя сердце согласились, признали их выбор.

Итак, они будут обвенчаны в церкви в Нарсборо дряхлым, почтительным викарием – тем самым, что когда‐то крестил Берти и Роуз. Что было бы мило, хмыкнул Берти после того, как они вдвоем посетили священника за месяц до церемонии, кабы бы не то, что, при такой древности, его присутствие грозит превратить венчание в похороны, завершив тем самым жизненную триаду…

В готовности Берти венчаться у священника, уважения к которому он не питает, Летти виделась тень лицемерия, и это не могло ее не коробить. И тихонько, про себя, она злилась еще на то, что обеты придется произносить в здании, где – пусть это всего лишь провинциальная англиканская церковь, ничего особо изысканного, – было просторно, прохладно и полно нарядно одетых людей, о которых она понятия не имела, а Берти к ним, как правило, не испытывал никаких чувств, тогда как дома, в их милой часовенке, прихожане, которых она близко знала с рождения, все сидели впритык друг к другу, локтем не пошевельнуть.

Вера в Бога ввергала Берти в недоумение, и Летти видела, что религиозное чувство он норовит упростить, умалить, объяснить его осторожно любовью к соседям, ритуалам и пению – ужать до понятий, которые можно рационализировать, сведя высокое к человеческому. Чего он, похоже, не разумел, так это чувств, которые охватывали ее при общении с Богом: какая чудесная легкость возникала в теле, как размывались собственные границы, как сливалась она с чем‐то огромным, вечным, прекрасным. Разговоры о Боге Берти сбивали с толку, стесняли.

Прошу тебя, Боже, беззвучно прошептала Летти, пожалуйста, пусть сегодня все пройдет хорошо. Обычно она не пыталась с Ним договариваться – совсем не для этого Бог, в самом‐то деле, – но ее ужасало, что слишком много всего может пойти не так.

– Что ж, нам пора, Летти моя любимая.

Эван перевел на нее серьезный, суровый взгляд. Подставил ей свой локоть, показавшийся таким прочным и твердым, когда она положила на него ладошку, что она вцепилась в него как в свою единственную опору. Дверь в церковь распахнулась, и Эван, всей грудью вздохнув, повел ее по проходу – навстречу ее новой жизни. К ее новой семье.

Тут заиграл орган, слишком громко, на вкус Летти, и все разделенные проходом лица обернулись на них.

Последним, кто обернулся, был Берти. Ему хотелось сделать как‐нибудь так, чтобы этот момент принадлежал только ему. За те месяцы, пока они выясняли отношения с родными, договаривались насчет даты венчания, составляли списки гостей и продумывали ход торжества, само событие, свадьба, все больше стало напоминать публичное действо, разыгрываемое ради других.

Но ему не хотелось, чтобы это было так. Ему хотелось, чтобы свадьба значила что‐то и в их с Летти личном представлении друг о друге.

И вот она уже там. Медленно приближается, стройная, бледная и какая‐то словно отполированная, как статуя, гладко причесанная, в атласном платье, – и все же, когда они столкнулись глазами, между ними снова вспыхнула та самая искра, как тогда у камина в маленьком пабе, в Бреконе.

Мгновение во времени. Мгновение вне времени. Когда глаза говорят “я люблю тебя” посреди толпы, и никто их не слышит, только они двое.

И все волнение, терзавшее Берти, пока он ждал ее, глядя на то, как две половины церкви поглядывают одна на другую через проход с любопытством и настороженностью, куда‐то делось, исчезло. Дойти до этого момента оказалось куда как непросто; он дорого обошелся обеим семьям. Но он того стоил.

Затем время ускорилось, и церемония прошла чередой вспышек, которые он старался удержать, запечатлеть в памяти. Оглушительное “Я отдаю” Эвана на вопрос “Кто отдает эту женщину?”, от которого звякнули стекла витражей. Викарий запнулся, произнося “Перегрин”, ненавистное второе имя Берти, на что Летти иронически вскинула крутую темную бровь. Ее сторона заглушила его сторону, запев “Калон лан”, “Чистое сердце”, валлийский гимн, на котором Летти настаивала, хотя викарий этого не одобрил. Улыбка на лице Тоби, когда тот протянул им кольца. И холодная, гладкая тяжесть золотого обруча.

“Любить, почитать и повиноваться…”

“Пока смерть не разлучит нас…”

“Да”, – подумал Берти.

Кольцо скользнуло на ее палец так правильно и надежно, как ключ в замок.

“О боже”, – подумала Летти.

Но потом ее поцеловали, и это был Берти, ее Берти, а все остальное куда‐то делось. И когда она вышла из церкви в новую жизнь, колокола били, били и звенели в их честь.

Глава 8

Октябрь 1948 года

Летти застыла на кухне как вкопанная. В доме стоит тишина. Она никак не может решить, что сделать: выйти в сад, чтобы нарвать цветов, или подняться наверх, чтобы… чтобы что?

Замерла, завороженная тишиной. Только на деле это не тишина: этажом выше слышны шаги горничной Клары, та прибирает в спальне или библиотеке.

Как с ней разговаривать, с горничной, Летти понятия не имеет. В гостях, в Фарли-холле или в Мерривезере у Тоби, этот вопрос никогда ее не заботил – но тогда гостевание там казалось каким‐то улетом вдаль от реальной жизни. Теперь же рядом незнакомка, ровесница, которая тут в доме, ходит меж них, но все ж таки никогда по‐настоящему не общается. Она не ровня.

По сути, это жизнь Летти крутится вокруг Клары. Большую часть дня она проводит, прислушиваясь к ее шагам, чтобы вовремя смыться в другую комнату. И одно то, что она прислушивается, само по себе заставляет ее ощущать себя застылой, скованной, неуверенной.

В холле снова затеяли перезвон напольные “дедушкины” часы. Ей не нравится, как безжалостно расправляются они со временем, деля день не на часы, а на половины и даже четверти часа. Но дедушкины часы в буквальном смысле принадлежали дедушке Берти, так что тот ни слова в укор им не дозволяет сказать.

Шаги на лестнице, и Летти спешит к задней двери и торопливо выходит. Их городской дом, высокий и узкий, примыкает к столь же узкому саду. Косой осенний свет придает всему медовый оттенок, словно смотришь сквозь бокал сладкого вина: газон, аккуратные грядки, огородик, разбитый арендаторами во время войны и все еще нужный. Летти нравится плодовитость и изобилие капуст, скромняг цветной и белокочанной: толстенькие, лохматенькие кругляши, как на корточках, посиживают в ее саду.

Еще довольно тепло, еще можно выйти на улицу без пальто – возникает иллюзия, что в Лондоне мягкий климат. Но шепоток холодка вокруг ног напоминает, что предстоит смена времен года. Сливовое дерево, сбросив свои плоды, покачивает последними ржавыми листками. Летти срезает запоздалые цветы, распустившиеся между голых уже стеблей. Две бравые розочки, персиково-желтые с малиновым краем, как небо в самом конце заката. Сад, который она так любила все лето, увядая, сделался бурым.

И все‐таки лето было блаженное – начавшись их свадьбой, которая прошла на удивление гладко, в ответ на ее молитву. Благовоспитанные друзья Берти пустили в ход все свои лучшие манеры, чтобы ласково приветить ее семью; хотя, в этом она не сомневалась, обе стороны вволю поупражнялись и в молчаливой оценке, и в щекочущем шепотке. А когда в йоркском отеле дошло до долгожданной брачной ночи – Летти счастливая, но совсем без сил после долгого спектакля, в котором у нее была главная роль; Берти возбужденный, суетливый и неуклюжий, – само свершение не могло не разочаровать. Короткая острая боль, небывалое ощущение наполненности, в завершение влажные стоны Берти. Для нее это было так, как если бы по зудящему месту, которое хочется почесать, вместо этого лишь легонько пошлепали.

На следующий день они отправились на остров Бург, провести там, как говорится, “медовый месяц”. Выражение оказалось удивительно подходящим: было сладко, хмельно и таинственно. Ночами и днями в роскошном гостиничном номере, в липкой жаре на редкость знойного июля они обрели друг друга. Близость захлестнула Летти, переродила, перевернула ее, оставив с ощущением осязаемого, экстатического блаженства. Худая, проворная, чувственности она прежде в себе не находила, но теперь наслаждалась тем, что могло выделывать ее тело, давала и получала.

Головокружительное это чувство притихло, когда, загадочно улыбаясь, они, как сами сказали, “вернулись на сушу”. Однако же то волшебное, что они меж собой открыли – то, чего никто другой, конечно же, никогда по‐настоящему так, как они, не ощущал, потому что, если бы ощущал, зачем бы людям тратить время на что‐то еще? – отодвинуло все остальное на задний план. Летти бродила по Лондону с тем же одурманенным выражением, какое видела на лице Берти.

Он хотел, чтобы им позволили обосноваться в лондонском доме на Матильда-стрит, который семье принадлежал много лет, но сдавался внаем с тех пор, как Ислингтон стал районом уж слишком “немодным”. Гарольд, когда бывал в городе, как и его отец до него, предпочитал Найтсбридж; Берти этой причины хватало, чтобы на Найтсбридж не претендовать. А кроме того, Матильда-стрит, застроенная светлыми и статными в георгианском стиле домами, считалась одной из немногих относительно приличных улиц в ныне перенаселенном районе, и “нам это вполне подходит”, говорил Берти, стараясь убедить себя, что действует как истый социалист.

А Летти все равно было, в какой части города жить, – она так и так пребывала в восторге от того, что вернулась в Лондон. К тому же иметь в своем распоряжении целый четырехэтажный дом, который можно обставить с иголочки – указывая на любой товар в магазине и не глядя даже на ценник! – казалось почти баснословным. Воспоминание о том, как она штопала занавеску, отделявшую ее часть комнаты от той, где ютились братья, всплыло вдруг, когда она обсуждала с продавщицей достоинства бархата перед парчой, и у Летти перехватило дыхание.

Летом, до того как Берти нашел работу, по утрам они подолгу роскошествовали в своей новой кровати, а потом, восстав с нее, наконец рука об руку исследовали Лондон. Гуляли по Хэмпстед-Хит и Риджентс-парку, в Гайд-парке катались на лодке по озеру Серпантин, яростно споря об увиденном накануне вечером в опере, в театре или на “Промс”[11]. Летти отдавала себе отчет в том, что хорошо бы за это время сойтись поближе с друзьями Берти, многие из которых теперь тоже жили в городе, но ни ее, ни Берти это почему‐то не занимало. Впервые они могли быть вместе весь день и всю ночь, и им попросту не хотелось ни с кем делиться.

Но потом вдруг, совершенно нежданно, наступила осень, и все изменилось. Берти получил работу в “Ньюби и Болл”, небольшом, но весьма уважаемом издательстве. Один из печатающихся там авторов, поэт, оказался отцом одного из оксфордских приятелей Берти и замолвил за него словечко.

– Получается, ты можешь весь день читать?! – спросила Летти, когда он ей об этом поведал, не веря тому, как легко Берти досталась такая удача.

– Похоже на то! – воскликнул он, подхватил ее на руки и закружил по гостиной.

Теперь дом казался просторным и пустым без того, чтобы он, подойдя сзади, не засовывал рук ей под блузку или, топая, не поднимался и спускался по лестнице, то и дело позабывая, зачем его понесло наверх. Летти бродила по отделанным комнатам; могла сесть в зеленое бархатное кресло или за обеденный красного дерева стол, но все ей казалось, что она в чьем‐то чужом доме. Дитя, привезенное навестить малознакомого родственника, не уверенное в том, к чему ему разрешено прикасаться.

Принеся цветы в дом, Летти поставила свой урожай в желтую фарфоровую вазу. Тут дедушкины часы взялись бить снова, и били подольше: половина двенадцатого.

Разве не глупо, что всего половина двенадцатого, а она уже выполнила свое единственное насущное за день дело. Разве не глупо, что выбрать блюда, которые кто‐то другой должен вам приготовить, может быть единственным из насущных сегодняшних дел…

Летти подошла к телефону. Нужно позвонить жене одного из друзей Берти, договориться пойти куда‐нибудь после обеда. Все эти жены друзей всегда так подчеркнуто дружелюбны, когда Летти сталкивается с ними в антракте или на вечеринке. Но стоит Берти отвернуться, чтобы потолковать о политике с их мужьями, Летти словно теряет дар слова. Потом она сурово бранит себя – как же так, ведь ей не составляло труда болтать с соседками в Абергавенни, которые весь день то и дело забегают к ним на кухню, и разве не общается она, не делая над собой никаких усилий, с Роуз и Берти? И все ж было не избавиться от ощущения, что между ней и другими женщинами, лондонскими знакомыми, встала стеклянная стена, барьер, который все делают вид, что не видят, и который именно ей преодолеть почему‐то никак не дается.

Она могла бы позвонить Роуз. Но после свадьбы между ними тоже не все так, как раньше.

Ей казалось неправильным посвящать Роуз в свои мелкие, шепотом, жалобы на скуку жизни в доме, за который платят родители Роуз, или на внешний мир – привычный для Роуз мир, – который Летти следует освоить во всей его полноте. Она боялась, что, если даст подруге понять, что не того ждала от супружеской жизни, та сочтет это неблагодарностью. Неумением по достоинству оценить то, чего Роуз сама страстно желала, но пока этого не имела.

Иногда Летти думала, что, обретя мужа, лучшую подругу она потеряла.

Резко отвернувшись от телефона, она поднялась в библиотеку, совмещенную с кабинетом, свою любимую комнату. Иметь особую комнату только для книг и работы ума – разве не счастье, напоминала она себе. На каминной полке, на почетном месте, стоял экземпляр “Сыновей и любовников”, подаренный ей Берти, книга, которую они обсуждали в тот счастливый день, когда катались на ялике в Оксфорде. Большую часть этого лета они провели, читая на пару прочие книги Д. Г. Лоуренса, в долгих прогулках споря о том, кто из персонажей заслуживает сочувствия, а кто далековато зашел, перегнул палку.

Теперь у нее была новая затея. В качестве свадебного подарка Роуз преподнесла им в красивых переплетах собрание книг, проверенных временем, которые Летти решила прочесть в алфавитном порядке, от Аддисона до Золя, но взялась‐таки сначала за Остен. Впрочем, Берти больше не мог найти времени делать это с ней вместе. У него чтения и по работе хватало. Но ей это, по крайней мере, даст возможность чем‐то себя занять.

Летти позвала Клару и все с той же стеснительностью распорядилась подать чай, а затем свернулась калачиком в кресле (нет в мире бархата ценного до того, что на него нельзя усесться с ногами) и потрудилась вникнуть в “Нортенгерское аббатство”, уговаривая себя, что это восхитительно, возможность провести утро за чтением.

Клара, открывши дверь, заставила стопки бумаг на столе Берти вздохнуть и затрепетать. Он уже опубликовал несколько статей в “Нью стейтсмен”, часто запирался в библиотеке после ужина и строчил допоздна. При виде его трудов на газетной странице Летти испытывала жгучую гордость за мужа, гнездившуюся где‐то между ребрами и животом.

Однако после ночных писаний Берти с трудом вставал по утрам, и ей приходилось отцеплять его длинные, безвольные конечности от своего тела. Хотя самой‐то хотелось прижаться к его там и сям поросшей волосами груди и не отлепляться весь день. Хотелось, чтобы он прикасался к ней так, как он это умел, пристально на нее глядя, пристально и настойчиво, но также и с бесконечной мягкостью, от которой она таяла и расплавлялась.

– Отвали от меня, ленивец. Снова ведь опоздаешь, – в конце концов говорила она, когда бой часов напоминал, что время уходит, и знала, что в голосе ее слышится, кроме всего, раздражение – потому что ему предстояло идти на работу, которую он получил так легко и к которой относился так легкомысленно, в то время как у нее не было выбора, кроме как отказаться от своей работы, и – навсегда.

Летти попросила, чтобы Берти приносил домой из издательства рукописи, и побольше, и особенно уговаривать его не пришлось. Читала она быстро, и Берти, опираясь на ее чутье, страховался им, докладывая начальству, на что обратить внимание (“это очень неплохо”), а от чего отказаться (“чушь собачья”): там, где Берти мог колебаться, Летти в своем вкусе не сомневалась.

Возможность так ему помогать весьма льстила; приятно было видеть, сколь значимо ее мнение в глазах мужа. И возможность влиять на то, какие именно слова будут напечатаны и выйдут в свет, воспринималась как большая ответственность, и она брала ее на себя, ей казалось, с большим усердием, чем Берти, который, похоже, немного уже заелся.

Конечно, ничего такого она ему не говорила. Ее дело поддерживать мужа, а не донимать. Особенно настаивала на этом Ангарад.

– Такая теперь у тебя роль, – сказала она как‐то вечером незадолго до свадьбы, когда после чаепития они вдвоем мыли посуду. – Сдается мне, он станет важной персоной, Летти, милая, и ты должна хорошенько за ним ухаживать. Содержать дом в порядке ради него.

– Да, мам.

– Я это всерьез, Летти.

– Конечно, мам! Разве я сказала, что не всерьез?

Мать помолчала. Она старательно оттирала тарелку, хотя Летти была уверена, что весь прилипший желток уже смыт.

– Просто я знаю, что у тебя по‐другому все, дорогуша. Я‐то вижу… Что ж, я чаю, мы тебя не слишком избаловали. С этой школой твоей, и Лондоном, и работой, и всем прочим.

Летти постаралась сдержать усмешку. Имея в виду, сколько всего доступно женщинам в мире Берти, мысль о том, что можно “избаловаться” скудным образованием, полученным от движимой лучшими побуждениями, но по сути мало что знающей миссис Кеттерик, или бессмысленной работой, которую Летти всю взрослую жизнь выполняла, казалась абсурдной.

– Нет, мам. Мне ли не знать, что положено делать жене! Я на тебя смотрела, у лучшей училась, чего уж там. – Сосредоточившись на блюде, которое вытирала, она легонько ткнулась своим бедром в материно, чтобы ее разуверить.

Но теперь Летти задавала себе вопрос, не права ли была, в конце концов, Ангарад. Что если ожидания ее оказались завышены?

Потому что в жизни своей она прежде так не скучала.

Глава 9

Декабрь 1948 года

Дверной колокольчик звенел и звенел, звучал празднично сам по себе. Огонь в камине ревел так рьяно, что Летти пугало, как бы не занялись ветви падуба и плюща, свисающие над ним.

Рождество Фарли-холлу было к лицу: при свете свечей все это дерево и темная тяжелая мебель не подавляли, а воплощали собой уют, защищая от дувших с долин ветров. И то напряжение, которое она всегда чувствовала, входя в дом – будто невидимая проволока натянута между всеми Бринкхерстами и с чуть слышным гулом вибрирует, нагнетая тревогу, – пусть и не вполне, но все‐таки гасло в праздничной суете и присутствии посторонних.

Летти наблюдала за тем, как Берти укладывает чемодан (причем так неумело, что Кларе пришлось включиться и все переложить заново), и диву давалась, до чего рад он поездке домой: обычно визиты в Фарли-холл энтузиазма не вызывали.

– Это традиция. Вечеринка в канун Рождества всегда самая лучшая, но не могу обещать, дорогая, что столь же весел буду рождественским утром, когда впереди замаячит лишь выпивон с мамой и папой.

– Все‐таки надеюсь, что будешь.

Он обернулся, обеспокоенный холодком в ее голосе. Тем особым тоном, оскорбленным и одновременно надменным, который она в последние дни все чаще употребляла, обращаясь к нему.

– Ну, это ведь наше первое настоящее Рождество, верно?

– Конечно! Ну, конечно, я счастлив, что мы встретим его вместе, – это бесконечно, в сто раз лучше, чем когда‐либо раньше. И ты представить себе не можешь, как рада Рози, что и ты с нами.

Это она как раз могла, потому что Роуз в ожидании их прибытия засыпала ее пространными письмами. Но и в этих письмах, отмечала про себя Летти, ничуть не ставилось под вопрос, приедут ли они в Фарли-холл.

Летти очень любила Рождество дома. Если шел снег, они с братьями выскакивали тихонько из дому, хватали его горстями и будили родителей, подсовывая им под одеяло снежки, – шутка, которая могла сойти с рук только в такой день. На Летти при том был все тот же кардиган с колченогим оленем на спине, который она носила с тех пор, как покойная бабушка вывязала его ей на четырнадцать лет; отец год за годом привычно шутил, что олешек, похоже, под хмельком, видно, добрался до бабушкина джина. Дети стучались в окна и пели рождественские гимны, собирая пожертвования для местной церкви, которая на Рождество открывала свои двери для бедных. В сборе принимала участие вся семья, Эван оглушал басом, слезы набухали у него на глазах, и половину подаренных им на праздник денег дети Льюисов отдавали в церковь.

Заметив, как притихла Летти, услышав, что он уже забронировал билеты на поезд до Нарсборо, Берти торопливо и сбивчиво заговорил:

– Но, Летти, дорогая, ты же не думала, что…? Ты же не думала, что мы поедем в…? Это ведь Рождество… И потом, ты же знаешь, мои родители, они…

Да, это правда. Они с Берти в долгу перед его родителями. Они им обязаны. Они должны испытывать благодарность, и они испытывают ее, но в особенной мере этой благодарности всегда будут ожидать именно от нее, Летти.

Ее же родители не могли не предвидеть, что так оно будет, думала она, известив их письмом, где они с мужем проведут Рождество, – и вложив в конверт три фунтовые банкноты, чтобы они от ее имени пополнили церковный сбор пожертвованием, которое своим весом затмит все, что Льюисам когда‐либо удавалось внести раньше. Но молчание их вслед письму наводило на мысль, что нет, этого они не предвидели. Или, даже если предвидели, не одобряют и хотят ее наказать. Выйди она замуж за кого‐то из местных, Рождество стало бы больше, жирней и слаще, а не таким перекошенным, однобоким.

Так что вот она здесь, сидит в пропахшей корицей гостиной Фарли-холла, беседует со “взвинченной” бабушкой Берти, которая гнусаво настаивает на том, что, как ни непопулярны сейчас подобные взгляды, но все лучшие святочные традиции привнесены сюда из Германии.

– Я должна украсть ее у тебя на минутку, извини, бабушка. – Это пришла спасательная миссия в лице Роуз, оттянувшей Летти за локоть.

– Прости, что пришлось застрять с ней, вот же старая грымза.

– Вообще‐то она поведала мне кое‐что интересное про германский фольклор…

– О боже. Ну, неважно: мне нужно, чтобы ты кое с кем познакомилась. Его зовут Джереми, он только что из Америки, несколько лет там работал. – И Роуз взбила прическу жестом, который, на взгляд Летти, совершенно был ей не свойственен. – Я хочу знать, что ты о нем скажешь.

Они пересекли гостиную, причем Роуз приветственно вскрикивала при виде каждого, мимо кого проходила, хотя уже несколько часов провела в их компании, и наконец добрались до высокого, широкоплечего джентльмена, чья челюсть будто бы подхватила что‐то в Америке, настолько она была квадратна не по‐английски.

– Рада знакомству, – сказала Летти и сверкнула самой обаятельной из своих улыбок, ради Роуз стараясь произвести на Джереми впечатление.

– Взаимно. – Джереми, опиравшийся на каминную полку, всем широким своим телом, казалось, отстранялся от Летти.

– Говорят, вы были в Америке, – проговорила она.

– Да, вот только что из Большого Яблока, на Рождество.

– О, так вы вернулись не насовсем?

Летти передернуло от того, как быстро вклинилась Роуз с этим вопросом.

– Нет, если б это зависело от меня…

А потом от того, как дробный смешок Роуз затянулся чуть дольше положенного.

– Нет, ну все‐таки я, похоже, вернулся – хотя предпочел бы не возвращаться. Там все как‐то больше и лучше, – тягуче вымолвил Джереми.

– Что, даже люди? – уточнила Летти.

– Конечно.

– Ну, тогда, я полагаю, вы вписываетесь отлично. – Летти нахмурилась и вздернула подбородок, а он ухмыльнулся.

– О, не кусайтесь же, вы двое! – Роуз снова хохотнула как‐то неестественно звонко. – Так вы что, в самом деле не рады, хотя бы немного, побыть дома, тут, среди… нас?

Джереми пожал плечами. Внутри Летти вскипела ярость на то, что он отказывается подыграть их женским уловкам, увиливает от того, чтобы сказать подруге доброе слово. О, если уж этот тип – лучший из тех, кто есть… Жгуче охватило желанием схватить Роуз за руку и высказаться напрямую: послушай, уж лучше тебе совсем без мужчины, чем с таким, как он. И пойми, замужество не обязательно станет тем ответом, на который ты так явно рассчитываешь.

Не то чтобы она могла ляпнуть такое. Сделать это значило бы признать, что брак – пусть даже с братом Роуз – разочаровывает… порой. Нет, это выставит Летти неблагодарной дрянью, при всей‐то ее удаче.

Мимо прошел официант в красно-зеленой жилетке, и Летти, схватив сладкий рождественский пирожок с пропитанной ромом начинкой, набила хмельной смесью рот, чтобы больше ничего не сказать по адресу Джереми. Показалось, он поморщился брезгливо на такую демонстрацию аппетита, но она одернула себя тем, что, не исключено, сейчас склонна видеть в них всех только самое худшее.

Это война превратила оставшихся мужчин в бесчувственных скотин или просто острая их нехватка? Осознание того, что им не нужно больше стараться? Она огляделась в поисках своего, и вон он, Берти, беседует с каким‐то джентльменом, на вид смутно знакомым.

А Берти, почувствовав на себе взгляд Летти, обрадовался, повернув голову и обнаружив, что она в самом деле на него смотрит. На него нахлынула благодарность – светлая, чистая, – что они нашли друг друга, вступили в бой, победили и поженились. И то, что у них сейчас есть, оно так хорошо, так прямо, открыто. Ибо вон бедняжка Роуз разбивается о напыщенного зануду, к которому сама же себя привязала. Но тут Берти вернулся мыслями к своему собеседнику: думать о том, что, может быть, предстоит Роуз, ему не хотелось.

Джереми меж тем попросил разрешения их покинуть, и Летти не смогла сдержать осуждения, прозвучавшего в голосе, пока они провожали его взглядом.

– Ну и ну.

Роуз, застонав, уткнулась лбом в каминную полку, но продолжала сопротивляться.

– Он умеет быть интересным, я тебя уверяю…

– Но, Роуз! Он…

Впрочем, сказать было нечего. Что ни скажешь, все смутит еще больше, будучи произнесено вслух. Ясней ясного, что Джереми ни чуточки в Роуз не заинтересован. Хотелось найти способ, этого факта не оглашая, оспорить его, заверив подругу, что интересней ее женщины меж собравшихся нет, что не видеть этого может только сущий болван, идиот…

– Потрясающе пресный тип. Понять не могу, зачем ты хотела, чтобы я с ним познакомилась. Скажи, тебе не придется ведь провести с ним все Рождество? – “Это не то, не могу я найти правильные слова”, – Летти поняла это сразу, только закрыв рот.

– О нет, у него родня тут, под Галифаксом, но они будут на всех вечеринках, ты понимаешь ведь, Новый год.

– Ну, я тоже на них буду. Так что не трать свое время на… на таких, как он.

Роуз уставилась в пол, и Летти ощутила, что ту бьет дрожь, как будто стойкая женщина, которая прежде была опорой ей, Летти, рассыпается под действием подземных толчков. “Держись, не падай, – подумала Летти, – только не ты”. И речь не только о браке или мужчинах – немыслимо, чтобы Роуз, самостоятельную, независимую Роуз подкосил такой вздор!

– Скажи лучше, милая, как ты здесь? С мамой и папой. Все в порядке? Иногда твои письма меня тревожат…

Летти в самом деле искренне волновало, как Роуз живется. Но спросила она об этом еще и затем, что хотела сменить тему. Признание в том, что проблема имеется, легче вынести, когда та сформулирована и произнесена вслух, тогда, возможно, она сможет чем‐то помочь.

– Ну, ты же знаешь. Здесь довольно странно без Берти. – Роуз взглянула на нее с неестественной, нарочитой улыбкой, противоречившей влажному блеску глаз. – Мы, мама, папа и я, мы, в основном, жизнерадостно делаем вид, что друг друга не видим. Это если честно, моя дорогая. Но я много и подолгу гуляю. И занимаюсь садом. Пока что просто планирую – но это планы с размахом!

– Правда? С этим… как его там… садовником?

– Да, он занимается этим столько лет, что у него нет ни одной свежей мысли, и он даже рад, похоже, что я проявляю участие. Я хочу многие клумбы переделать к весне и даже, знаешь ли, вмешаться в пейзаж. Поправить бордюр из кустарника, чтобы лучше обрамить вид. Высадить небольшую рощицу у беседки. Это держит меня на плаву. Есть о чем думать… прилагать руки…

– Делать что‐то свое?

– Да, именно так. Это моя сфера влияния!

– У тебя всегда должна быть сфера влияния. Ты хороша на командных должностях, помнишь? Я вот думаю, неплохо было бы поручить тебе всю эту чертову страну. Или Йоркшир хотя бы.

– О, Летти, дорогая, я думаю, это скорее твоя задача. А теперь скажи мне: ты примкнула к лейбористкам в Лондоне, ты ведь обещала, что сделаешь это при первой возможности, или к фабианцам, или к кому‐то еще из тех, кто всерьез участвует в агитации?

Но тут раздался визг, и две самые давние из подруг Роуз обрушились на них вихрем мехов, поцелуев и подарков, перевязанных бантом. Обе дамы были отъявленные снобки, и при каждой встрече с ними Летти сталкивалась с тонко выверенной комбинацией притворной любезности (“Какая брошечка! Где вы ее купили?”) и снисходительного пощелкивания по носу, неизменно оставаясь с чувством, что ее вежливо выбросили за борт.

Но на этот раз их прибытие спасло ее от нежеланных расспросов. Потому что не хотелось Летти признаться Роуз в том, что ни в какие группы в Лондоне она не вступила. Со всей искренностью она намеревалась посвятить себя социализму и так же рьяно, как Берти, ходить на митинги и дебаты, но в те несколько раз, когда он брал ее с собой, она была выбита из колеи тем, как мужчины, обсуждая что‐то при ней, говорили через ее голову, откровенно считая ее хорошеньким, но бессловесным приложением к мужу. А уж воспоминание о единственном собрании дам-лейбористок, которое она посетила, по‐прежнему вызывало у нее дрожь неприятия.

Члены закрытой группы общались между собой, налегая на устрашающие, непонятные пришлым аббревиатуры и интеллектуальный жаргон – как раз то, что Летти всегда норовила в статьях Берти искоренить. И когда она им представилась, было видно, что они в растерянности, куда ее отнести: изъяснялась она как представительница рабочего класса, одевалась же как светская дама (Амелия в подарок на свадьбу полностью обновила Летти гардероб, профессионально подобранный в Лондоне). И хотя она знала, что присутствующие дамы исповедуют – по крайней мере на словах – веру в равенство и возможности для всех, Летти охватил тот же страх, который она испытывала, пытаясь вести беседы с друзьями Берти и Роуз из верхов общества.

Под пристальными взглядами лейбористок она потерялась, ей сделалось жарко и неуютно, как будто шелковая блузка и приталенный жакетик сидят на ней кое‐как. Снова явилась та же назойливая мысль, что никуда она больше не вписывается, места ей нигде нет.

Летти молча оставила Роуз и ее ужасных подруг, одна из которых до бестактности гордо оглаживала свой округлый животик. Теряясь, к кому бы тут подойти, так все шумели, она поняла, что ей хочется куда‐то ретироваться. Лучше всего бы наверх, в спальню, полежать между прохладными простынями, одной…

Не странно ли: проводя в Лондоне одинокие, не занятые ничем дни, она тосковала по компании, и вот теперь, когда компания вокруг есть, жаждет остаться одна. Но, впрочем, мечтала она не о компании, а о деле. О том, чтобы заняться чем‐то достойным, а не вести эту праздную болтовню, в которой не дай бог коснуться политики, религии или войны – ни одной по‐настоящему важной темы нельзя задеть, даже с лучшей подругой, иначе проявишь свои дурные манеры, испортишь всем Рождество.

Летти устроилась в уголке у окна, рядом с высокой елью, увешанной шарами, колокольчиками и бантами, все красное с золотом, в тон. Ничего похожего на маленькую пушистую елку, которую они дома втискивали в угол гостиной и наряжали мандаринами и гирляндами из сушеных яблок.

Она сидела там, наблюдая за Берти и Роуз: как охотно общаются те с друзьями, родней и людьми, которых внутри себя презирают, как высокие их фигуры, которым от природы грации не хватало, умудряются перемещаться текуче и плавно, излучая при этом теплоту, чем Летти восхищалась все больше, потому что знала, что ей этого никогда не достичь. Откуда этот навык общения, удивлялась она. Определенно не от отца, который сама холодная сдержанность. Так, может, Амелия в молодости была примерно такой? Но во внешнем шарме свекрови Летти прозревала лишь видимость, иней, сверкающий ледяной налет, делающий нечто холодное внешне красивым.

– Это тебе.

Амелия подошла, будто ее безмолвно призвали, протягивая коньяк в хрупком хрустальном бокале. Вдруг возникло странное желание щелкнуть по нему, как он, зазвенит или вдребезги разобьется.

– Благодарю вас.

На низкий бархатный диван рядом с Летти Амелия опустилась томным движением человека уже хорошо выпившего, но контроля над собой не утратившего. Ей требовалось много, очень много, чтобы самообладание потерять, и куда меньше, чтоб обнажить клыки. Летти в обычных обстоятельствах вниманием она не удостаивала, так что ту встревожила даже такая близость.

– Нравится тебе тут? – В вопросе было что‐то от яда, и Летти не знала, как его нейтрализовать.

– Да, спасибо. Все очень… очень красиво.

Амелия издала свой низкий смешок.

– Ну, моей заслуги тут нет. Декорации давно меня не интересуют. – Летти на это промолчала, и двусмысленность повисла в воздухе, как посверкивающий на свету елочный шар.

Наконец Амелия вздохнула.

– Ну и каково тебе это все? Супружеская жизнь с моим сыном? В этом убогом доме?

Не помогая делу, перед Летти возникло видение: голый Берти в постели. Мерцающий летний монтаж: вот они хихикают то тут, то там в доме, в их доме, вот она ужинает, сидя у него на коленях, отчего ж нет, вот они болтают до двух ночи в саду, под огромной полной луной.

Но сейчас! Зима. Серый лондонский свет еле‐еле сочится в комнаты, где роскошная тяжесть бархата – и тишина. Контраст между богатством, обитающим в их стенах, и жалкой нищетой через одну или две улицы. Туман и вата в голове, не дающие ей хоть с кем‐то войти в контакт.

– О да, все очень хорошо, благодарю вас.

Амелия снова хмыкнула.

– Ты серьезно?

Неужели это открывшаяся дверь? Приглашение? Или вся штука в том, что Амелия просто пьяна?

– Да. Лондон… он потрясающий. И на самом деле я очень люблю наш дом. Только, знаете ли, мне… – Летти запнулась, сомневаясь, стоит ли говорить откровенно.

Полузакрыв глаза, Амелия откинулась на спинку с видом элегантно скучающим. В этот момент Летти ненавидела себя не за то, что здесь не на месте, а за то, что ничего, кроме вежливых банальностей, не может сказать. Тупая она, скучная.

– Мне там скучно.

Сначала глаз Амелии вспыхнул, а затем все тело ее отозвалось, расчетливо медленно: так змея, высмотрев свою жертву, бесшумно скользит к ней. Она поднесла свой бокал к губам, одновременно вскинув и брови.

– И разве это не справедливо? – протянула она, прежде чем не скупясь отхлебнуть.

Летти зарделась.

– Не хочу показаться неблагодарной, я знаю, как мне повезло…

– Чушь. Все женщины рождаются невезучими, но женам, тем не везет каждой по‐своему.

В воздухе звенел смех, но Летти казалось, что они снаружи, глядят внутрь через холодное стекло.

– Я просто не знаю, что мне делать весь день, – вырвалось у нее. – И когда по вечерам я провожу время с Берти и его друзьями, с ним они разговаривают, а ко мне обращаются, только если нужно выпивку передать.

– Женатые мужчины могут быть немыслимо нудны, это правда. – По-прежнему на нее не глядя, Амелия зажгла сигарету. – Итак, ты скучаешь по своей работке, не так ли? Ну, не могу сказать, чтобы я испытывала что‐то подобное…

– Но разве вам этого не хотелось? Чем‐то заняться, быть полезной?

Летти поймала себя на том, что горячо тянется к Амелии, пытается поймать ее взгляд, нуждается в том, чтобы привлечь ее на свою сторону. Но свекровь отодвинулась дальше, отстранилась, свернулась кольцом.

– Ну, моя работа состояла в том, чтобы родить детей. – Амелия вернулась к своему обычному тону, настолько резкому, что прозвучало это почти вызывающе. Стряхнула пепел с сигареты, небрежно, куда пришлось. – И разве плохо я справилась?

– Да. Да, в самом деле, справились вы отлично. Они самые… самые лучшие из людей.

Теперь они обе смотрели на Роуз и Берти, на их дурашливые ухмылки, на то, как стягивают они вокруг себя людей. Источник их добродушия для Летти оставался загадкой. И любопытно, думала она, знает ли ответ на эту загадку Амелия.

– Что ж, тогда тебе и впрямь повезло, Вайолет. Раз ты в силах выносить его ночь за ночью, воистину благословенна ты в женах.

– Но почему? Почему это должно быть все, что мне досталось?

Рука Летти метнулась ко рту. Ей удалось шокировать даже саму себя. Амелия резко вскинула на нее голову, уголки ее губ приподнялись, предвещая улыбку.

– Однако!

– Я не про…

– Я знаю. – Амелия взболтнула то немногое, что осталось еще в бокале от ее коньяка. – Об этом лучше не думать. Об ограничениях. О жалких пределах наших грустных маленьких жизней. Это как… – Помолчала, подыскивая выражение, губы исказились в гримаске. – Это как Медуза.

– Простите…?

– Разочарование – это Медуза. Не следует смотреть ей в лицо, в глаза. Обратишься в камень. – Взамен Амелия глянула на дно бокала. Свой Летти отставила на длинный сервант сбоку. Ожог коньяка утратил всю свою привлекательность.

– Тогда как ты ее убьешь?

– Никак. Живешь с этим, и все. Этим и убиваешь. – Амелия выглядела довольной собой, хотя Летти думала, что контроль над своей метафорой она потеряла. – Или находишь, чем отвлечься. Полагаю, вскоре вы заведете детей.

Это было сказано совсем не тем тоном, которого Летти могла ожидать от бабушки своих деток.

– Да. Я надеюсь.

– Ну так вот, это тебя займет. Придаст… цели. Того смысла, по которому ты тоскуешь. Материнство!

Возможно, так оно и будет, подумала Летти. Всю жизнь она полагала, что, когда выйдет замуж, у нее, само собой, появятся дети; тут даже выбирать не приходится. И все же что‐то глубоко внутри Летти начало противиться мысли, что больше теперь от нее ничего не ждут. Что рождение детей – взаправду единственный способ придать ее жизни хоть какой‐нибудь смысл.

Неприятное оказалось дело, обнаружить, что она склоняется скорей к ироническому презрению Амелии, стоит в одном ряду с ней, а совсем не с сюсюкающими женушками приятелей Берти и не со своими тетками и кузинами из Уэльса, ласково намекавшими, что это всего лишь “вопрос времени”.

Амелия махнула официанту, который понял, что следует принести еще коньяку.

Летти мотнула головой, отказываясь от того, чтобы наполнили и ее бокал.

Берти вопросительно глянул на них через комнату, но Летти сигнала о помощи не подала. Он ощутил привычную вспышку страха, всю юность преследовавшего его, – страха, что мать может сказануть что‐то такое, чем выдаст себя. В постоянном напряжении трясся, что посторонние узнают правду о ней, правду, маскировать которую он считал сыновним своим долгом. Обязанностью защитить мать.

– Как же вы справились с детьми? – очень тихо, как если бы опасалась спугнуть, оборвать исповедальный порыв свекрови, спросила Летти.

Продолжительно помолчав, Амелия ответила, почти что самой себе:

– Стоит ли тебе говорить? Это произошло быстро. Я была молода. Даже моложе, чем ты. И Гарольд, конечно, был старше. Казалось, мы едва начали, когда… все изменилось. Мое тело… Ты же понимаешь, в молодости мое тело было единственным, что могло во мне кого‐то интересовать. Моя мать знала, как меня следует нарядить: скромно, разумеется, но при том так, чтобы сразить наповал, – Амелия издала самодовольный смешок, Летти показавшийся неприятным. – Ну… поддразнить. И я, даже когда была слишком юна, чтобы соображать, в чем суть, – я дразнила. Да, я была довольно манкой юной особой! Но потом ты осознаешь, что манкость эту нужно держать в крепкой узде: предлагать ровно вот столько и ни на гран больше.

Ее голос сочился презрением, а долгое крепкое тело в облегающем винно-бордовом платье вытянулось, демонстрируя свое былое великолепие. Одета она была лучше, чем всякая другая в гостиной.

– А потом – беременность. – Произнесено было с тремором, как реклама американского фильма ужасов в кинотеатре. – Твое ухоженное со всем тщанием тело больше не подчиняется тебе. Меняется без твоего разрешения. И потом, меня ужасно тошнило. И с Роуз весь срок, и с Берти большую часть срока. А он, разумеется, не относился к этому всерьез. Девять месяцев… унижений. И тут вдруг видишь себя, какой стала: скотоподобная туша, отекшая, раздутая и… и мычащая, с двумя огромными…

Амелия снова повернулась к Летти, силясь сфокусировать зрение на ее лице, как будто только что вспомнила, кому она это говорит.

– О, я тебя напугала? Да ведь дело не в боли, девочка моя. С болью ты справишься. А вот все остальное… Прежней тебе уже не бывать.

Летти постаралась выдержать ее взгляд. Она знала, что следовало бы остановить свекровь, попросить для нее воды, но слишком хорошо понимала, что сама принесла бы Амелии еще коньяку, только бы та не умолкала.

– Я не боюсь.

Амелия всмотрелась в нее.

– Да, не боишься. Не знаю уж почему. Должна бы.

– У меня есть Берти.

Амелия фыркнула и загасила огонек своей сигареты.

– Не в нем причина твоей силы, моя дорогая. Ха! – хохотнула она, глазами выискав сына в противоположном конце гостиной. Он вис, с безотчетной жестокостью выбрав для этого время, на руке рыхлой женщины, которая в действительности вырастила его.

Няня была, пожалуй, чуть моложе Амелии, и выбрали ее много лет назад, вероятно, в силу полной непривлекательности: она была тучная, пухлощекая, с вытянутым и вздернутым, как у ежа, носом. Бюст ее, туго обтянутый ярко-красным платьем с высоким воротником, напоминал собой предмет мебели с пухлой обивкой. Каждая ее мягкая грудь, подумала Летти, на вид шире, чем голова Амелии или ее бедро.

То, как Берти ранее с пафосом представил ей эту женщину как “мою распредорогую, распрекрасную, самую распрелюбимую няню”, вызвало у Летти укол отвращения. Это было все равно что увидеть взрослого на горшке.

Берти отхлебнул портвейна, через плечо няни глянул на мать и жену и в который раз порадовался тому, что женился на женщине, которая ничем, абсолютно ничем не похожа на его мать. Женщине, которая довольна своей уделом и не искажена злобой.

Впрочем, по виду Летти не скажешь, что она так уж довольна тем, что сейчас находится здесь. Берти постарался, чтобы портвейн и нежные воспоминания няни затмили навязчивые мысли о недавней язвительности жены. Она сердится из‐за того, что на Рождество не смогла увидеться со своими. Господь свидетель, его родня, конечно, не сахар, – но как бы они поехали в Абергавенни? Где бы они вообще там спали?

– Вот это было хуже всего, – снова начала Амелия, как будто вид ее сына, ластящегося к няньке, вдохновил ее на дальнейшее. – Я отдала ему – им – все свое тело, свою жизнь, а они забрали все это, съели меня. И можно было бы подумать, что они будут благодарны – можно было бы, – ну, слава богу, есть няня. Я не знала, как их держать. Плакала всякий раз, когда их давали мне в руки, плакала, пока она их у меня не заберет.

Амелия поникла головой, словно израсходовав обиду, которая удерживала ее вертикально.

– Не хотите ли… могу я предложить вам…

– Если ты посмеешь сказать “воды”, я прикажу вышвырнуть тебя из этого дома!

Летти застыла на месте.

Думая о том, что женщины в ее городке честно делились своими жизненными историями, но истории эти всегда приукрашивались шуточками и иносказаниями. Никогда не доводилось ей слышать, чтобы кто‐то высказывался о своих мужьях, детях или своем теле так, как только что Амелия, раздирая свою жизнь в клочья, как мертвое тело, окровавленными ногтями.

И все же. И все же делилась она своим сокровенным с Летти так, словно та была случайный тут человек. Возможно, думала Летти, стреляя взглядом в Берти, чтобы он помог ей, помог ей сейчас (и он видел это и был в пути, он спасет), возможно, именно потому Амелия сочла возможным раскрыться. Для нее Летти просто не значила совсем, совсем ничего.

Глава 10

Март 1950 года

Она спала, когда он открыл дверь – толкнул, боясь разбудить, но все‐таки надеясь, что она повернется. Улыбнется сонной и зовущей улыбкой. Той, что он уже давненько не видел. Берти намеревался быстро выпить полпинты и вернуться домой к ужину, чтобы успеть и поговорить с Летти, и отправиться с ней в постель. Они договорились, что “начнут пытаться” зачать, хотя Летти как‐то притихла, когда он эту тему затронул.

Однако оголодавший после собрания, на котором бурно обсуждались итоги выборов, для лейбористов провальные, Берти не смог отказаться от предложения “перекусить на скорую руку”. А затем разговор перекинулся на то, как этот провал скажется на планах дальнейшей национализации отраслей промышленности, и Берти так воспламенился, что вышел из клуба уже после полуночи.

Теперь он крался полупьяно-пугливыми шажками, карикатурно крался по спальне. В щель между штор пробивался треугольник бледного света. Попавшее в него плечо Летти сияло. Нелепое клише, сравнивать спящую под луной прекрасную женщину с мраморным изваянием, но, прокравшись до кровати и принявшись раздеваться как мог неслышно, именно о мраморе он подумал. Прохладно ли прикосновение к ее коже?

Зрело ощущение, что в последнее время Летти стала к нему охладевать. Момент, когда это началось, он упустил. Через год после свадьбы? Может быть, даже раньше. Берти признавался себе, что собственные дела и заманчивая, увлекательная суета вокруг всех этих политических групп, в которые он вовлечен, и всей этой продвигающейся его писательской карьеры так его поглотили, что он и не углядел, как Летти начала отдаляться. Он не переставал зазывать ее с собой на приятельские обеды, поощрял завязывать свои собственные дружеские отношения. Но было в ней что‐то гордое, что‐то упрямое, что сопротивлялось его попыткам помочь.

С тех пор как они поселились в Лондоне, жизнь Берти в самом деле пошла в отрыв. Энтузиазм кипел, мозг выстраивал связи и грандиозные планы. На собраниях слова срывались с губ горячо; стол был завален полуисписанными листками с наметками для статей или мероприятий. И кое‐какие из этих идей были теперь услышаны или прочитаны другими людьми.

Журналист Стивен Слендер, с которым Берти познакомился на митинге лейбористов и который тоже, как оказалось, был выпускником Вустера, получив наследство, основал на эти деньги журнал, обозрение, выходившее раз в две недели: развернутая, глубокая литературная критика и эссеистика левого толка. Берти стал получать мизерные гонорары за те несколько страниц, на которых мог излагать свои мнения и идеи. Амбиции его росли вровень с числом опубликованных слов, но свободного времени становилось все меньше.

Журнал “Новые левые” произвел некоторый фурор, опубликовав броские статьи, то предлагающие отменить частное образование (несмотря на то, что Слендер и его соредактор вместе учились в Итоне), то критикующие только что созданный блок НАТО, называя его империалистическим проектом. Отец Берти, разгневавшись, что сын к этому причастен, не преминул публично осудить подобную “гниль”. Газеты с восторгом раздули семейную перепалку, когда младший и старший Бринкхерсты во всеуслышание выразили прямо противоположные мнения об иммигрантах, прибывших на корабле “Эмпайр Уиндраш”[12], на страницах “Новых левых” и в Палате лордов соответственно.

Статьи – и растущий общественный авторитет – прибавили Берти весу в глазах владельцев издательства “Ньюби и Болл”, в котором он подвизался, и его повысили в должности, придали секретаря. Ничем особо не отличившись (на самом деле, он прискорбно пренебрегал многими своими обязанностями), он получил поощрение. И занятость его возросла.

Теперь у него на каждый вечер было что‐то назначено: встреча по делам издательства, общественное мероприятие или политическое собрание – и всюду ему надлежало либо присутствовать, либо еще и выступать. Но это не тяготило его: Берти нравилось вращаться в мире людей его интеллектуального уровня, диалог здесь был как дуэль, как химический эксперимент, как танго. И все не просто так: участвовали в этом люди, стремящиеся всерьез изменить те способы, какими на деле управлялась страна – и, больше того, весь мир.

Да и Берти всем нравился. К нему прислушивались. Примерно так же обстояло дело и в армии, если не считать того, что теперь эта его особенность была не условием выживания, а сугубым удовольствием, в кайф. Восхитительно приятно было болтать, шутить так, чтобы поняли только свои, посмеиваться над надутыми старыми индюками, козырять молодым высокомерием, разбрасываться идеями, урезонивать, убеждать. Прежде единственным человеком, на которого он по‐настоящему производил впечатление, была Летти, и Летти – это его невообразимая, непостижимая удача. Но теперь случалось и так, что отражение своего блеска Берти ловил в глазах других людей. И отражался там человек, который наконец что‐то да значил. Все то, что с точки зрения отца делало его неудачником, для этих других являлось причиной его успеха.

И вот, найдя теплый прием в своем новом лондонском кругу, Берти почувствовал, что Летти сделалась холодней, вечерами до нее иногда было не дотянуться. Она молчала и своим молчанием пользовалась как оружием, словно наказывая его за то, что он чего‐то не понимает. Но как ему понять, что не так, если она не хочет себя объяснить?

Улегшись, он потянулся к ней. Он знал, что будить ее бессердечно, но то, как напряжена была ее поза, заставляло усомниться, спит ли она в самом деле. Берти примостился поудобнее, чтобы совпасть с изгибами ее тела, согрел ей шею дыханием, отдающим вином. Раздвинув бигуди, легонько поцеловал в местечко за ухом.

Никакого движения. Не шевельнется. Значит, не спит.

Он вверх и вниз провел рукой по освещенному луной плечу. Кожу покрыло мурашками, не заметить которые он не мог. Летти поежилась и, засопев, отодвинулась от него.

У Берти сердце упало оттого, что нельзя поцеловать ее или хотя бы обнять, согреться в обнимку и вместе уснуть. Как обидно и горько, что его ласки ей больше не в радость…

Он переждал немного, стараясь дышать тихо, надеясь, что она смягчится, повернется…

Когда Берти отстранился, Летти с облегчением перевела дух. Но так и осталась лежать, свернувшись клубком. Ледяная. Окаменевшая.

Она считала молчание единственным оставшимся ей средством выразить свой отказ. В конце концов, физическая близость была ее долгом, правом ее мужа. Однако в ее силах сделать так, чтобы он точно и безошибочно знал, что она близости не желает.

Ей хотелось хотеть Берти. Но когда он склонился над ней сейчас в ночной тишине, ей почудилось, что это кто‐то ползучий, назойливый, и его тихие, вкрадчивые касания вызвали гадливость.

Впрочем, началось все не с отвращения. Началось с раздражения на то, как он выморозил ее напрочь.

Случилось повышение по службе, которого он не заслужил, и вся дополнительная нагрузка, которая из этого следовала. А еще случился журналистский успех, которого, на ее взгляд, он на деле как раз заслуживал, и вся добавочная нагрузка, которая из этого вытекала. Случись то или другое поодиночке, было бы, наверно, прекрасно, но эти два события вместе означали, что для Летти у него не осталось ни места, ни времени.

В первый год их брака Берти усаживал ее рядом с собой на диван, вручал ей рукопись и спрашивал, что она насчет этого думает. Или же расхаживал на своих длинных ногах, пока она сидела за его столом и с карандашом в руке просматривала наброски статей. Она знала за собой это умение: найти лучшие в его словах – которые порой норовили набежать волной и захлестнуть, а он не мог между них выбрать, – и сложить их в более опрятные строки. Теперь же у него редко находился досуг на подобные посиделки, все вечера и выходные заполнились всякими формальными обязательствами.

Сколько уже на ее счету долгих пустых дней, и как она изголодалась по возможности вволю поговорить с ним! И хотя она часто ужинала с Берти в ресторанах, это было совсем не то, как если бы они были только вдвоем. Ей по‐прежнему никак не давалось стать своей среди приятелей Берти. Летти твердо была уверена, что все они смотрят на нее как на говорящего домашнего попугая, все, даже те немногие “синие чулки”, женщины, которые умели держаться вровень с мужчинами.

Неделей раньше, на позднем ужине (как она научилась это называть) после постановки “Бури”, одна из таких женщин, Дженнифер, с несколько снисходительным видом прервала мужчин, чтобы узнать мнение Летти, как будто иначе той не удалось бы внести свой вклад в разговор. Впрочем, с неохотой признала про себя Летти, так оно, похоже, и было.

– Ну, мне и вправду понравилась леди, которая играла Миранду. Мне показалось, там был некий намек на… на сопротивление с ее стороны, верно я говорю?

– Сопротивление? Боже милостивый, о чем ты? Да она не смогла бы выглядеть более влюбленной в юного Фердинанда, даже если бы расстаралась! – посмеиваясь, сказал Пол, сотрудник Берти по “Ньюби и Болл”.

– Но ведь она в жизни не видела других мужчин, кроме своего отца, разве не так? – ответила Летти, чувствуя, как заливается краской. – И на самом деле это Просперо распоряжается ею, выдает замуж. Но когда в конце у нее открываются глаза – когда она видит всех остальных мужчин: “о дивный новый мир!” – ну, на мой взгляд, актриса дала нам намек, что Миранда вполне может быть недовольна тем, что…

– Бедняжка Миранда! Эх, ей выпала тяжелая участь выйти за принца и стать королевой Неаполя! Истинная любовь и несметные богатства: вот ведь злая судьба! – Пол, похохатывая, даже хлопнул себя по ляжке. – Слушай, Берти, ты бы прекратил скармливать бедняжке Летти революционные теории – она применяет их даже к любовным историям…

Но Берти, которого эта реплика оторвала от разговора с редактором влиятельного литературного обозрения, предметом которого был сенатор Маккарти, лишь ухмыльнулся, прежде чем вернуться к своему собеседнику. А ведь было время, подумала Летти, когда он бросился бы защищать и ее, и ее взгляды, заявил бы всем за столом, что умнее никого в жизни не видел. Но теперь слишком занят продвижением своей карьеры, тем, как бы позажигательней изложить свои собственные воззрения, чтобы обращать на нее внимание и вникать в то, что там она думает.

По дороге домой она забилась в угол такси и уставилась в окно, в то время как Берти, делая вид, что не замечает ее настроения, продолжал вещать голосом до того бодрым, что это бесило так же, как если бы он тер пальцем воздушный шарик.

– Разве Пол не молодец? Я думаю, его мысли о пьесе весьма… весьма проницательны.

– Ну, разумеется.

– Разве нет?

– Он очень уверен в себе.

– Ну, а как же иначе? Как редактировать книги, если не уверен в своей правоте…

– Да, действительно.

– А сама ты что думаешь насчет того, что он сказал?

– Разве это имеет значение?

– Ну а как же…

– Не имело, когда он меня оборвал.

– Да ладно, это просто бесцеремонность живого общения – не хочешь же ты, чтобы тебе выделили время, будто ты в дискуссионной команде?

– Ну, в дискуссионной команде я никогда не была, так что откуда бы мне такое знать, верно? Я же не училась в университете, как Дженнифер.

– Летти… Дженнифер – прекрасная собеседница.

– Да, когда разговаривает с тобой.

– А с тобой?

– А со мной – нет.

– Тебе что же, не нравится никто из моих друзей?

Ночь и тишина, только урчит мотор.

И все‐таки, как ни удручали Летти ресторанные трапезы и вечеринки, это было лучше, чем другой доступный ей вариант. Одна с позолоченным краем тарелка, одна свернутая салфетка, один бокал. Над ней высится Клара. Ухмыляясь, с содроганием подозревает порой Летти. Пышногрудая говорливая Клара хихикает с трубочистом и молочником, имеет троих детей и, конечно же, в мыслях не держит отказать в удовлетворении мужу. Никаких трепетных сомнений по поводу замужества или того, хотелось ли ей вообще этих детей рожать.

Натянув на лицо одеяло, Летти сомкнула веки покрепче. Силясь ни звука не издать, проглотила тихий всхлип, который застрял у нее в горле, и не справилась, судорожно вздохнула.

Берти, услышав это, открыл было рот, чтобы заговорить, – но что сказать, не нашел.

Глава 11

Август 1950 года

Была поздняя весна или, может, начало лета, когда Летти заметила, что Берти частенько стал упоминать некую Марго Бонд. Стивен Слендер пригласил Берти на вернисаж: Марго открыла собственную галерею – “не на Бонд-стрит, конечно, это было бы слишком абсурдно” – на деньги, которые унаследовала после смерти мужа, погибшего за две недели до окончания войны.

Летти не особенно взволновалась: Берти имел склонность время от времени впадать в раж по поводу новообретенных знакомых. Но потом как‐то вечером на приеме в Королевской академии она увидела, как взгляд Берти то и дело скользит от выступающих к рыжеволосой особе лет на пятнадцать-двадцать постарше, чем они, с пухлыми бедрами и бюстом, приличествующим среднего возраста хорошо упитанным дамам.

Вот после этого Летти отметила, что часто произносимое “Марго Бонд” всегда звучит сразу и слишком легко, и слишком значимо в устах ее мужа. “Отличные отзывы о новой выставке в галерее Марго Бонд”, “Марго Бонд тоже была там вчера вечером, интересный у нее взгляд на пьесу Реттигена[13]”.

Ее это почти позабавило, так было глупо, по своей воле, безо всякого понукания упоминать ту, кем он явно был увлечен. Казалось, его несло, он не мог с собой совладать, как бывает, когда постоянно трогаешь языком больной шаткий зуб.

Но если вспомнить, когда именно в доме впервые раздалось имя Марго Бонд, Летти не могла, она определенно заметила, когда Берти перестал его произносить. Молчание его было куда громче.

И все же почему‐то она никак не могла в это поверить. Нет, не Берти, он бы не стал.

И вот теперь совершенно уверилась в противном.

Был сырой августовский день, и что‐то в затяжной влажной жаре было такое, что к вечеру Летти стало невмочь усидеть дома. В последний момент она решилась составить Берти компанию за ужином, устроенном Стивеном Слендером в одном из ресторанов, где его сподвижники часто встречались.

Сподвижники, до того без умолку перебрасывающиеся громкими и быстрыми репликами, заметно притихли, когда, сильно опоздав, прибыла Марго Бонд, вошла и заняла единственное свободное место. Напротив Летти.

Усевшись, подняла бокал, приветствуя, надо полагать, всех присутствующих, и тут Летти заметила, как глаза Марго и Берти встретились через стол и что‐то в них промелькнуло; взгляд, которым они обменялись, был как обещание, как подарок. А потом взор Марго переметнулся на Летти, и обе они на миг впились друг в друга, безмолвно.

И Летти почудилось, что стены ресторана внезапно взметнулись ввысь, а она, Летти, осталась одна на дне глубокого колодца, и общая болтовня доносится откуда‐то издали, отдаваясь эхом.

Марго привстала, чтобы всем наполнить бокалы. Жест был экстравагантный, и Летти, поначалу подумав, что продиктован он, может быть, смущением или чувством вины, не смогла не заметить, как эффектно позволило это Марго продемонстрировать свои стати. Платье цвета фуксии скроено было так смело, что под мышками и над вырезом сливочно выпирала плоть.

Тем не менее, доливая Летти вино, в глаза ей Марго больше не посмотрела, вместо этого пробормотав молодому человеку, сидевшему с ней рядом, что именно намерена заказать на десерт.

Плотное, пряное красное вино обратилось в кислоту на губах Летти.

Берти, по видимости увлеченный разговором об Олдосе Хаксли, который вел с соседом, уж очень усердствовал с мимикой. На деле он почти ни слова не слышал: все внимание его было обращено к Летти. Та сидела, впившись взглядом в объеденную куриную тушку, которая стояла в центре стола, и сероватые ее кости сходились вверху хрупкой, ломкой дугой.

Заметила ли она?

– Да, я понимаю, – отозвался Берти на рассуждение насчет утопий и антиутопий, но поглощен он был тем, чтобы еще раз поймать взгляд Марго, да так, чтобы Летти этого не заметила.

Это оказалось недостижимо – сидели они за столом так, что образовали почти треугольник.

Берти считал, что сердце его заколотилось бешено в тот момент, когда вошла Марго. Но фактически сбилось оно с обычного ритма сразу после того, как Летти объявила, что, пожалуй, в конце концов, приедет ужинать в ресторан.

Познакомившись с Марго, Берти полагал, что она движется в орбите Стивена Слендера. Стивен был из тех мужчин-маяков, которым довольно было направить луч своего внимания на женщину, чтобы тут же привлечь ее к себе: продавщицы, секретарши, балерина, жена министра… все сдались добровольно, и все быстро были отброшены.

Но однажды в концертном зале Марго поймала взгляд Берти – как раз звучала томительная сарабанда из Пятой сюиты для виолончели Баха. И когда Марго ловила ваш взгляд и удерживала его, тут уж было не отвертеться. Что‐то плотское, сластолюбивое крылось в ее тяжелых веках, в пристальном внимании больших глаз, в том, как припухла под ними кожа.

Берти обнаружил, что всякий раз, когда в течение следующих недель он сталкивался с Марго – причем, безусловно, чаще, чем объяснялось бы простым совпадением, – приглашение, крывшееся в зрительном с ней контакте, или след ее пальцев на руке после того, как она касалась его, чтобы подчеркнуть что‐то сказанное, мигом вгоняли его в смущение и вызывали эрекцию. Ее зрелость – у нее был тихий смех, твердые мнения и вкус к дорогим вещам – заставляла его чувствовать себя мальчишкой. Он даже робел. И к тому ж волосы его рядом с ней то и дело сваливались ему на глаза.

А Стивен усугублял ситуацию и, стоило Марго появиться, всякий раз подталкивал Берти локтем. Стивена это забавляло. Наконец‐то Берти попался! Приятели давно уж, когда дело касалось противоположного пола, посмеивались над его “высокими нравственными установками”.

Мужчины его круга, вопреки всем их прекраснодушным речам о правах женщин, совсем не прочь были усадить официантку к себе на колени или напористо приударить за чужой женой. Берти в таких случаях держался особняком, отстраненно посмеивался, прикрывал так, из вежливости, неодобрение. Он верил, что, прежде чем взяться усовершенствовать мир, нужно поработать над собой, над своим поведением. Верил, что нельзя подобрать человека, использовать его, а потом за ненадобностью отставить просто потому, что тебе так захотелось. Или пренебречь верностью в брачном союзе по той лишь причине, что дела складываются непросто.

Однако ж дела складывались непросто уже довольно давно. По правде сказать, казалось, что границу между трудным и невозможным они уже перешли. Та Летти, в которую был влюблен Берти, скрылась в тусклом тумане, источавшим серое отчаяние, которое накрывало их, усыпляло и умертвляло. Он цеплялся за истинность их любви, но вспоминать минувшее, то головокружение и ту нежность, было больно почти невыносимо.

Мрачное безразличие Летти угнетало, Берти чувствовал себя увядшим, ссохшимся, бесполезным. Восхищение, которым одаривала его Марго, было как солнце – хотелось подставить ему лицо, согреться, вернуться к жизни.

– У меня новая выставка, с которой я просто не знаю, как сладить, – несколько месяцев назад промурлыкала Марго, когда они, выйдя после ужина подышать ночным воздухом, отстали от прочей компании. – Фантастические цвета. Очень… яркие. Но я теряюсь, я понятия не имею, как бы нам их развесить…

– Ну, я не так уж сведущ в искусстве, но, может, вам пригодится еще чье‐то мнение? – Берти сказал это легко, и только слетев с губ и повиснув в воздухе, слова его приобрели значимый, насыщенный вес.

Марго выдержала паузу, как бы желая убедиться, в самом ли деле он признал, что вступает в игру, подтверждает ли, что готов. Затем взяла его за руку, пробормотала: “Что ж, это будет чудесно”, – и переулками повела его к своей галерее.

Они оставались там за полночь, кружа друг вокруг друга столько же, сколько вокруг картин. В конечном счете Берти ушел; на пороге, когда прощались, его пробрало дрожью, это был момент почти невыносимого предвкушения… и все‐таки он заспешил прочь, так и не дотронувшись до нее.

Эта восхитительная сдержанность послужила основой для танца, который они исполняли почти ежевечерне, на публике. Марго выискивала Берти на любой вечеринке, и, благодарный, он погружался в ее компанию, как в горячую ванну. Именно Марго инициировала и все разговоры, и все прикосновения, говорил себе Берти, пешим ходом возвращаясь домой, когда чувство вины прокрадывалось под воротник и манжеты. Это Марго наклонилась к нему в опере и мягким боком так тепло прижалось к его бедру, что смысл итальянской речи стал от него ускользать. Это Марго потребовалось, чтобы он дал ей прикурить, и их лица оказались так близко, что Берти пришлось задержать дыхание.

Но чувства вины явно недоставало, чтобы он положил этому конец. На деле, в моменты мучительной честности признавался себе Берти, осознание того, что хотеть Марго – это плохо, лишь волнующе усиливало сладкий трепет виновности. Мало того, он подсел на адреналин, вскипавший от того, что все происходило на людях, в условиях, когда возможность пойти дальше была благословенно и убийственно невозможна.

Оказалось, ему даже нравится мысль, что в обществе сплетничают: “Было уже у них или нет? Ну как же, уже должно быть, пора!”

Потому что ему льстило, как она изменила представление о нем в глазах прочих.

Марго Бонд, открыто его вожделевшая, придала ему значимости.

Но сейчас, когда она сидела напротив его жены за ресторанным столом, Берти испытывал тошноту. Игра, которой они с Марго баловались, обратилась в реальность.

Берти смотрел на Летти через стол, настаивая, чтобы она встретилась с ним глазами. И когда она повернулась к нему, это – слава создателю! – было так, как если бы между ними открылся старый канал, прямая линия душевного понимания. Своему взгляду Берти постарался придать мягкости, ласковости, он давал понять, что беспокоиться, в общем‐то, не о чем. Затем, протянув руку, аккуратно вытащил из букета, который стоял перед ним, цветок и – удерживая взгляд Летти, чувствуя ее ожидания, – поднялся с места, уповая, что не всем заметно, до чего ватные у него ноги, и подошел сзади к ее стулу.

Склонился, заправил розовую гвоздику ей за ухо, ободряюще, любовно чмокнул в макушку и, спотыкаясь, направился к уборной, чтобы остудить там разгоряченную физиономию, плеснув на нее холодной водой.

Вот и все, подумала Летти, миленько улыбаясь, а изнутри полыхая. Ярость, охватившая ее при этой прилюдной демонстрации вины, в которую Берти ее вовлек, белым жаром раскалила все тело.

Марго Бонд грациозно отвернулась и, глядясь в ручное зеркальце, принялась подмазывать губы.

Стебель цветка мокро скользил по основанию шеи. Летти хотелось сорвать его, швырнуть на стол, или на пол, или в рыжие патлы Марго. Но как ни больно было изображать, что участвуешь в устроенной Берти романтической сцене, отмежеваться, отстраниться от нее означало бы у всех на виду признать, в каком положении она оказалась. Что теперь ей точно известно: мужа она теряет.

Лимонный мусс подрагивал перед ней на тарелке. Ей не нравились тяжелые сливочные десерты. Она обильно запила свой красным вином, и от этого во рту образовалась густая кислая кашица. Похоже было на рвоту.

Глава 12

Апрель 1951 года

– Но ты вообще‐то хочешь? – Роуз наконец глянула на нее прямо.

Ничего не сказав, Летти принялась срывать с клумбы гиацинты в самом цвету, похрустывая сочными стеблями и выбирая не голубые, а розовые.

– А, значит, девочку? – с наигранной веселостью спросила Роуз, пытаясь подтолкнуть подругу к ответу.

“Как, однако, приятно видеть, что прежний энтузиазм возродился”, – подумала Летти. Прибыв в Мерривезер, она застала Роуз энергично размахивающей секатором: пол-лица в брызгах грязи, рабочий комбинезон в разводах, и три сеттера скачут вокруг, блестя рыжей шерсткой. Стремясь убраться подальше от Фарли-холла, Роуз перебралась в Мерривезер, чтобы помочь Тоби с перепланировкой поместья, которую тот затеял после смерти отца, и так они прекрасно сработались, что решили закрепить ситуацию, как партнеры создав товарищество по благоустройству садов. Роуз даже, объявила она с широкой ухмылкой, записалась с осени на курсы садоводства при Редингском университете, который как раз тут неподалеку.

Роуз и Тоби, похоже, вполне комфортно чувствовали себя в обществе друг друга, так, словно груз ожиданий пал с их плеч посредством такого чуждого условностям соглашения.

Даже на ужин Роуз спустилась в сугубо практичных брюках, усеянных кое‐где рыжими собачьими волосками, в то время как Тоби в петлицу своего безупречного смокинга воткнул темно-красную розочку, под стать рубинам и изумрудам на кольцах. Выглядели они вдвоем слегка нелепо. Но то, как почти по‐детски увлечены были своими планами, действовало прямо‐таки заразительно.

И хотя Летти радовалась тому, что подруга снова похожа на прежнюю, уверенную в себе Роуз, ее собственное уныние на таком фоне делалось более очевидным. В нечастых своих письмах она старалась не показывать, как ей тяжело. Но когда, в январе этого года, Роуз и Тоби приехали к Летти и Берти на их двадцать четвертый день рождения, мрачного настроения Летти не смогла стряхнуть с себя даже во время празднества (Берти хватило наглости пригласить на вечеринку и Марго Бонд). Прощаясь, Роуз обняла Летти подчеркнуто крепко.

Вскоре после того она прислала коротенькое письмо.

Милая Летти!

Я настаиваю на том, чтобы ты немедля приехала в Мерривезер. Или, по крайней мере, когда погода улучшится. В марте? В апреле? Не вздумай сказать: в мае.

Я считаю, ты должна бросить этот город и моего брата – (это ведь не Берти, правда? Или он что‐то все‐таки натворил? Если да, ты можешь все мне рассказать, ты ведь знаешь, что можешь?) – и навестить нас: Тоби, собак и меня. Мы все будем страшно рады.

Твой друг, теперь уж не безучастный,

Роуз

Проведя три дня в Мерривезере, Летти почувствовала, что тяжесть, лежавшая на душе, понемногу стала спадать. С подругой на пару она возилась в саду, даже под плещущим по грязи весенним дождем, и неумолчная жизнерадостная болтовня Роуз, которой сопровождались все их перемещения по поместью, действовала на нее как бальзам.

Но вот теперь началось, наступила пора вопросов. Вопросов, которые задавали все: о младенцах, о детях. Об их отсутствии, о ее неудаче, после почти трех лет брака.

– Было ли…? – мягко допытывалась Роуз.

– Нет. Нет, ничего.

– Но ты…?

– Да! – Летти засомневалась, не слишком ли поспешила с ответом, но понадеялась, что сойдет за смущение.

Роуз принялась выдергивать какие‐то гадкие сорняки так усердно, будто от этого зависело, легко ли будет Летти приоткрыть душу.

Последние дни та пыталась поведать Роуз, как устроена ее жизнь в Лондоне. Берти ужасно занят. Он пишет книгу о том, как на местах внедряются социалистические идеи, и, значит, ему приходится много разъезжать по стране, так что времени на Летти у него теперь еще меньше обычного. Как трудно оказалось завести новых друзей и как женщины, с которыми ей, по идее, следовало бы общаться, интересуются одними только детьми.

О Марго Бонд она не проронила ни слова.

– А с Берти у тебя все в порядке? – проворно орудуя лопаткой, как бы между делом справилась Роуз. – Все ли между вами по‐прежнему? Что‐нибудь изменилось?

– Да, думаю, изменилось. Но ведь это же… жизнь, верно? – расплывчато ответила Летти. – Он заботится обо мне. Мы не ссоримся, если ты об этом.

Роуз подняла глаза, настаивая на зрительном контакте.

– Не только об этом, и ты это знаешь.

У Летти вдруг встал ком в горле, но тут же пришла мысль, не пора ли, в самом деле, ей выговориться. В конце концов, это ведь Роуз. Роуз, которая теперь окрепла, укоренилась.

– Я… – начала она, но ей не дали продолжить.

Рыжий сеттер – возможно, Скарлет, наверняка сказать было трудно, – подпрыгнув, принялся тыкаться влажным носом ей под мышку, пока она не сдалась и не погладила песика по шелковистому лбу. Потом, не поднимая глаз, Летти заговорила, и слова вырывались сами собой, хотя она знала, что какая‐то часть правды должна остаться под спудом.

– Наверное, дело в том, что мне совсем нечем себя занять, и я чувствую себя… никудышной. Знаю, ты скажешь, что я не умею ценить то, что мне досталось, кто угодно так бы сказал… – Тут Летти почувствовала обычный укол вины: вот она плачется Роуз, хотя знает, что Роуз о замужестве грезит. Летти же такой шанс выпал, и она его погубила. – Но я просто… я просто не уверена больше, что я Берти нравлюсь…

Слезы хлынули из ниоткуда, одна за другой сыплясь ей на колени, она даже не поняла сразу, что плачет. Но, с другой стороны, теперь это случалось частенько – внезапные слезы заставали Летти врасплох. Смутившись, она отерла лицо в надежде, что Роуз ничего не заметит.

– Я считала, что моя жизнь с Берти – это огромный подарок, удивительный, я на такое даже надеяться никогда не смела. И все же мне стало как‐то… смурней, что ли… так смурно, как прежде никогда не было.

– О, Летти, я так…

– Нет, не надо. Не сочувствуй. Я не хочу – ничего. Ничего от тебя. Я знаю, что не имею на это права.

– Каждый имеет право стремиться к счастью!

– Ты тут, что ли, американка? – К Летти на секунду вернулась ее прежняя резкость. – Я обеспечена, живу со всеми удобствами, у меня книги под рукой, лучшие рестораны и театры, я могу купить новое платье, когда захочу, – да такого в моей семье никто никогда не знал, Роуз! И ладно бы только это, но я причинила тебе, Берти и нашим родителям все эти… неприятности. Как случилось, что я оказалась этого недостойной? Как посмела я стать таким разочарованием для него, для тебя…

Роуз попыталась взять ее за руку, но Летти не далась. Руби (теперь она видела, по надписи на ошейнике, что это не Скарлет, а Руби) поописывала между ними круги, а затем улеглась, уложив на лапы голову.

– Может… может быть, ребенок поможет?

– Может быть…

Летти знала, что, будь Роуз на ее месте, она с головой окунулась бы в материнство. И сколько историй слышала она о женах, чьи мужья отдалились или пресытились, и тогда эти женщины посвятили себя воспитанию детей, обретя в этом смысл и радость.

Но Летти знала также, что, если она родит ребенка от Берти, то это привяжет ее к нему навсегда. Привяжет как раз в тот момент, когда он заменил ее на кое‐кого другого, поинтересней, поумней, поживее. На кое‐кого, больше похожего на ту, какой она сама была раньше, до тумана, угнездившегося в ее голове, и до страха, поселившегося у нее в сердце.

Она не могла забыть слов Амелии. “Дело не в боли, дорогая моя. С болью ты справишься. Дело во всем остальном. Ты никогда больше не будешь прежней”.

Несколько месяцев назад, приехав домой в Абергавенни (забавно, что она по‐прежнему думает об Абере как о доме), Летти зашла повидаться с Бетан, которая жила по соседству. Та, плача, отскребывала ступеньки на заднем крыльце. У Бетан были дети, девочка-младенец и малыш, который уже пошел, а муж, известный всем пьяница, как раз пропил зарплату и выместил зло на ней. Колени у нее были ободраны до красного мяса, груди тяжко болтались, слезы капали с кончика носа. Ребенок в доме вопил, как сирена скорой помощи во время войны. Грязно-белые пеленки трепались на веревке, отказываясь сохнуть на ледяном ветру.

– Ох, прости, милая, – сказала Бетан, вытирая глаза, когда, подняв голову, увидела Летти, и раздвинула губы в извиняющейся улыбке. – У нас та пора, когда дитю надо дать выкричаться. Хотя знаю, что на слух это похоже на вой банши[14]. – И Летти, тряхнув кудряшками, отступила, теряясь, как реагировать на страдание, крывшееся за улыбкой-оскалом Бетан.

Сама Летти, случалось, думала, что сама она беременности не допустила одним усилием воли.

– Нет. Ребенка я не хочу, – произнесла Летти. Впервые высказала эту мысль вслух. Встретиться взглядом с невесткой она все еще не могла, но слова прозвучали до странности твердо и правильно. – Совсем.

Роуз встала и протянула Летти руку.

– Вставай. Пойдем погуляем.

Уловив эти слова каким‐то сверхъестественным слухом, еще два рыжих сеттера, Скарлет и Мэддер, примчались на лужайку, подскакивая и кружа.

Опершись на ладонь Роуз, Летти встала с травы, только тут осознав, что юбка промокла. Роуз молча, не отпуская ее руки, направилась к дому, а Летти следовала за ней рысцой, чтобы не отстать.

– Тоби! Мы сходим поднимемся на холм, но тебя с собой не зовем!

Сунув в рюкзак несколько яблок и флягу с водой, Роуз перекинула его через плечо, вышла за ворота и двинулась по тропинке.

Летти изо всех сил торопилась за ней, стараясь соответствовать энергичным шагам подруги сначала полем, а потом вверх по холму.

Сердце ее, от спешки затрепетав, вскоре заколотилось. Ярко-зеленые побеги папоротника, по большей части плотно свернутые, кое‐где уже потянулись к свету. Высокие белые облака неслись по небу, поторапливаясь под стать Роуз.

На вершине, отдышавшись и слыша, как в теле бурлит кровь, Летти ощутила вдруг прилив победного ликования. Рассыпанные по Чилтернской возвышенности поселения отодвинулись, ушли вниз, и все, созданное человеком, уменьшилось до размеров игрушечного городка. По узким дорогам катились маленькие автомобильчики; стриженые живые изгороди аккуратно окаймляли съёженные фермерские домики и амбары. Но далее, куда достигал взгляд, вокруг и над всем этим – бесконечное множество оттенков зелени и синевы, которые были до, после и за пределами.

Такого наплыва чувств она давно уже не испытывала. Собственные ее пределы размылись под давлением чего‐то важного, что кроется за всеми вещами, оно теснилось в теле, временном вместилище, и проталкивалось по нему, искало себе выход. Это оно наполняло трепетом, когда голос ее сливался в церкви с голосами поющих; оно настигало, когда в точке предельного блаженства пальцы и губы Берти добивались того, что она сходила на нет. Это огромное, кроткое чувство она испытывала в те дни, когда молилась еще Богу.

“Сейчас снова заплачу”, – подумала Летти, но не заплакала, а вскинула, ловя ветер, руки. Легкие горели, хотя то, саднившее внутри нее, отлепилось после разговора в саду, после ее признания. Высвободилось.

Подруги смотрели, как бегут внизу по земле тени облаков, как пятна света то возникают, то исчезают капризно, подцветив тусклое поле или затемнив лес дымчатой синью. Настал момент, когда Роуз повернулась к Летти. Прочно и твердо положив руки на узкие плечи Летти, поглядела ей прямо в глаза.

– Ничего неизбежного. Это не единственный выход, есть и другие. Посмотри на меня, Летти, я скоро пойду в университет. Новое начало. Новый дом. И плевать на брак. Тоби мне отличный товарищ.

Летти глубоко втянула в себя разгулявшийся ветер, и свежий воздух наконец‐то добрался до легких и внутри ее остудил.

– Я, конечно, твоя невестка сейчас. Но помни: прежде того я была твоим другом. – Роуз сжала ей плечи. – Я знаю, все сложно. Но если тебе что‐то понадобится… Просто приди ко мне.

Глава 13

Июнь 1951 года

Берти скользнул рукой вниз, к талии, тепло ее тела просачивалось сквозь тонкий прохладный шелк. Он придвинулся ближе. Кровать скрипнула.

Она так и осталась лежать, не повернулась к нему. Свела плечи, как крылья, защищая грудь от его руки, которая гуляла вверх-вниз по недвижному, напряженному телу. Не прекратив своих ласк, Берти начал уже толкаться в плотно стиснутый шов ее ног. Задышал прерывисто в самое ухо, вломился там, внизу, и втиснулся внутрь; что‐то было жалкое, гадкое в том, как он шумно сопел рядом с ее сомкнутыми губами.

Выплескиваясь в безучастное тело Летти, Берти содрогался от отвращения к самому себе.

Совет настойчиво вовлекать жену в супружеские отношения, даже если она “ведет себя так, словно ничего такого не хочет”, дал ему приятель, врач по имени Эндрю Апшорт. Как‐то после ужина, за сигарой, Берти как бы между прочим упомянул о затянувшемся… недомогании Летти. О ее безразличии, вялости. О том, как сильно она переменилась, не узнать, просто сама не своя стала. Берти не скрывал от себя, что слишком долго пренебрегал проблемой: все было недосуг, он дописывал свою книгу, отвлекся на заигрывания Марго Бонд, – но дело дошло до того, что пора уже что‐нибудь предпринять.

Он должен вернуться к Летти. Должен ее, свою Летти, вернуть.

В недоброй темноте спальни Берти молча твердил про себя медицинские рекомендации Эндрю: “следует придерживаться нормального ритма супружеской жизни”, “беременность, материнство встряхнут ее, вырвут из этого состояния”. Так что сейчас он делал это, чтобы Летти помочь.

Несколько недель спустя, в яркий, ясный июльский день им подтвердили: Летти беременна. Берти и сам удивился, обнаружив, до какой степени обрадован этим известием. Они возвращались домой, он держал Летти за руку и раскачивал ею при ходьбе, не мог удержаться; и еще ему страстно хотелось потрогать ее живот, на вид совсем как обычный, однако ж хранящий внутри себя то, о чем Берти и не подозревал прежде, что так сильно этого хочет.

Отныне одно лишь воспоминание о том, что семья скоро пополнится, бодрило и освежало, и этого было довольно, чтобы почти каждый вечер он спешил с работы домой. Отношениям с Марго Берти решил положить конец.

Письмо к ней непросто ему далось. Он маялся, подбирая слова так, чтобы она поняла, насколько он серьезно настроен.

Марго, ты знаешь мои чувства к тебе, но нам следует остановиться. Ты удивительная женщина, но видеться мы больше не можем – так что прошу, если столкнемся на публике, сделай вид, что мы незнакомы. Прости меня, если это причинит тебе боль. Я твердо верю, что другого выхода из этой ситуации нет.

Ответ Марго оказался убийственно небрежным: “Я очень все понимаю. Не стоит так волноваться, дорогой!”

И Берти почувствовал себя болваном из‐за того, что придал этой истории вообще хоть какое значение.

Отбросив ее, он последовал еще одному, и довольно настойчивому, совету Эндрю Апшорта: “Женщинам нравится, когда их балуют, весь мой опыт это подсказывает, и особенно, когда они ждут ребенка. Уверен, что, оказавшись в центре внимания, ваша Летти снова воспрянет духом”.

Берти стал покупать ей подарочки (лавандовую соль для ванн, шелковое белье), осыпать ей руки нежными поцелуями, целый спектакль устраивать вокруг того, чем бы ее сейчас покормить. Оказалось, болтать стало легче, даже когда она молчит, потому что возникла новая обширная тема: ребенок! В какую школу они отправят его, с кем из приятельских отпрысков он подружится и унаследует ли ее глаза, или его ноги, или волосы его матери…

Потом, позже, Берти почувствует себя еще большим идиотом из‐за того, что не заметил этого раньше. Так погрузился в выдуманную им самим версию их жизни, что действительности не видел.

Потому что, забеременев, Летти нимало не воспрянула духом. Нет, она начала плакать. Тихо ночью, когда, вероятно, думала, что он спит, затем в ванной, когда, должно быть, знала, что он, скорее всего, слышит, а потом и за завтраком. Роняла слезы в недоеденное яйцо всмятку, не заботясь о том, что это видит и Клара.

Казалось, Летти ненавидела его сильней, когда он стал прилагать старания быть хорошим, внимательным мужем, чем когда он был приходящим. Берти начал задумываться, хочет ли она этого ребенка, в конце‐то концов. Или дело попросту в том, что она больше не хочет его, Берти? Он не мог вынести этой мысли, пытался ее отринуть, но, тем не менее, страх холодком прошелся по венам, замораживая ток крови.

И вот однажды вечером он столкнулся с Марго на разгульной вечеринке, устроенной в честь заезжего американского художника. Не сговариваясь, не обменявшись ни словом, они ушли вместе. Теплый, сладострастный воздух позднего лета мягко окутывал город, ниспадал на плечи. Влюбленные – и молодые, и нет – целовались, прячась в тени, а они с Марго держали путь к следующему бару. Когда и тот закрылся, она повела его в какой‐то клуб в Сохо.

Это было сомнительной репутации заведение, где кипел джаз и клубился голубой дым. Все дышало беспечностью, посетители и официанты пьяно скользили между столов, а тромбонист гонял вверх-вниз гаммы. Марго завел туда как‐то некий богемный художник из молодых, люди их круга там не бывали. И это безвестное местечко, туманно предположил Берти, судя по всему, было выбрано Марго не случайно.

Что послужило тому, что никто из друзей не смог его отыскать, когда Летти пришлось срочно доставить в больницу, и один только Стивен Слендер, не обнаружив его в обычных злачных местах, продолжил свои попытки, угадав, что их с Марго могло занести в этот притон.

По освещенному чересчур ярко, пропахшему хлоркой больничному коридору Берти бежал в полной уверенности, что Летти умирает, чтобы его покарать. Или, может быть, думал он, она выживет, а ребенок умрет, – и на этом остановился, чтобы выплеснуть из себя жгучее виски и желчь в ведро с торчащей в нем шваброй.

Когда он вошел, она была бледной, но чистой. Белое лицо, белая рубаха, белая комната, как будто все цвета полиняли.

Она не спросила его, где он был. И с кем он был, не спросила. И потому Берти не выпало шанса убедить ее, что это был единичный случай, ошибка, что та история уже позади, правда, правда – и потом…

Доктор Гласс, массивная прямоугольная голова которого делала его похожим на окарикатуренную собаку, выглядел довольным после того, как осмотрел Летти, и выписал ее на следующий же день. В коридоре, пыхтя сигаретой и оживленно жестикулируя, он заверил Берти, что “инцидент”, случившийся с ними, на столь ранней стадии – весьма распространенное дело.

– Не о чем беспокоиться, через две недели она будет в полном порядке. Пусть отдохнет, а затем свежий воздух, легкие физические упражнения и побольше еды. Маленькая она у вас, худенькая. Не мешало бы откормить.

Так что, пока она в спальне отлеживалась, Берти пытался заставить Летти стаканами пить молоко, впихивал е нее яйца всмятку и пудинг с вареньем. От молока на обоях с веточками незабудок осталось пятно.

Чуть погодя он принялся уговаривать ее выбраться из постели. Как насчет свежего воздуха и физических упражнений? Может, ей хотелось бы пойти в церковь? На это Летти повернулась лицом к стене.

Тогда Берти позвонил доктору Глассу и осторожно сказал ему, что жена все еще “не очень хорошо себя чувствует”. Доктор обеспокоился, выразив это шумным выдохом в трубку.

– Может, дело в том, что дамам свойственно принимать подобное близко к сердцу. Полагаю, у всех ее подруг уже есть дети, и она немного обеспокоена. Но нет никакой нужды волноваться. Самое лучшее, что вы можете сделать, это продолжить старания зачать другого ребенка. Чтобы она поскорей забыла о пережитом.

Берти, положившись на доктора, предпринял попытку исполнить супружеский долг. Летти отпрянула, будто он ее укусил. Выпрыгнула из постели и метнулась почти бегом через всю комнату с резвостью, какой он у нее давно уж не видел. Повернулась к нему, глаза сверкают, руки вытянуты вдоль тела, полустиснуты кулаки.

– Любовь моя, прости…

– Не надо, Берти. Просто… не надо.

– Я не хотел тебя огорчать, я просто подумал… – Ее брови подпрыгнули вверх. – Доктор… он сказал, что это совершенно безопасно…

– Правда? – Голос Летти звучал пронзительно, напряженно. – После того, что случилось? Вот после того, что только что произошло?

– Но это было больше чем три недели назад…

– Три недели! Целых три недели! И что, этого достаточно, чтобы забыть о смерти нашего ребенка, да, так?

– Нет, конечно же, нет. Но, Летти, не стоит драматизировать… я разговаривал с доктором Глассом, и он сказал, что на ранних сроках беременности это в самом деле вполне нормально и довольно‐таки распространено. Это совсем не редкость и в какой‐то момент происходит со многими…

Отвернувшись, Летти прижалась лбом к стенке. Берти умолк.

Когда она повернулась обратно, кулаки ее были стиснуты вовсю.

– Но почему же он не сказал этого мне? Почему он мне этого не сказал?

Что на это ответить, Берти не знал. Он‐то полагал, что либо ей и так все это известно, либо доктор и ей все тоже растолковал, либо подруги-женщины, они как раз вроде о таком любят меж собой поболтать. Но, с другой стороны, с той ужасной ночи она отказывается видеть кого‐либо, кроме Роуз, и, наверно, его сестрица бесполая тоже в таких вещах мало что смыслит?

Она принялась ходить кругами.

– Летти, дорогая, успокойся… – неуверенно пробормотал он.

– Ох, заткнись, Берти.

Ему даже легче немного стало оттого, что она вот так повысила на него голос, после столь долгого общения в обескураживающе приглушенных тонах.

– Я просто пытаюсь тебе объяснить… объяснить тебе, почему я решил, что это безопасно… Доктор сказал, что правильно было бы попробовать еще раз… – Берти мыкал и спотыкался, но не мог почему‐то не пытаться себя оправдать. Доказать ей, что не такой уж он гад. – Он сказал, что это ничего не нарушит, не принесет здоровью вреда… что мы можем сделать еще одного ребенка…

– Да не хочу я еще одного ребенка! – взревела Летти, перестала ходить кругами и повернулась к нему лицом. – Ты ведь не видел крови, Берти, и… и как это вообще может быть “нормально”?!

Она согнулась пополам, словно у нее еще все болело, схватилась за живот, неистово бормоча.

– Я не хочу ребенка. Я не хочу ребенка. Я не хотела ребенка. Не было это нормально, Берти. Я убила его, Берти, убила, я не хотела его и убила…

Холодный пот выступил по всему его телу, а горло сжалось. Стены комнаты съехались внутрь.

Летти рухнула на колени и прижалась лбом к полу.

А Берти вдруг испугался своей жены и того, кем она могла оказаться. Могла ли действительно?.. Он даже слов не нашел, чтобы ее об этом спросить; да и в любом случае, не по силам ему было знать больше о том, что именно она сотворила, он понятия не имел, как такое осуществить, у него тошнота подкатила к горлу.

Натянув первые, что попались, брюки, он кинулся вниз по лестнице, набросил на плечи пальто и, повозившись с замком, распахнул дверь. Снаружи бесновался ветер, выл и трепал платаны, ветви их ветру сопротивлялись – или подстегивали его, гнали вперед? – а Берти все шел и шел сквозь ночь к входной двери Марго Бонд.

Рука его зависла над дверным молотком.

Глава 14

Декабрь 1951 года

– И,конечно, мне следует поблагодарить мою жену Летти. Не только за неизменную ее поддержку, выражавшуюся в том, что, пока я корпел над книгой, она подливала мне бренди, – Берти сделал паузу, чтобы смех прокатился по комнате, глядя при том не на Летти, а на прочих присутствующих, подружелюбней, кто пришел на презентацию его книги “Время расти”, – и подливала, по ее понятиям, щедро, а по моим, так не очень, и ее мера была верней. Так и надо, когда у вас в доме писатель! – Смех прокатился еще раз, и теперь он ее взгляд все‐таки ухватил, и глаза ее были как холодные голубые камешки над вымученной, в помаде, улыбкой.

Берти обдало жаром, будто он стоял под горячими софитами сцены, а не в тускловатом зальчике над пабом “Кареты и кони”. Он провел пятерней по тонким своим волосам, улыбнулся, затягивая паузу, и постарался не коситься в сторону Марго Бонд.

– Однако ж, без шуток, у меня куда больше поводов быть ей благодарным. Если б не Летти – если б не Вайолет – я никогда бы не вышел на первого из героев этой моей книги. Мне выпала честь близко узнать семью Вайолет, которая живет в Южном Уэльсе. Ее отец сегодня здесь: шумай[15], Эван! – Любознательные его лондонские друзья поправили очки и вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть отца Летти, представителя рабочего класса, валлийца. – Да не вскидывайтесь вы так, я просто выделываюсь, Эван и сам по‐валлийски еле кумекает! – Еще несколько смешков в зале. За годы публичных выступлений Берти отточил свое ораторское умение.

– Но если серьезно… Именно благодаря тому, что Эван так доброжелательно ко мне отнесся, я, убежденный социалист, лучше понял, что такое социализм. – У Эвана, очень на вид чинного, засверкали, наливаясь слезами, глаза. – Впрочем, знаю, на сегодня с вас уже хватит и социализма, и моей книги! – Берти развел руками, пытаясь наддать жизнерадостности, когда над залом скрыто витало уныние: книга об успехах социально ориентированного государства вышла в свет почти сразу после того, как его идейные приверженцы потерпели на выборах поражение.

– И все‐таки закончить я хочу, в самом деле, сердечнейшей благодарностью Эвану, его сыновьям и вообще сыновьям Южного Уэльса! – Тут Берти, заметив, как выразительно вскинула густую бровь Марго, спешно добавил: – И его дочерям, конечно! За то, что они показали мне социализм в действии, показали, что мы сильней, когда действуем слаженно, несмотря на классовые различия. За то, что подняли дух мне.

Легкий кивок Марго, и Берти почувствовал ярость. На себя, который почему‐то не смог перестать обращать свою речь к ней; на нее, которая посмела явиться без приглашения – и к тому же в таком зеленом платье!

Присутствие ее на презентации его книги случайностью, разумеется, не было: Марго Бонд всегда в точности знала, что делает. Но Берти мучило то, что в глазах остальных это могло выглядеть так, будто между ними опять все наладилось! И не в последнюю очередь, мысленно простонал он, в глазах Летти. Глубочайшая несправедливость была в том, что даже когда он изо всех сил старался вести себя как должно, дело оборачивалось так, будто он законченный негодяй.

Престиж, который обеспечила ему подразумеваемая связь с Марго Бонд, давно утратил свой блеск: дурная слава приелась и только тяготила его. Кто он теперь? Еще один неверный муж всего лишь, дрянной, под стать прочим его приятелям, с их насмешливым, свысока, как к собственности, отношением к женщине. И хотя поначалу шепоток сплетников возбуждал, теша его маленькое печальное эго, нынче Берти только и оставалось, что чувствовать себя безвинно запятнанным.

Потому что они с Марго так и не переспали ни разу. Даже не целовались.

Да, бывало, что губы их опасно сближались; он вжимался в нее всем телом, задыхался отчаянно, жарко, – но затем отстранялся, не удовлетворив томления. Желал ее неистово, но во всей полноте так и не заполучил.

Не заполучил, потому что он был женат. Потому что его женой была Летти. Потому что, как бы плохо ни обстояли дела – и при всей искусительности Марго, – он все еще любил Летти и перед Богом, в которого она верила, дал клятву, что до смерти будет ей верен. Потому что он твердо-претвердо знал: представление, что ты можешь заполучить все, абсолютно все, что захочешь, и ничего тебе за это не будет, – ложно.

Вот таким манером он убедил себя в том, что допустимо наслаждаться обществом Марго, оставаясь все‐таки добрым мужем. Порядочным человеком, который живет, опираясь на надлежащие установки. Берти жадно цеплялся за мысль, что Летти так хорошо его знает, что внутренним чутьем должна уловить: на самом деле ничего не произошло. Мысль, что она способна думать о нем так дурно, чтобы поверить в сплетни, была слишком невыносима, чтобы принять ее во внимание, даже сейчас.

Кое-как, с трудом, он сглотнул и вернулся к Летти с ее отцом.

– Итак, закончу тем, что еще раз поблагодарю Эвана – и Летти – за то, что они дали мне случай начать “Время расти” с картины того, как преобразуется сельское сообщество под влиянием мер, принятых государством, ориентированным на социальную справедливость. Остается только надеяться, что я вас, дорогие мои, не подвел.

И тут сердце его подпрыгнуло, потому что Летти смотрела на него снизу вверх, и глаза у нее сияли, и по всему видно было, что она в самом деле гордится им и довольна тем, что он сделал.

Когда он в последний раз видел, чтобы она так на него смотрела? Еще до беременности. Еще до ужасной ссоры.

После того Летти стала ночевать на узкой кровати в гостевой спальне с персиковыми обоями, и Берти постановил себе видеть в ней инвалида, слабое, болезненное существо, которое следует опекать. Он не только не поминал, но даже думать себе не позволял о том, что она высказала той ночью, что в ее словах было правдой. Как женщина могла бы прервать собственную беременность.

Все‐таки срок был совсем ранний, твердил он себе. По утверждению доктора, потеря ребенка – явление очень распространенное. А может, она просто была не в себе, несла бред. Эти мысли были как крышечки, которыми он прихлопывал, задавливал все иные соображения.

Впрочем, одно ясно, детей ему не видать. И брачного ложа. Так что горевал Берти не только о потерянном ребенке, но и о видениях счастливой семейной жизни, которые умерли вместе с ним.

И вот теперь она была здесь, улыбалась ему. Неужто настоящей улыбкой?

Да, настоящей, потому что Летти от души одобряла “Время расти”: она видела в книге отражение своей семьи, своего городка и своего окружения, портрет одновременно прекрасный и без прикрас. Книга стала чем‐то вроде прощального подарка от мужа. Но при том, что Берти она гордилась, было непросто стоять там в зале и слушать, как человек, которого она потеряла, толкует о жизненной среде, от которой она ради него отказалась.

Читая гранки, Летти поняла, что больше она ему не нужна. У него есть Марго, чтобы делиться с ней своими идеями, подумала она поначалу, ранив себя этой мыслью. Но, углубившись в текст, решила, что это не так: в книге не было призвука чьих‐то еще голосов. Это был без примеси голос Берти, просто он окреп, сделался гневным, честным и убедительным, не без встречающихся по‐прежнему риторических оборотов, но и без того их юношеского избытка.

Прекрасно справится без меня, думала она, видя, как он оглядывает зал, в то время как друзья и соратники отбивают себе ладони, а Эван вытирает глаза. Что там дальше ни выйдет, Летти хотелось, чтобы сегодня ее отец в полной мере порадовался выходу книги. Да и с Берти хотелось быть рядом в тот час, когда его страсть к политике и плод его напряженного писательского труда сошлись воедино в своей лучшей, наиболее полной форме.

Эван положил руку ей на плечо, и Летти оказалась в крепком объятии.

– Думать не думал, что доживу до такого, – сказал он. – Я, да в книге!

– Он молодец, правда?

– Еще какой. Заберу сейчас столько книг, сколько смогу дотащить до поезда.

– Ты уверен, что не останешься, папа?

– Нет, мне лучше вернуться. Хотя такое ни за что бы на свете не пропустил.

Улыбка у Летти сделалась немного натужной, ямочки на щеках разгладились. Это ее взгляд зацепился за Марго Бонд, и как было не зацепиться! Вызывающе яркая в изумрудно-зеленом с глубоким вырезом платье, та смеялась в другом конце комнаты. И холодное отчаяние снова хлынуло по ее венам, и уверенность в принятом решении укрепилась.

Перед этим она гадала, хватит ли духу Марго явиться на презентацию книги. Не может быть, думала Летти, ведь сущий получится фарс, – и все же вот она, здесь. Сам Берти, поди, не смог допустить, чтобы его триумф прошел мимо Марго. Или, может статься, она все‐таки участвовала в работе над книгой.

Она оставит его ей. По сути, их брак с Берти можно считать расторгнутым после ссоры.

Когда нахлынула боль, а потом вся эта кровь и сгустки, и Берти никак не могли найти (должно быть, он постарался, чтоб не могли), и Летти не понимала, что происходит, и никто в больнице не объяснил… Летти впала в уверенность, что случившееся – это ее вина. Неприятие беременности и отторжение от ребенка привели к тому, что он взял и распался, вытек из ее чрева.

До того она не годилась в матери, что изгнала из себя собственное дитя.

Теперь Летти горько жалела, что вывалила свои страхи на мужа. Теперь она понимала, что, движимая эмоциями, вела себя глупо и неразумно, в то время как он здраво пытался ей объяснить, как ситуация выглядит с точки зрения медицины. Понимала, что, заявив в тот момент Берти, что вообще не хочет детей от него, сделала что‐то непостижимо чудовищное…

И все же она никак не могла поверить, что Берти, ее Берти – независимо от того, насколько плохо все обернулось, – до такой степени черств, что, видя, в каком она горе, оставил ее одну. Как он мог, видя, как разбита она, как ей больно и стыдно, уйти к другой женщине! Эгоистичность этого выбора сбивала ее с ног. Услышав, как хлопнула входная дверь, она решила, что все, это конец, это навсегда.

Но то, что он дал ей в той ссоре, оказалось подарком, благом: благом знания, которое, стоило Летти успокоиться настолько, чтобы должным образом эти сведения воспринять, хоть немного рассеяло суеверный туман вины. То, что случилось с ней – она даже не могла назвать это каким‐то одним словом, – было нормально. Случалось со многими. Стыдиться ей незачем.

На следующий день Летти позвонила матери, которой прежде не сообщала ни о том, что ребенок будет, ни о том, что потеряла его. Ангарад выразила сочувствие, но по‐настоящему утешало то, что мать нимало не удивилась. “О, кариад[16], как мне жаль! У меня самой случился выкидыш, между нашими мальчиками. А у твоей тети Нелл, бедняжки, их было за эти годы целых четыре. Ты поплачь хорошенько, но так уж сильно‐то не горюй”.

У Летти мелькнула мысль, не поехать ли, ненадолго, домой, но родных тревожить не хотелось: она знала, что бледно выглядит, исхудала. В свой разлад с Берти она их не посвящала. Не поймут, думала она, решат, что она точно заелась. Что никак ей не угодить. И лишний раз кивнут: говорили ж тебе, не дело вступать в брак с тем, кто тебе не ровня.

– Выйдешь со мной, постоишь, пока я покурю, хорошо, Летти?

Лицо у отца посуровело, а голос прозвучал на удивленье значительно. И ей стало ясно, что Эван приметил, как она смотрит через всю комнату на Марго Бонд.

Летти спустилась за ним по шаткой деревянной лесенке. Они вышли в ночную прохладу. Легкая морось мгновенно усыпала ее уложенные кудряшки. Отец докурил сигарету наполовину, та потрескивала, когда он затягивался глубоко, и потом только заговорил. Голову он держал низко, словно опасался, что кто‐то подслушает.

– Не знаю, что тут у вас происходит, и не нужно мне этого знать. Судя по тому, как ты сегодня вечером, ты была… нездорова. И выглядишь неважнецки…

– Папа… – тихо начала Летти.

– Нет, Летти, ты послушай меня. – Отец вскинул палец, как обычно, когда требовал внимания. – Послушай.

Видно было, что дается ему это непросто.

– Если ты когда‐нибудь захочешь вернуться домой… когда только надумаешь, Летти, я это имею в виду… и по какой угодно причине, – дверь наша всегда открыта. Я не стану выспрашивать. И ни слова не скажу… о правах твоего мужа.

Как тут было отца не обнять. Допустить, чтобы он увидел, как она плачет, Летти не могла. Она прижалась лицом к широкому лацкану лучшего отцовского пиджака, и тот впитал в себя ее слезы.

Вернувшись в зал, Берти они нашли в припадке чувствительности. Эвану он поведал, как тронут тем, что тесть приехал на презентацию, как много это для него значит, возмещает даже отсутствие собственного отца. Эван, скрывая смущение, принялся набивать книгами зятя сумку из прочной холстины – Берти, глядя на это, сиял. “Он не видит, что все совсем, совсем по‐другому”, – поняла Летти.

Затем отец стал прощаться. Не хотелось ему допоздна общаться с “богатыми” – так он их звал наедине с Летти – друзьями Берти. Она его не винила, сама свидетель того, как двое из них чуть раньше подошли к нему и неловко затеяли светскую беседу, надеясь, похоже, что их обсыплет угольной пылью.

Глядя глазами отца на друзей Берти, Летти и сама понимала, что подустала от них. Даже от тех прекрасных, добрых людей, которые, она чуяла это, благородно отгораживали ее от Марго. Даже от тех, кто искренне был вовлечен в борьбу за общее благо и не заслуживал презрения за то, что не был тем, кем он не был. Но внезапно с твердостью она поняла, что своими они ей не были и не станут.

Проводив отца к выходу, она отправилась искать Берти. Чтобы самой попрощаться.

Марго весь вечер держалась либо подальше от Берти, либо надежно скрывалась в группках побольше. Наконец, улучив момент, он настиг ее, загнал в угол и впился ногтями в белую мякоть ее руки.

– Какого черта ты явилась сюда, Марго? Уходи!

– Ну, дорогой, я тоже соскучилась по тебе… – ответила она на удивленье небрежно, как будто речь шла о том, что ей скучно было просмотреть вечернюю почту.

– Я же просил тебя оставить меня в покое.

– Да, это было жестоко, – рассыпчато рассмеялась она и губки выпятила, потешаясь над самой идеей, что такую, как она, можно прогнать. – Но после стольких разговоров о том, что тебе следует вставить в книгу или не следует туда вставлять, после всех глав, которые я прочитала… Как я могла не присутствовать при рождении твоей книжечки? Мы сделали это вместе, дорогой.

Берти и сам не понял, что возмутило его сильней, стремление примазаться, приписать себе участие, или значение, которое придавала она своему вкладу. Да как смеет она ставить себе в заслугу его работу? Если уж кто‐то и внес вклад, то это…

И тут он заметил что‐то жалкое, промелькнувшее в полуприкрытых тяжелыми веками глазах Марго. Потребность быть признанной, иметь значение. Берти вдруг озарило, что небрежная записка, которую она тогда послала ему, – фальшивка, что обычный ее твердокаменный вид веселого равнодушия – личина. Ага, понял он, значит, можно причинить боль и особи столь защищенной, как Марго Бонд.

Тут взгляд ее в обход его головы метнулся к двери, и, обернувшись вослед, Берти увидел Летти. Рука его дрогнула; пепел упал с сигареты на обольстительное зеленое платье Марго. Та сразу же ускользнула, перед тем чуть стиснув ему левую руку – жестом обладания, на который никаких прав не имела.

Летти медленно подошла к Берти. “Какая она красивая”, – подумал он: на щеках ее рдел яркий румянец. Держалась она очень прямо и выглядела более оживленной, чем он в последнее время привык ее видеть. Напоминала собой ту, прежнюю Летти.

А что, подумал он в суматошном порыве, может, удастся все снова вернуть? Что если его книга, скромное приношение, дань уважения тому, откуда она родом, заставит ее сердце биться быстрей, распалит былую любовь?

– Я уже ухожу, Берти.

Она мельком, сухо чмокнула его в щеку, мазнула губами. Отстраняясь, сжала его правую руку. И даже после того, как она отошла, подхватила свое пальто и скрылась за дверью, тень этого пожатия еще веяла на руке.

Позже, под перезвон бокалов и щедро рассыпаемые комплименты отклонив дальнейшие авансы Марго, Берти в одиночку поплелся домой.

В тихом ночном воздухе висла влага, капельками оседая на квадратных плечах его рыжевато-коричневого пальто, холодом оросив руки, когда он у двери стал возиться с ключом.

В холле было темно, но глаза скоро освоились с относительной, после крыльца, полутьмой. И поэтому он сразу заметил взывающий из нее конверт, белый прямоугольник. Толстый, увесистый, на лицевой стороне аккуратно выписано всего одно слово.

Берти сунул палец в отверстие в уголке, и конверт порвался и вскрылся.

21 января 1947 года

На часах 7.31 утра, когда Амелия Бринкхерст завершает свои шестнадцатичасовые усилия, лежа на спине в сверкающей чистотой больничной палате в Йорке, и длинненький, розово-красный новорожденный беззвучно выскальзывает в мир. Акушерка подхватывает Элберта на руки; надув губы, он молча на нее гневается, пока она не отпустит ему легкий, бодрящий, живительный шлепок, и тогда он что‐то мяукает. Также в 7.31 утра Анагард Льюис в своей постели в Абергавенни кривит лицо и стискивает ладонь своей матери, в то время как дочь ее Вайолет стремительно из нее вылетает и вопит, вопит, вопит, извещая о своем появлении.

Глава 1

Январь 1967 года

Звонок в дверь.

– Твоя очередь, – чмокнув Вайолет, проговорил Макс.

Нехотя она поднялась с потрепанной, зеленой как капустный лист подушки, которая сейчас лежала на полу сиденьем, а когда‐то была частью дивана, тот выставили на улицу, а они шли мимо и ее подобрали. Звонок звякнул снова, но Вайолет ничуть не ускорила шаг, прокладывая себе путь между матрасами, пепельницами и чужими ногами.

Дверь открылась, и, стоя по ту ее сторону, Эл почувствовал толчок, когда увидел это лицо. Его будто выбило из момента. Время остановилось. Окаймленная потемнелым, в пятнах сырости деревом дверной рамы, она выглядела совсем как портрет работы Фриды Кало: суровый взгляд, отсутствие приветной улыбки. Глаза, густо подведенные черным, меж двух длинных, темных, с выбившимися прядками кос; когда‐то белое, в пол длиной платье со старомодным кружевным по шее воротничком, отчего бледное как мел личико представлялось еще бледней.

Позади топтались Тамсин с Джонни, которым не терпелось войти, но Эл застрял на месте, будто ему ноги примагнитило к порогу.

– Джен сказала нам, это здесь! Номер девяносто два, верно? – ухмыльнулся девушке Джонни, просунувшись своими кудрями над окаменелым плечом Эла. – Давай же, друг, – пробормотал он Элу в самое ухо, подталкивая его внутрь.

– Заходите, – равнодушно молвила Вайолет; это была уже четвертая партия друзей, которых Джен или Макс зазвали на сборище. – Мы в комнате Макса.

Эл сделал попытку ей улыбнуться, но она уже развернулась и шла вглубь квартиры. Валлийский акцент удивил, хотя и не должен бы. Это оказалось одним из многих маленьких, слегка сбивающих с толку удовольствий от поступления в университет – такое разнообразие диалектов! Как‐то в аудитории он разговорился с парнем, который изъяснялся совершенно как Пол Маккартни, но ни в какую не хотел верить, что сам Эл из Йоркшира. “Ну, может, с фабрики серебряных ложек”, – пошутил он. Эл, кстати, подозревал, что и Джонни фигуряет своим манчестерским выговором, чтобы не так бросалось в глаза то, что он из среднего класса.

В первый же вечер в Шеффилде, когда они сошлись в студенческом союзе, Джонни наехал на Эла, с вызовом вопросив, как ему Джими Хендрикс, и когда Эл угадал с ответом, пробормотал: “слава черту!” Джонни всего‐то пробыл в кампусе несколько часов, но уже в ярости был от того, насколько тут все “обыкновенные”. “Один тип так и сказал, что любимый певец у него – Род Стюарт!”

Джонни, с буйной порослью светлых кудрей, до того предпочитал курево еде, что был тощей даже Эла, пусть и ростом на несколько дюймов ниже. Именно то, в какой манере курила Тамсин, напоказ обливая презрением свою сигарету, послужило тому, что Джонни решил подружиться с ней тоже.

Когда Джонни познакомил Эла с Тамсин (перед входом в аудиторию, где назначена была лекция по политологии), та с первого взгляда вызвала страстный интерес: волнистая грива темно-каштановых волос, открытый, прямой взгляд, литое бедро в промежутке между фиолетовой замши сапогом и пушистым пальто цвета патоки. Однако ж она с ходу дала понять, что в Лондоне у нее есть парень, он профессиональный фотограф, и ему уже двадцать девять.

И хотя могло показаться, что это надменное создание Джонни с Элом всего лишь около себя терпит, троица, никогда не выражая этого вслух, представляла собой общество взаимного восхищения. Дружба с Тамсин стала для Эла откровением. Поскольку оба они окончили элитные школы (он – только для мальчиков, она – только для девочек), это было нечто прежде неведомое – вступить в тесные и равноправные отношения, никаких сексуальных притязаний, с представителем противоположного пола. (Тамсин с Джонни очень хорошо притворялись, что между ними все точно так же, но Эл все‐таки допускал, что время от времени они спят.)

Несмотря на свою преданность друг другу, трио вскоре обросло другими знакомцами, и круг общения расширялся, пока в него не вошли и такие, как Макс, которого до того Эл изредка видел выступающим на собраниях Социалистического общества или где‐нибудь на концертах. Однако валлийку с темными косами Эл прежде никогда не встречал – и она, похоже, тоже его не узнала. Между тем кружок, в который он входил, затеял взять под свой контроль комитет, отвечавший в союзе студентов за развлекательные мероприятия, с тем чтобы осовременить ночные субботние дискотеки, и Эл, выступавший обычно в самом конце вечера, своими спорными номерами, от Сан Ра до Сибелиуса, добился некоторой известности. А поскольку, кроме того, в обеденный перерыв он раздавал в помещении союза пацифистский журнал “Новости мира”, то многим и примелькался. Так что теперь, не заметив с ее стороны и проблеска узнавания, Эл слегка огорчился.

Повадка ее, когда она вела их по коридору в комнату Макса, тоже оказалась сюрпризом. Прямая, подтянутая, она неслась почти рысью. Подол длинноватого платья, шурша, волочился за ней по грязной плитке, как хвост животного.

– Джонни! Эл! Тамсин… Добро пожаловать! – Макс заключил Эла в объятия, а девушка слилась в полутьме с телами, подушками и конвертами от грампластинок.

– Эл, ты ведь уже знаком с Вайолет, верно?

Эл, кое‐как умащиваясь на свободном участке пола рядом с Максом, проронил что‐то невнятное. Он‐то знал точно, что, встреть он Вайолет раньше, запомнил бы непременно.

Да, но не девушка ли она Макса? Так и есть: легкий публичный поцелуй, прежде чем Макс вернулся к тому, на чем был прерван, и завел бессвязный монолог о том, как хорош был кто‐то там из ударников.

– Но что же я все болтаю, когда надо бы предложить вам подбодриться, чуваки, – со смехом оборвал себя Макс. – Вайолет, заваришь еще чайку, а?

Вайолет лениво приподнялась с того места, где лежала, поместив голову на колени Джен. Джен нравилась ей тем, что, хотя, казалось бы, участвовала во всем и всех знала, сама по себе была тихоней и норовила слиться с фоном, затеряться в глубине комнаты. Это действовало как успокоительное, когда вокруг полно экземпляров, которые, усердствуя в поисках собственной индивидуальности, то и дело энергично представляют публике разные ее варианты. Невозмутимой симметрией овального личика, длинными волосами цвета чая с молоком и светлыми серо-карими глазами Джен напоминала собой добродетельную Бет с картинки из “Маленьких женщин” Луизы Мэй Олкотт, книжки, которую Вайолет столько раз перечитывала в детстве. Не то чтобы она когда‐нибудь призналась в том Джен: кому ж охота быть похожей на Бет!

– Цейлонский, лапсанг или половина на половину? – спросила Вайолет, быстро и ловко собирая разномастные и неважно отмытые чашки.

– Э-э-э. Что ж…

– Пополам, Вайолет! – уверенно сказал Макс. – Только так, Эл, честно, лучше способа нет.

Макс, тот с фоном никогда не сливался. Макс превосходно знал, чего хочет, – так хорошо, что, казалось ему, знает, что делается в голове у других. Ей бы настоять на том, чтобы этот Эл выбрал то, что он хочет, не поддался тому, чтобы Макс, как всегда, добился своего, подумала Вайолет, но она промолчала.

Тусклый свет просачивался в грязное окно, слишком бледная луна не в силах была полностью осветить маленькую кухню, но ее серых лучей хватило, чтобы Вайолет сумела наполнить чайник. Правду сказать, ее устраивало, что на этих сборищах у нее есть своя роль, она охотно выполняла распоряжения Макса, пусть даже что‐то внутри сопротивлялось тому факту, что ею распоряжались.

Исполнение того, что Макс сказал ей сделать, изменило ее жизнь. Время, проведенное ею в Шеффилде, протекало бесцветно, пока он, не заметив в ней нечто, не присвоил ее себе.

Да и то даже, что она оказалась в Шеффилде, произошло по воле других людей. Вайолет не могла не отметить, что многие ее соученики, те, что из рабочего класса – их на самом деле было немного, – оказались в университете благодаря своему школьному учителю, благо тот принял их судьбу близко к сердцу. В ее случае таковой оказалась мисс Кеттерик, которую в Абергавенни считали “чудачкой”, потому что она стригла волосы и носила очки в круглой оправе. Именно мисс Кеттерик поставила ей высший балл за эссе “Высокий стиль Вордсворта”. Именно мисс Кеттерик постаралась, чтобы Вайолет пошла в шестой класс, а не устроилась продавщицей в магазин одежды “Уоттс”, и именно мисс Кеттерик оплатила ее билет на поезд до Оксфорда.

– Оксфорд… – одними губами произнесла ее мама, когда Вайолет сообщила ей об этом всего за два дня до собеседования.

На следующий день Ангарад встретила Вайолет у школьных ворот.

– Раз так, нам бы лучше нарядить тебя как положено, – сказала она, направляясь к “Уоттс”, где выбрала для дочери лавандового цвета платьице с пояском. Оказалась, у матери была заначка “на крайний случай”, припрятанная в баночке из‐под меда в глубине кухонного буфета.

Больше Вайолет это платье никогда не надела. Желтые громады колледжа Магдален подавили ее, она съежилась и не знала, как ей ответить, когда девочки приставали: “Что ты кончала?” – как будто они могли знать что‐нибудь про ее школу. И чувствовала себя дурой, когда спрашивали, отчего она не подала документы в колледж Иисуса, он же Уэльский, как будто она могла знать, что этот колледж основан в XVI веке при участии священника из Брекона, из Уэльса! А когда она попыталась прочесть отрывок из “Доктора Фаустуса” под пристальным взором тучного профессора с бакенбардами, строчки перед глазами поплыли, слились и перестали вообще что‐нибудь означать. Но затем пришло еще одно письмо, в котором ей предложили изучать английский и литературу в Шеффилдском университете, и мама так взволновалась от этой возможности “преуспеть”, что у Вайолет рука не поднялась отказаться.

Впрочем, в первый же вечер, когда она попыталась разговориться с другими студентками, обитавшими в том же коридоре общежития Сорби-холлс, мрачного и неприветливого, выяснилось, что страху от них не меньше, чем от собеседования в Оксфорде. Если не больше – такие же всезнайки, только фасонистей. Городские! Она увидела себя их глазами: неприбранная, безвкусно одетая, скучная – и по мере того, как проходили недели, чувствовала, что отстает все сильней, будто пропустила вначале какую‐то тайную вводную лекцию, на которой в точности объяснялось, как это, быть студенткой.

Сам Шеффилд в глухую осеннюю пору наводил грусть, но в сельских полях окрест виделось что‐то родное. Скиснув и впав в хандру, Вайолет садилась в автобус или на поезд и отправлялась в национальный парк Пик-дистрикт с его просторами и дикой красой, медными папоротниками и грязно-лиловым вереском. В такие дни иногда удавалось заснуть без слез.

После рождественских каникул Вайолет вернулась в университет, полная решимости все изменить: 1966 год будет другим. У нее новая семинарская группа; она начнет заново. Переосмыслит себя.

– Что ж, теперь давайте взглянем на Калибана. Есть какие‐нибудь соображения? – осведомился сутулый немолодой преподаватель, доктор Спирпойнт.

Вайолет пока что помалкивала. Но она выскажется; она должна. “Буря” – одна из немногих пьес, которые она в самом деле смотрела, вытащила себя в прошлом семестре на постановку Королевской шекспировской компании. Но всякий раз, как она пыталась заговорить, у нее горло сводило.

Тот студент, что сидел, развалясь и расставив широко ноги, снова взял слово.

– Он Ид – темная, животная сторона человеческой натуры, противовес Ариэлю как чистому Супер-эго.

– Благодарю вас, профессор Фрейд, – пробормотал доктор Спирпойнт. – Калибан безусловно представляет собой классический противовес Ариэлю, это придает пьесе ее структурную устойчивость. Но вряд ли я соглашусь с тем, что оба они входят в состав нашей человеческой сущности. Калибан, по сути, чудовище…

– Разве? Может, с ним чудовищно обошлись?

Доктор Спирпойнт перевел взгляд на Вайолет, вгляделся в нее. Как и все остальные в классе. Она залилась краской, а сердце заколотилось так, словно в грудной клетке кто‐то бил в барабан.

– Продолжайте, пожалуйста… мисс Льюис, не так ли? Я еще не слышал ни одного вашего… разбора.

Вайолет одернула свою бирюзовую тунику. Все деньги, полученные в подарок на Рождество, она потратила на одежду, подкрепила свое переосмысление высокими сапогами и подолами покороче, и теперь была смущена тем, что выставила всем напоказ свои бледные бедра.

– Ну, Калибан прекрасно жил на своем острове – это ведь был его остров! – пока его не поработили. А теперь все так плохо, что счастье у него только в мечтах: “и плачу я о том, что я проснулся”. Он… он как низший класс, забитый до уровня животных, до того, что способен желать только освобождения. И возможности отомстить.

Вайолет подняла глаза и поймала хищный взгляд парня, который наклонился вперед, упершись локтями в колени, и улыбался.

– Эффектная теория, мисс Льюис, – улыбнулся чуть снисходительно доктор Спирпойнт. – Но, боюсь, что неверная. Злодеи Шекспира часто красноречивы; это не значит, что нам следует отождествлять себя с ними. И Просперо говорит нам, что он пытался выучить Калибана, но тот просвещению не поддался.

– А что еще он может сказать? Ему ведь нужно, чтобы тот колол дрова и приносил воду! – В классе раздался смех, и Вайолет приободрилась. – Да и в любом случае, если его играет хороший актер, конечно, мы будем ему сочувствовать!

– А, так вы видели постановку, где вас тронул какой‐то актер, верно? Что ж, позвольте мне сказать вам, и на самом деле это касается всех, что театральные постановки – легкий способ разобраться с Шекспиром, но заменить текст они не могут. Как насчет того, чтобы рассмотреть язык, который сам Шекспир выбрал, а не те эмоции, которые вызвал актер?

Вайолет только что не затрясло. Вот же болван. Может, они все болваны. Вот что, она напишет эссе о “Буре”, где разложит все так убедительно и без всяких эмоций, что ему придется поставить ей высокую оценку. И выступать будет всякий раз, когда у нее мелькнет хоть какая‐то мысль. Потому что, если уж эта “неверна”, то в любом случае нет ничего железно правильного или неправильного.

– Неплохая теория, умница, – нагнал ее у двери тот парень, что смотрел на нее, улыбаясь. Вайолет снова одернула платье.

– Правда? Спасибо. Но он не слишком заинтересовался…

– Да ну, он просто отстой. Не обращай на него внимания. – Парень посмотрел в пол, затем на нее, и она видела, что это наигранная неуверенность. – Как насчет выпить кофе?

– С удовольствием. – Отозвалась она слишком быстро; это было ужасно.

– Кстати, я Макс.

Провел рукой по копне черных волос и улыбнулся. Коренастый, широкоплечий, с крупными ладонями, он тяготел к энергичным жестам, убирающим лишнее с пути. До кофейни в студсоюзе было недалеко, но по дороге Макса раз пять останавливали переброситься словом весьма занимательные на вид люди.

– Извини, – сказал он вроде серьезно, но с непроницаемой усмешкой после того, как одна вырви глаз рыжая, толкуя о сборе средств для фонда “Свобода от голода”, пялилась на него, ни разу не глянув на Вайолет.

Вайолет изобразила застенчивость. Про себя она планировала уже, как его удержать. Он станет пропуском.

И он стал. К Пасхе Вайолет стала его девушкой, пустила Макса в свою постель в первую ночь после того, как они съехались с каникул на летний семестр. Откровения, которое ей предвещали, не случилось. Но облако общей неопределенности рассеялось, вот это и впрямь было важно. И ролью она обзавелась: девушка Макса.

Так что, вернувшись к занятиям в начале второго курса, она ощутила себя вполне на своем месте, как будто завоевала право на то, чтобы там быть. И если Вайолет вдруг не хотелось высказываться, и такое случалось часто: вокруг полно было тех, кто вроде бы знал обо всем важном намного больше нее, – это не имело значения. И Макс, конечно же, мог высказаться за них обоих.

– Весь вопрос в воспитании…

Голоса мужчин сделались громче, когда она принесла чайник и снова уселась.

– Ну, это дело темное, чувак!

– А, это проблема, но к тому же считать так удобно, когда общество коррумпировано.

– Да… продолжай…

– Правда, удобно, разве не так, если уж природа сама создает некоторых глупыми или бедными или менее… менее способными к достижению – что там ни значит “достижение”, это другой вопрос, – но я о том, что не нужно работать над тем, чтобы выровнять игровое поле, если вину мы можем свалить на природу, – запинаясь, глотая слова, торопился тот, что с кудрями, Джонни.

– А о чем мы вообще здесь говорим? Поконкретней. Приведи-ка примеры.

Макс любил задавать вопросы: требовать, чтобы его убедили, и бросаться камешками в процессе спора.

– Ладно, вот грубый пример. Возьмем расу: ну, мы знаем, что в современной Британии раса может быть фактором прогноза, как кто‐то преуспеет в образовании, сколько он будет зарабатывать, как долго проживет и так далее. Разумеется, нам известно, что это не связано с природой – это не закодировано внутри… в чьей‐нибудь ДНК. Речь о возможностях и… и о предрассудках…

Макс преувеличенно серьезно кивнул, но Вайолет не могла не задаться вопросом, знал ли он – или вот этот Джонни – вообще хоть кого‐нибудь, кто не белый.

– Так что же, предубеждение – это то же, что “воспитание”? – медленно выговорил Макс, в самом деле обдумывая вопрос. – Тоже фактор формирования личности?

– Отчасти так оно и есть, да. Это важное слово для обозначения темной стороны того, что ты получаешь от общества, а не только от своих родителей. – Лощеный парень – как его, Эл? – высказывался ровнее, спокойней, чем его легко возбудимый друг.

– Роль родителей вообще сильно преувеличена, – снова вступил Джонни. – То есть это важно, конечно, но то, каким тебя учат быть, не определяет того, как сложится твоя жизнь, какой вес ты приобретешь в обществе…

– Тут и лежит проблема! Секу, о чем ты. – Макс глубокомысленно кивнул.

– Это касается и классов и… и женщин тоже.

Вайолет заметила, как Джен повернула на это голову. На своем курсе она была одной из четырех женщин, изучавших биологию, а мужчин у них числилось восемь с лишним десятков; к теоретическим построениям представителей сильного пола Джен было не привыкать.

– Итак, мужчины и женщины биологически различаются, да? – продолжил Джонни. – Но к чему сводятся различия в их поведении и восприятии – к биологии или к ожиданиям, которые общество возлагает на них с момента рождения? Предрасположены мы различаться своим поведением, охотники-собиратели и хранительницы домашнего очага? Или это все чушь собачья? – Череда вопросов сопровождалась бурной жестикуляцией.

– На мой взгляд, это, конечно, природа, – начал Макс, принимаясь легонько поглаживать Вайолет пониже спины, и она подивилась, как продуманно выбран для этого момент. – Очевидно, что цвет кожи – это пигмент всего лишь, но женские тела на самом деле устроены по‐другому, для других задач.

– Ага! Их тела – ладно, но их мозг?

– Ну, тоже! Это природа устроила так, что желания женщин поддержаны их биологией. Им хочется играть в куклы, потому что в них вложена необходимость выхаживать малышей. – Джен резко встала, словно ей претит это слышать, и Макс вскинул руки, защищаясь шутливо. – Я же не говорю, что они не могут стать астрофизиками или управлять банком! Могут! Просто, возможно, меньше вероятность, что они этого захотят, потому что в какой‐то момент в планы вмешается желание построить семью, верно?

Он вернул руку на задницу Вайолет. Она заметила, что Эл, проследив за рукой взглядом, быстро отвел глаза.

– Ты имеешь в виду, что природа в принципе встраивает в них заботливость? – спросил Джонни.

– Да! И не вижу в этом никакого противоречия. Женщины в целом более заботливы, они лучше заботятся о вещах… о людях…

– Ну, это сильное обобщение, чувак, – перебил Эл по‐прежнему мягко, но так, будто хотел дистанцироваться от спорщика-друга, подумала Вайолет. – Довольно спорно предполагать, что такое определяет генетика…

– Да перестань ты с ним церемонничать, Эл, это же гребаная чушь, вот что это такое! – Джонни рассмеялся и глубоко затянулся дымом; сигарета для пущей убедительности затрещала. – Мы о том как раз и толкуем, друг мой Макс: шаблонные допущения и дрессировка используется для угнетения целых слоев общества. Что сталось бы с твоими амбициями или твоей верой в свои способности, если бы тебе с детства внушали, что ты годен лишь в уборщицы или няньки?

Эл, который в приверженности Джонни женской эмансипации нимало не сомневался, несколько уже раз являлся свидетелем того, что наскоки того на менее радикальных мужчин делались с тактической целью произвести впечатление на присутствующих женщин. Но не так уж многие прислушивались сейчас к их дискуссии, разве что молчаливая, настороженная Вайолет. Скучно ей, или она под кайфом, или пустышка? Или, находясь в тени Макса, трудно вставить словцо?

Боже милостивый, как он доволен собой, думала Вайолет, в то время как Джонни продолжал просвещать Макса о том, в скольких сферах угнетены женщины.

– Но истинное равенство должно учитывать и биологические различия! – перебил его Макс. – Женщины могут править миром – и при этом по природе своей они более заботливы, чем мы. И в самом деле, разве так не лучше?

– А что бы тебе для начала не спросить об этом свою? – высказал свое разочарование Эл, обращаясь к ковру.

В комнате воцарилось молчание. Вайолет сидела, не шевелясь, глядя на склоненную голову Эла, на его светлые взъерошенные прядки. Рука Макса замерла, зависнув над ее талией. Но тут наступил перелом; дверь в спальню Макса медленно отворилась, и Джен внесла густо утыканный свечками торт.

– С днем рождения тебя… – низким голосом начала она петь, а остальные обернулись на нее и подхватили.

Вайолет с улыбкой опустила голову, пытаясь – безуспешно – прикрыться своими длинными косами.

– Только что пробило полночь! Что означает, что теперь тебе официально двадцать лет, малышка, – сказал Макс, теплой рукой обнимая Вайолет за плечи и притягивая ее к себе, чтобы поцеловать в макушку, – чуть более по‐хозяйски, чем хотелось бы Вайолет в тот момент.

Эл все еще смотрел на нее. Особенная, слегка кривоватая улыбка играла у него на губах..

Вайолет склонила голову набок.

– У меня тоже сегодня день рождения, – дернув плечом, объяснил Эл.

– Не может быть!

Нестройное пение смолкло, и Джен направилась к Вайолет, протягивая ей торт. Вайолет поднялась и, подумав, наклонилась взять Эла за руку. Пальцы у него оказались длинными, теплыми и сухими.

“Мы отлично совпали”, – подумала она, потянув его, чтобы тоже поднялся, и сразу же отпустила.

– Слушайте все, у нас двойной день рождения! – объявила Вайолет с застенчивым удовольствием.

– Что, и у тебя, Эл? Обалдеть! – сказала Джен. – Ну, я думаю, свечек здесь достаточно для обоих.

Эл и Вайолет повернулись к торту друг против друга и задули пламя.

Когда дым от свечек рассеялся, Эл отбросил прядку со лба и глянул на Вайолет. Они встретились глазами. Ее почему‐то казались очень темными и очень яркими сразу. Взгляды сомкнулись, как две половинки магнита, с неминуемым тихим щелчком.

Время снова остановилось, и на этот раз для Вайолет тоже.

Глава 2

Февраль 1967 года

Тем субботним вечером, когда Вайолет вошла и встретилась с ним глазами через всю комнату, Эл понял, что что‐то между ними да будет. Клеющиеся психоделические фонарики, на которые Джонни и приятель его Джинджер устроили сбор средств, уже горели; нефритовые, оранжевые и фиолетовые слюни стекали по стенам зала, где студсоюз устраивал вечера. Из колонок, заполняя паузу, звучал “Саншайн супермэн”, и Эл был в своей стихии.

– Смотри, – с танцпола прошептал он в ухо Тамсин, – она здесь.

– Да, но и Макс тоже, – прошипела Тамсин, глянув через плечо.

Эл бросил на нее скорбный взгляд.

– Предоставь это мне.

Тамсин и Джонни посмеивались над Элом, не уставали его дразнить после того, как он тогда у Макса запал на Вайолет, знали, что он торчит в баре Грейвса или на выходе из аудиторий, надеясь там с ней столкнуться. Они думали, скоро он переключится на кого‐нибудь, как бывало с прежними его увлечениями.

Ничего подобного. Вайолет застряла у него в голове. “Это ведь неспроста!” – повторял он, мечтательно улыбаясь, имея в виду то, что родились они в один день.

– Ну, может, тебе стоит ее парня спросить, куда она делась, – говорила Тамсин, успевая отскочить прежде, чем получить по затылку.

И Вайолет в ту минуту, как вошла в студсоюз и увидела, что Эл на нее смотрит, осознала, что домой отсюда она пойдет с ним, и осознание это пронеслось по комнате так явно, что странно, что и Макс этого не почувствовал. Но, с другой стороны, Максу было не до того: озирая танцпол, он зацепился взглядом за группку девушек в глубине, у бара.

Не так давно Вайолет приметила в Максе какое‐то звенящее беспокойство. Рука его, обычно обнимающая ее за плечи или подхватывающая, словно бы ненароком, грудь – жест собственника, против которого она ничего не имела, напротив, ей это льстило, – теперь разгуливала по его волосам, торчала из заднего кармана джинсов. На вечеринках он норовил вдруг куда‐то пропасть и отыскивался на кухне, где болтал с какой‐нибудь хорошенькой первокурсницей. Вайолет как‐то даже выговорила ему за это, когда они вернулись домой.

– Прости, малышка. Но это всего лишь вечеринка.

Он смотрел ей прямо в глаза, и лицо у него было серьезное, но в голосе звучала некая легкость, летучесть, и что‐то еще приплясывало в его темно-карих зрачках. Со всей надменностью, на какую была способна, Вайолет дернула плечом в поношенном шерстяном пальто и была разочарована тем, как тихо стукнула входная дверь по разбухшей от сырости раме.

Но когда она шла по Эклсолл-роуд к своему общежитию в густой, зыбкой, как желе, синеве между темнотой и рассветом, Вайолет охватил страх. Нет, нельзя дать Максу ни малейшего повода оставить ее. Но еще хуже было вечерами, когда он куда‐нибудь уходил, а она считала нужным остаться дома и заниматься. Макс добродушно пенял Вайолет на то, что ее усердие в учебе чрезмерно: с начала второго курса она опередила не только его, но и большую часть тех, кто числился на их курсе. “Знаешь, я думаю, из девушек ты тут способней всех”.

Нет, она не знала. Ей в голову не приходило разделять успехи в учебе на мужские и женские.

С тревогой она справлялась, пока была поглощена чтением, но стоило уложить голову на подушку, как накатывала паника. Перед глазами вставал Макс на свидании с новой девицей, красивее Вайолет, выше и сексуальней. Макс, оставивший ее, растерянную и одинокую, под прицелом жалостливых взглядов. Потому что кем будет Вайолет в университете без Макса?

Она и не ожидала, что ответ найдется так быстро. Макс сжал ее руку.

– Пойду принесу нам что‐нибудь выпить.

– Мне только лимонад, ладно? – попросила она. Что‐то подсказывало, что сегодня надо сохранять ясную голову.

Тамсин и Эл смотрели, как Макс направился к бару. Вскинув брови, Тамсин развернулась и пошла туда же, пробираясь сквозь толпу так, чтобы у бара оказаться сразу за Максом. Пользуясь случаем, Эл оглянулся на Вайолет, но та куда‐то пропала. Почему‐то это не огорчило его. Он знал, что она найдется.

Он стал проталкиваться на танцпол, всякие неинтересные тела заслоняли ему обзор. Затем какой‐то парень качнулся вправо, и – ах! Вот она где. Стоит сама по себе, и путь между ними свободен. Будто в пятне прожектора, готова и ждет.

Они снова сомкнулись взглядами, и Эл, пританцовывая, направился к Вайолет, мотая в такт головой и плавно извиваясь всем телом. Но на полпути песня сменилась на “Подземный блюз в тоске по дому” Дилана, и Вайолет к тому времени, как Эл до нее добрался, уже хохотала.

– Пожалуй, конечностей для этой песни у тебя многовато, – прокричала она ему в ухо.

Эл окинул себя взглядом. Он знал, что она имеет в виду. Темп был неумолим. Но и Вайолет справлялась не сильно лучше: пусть и выглядела, на его вкус, очень мило в коротеньком, странно жестком мини-платье с крупным рисунком, но двигалась хаотично и скованно.

– Что за бессердечный мерзавец завел это, когда мне нужно тебя впечатлить! – крикнул он ей в ответ.

– Да не нужно тебе меня впечатлять.

У Эла смех вырвался от того, как это оказалось легко, и ведь каким‐то чудом он знал, что с ней так и будет. Они дотанцевали, как смогли, до конца “Блюза”. Затем диджей завозился с пластинками, и наступила пугающая тишина.

– Привет, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– Привет, – отозвалась она.

– Классное у тебя платье.

Толпа принялась ворчать на диджея.

– Да? Спасибо! Я сшила его сама.

– Очуметь! Еще и талант.

– Скорей нищета.

Вайолет глянула мимо Эла, проверить, как там Макс. Тот был у стойки, весь в беседе с брюнеткой, которая стояла слишком близко к нему. Про лимонад для Вайолет он, надо полагать, забыл.

– Вот как? Разве… – Эл, убежденный в том, что Вайолет – само совершенство, считал, что ему следует знать каждую ее мысль, но терялся, как к процессу познания подступить. – Разве это дешевле, шить одежду самой?

– Конечно. Это ткань для штор. С распродажи. Рисунок хороший, и вот – кум королю!

Кум королю? Господи милосердный. Слава богу, снова пошла музыка, подумала Вайолет, когда “Кинкс”, запыхтев, прервали затянувшуюся паузу.

– Ты сказала… для штор? – снова пришлось кричать ей в ухо.

– Да! И уж если это сошло для фон Траппов…

Эл понятия не имел, о чем она говорит.

– Да ладно! “Звуки музыки”. Ты не мог этого фильма не видеть! Я ходила три раза, с мамой!

– Ах, да. Поющие монашки, нацисты, Джули Эндрюс, и… и шторы?

Вайолет подала ему руку, и он развернул ее так, чтобы во всей красе несостоявшиеся шторы разглядеть, ну а затем болтовня прекратилась и настал черед кратких вздохов и шарканья ног. Несколько еще песен они вытанцевали друг вокруг друга, время от времени расплываясь в тайной, обращенной к полу улыбке, словно видеть то, что написано на лице у партнера, было уж совсем чересчур.

А потом диджей поставил “Зажги мой огонь”, они оказались лицом друг к другу и двигаться вдруг перестали. Вот она легонько качнула бедрами, вот он, и когда вспотевшие ладони сошлись, пальцы их раздвинулись, как раскрываются листья на неспешно греющем солнце. Эл стиснул свои, крепко сцепив их вместе. Легчайший толчок ее тела к нему, легчайшее прикосновение губ.

И Эл не знал, что поцелуй бывает таким, и Вайолет тоже не знала. Первое прикосновение словно толченое стекло разнесло по ее кровотоку, отворив все сосуды, все пошло стремительней, залило, затопило, стало опасным. Она отстранилась, огляделась, перепугалась.

Но Макс даже не заметил. Женщина, что стояла близко к нему, подошла еще ближе, волосы ее ниспадали, как занавес, блестящий и бархатистый, рука ее лежала на плече Макса, а сам он сидел, склонив голову, и на лице у него было то сосредоточенное выражение, каким он обычно внушал, что собеседник ему важен.

Эл, проследив за ее взглядом, просиял благодарно, но Вайолет, когда глянула на него снова, решила, что улыбка предназначалась ей.

Они ушли, не попрощавшись ни с кем.

До дома, где жил Эл, было недалеко, и они спешили туда, рассовав руки по карманам, чтобы не коснуться друг друга, вдруг не смогут остановиться и вдруг кто‐нибудь да увидит.

Он повел ее прямо в свою комнату, закрыл дверь, повернулся к ней, и тут наступила пауза: вдох, выдох, слова ничего не значат и никуда не пригодны, а затем… Вайолет так и не поняла, кто ринулся первым, но руки были повсюду, и одежки куда‐то делись, и вот они уже на кровати, и целуются, целуются…

Эл отстранился, чтобы сверху ее оглядеть; взгляд его набух, напитанный… нежностью? А потом он повел рукой вниз, неспешно, ласково, и принялся ее трогать.

Вайолет, приоткрыв губы, издала звук, но исходил он не из горла, а непонятно откуда; никогда еще не издавала она таких звуков, и вообще это была не она, хотя и она тоже. А Эл продолжал касания, длил свой напор – которого ей все было мало, – и мышцы, о существовании которых она не подозревала, напряглись, сократились, и все рухнуло, обвалилось, границ между ее телом и его, и всем остальным в целом мире – не стало.

И по‐прежнему он не отрывал от нее глаз, полных надежды и ожидания, и взглядом спрашивал “да?” (да, почти да, близко), но и больше того, этот взгляд как‐то привязывал его к ней прямо внутри той сокрушительной электрической полноты, что его пальцы – одни только пальцы – каким‐то чудом ей доставляли: да, да, да…

Веки ее сомкнулись, и она замерла, как окоченела, а затем обмякла, оттаяла, и так сильно дернулась к Элу, что даже стукнулась головой ему в грудь. Он тихонько вытащил руку и постарался понезаметней отереть пальцы о простыню у себя за спиной, чтобы потом положить ладонь ей на щеку.

– Эй, эй, Вайолет… – Он попытался восстановить зрительный контакт, который они оба так долго поддерживали, рьяно, почти как вызов.

Эл не мог вспомнить, бывало ли, чтобы он раньше смотрел кому‐то в глаза, когда так трогал. Нет, пожалуй. Но потом, раньше так никто на это не реагировал.

Вайолет уткнулась носом в треугольничек светлых волос на его тощей груди. От него слабо пахло апельсинами. Почему это, почему, вдумывалась она, чтобы дать мозгу на чем‐то сосредоточиться, и, может, хотя бы тогда тело ее прекратит содрогаться. Прямо как заводная игрушка, над которой она утратила власть. Позволила завести кому‐то еще.

– Ну же, ну, – мягко успокаивал ее Эл.

Она была такая маленькая и смущалась, и тушь с ресниц растеклась у нее по скулам. Он нежно поцеловал ее в лоб, затем в остренький, вздернутый нос, затем в губы. Она улыбнулась застенчиво, и от улыбки у нее проявились ямочки на щеках. Он сделал попытку пощекотать языком одну из них.

– Что ты такое делаешь?

Ее выговор, когда она возмущалась, казался ему еще милей.

– Твои ямочки на щеках. Я подумал, им тоже нужно внимание.

– От языка, что ль?

– Да…

– Ну, я думаю, есть места, где он сгодился бы лучше.

Вайолет и сама не знала, откуда в ней эта дерзость, эта прыть. Эк она расковалась…

Эл тут же исчез под одеялом, хотя Вайолет извивалась и твердила: нет, не надо, нет, она пошутила, о боже, да…

Возможно, все‐таки дело было как раз в зрительном контакте, потому что, хотя ей нравилось то, что происходило сейчас, тело реагировало иначе, и во второй раз все бывшее прежде оказалось будто вывернуто наизнанку. Но когда Эл переместился наверх и всего лишь мягко прижал свой большой палец сбоку к ее щеке – в тот самый миг, когда он вошел в нее, – они ахнули хором, глядя на то, как меняется лицо у другого, и чувствуя, как меняется точно так же свое – словно все встало на место, именно так, как оно должно быть.

Потом, лежа головой на его руке, Вайолет обвела взглядом комнату; прежде было не до того, прежде она видела только Эла. Вместо штор индийская ткань, пришпиленная булавками. Высокие, шаткие стопки книг: романы и поэтические сборники, номера экологического журнала “Возрождение” и учебники политологии. На стене картина в духе прерафаэлитов, дева с капризным ртом, в добротной на удивление раме, рядом красное кресло, потрепанное, но не утратившее величия. Любопытно, откуда это все здесь, может, как у Макса, из лондонского дома, облезлого, но внушающего почтение.

Макс. Вспомнив Макса, она сначала ничего не почувствовала, а затем почувствовала вину за то, что ничего не почувствовала, что было все‐таки лучше, чем совсем уж ничего не почувствовать, совсем ничего.

Они молча лежали. Эл, еле касаясь, поглаживал ее по плечу. Как удивительно, как странно вели себя наши тела, думал он, глядя на безупречные ее косточки под жемчужной кожей, и отчего это никто не предупредил его, что люди способны на то, что они только что натворили. На него снизошло спокойствие, осязаемое почти чувство довольства и правильности того, что случилось.

– А вот представь, что ты никогда…

Он умолк, не договорив. Что, если вслух это прозвучит глупо? И что, если – взгляд его скользнул вниз, к ее сонному личику, – что, если для нее это всегда так? И с Максом тоже? Что, если именно она делает это таким ни на что не похожим?

– Никогда не испытала такого во всю мою жизнь? Да, я понимаю. Это было бы… – ответила она голосом тихим, умиротворенным, сплошные вздохи и затухания. – Это была бы трагедия.

– Вот и я так подумал.

– Может, потому люди и не говорят об этом, это как‐то бестактно – не хочется ведь огорчать тех, кто знает только обычный, рядовой секс. Зачем же их обижать.

И тогда Эл разулыбался, и она, повернув голову, чтобы на него посмотреть, сама расплылась в улыбке. Уму непостижимо, что тут у нас происходит, подумал он, но, должно быть, именно так – да, несомненно, именно так – приходит любовь.

Глава 3

Июль 1968 года

Стоило Вайолет сказать, что она ничего не чувствует, как сделалось ясно, что чувствует, да еще как.

Эл поглаживал ее по затылку, и казалось, что у него куда больше пальцев, чем на самом деле, каждое движение будто бы оставляло после себя еще один палец, призрачный. А теперь он повернулся к ней и улыбнулся, и на то и другое ушло почему‐то удивительно много времени.

Ударник из “Тираннозаурус Рекс” долбал в бонго так, словно метил в правую ногу Эла, и та дергалась сама по себе. Он окинул взглядом толпу, разлегшуюся, как и он с друзьями, на лужайке Гайд-парка, хотя несколько тел, держась вертикально, покачивались под музыку чуть поодаль, у сцены.

– Ты в порядке? – склонившись к Вайолет, пробормотал он в надежде, что ее приход тоже начался легко.

От нее тепло пахло смесью жареного на масле хлеба, благовоний и застарелого табачного дыма – запах исходил, возможно, от платья, воздушной бледно-зеленой штуки с кулиской, расшитой ракушками каури.

– Мм…

– Чуешь что‐нибудь?

Она пробежалась глазом по сцене, друзьям и чужакам, которые все оказались как‐то соединены музыкой, будто звуки нанизывались на невидимые тонкие нити, вроде паутины.

– Похоже, что да.

– Клево, – Эл улыбнулся еще шире.

– Знаешь, – поймала себя на том, что говорит, Вайолет, – музыки на самом деле не существует… или, во всяком случае, она не завершена, пока кто‐нибудь ее не услышит. Мы тоже участвуем в том, как она создается. Внутри нас…

– Если дерево в лесу упадет, а рядом никого нет, был звук или не было? – выкрикнул Джинджер, который под палящим солнцем лежал на спине без рубашки, и веснушчатая его грудь сделалась уже ярко-красной. – Глубоко копаешь, чувиха!

Вайолет вспыхнула в тон ему.

– Заткнись, Джинджер, – сказала Клара, тыча в него большим пальцем ноги, вокруг которого повязала маргаритку, уже сильно помятую. – Вайолет еще новичок. Не дави.

Именно Джинджер организовал перемещение их компашки из Шеффилда в Лондон после того, как они выпустились из университета. У его отца в Хайбери была квартира, которая обветшала, и ее требовалось подновить. Эл, Вайолет, Джен, Тамсин, Джонни плюс Клара, которую они знали по студенческой газете, все поселились там бесплатно, чтобы “помочь”, на месяц или около того.

Дом гудел от людей, ходил ходуном. Они шили в саду политические транспаранты, сочиняли сценарии уличных выступлений против продажи оружия противникам Республики Биафра, а на закате все вместе поднимались на Примроуз-хилл полюбоваться тем, как над городом мерцают огни, или совсем не ложились, чтобы встретить рассвет, прыгая по диванам под “Битлз”: “Добрый день, Солнце!” Но жизнь была сумбурная, беспокойная: куда ни глянь, всюду люди, всегда; гость, приходя, оставался, кто на день, а кто на неделю, перепрыгивая из кровати в кровать. И единственное, чем они “поновили” пока что дом, была психоделическая фреска в стиле гитары “Дурак”[17], изображавшая витающую в глубинах космоса голую деву. Краски всех цветов для фрески купил Эл, хотя наличных у него был дефицит: Гарольд заморозил его счет, “пока ты не найдешь нормальную работу”.

Значение материального сильно переоценено, заявил Эл сначала Гарольду, а потом всем, кто готов был слушать, присовокупляя, что бедность – это цена, которую стоит выплатить за свободу. Когда он сообщил это Вайолет – в пабе, после четырех кружек пива, за которые все‐таки смог еще заплатить, – она фыркнула. “Ты‐то сам хоть разок видал человека, который вправду не знает, где его в следующий раз накормят?” – едко спросила она, направляя его к дому.

Зыбкий хаос, царивший там, подпитывался кислотой: с тех пор как они перебрались в Лондон, кое‐кто из них принимал постоянно. Но Вайолет, это правда, по сравнению с остальными была новичком; до того она с ЛСД имела дело лишь дважды, да и то с трепетом, в мандраже. Не хотелось упускать ничего, что важно для Эла и других друзей, но ее терзали сомнения. Эл уверял, что кислота – это “самый связующий, самый духовный опыт”, который у него был, и она доверяла ему в этом, но все‐таки всерьез волновалась, не навредит ли себе.

“Я только что обнаружила, что у меня есть мозг, о котором стоит побеспокоиться”, – отшутилась она, когда Эл стал уговаривать ее к ним примкнуть. Она знала, что это установка единственно верная. На итоговых экзаменах за одну из работ она получила самый высокий балл, а в общем зачете своего выпуска заняла третье место.

Эл после того, как Вайолет оценили по заслугам, был так горд, что долго еще, являясь на всякую вечеринку, провозглашал эту новость в качестве приветствия, хотя она шипела ему “ишт!” И когда выяснилось, что осенью ей открыта вакансия в магистерской программе по литературе в Королевском колледже Лондона, Эл купил ей в подарок “Радугу” Лоуренса в кожаном переплете, ведь одним из высших ее достижений было эссе о “Сыновьях и любовниках”. Свой подарок он надписал так: “Женщин умней тебя я не видел. За твое следующее блестящее эссе – и за нашу следующую главу”. Вайолет прослезилась, крепко прижала книгу к груди и страстно ужалила его поцелуем.

На вручении диплома бакалавра ее отыскал заведующий кафедрой, пожал ей руку и рассыпался в поздравлениях. Родители Вайолет, съежившиеся и окостенелые в нарядах, которые надевали только на похороны, так почтительно расшаркивались перед профессором, что у Вайолет пальцы свело в плоских бархатных туфельках, за которые мать ее отругала, стоило ей оправиться после церемонии, хлебнув водки с апельсиновым соком в таверне “Брумхилл”.

Эла там не было, и Вайолет со стыдом призналась себе, что рада тому, что не пришлось вот так знакомить его с родителями. Потому что эта уменьшенная их версия не соответствовала тому, кем они были на деле. Свою мать она видела жизнерадостной хлопотуньей, кудахчущей с подружками и тетушками у задней двери, а отца – человека с достоинством, гордым своей работой на железной дороге (пусть он был всего стрелочник) и в профсоюзе.

Когда у нее был выпуск, Эл находился в Провансе с родителями; те отнюдь не стремились отметить его выпускной балл, 2:2, особенно в тени пресловутого диплома с отличием его сестры, изучавшей классические языки в Оксфорде. Перед отъездом он преподнес родителям последний двойной выпуск студенческой газеты, которую редактировал – по мнению Вайолет, блестяще, – пояснив им, что именно в эту сферу уходит его энергия, именно там лежит его будущее. В газете был специальный репортаж Эла из Парижа о студенческих протестах, подробный анализ того, почему университет не сумел в достаточной степени бойкотировать Южную Африку, и карикатурное приложение под названием “Стяжатели”, здорово подражавшее Гилберту Шелтону и Роберту Крамбу[18].

Отец Эла демонстративно смял газетку и бросил ее в корзину для бумаг. Но позже, прокравшись в кабинет Гарольда в поисках спичек, Эл увидел свою газету не в корзине, а на столе, придавленную двумя толстыми книжками. И когда он рассказал об этом Вайолет – за безумные деньги дозвонившись из телефонной будки в деревне в трех с лишним милях от их виллы, – она сделала вид, что согласна: это просто доказывает, какой Гарольд, по сути, лицемер, – но сама подумала, что ей с родителями, наверно, полегче.

Воспоминания Вайолет прервал визг. Джинджер, ухватив указующий перст Клары, тот самый, что с маргариткой, норовил засунуть его себе в рот. Теперь она притворялась, что сейчас треснет его по голове.

– Боже, как громко, – сказал незнакомец с длинной рыжеватой бородой, сидевший неподалеку.

Вайолет видела, что он приглядывался сначала к Тамсин, а потом к Кларе, выжидая, когда представится случай.

– Додумался, пососать мне палец, – пожаловалась ему Клара, ткнув в Джинджера и сложив пухлый рот в капризную “о”.

– Ну и кто же его не поймет, – с чувством произнес незнакомец.

Клара просияла.

Когда Вайолет с ней познакомилась, через Эла: тот редактировал для газеты Кларины музыкальные обзоры, восторженные и многословные, – она, редкое дело, признала в Кларе свою. Вот кто‐то еще, как она, у кого отец нормально работает, а не управляет страной, кто‐то еще, как она, кому в рождественские каникулы приходилось работать в магазине, а не кататься на лыжах. Между Кларой и Вайолет установилась молчаливая классовая солидарность.

Но с тех пор, как они переехали в Лондон, где Клара выросла, Вайолет чувствовала, что та вырвалась вперед. Саму ее порядком ошарашили столичные шум и грязь, но Клара летом в городе была как рыба в воде. Она разбиралась в маршрутах автобусов и метро и взяла их передвижения под контроль, утверждая, что знает, как быстрее и проще добраться в самые лучшие места. И еще ей удавалось своей потной растрепанности придать вид непринужденный и сексуальный, в то время как Вайолет все время было не по себе, ее светлая кожа зудела от жары и скверного воздуха.

И теперь Вайолет наблюдала, как Клара, томно откинувшись и опираясь на локоть, заявляет во всеуслышание, до чего же здесь жарко, а затем, убедившись, что все – но особенно Джонни и чужак с бородой – на нее смотрят, начала развязывать лямки своего плохо вывязанного топа, обнажив пару растопыренных загорелых грудок.

Тамсин тут же последовала ее примеру, и через некоторое время Эл ободряюще подтолкнул Вайолет локтем.

Вайолет легонько качнула головой, и тогда Эл ткнулся носом в треугольный вырез ее платья, щекоча ей кожу своей только что выращенной, довольно скудной бородкой.

– Прекрати, – прошипела она.

– Да ладно, – пробормотал Эл в ложбинку, которая до статуса декольте не дотягивала. – Почему нет, когда солнышко?

– Да не знаю – просто я чувствую… Не уверена, хочу ли я, чтобы люди смотрели. Те, кто не ты.

Слишком кружилась голова, чтобы аргументировать связно, но в том, что она чувствует, Вайолет не сомневалась. Ходить топлесс – это как‐то не равноправно.

– Да я бы не возражал.

Вайолет вздохнула.

– Я знаю.

– Я имею в виду, не считай, что должна беречь их для меня!

– Я и не считаю! – Вайолет снова понизила голос, не желая, чтобы остальные их слышали. – Господи Иисусе, это не только из‐за тебя.

Эл поднял голову и отстранился, с серьезным видом посмотрев на нее сверху вниз.

– Конечно, нет. Это же твое тело. Но разве в свободном по‐настоящему мире все тела не будут свободны? От стыда? – Он с улыбкой указал на свою грудь, голую и слегка подпеченную.

Вайолет затеребила задумчиво длинную прядь волос, а “Тираннозаурус Рекс” закончил свое выступление под аплодисменты.

– Дело в том, что я не уверена, что это в самом деле будет ощущаться как свобода, – ну пока что, сейчас. Грудь – это ведь не просто какая‐то обыкновенная часть тела, да? Вот когда ты сейчас на нее смотришь, ты не нейтрален, не безучастен. Ты любуешься, да?

– Я не вижу никого, кроме тебя, и ты знаешь, что это правда.

Вайолет знала, да. И была благодарна. Все их друзья, казалось, вроде как слегка спятили: то ли из‐за того, что 1968-й стал их летом любви, “налетевшим с Западного побережья с опозданием на год”, как твердил Джонни, то ли из‐за щекочущей нервы паники в связи с окончанием университета, почти все совокуплялись, а затем лихорадочно меняли партнеров. Свобода: о ней все они толковали, ее желали, и вот теперь, когда она наступила, это пугало. Временами в веселье слышался маниакальный оттенок, что‐то вроде безумия, как будто ярмарочная карусель вертелась чуточку слишком быстро.

Но когда Эл смотрел на нее через стол во время их долгих и скудных ужинов, Вайолет чувствовала себя силой и центром сосредоточенности. Посреди ночного бдения в “Раундхаусе”[19] он наклонял голову, пристально смотрел ей в глаза, и на его лице зарождалась медленная улыбка. Это было похоже на тайный дар: пока остальные бежали, они могли спокойно стоять друг подле друга.

– Я знаю, что ты видишь только меня, – тихо сказала Вайолет, рисуя на ладони Эла узор длинной травинкой, которую только что сорвала. – Но… дело не в этом. Ты согласен, что голая грудь – это не то же самое, что, ну, я не знаю… голый локоть?

– Почему нет? Почему это должно быть чем‐то другим? Вполне то же самое!

– Да, но в настоящий момент это не так. – Вайолет начала слегка злиться, раздражение выместив на травинке. – Это связано с сексом. Я же вижу эту картинку: вот девочки, погруженные в музыку, а вот мальчики пялятся на них, не поднимая глаз выше груди, будто выбирают самый спелый фрукт на прилавке.

– Ну, твои сливы будут слаще всех, – сказал Эл, наклоняясь и снова расцеловывая ее по шее и вниз.

– О, отвали, – засмеялась она, шлепком его отгоняя, а затем выпрямилась и с несколько секунд в упор на него смотрела.

– Ладно: заключим с тобой сделку. Я пойду топлесс, если ты вынешь свой член.

– Да ну, это ж другое дело – это на самом деле сексуальный объект! И… и частный.

– Так ведь и грудь тоже, в нашем нынешнем обществе. Так что все по‐честному.

Вайолет почувствовала, как что‐то изменилось в их маленькой группке, и огляделась. Клара азартно целовалась с бородачом. Джонни, с которым она последние две недели делила постель, видел это, но улыбался. Предназначалась ли эта улыбка Кларе, дескать, будь свободна, лови момент? Или всем остальным (и особенно Тамсин, которая по‐прежнему проводила с Джонни ночь-другую), дескать, какой класс, какой кайф, в самом деле, эти открытые отношения!

Все происходило так быстро. Целый пласт запретов и протоколов был просто снят. Весь этот надутый, чопорный старый хлам: ухаживания и погони, женщины, притворяющиеся, что этого не хотят, и защищающие свою “добродетель”, мужчина сначала преследователь, затем кормилец. Вайолет смущало, что вся эта вольница способна задеть чувства тех, кто ей дорог. Но дестигматизировать секс и удовольствие; признать, что любовь может протекать между людьми по‐разному; просто расслабиться и наслаждаться этой короткой жизнью… “Что ж, даешь революцию”, – подумала Вайолет, запрокидывая голову к небу, пропитываясь солнцем и музыкой, становясь мягче.

Прошло много времени, а может, и не прошло, но Эл уже танцевал в толпе рядом с Тамсин и Вайолет, пробираясь поближе к сцене, где начала свое выступление группа “Пинк Флойд”. Все звучало оглушительно громко.

Грудь вздымалась в такт гитарам, а руки взмывали вверх сами по себе. “Больше света!”

Руки Вайолет раскачивались перед ее лицом, как змеи. Ничего лучше, чем смотреть, как танцует Вайолет, на свете для него нет, и Эл с внезапной ясностью понял, что нужно этим с ней поделиться, только верных слов никак не найти.

– Слова никуда не годятся!

– Что?

Она не слышала ничего, потому что гитара спиралью взлетала в воздух.

– Ими не выразить… они не вмещают… всю тебя.

– Меня?

– Чтобы тебя описать.

Она снова вскинула руки.

– Я неописуема! Во мне множество множеств!

Эл заметил, как Тамсин за ее спиной закатила глаза. Но Вайолет дело говорит, думал он.

Динамик взвизгнул душераздирающе и сдался. По всему парку деревья замахали ветками, люди – руками, а музыка росла-нарастала внутри, в теле Эла.

Он впился глазами в ударника, который, воздев барабанные палочки, как дирижер, удерживал это все вместе. И это как‐то напоминало то, что делает Господь Бог, думала Вайолет, не контролирует все, а просто задает ритм, заставляет биться наши сердца и наше время течь, великий, великий дирижер …

Кто‐то за спиной облил тепловатым пивом из банки платье Вайолет, и ее передернуло, но потом она обернулась и погладила незнакомца по лицу, и было такое чувство, что он тоже ей дорог. И стало понятно, почему Эл и прочие так стремились распахнуть эти двери…

И Эл знал, что границы между ним и Вайолет, музыкой и землей – всего лишь мерцающие мембраны, и Вайолет думала, что любовь, которую она испытывает к Элу, – та же, которую знал Иисус, не сдерживаемая ничем, не ограниченная, но во всем и к каждому, всегда и везде, и…

Но вот, как‐то вдруг, выступление завершилось. Отсутствие музыки повисло в воздухе, будто обладало собственным весом. Люди принялись расходиться, наталкиваясь на него, все не туда. Но Вайолет хотелось просто стоять спокойно и держать Эла за руку. Словно она только что научилась стоять.

Глава 4

Февраль 1969 года

“Иныне я не боюсь осуждения, Иисус и все, что в Нем, принадлежит мне”[20], – гремел Эван в левом ухе Эла. На узкую церковную скамью отец Вайолет, как пить дать, уселся между ними нарочно. Но, с другой стороны, у этого были свои плюсы: сильный бас Эвана перекрывал блеяние Эла, который, не зная слов, уткнулся в сборничек гимнов, ветхий до того, что страшно к нему прикоснуться, не дай бог, рассыплется в пыль.

Это был первый его приезд в родной город Вайолет, и теперь Эл, пожалуй, понял, почему она так долго откладывала визит. Абергавенни застрял в складке времени. Люди здесь носили все еще шляпы. Неудобные, стесняющие тело костюмы. У Эла ноги сейчас зябли в элегантных туфлях, единственных, которые были у него в Лондоне, он их специально перед поездкой отрыл, и теперь они забрызганы грязью.

– “Я сущ в Нем, моем пастыре живом, и облечен божественной праведностью…”

Праведность была налицо. Сидят ровненькими рядами, каждый в струнку и держит голову высоко, смотрит прямо перед собой; все рты разеваются и захлопываются синхронно. Ничего похожего на ту англиканскую церковь, в которой возрос Эл, там с каждой службой убывающая паства на проповедях томилась и не пела, а бормотала.

“Смело приближаюсь я к вечному престолу и притязаю на корону путем Христа моего”.

И все ж, несмотря на триумфальную поэтику гимнов, пение неизменно заканчивались умиранием, падением тона, вздохом и провисанием. Эл гимны терпеть не мог: сочинить мелодию столь предсказуемую, что любой может подпеть с первого раза, большой заслугой не назовешь.

Последняя молитва, протянутая поспешно лепта – и ура, свобода. Снаружи болезненно яркий солнечный свет ударил в глаза, и Эл щурился на разномастных почтенных прихожанок, которые с большим вниманием разглядывали его, кто проходя мимо, кто кивнув Эвану, а кто и остановясь, чтобы поболтать с Ангарад и согласно местным установлениям вынести суждение насчет его косм и брюк клеш.

Закончив разговор с двоюродной сестрой, наряженной в персиковую двойку, Вайолет направилась к Элу с улыбкой, от которой его плечи опустились дюйма на два.

– Ты в порядке? – прошептала она, сжимая его руку в уверенности, что Эл даже не сознает, что раскачивается на каблуках, а глаза его рыскают по церковному двору.

– Да-да-да. Отличная служба.

Вайолет фыркнула.

– Отличная! Да ты еле высидел!

– Ничего подобного… Ну да, еле. – Он развернул ее так, чтобы смотреть только на нее, а не на все эти шляпы, на эти настороженные глаза. – Я терпеть не могу петь. И не верю в бородатого старика, ты же знаешь. Но… – Он помолчал. Его тело наконец‐то угомонилось. – Но я должен узнать побольше о том, как вы тут живете, и вытерплю сколько угодно стенаний про тело Христово, если это поможет мне лучше вас понять.

Вайолет уткнулась лбом ему в грудь, услышала стук сердца. Вдохнула запах, тот самый, неопределимый, который всегда напоминает о том, что он не она, Вайолет, он другой, и все же теперь это очень знакомый запах, родной. Домашний.

Эл стал основой, краеугольным камнем ее новой жизни – той, которую она для себя выстроила. Лондон, магистратура и жизнь с друзьями; политические протесты, вечеринки и работа над расширением кругозора. Оказавшись вместе с ним в Абергавенни, Вайолет испытала странное чувство. Хорошо было вернуться в родные места и дружески пообщаться с теми, кто тебя помнит. Но до чего же замкнутый тут мирок, как в нем душно: Вайолет кожей чувствовала, как клубами вьется осуждение вокруг Эла, его бороды, бус и лохматой дубленки. Ну с чего этот богатей так вырядился? Будто псих. Или хиппи. Или педик.

То, как выглядел Эл в Абере, заставляло вспомнить резоны, побудившие Вайолет бежать из родного городка, и она отчетливо поняла, как далеко уже убежала. “А ведь назад пути нет”, – подумала она с внутренней дрожью. Она просто не сможет сюда снова вписаться.

– Не уверен, что произвел хорошее впечатление, – сказал Эл, когда они шли из церкви по улицам, которые теперь, когда солнце наконец показалось, выглядели довольно мило. – Прости.

– Не глупи. Ты просто… может, ты просто не такой, какого они ожидали, вот и все.

Вайолет терялась, как поточней описать Эла домашним или друзьям. Сказала, что у них все “довольно серьезно”, когда после окончания университета они оба переехали в Лондон, – впрочем, родители ее знать не знали, что они живут вместе невенчанными. Мама с папой считали, что дом в Лэдброук-гроув арендуют только она, Клара, Тамсин и Джен. Вайолет не стала разубеждать родителей, когда те предположили, что и другие девушки учатся на магистров; Вайолет не знала, как объяснить, что большая часть ее соседей по дому заняты черной работой, кто весь день, кто полдня, гордо считают себя художниками или активистами и доучиваться не собираются.

Однако, понимая, что ожидания отрегулировать следует еще до знакомства, она предупредила своих, что Эл – “в общем‐то, белая кость”, хотя, по чести сказать, сама толком не знала, насколько велики его привилегии. Но бессовестные братья стали ее дразнить, исходя даже из того малого, что она рассказала. “А она у нас английского хлыща закадрила”, – как‐то вечером с гоготом объявил Герейнт на весь паб. “А что, такие, как мы, тебе уже не годятся?” – выкрикнул парень, которого она знала по школе.

Но на Рождество ситуация обострилась.

Еще в октябре Эл утверждал, что Рождество – не более чем капиталистическая затея, и давай‐ка останемся в Лондоне. “Заляжем в постель на весь день, обменяемся подарками, значимыми, но бесплатными, пусть это будет оральный секс, и налопаемся орехового рулета”. “Да? И кто ж приготовит нам рулет, если мы заляжем в постель?” – засмеялась Вайолет и от предложения отмахнулась.

– Да мама убьет меня, если я домой не приеду. И потом, я люблю Рождество! У нас там никакой не капитализм – суть праздника в том, чтобы поделиться своей удачей и собраться за столом с близкими.

– Включает ли это меня? – с надеждой произнес Эл.

– Да, конечно, тебя с радостью примут. Да и вообще, надо же им с тобой когда‐нибудь познакомиться.

Но в итоге Эл, хотя и готовился перед тем, явно взбудораженный, к визиту, в последнюю минуту свои планы переменил и с сестрицей отправился в Фарли-холл.

Когда он известил Роуз о том, что на Рождество намерен поехать в Уэльс, та комически впала в раж. Но когда стало ясно, что он говорит всерьез, сырым воскресным вечером она возникла на пороге их дома в Лэдброук-гроув и после чашки жасминового чая и вводного трепа ни о чем принялась умолять Эла не оставлять их с Питером, ее мужем, один на один с родителями.

– Ты ведь знаешь, каково оно там, – произнесла Роуз, потянулась через кухонный стол, весь в прожилках от пролитого свечного воска и пятнах краски, и взяла Эла за руку.

Эл сочувственно сжал ладонь сестры, вспомнив прошлогодний рождественский обед, пропитанный алкоголем. Амелия, как молоточком постукивая серебряной вилкой, клеймила “ваше жалкое, изнеженное поколение”, ей вторил полубезумный, ворчливый дед, которого особенно доставало, что Питер так и не поучаствовал в войне. Это было особенно несправедливо, если учесть, что на веку Питера войн не было, и Эл выступил в защиту смущенного шурина.

– Но ведь с тобой Питер, вы там вдвоем справитесь, – неубедительно возразил он теперь.

– С мамой не справишься. Три бокала вина, и у нее когти наружу. – Роуз отняла у него свою руку и, уставившись в стол, отковырнула немного воска. – Вот посмотри на меня – я из кожи вон вылезла, сделала все, что могла, и все равно я ее не устраиваю, а что уж там о Питере говорить!

Амелия, которая давно дала понять, что образ жизни Эла ей отвратителен, похоже, считала, что, имея за спиной оксфордский диплом с отличием, скатиться в комфорт лондонского пригорода и в услужение никчемному мужу – едва ли многим лучше.

Эл почти воочию представлял, как тяжесть несбывшихся амбиций матери мешками с песком наваливается на плечи его бедной сестры. Все лето после того, как Роуз, на два года его опередив, окончила университет, Амелия козыряла ею на благотворительных балах и светских мероприятиях, без зазрения совести представляя всем как “мою до абсурда умную дочь”, с прицелом подыскать ей работу или мужа, а в идеале и то, и другое. Эл не знал в точности, прогнулась сестра под этим грузом ожиданий или храбро сбросила его, когда решилась выйти за Питера, кроткого сына бухгалтера, который чем‐то там в министерстве транспорта занимался. Как до неба ему до блестящих юристов или чистопородных землевладельцев, с которыми Амелия постоянно пыталась Рози свести.

“Если уж надумала своей карьеры не делать, следовало бы, по крайней мере, пожертвовать ею ради человека, который того стоит”, – после нескольких рюмок ядовито вздыхала мать, даже когда Роуз (или Питер) находились так близко, что могли это услышать.

Роуз просительно смотрела на брата поверх своей кружки с чаем.

– Не бросай нас ей на съедение, Эл. Это ведь Рождество. А кроме того, дорогой, ты же знаешь, я в этом году даже не смогу под стать ей напиться.

Эл застонал и уткнулся лбом в стол.

– А что, если вы поедете к родителям Питера, оставив наших мариноваться в собственной кислоте? – произнес он в столешницу.

– Если мы не явимся, добрая мамочка пригрозила урезать мне содержание, а нам деньги нужны на вещи ребенку. И на ремонт крыши. На зарплату госслужащего, знаешь ли, мы это не потянем.

– Тебе нужно освободиться от стяжательского мышления, Рози, – поднял глаза на сестру Эл, если и дразня ее, то немного. – Стряхнешь его – и сразу поймешь, что совсем не обязательно иметь пять спален и такой сад, что хоть на выставку в Челси, – и родители тут же утратят над тобой власть. Вот тебе секрет, который делает нас свободными: деньги не имеют значения.

Эл вспомнил, как отец, потеряв дар речи от ярости, хлопнул дверью, когда он несколько месяцев назад выложил ему это именно такими словами, с вызывающей улыбкой добавив, что он “очень счастлив”, живя на пособие по безработице, и никакого наследства ему не нужно.

Роуз фыркнула.

– Ну, если ты правда счастлив, живя в нищете, то…

– Живя согласно своим убеждениям!

– Да ладно, какие там убеждения? Что работать – это себя продавать?

– Ну, в общем, да.

– Послушай, если ты можешь обойтись без их денег, прими мои поздравления. Но если я вздумаю растить ребенка вот в таком месте, меня, скорее всего, арестуют, – решительно сказала она и со значением оглядела грязную кухню, сначала через одно плечо, потом через другое. – Так что Рождество нам придется перетерпеть. И я очень, очень надеюсь, что ты нас поддержишь. – И Роуз – вот же манипуляторша, подумал Эл, – погладила свой едва заметный животик.

В общем, Вайолет пришлось сказать матери, и она сделала это сухо и неохотно, что на Рождество Эл все‐таки не приедет, и Ангарад была очень разочарована. Но потом, когда с почтой прибыл толстый кремовый конверт, разочарование превратилось в нечто совсем другое.

– Ну и ну!

В восклицании было что‐то театральное, что‐то, требующее внимания. Вайолет, которая как раз несла сковороду с яичницей к чайному столику, увидела, что мать на расстоянии вытянутой руки держит большую рождественскую открытку и смотрит на нее так, словно написана та по‐тарабарски. Фотография: резной камин, герб, семья – горничная – несколько горничных – собаки – и там Эл. Вайолет захотелось открытку выхватить; сковорода вдруг потяжелела. Яйца в кипящем масле шипели и фыркали.

“Мисс Льюис и ее семье – пожелания счастливого Рождества от лорда и леди Бринкхерст, а также всех, кто празднует в поместье Фарли-холл”.

Установилась шаткая пауза, подобная тому, как нечто, подброшенное в воздух, словно бы зависает в высшей точке дуги.

– Ну и ну! – снова воскликнула Ангарад, и то, что было подброшено, шлепнулось на пол.

Дэвид и Герейнт наперебой потянулись к открытке, слова “лорд”, “леди” и “поместье” запрыгали, отлетая от четырех стен веранды, а Вайолет все свои силы употребила на то, чтобы между насмешками и локтями разложить яичницу по тарелкам. Только отец сидел себе, прилежно нарезая сосиску.

– Чеерт поберии, сестренка! – В изумлении растягивая и добавляя слоги, Дэвид схватил открытку и принялся вертеть ее с лица на изнанку, будто это головоломка, которую иначе не разгадаешь. – Ты не говорила нам, что встречаешься с настоящим чертовым аристократом!

Она не знала, что и сказать. Конечно, никто не собирался скрывать это от них, но в тот момент она почувствовала себя застигнутой врасплох и разоблаченной. Да, ее парень живет в поместье. Да, там горничные. Обслуга. Сделается ли он когда‐нибудь… лордом Элом? Бред какой‐то. Нелепица.

Но Вайолет не сумела достойно их отбрить или обратить все в шутку, и приставания братьев быстро сошли на нет. Потому что стояла перед ними не сердитая, гордая Вайолет, которая достойна всего самого лучшего, а кто‐то, кому неловко и не по себе. Видя ее смущение, они поутихли.

Ангарад аккуратно поставила открытку позади других на каминную полку, чтобы не бросалась в глаза.

После всего этого, когда Эл наконец явился – они вместе явились в Абергавенни, в пятницу днем, Вайолет в бархатной накидке с капюшоном, а Эл в куртке из овчины, – встретили их с определенными ожиданиями. А потом впали в ступор. Растерялось ее семейство, не зная, как вести себя с кем‐то до такой степени чужеродным.

Мать специально сделала прическу и то и дело поправляла ее легким трепещущим жестом, но ее кивки на все, что бы ни сказал Эл, за время визита сошли на нет. Все тетки и кузены и даже непреклонная бабушка Грей, заглянувшие к ним “просто случайно” в отчаянном стремлении увидеть настоящего лорда, с которым встречается их Вайолет, воззрились на него, озадаченные его цыганским видом. Братья отреагировали на странности Эла единственным известным им способом: они закрылись. Не вступали в бой. Они всегда, если им встречалось что‐то непонятное, либо нападали, либо ретировались. Остается радоваться, думала Вайолет, что на этот раз отступили.

С момента прибытия у них не было ни минутки наедине.

Может быть, сейчас выпал шанс.

– А давай‐ка переобуемся и сходим перед обедом на холм? – спросила Вайолет, когда они с Элом, подотстав, после церкви подошли к дому. – Пока дождя нету.

Все эти дни погода в Абергавенни была никуда: мелкий, нескончаемый, косой дождь загонял внутрь. И темнело так рано, отмечал Эл, густая серая тьма скатывалась на город, накрывая его тишиной, с сонных лесистых холмов. Но и при дневном свете все было мрачно и серо: небо, шиферные крыши, мокрые тротуары. И люди. Да, это была недобрая мысль, но здесь, в Абергавенни, Вайолет представала еще большей загадкой, чем где‐либо. Слава богу, что есть гранты на высшее образование, с пронзительной ясностью подумал он накануне днем, глядя, как ее туповатые братья, развалясь на тесном диване, смотрят регби по крошечному черно-белому телевизору, в то время как мать с утомительными подробностями рассказывает Вайолет, кто из соседей на ком женился и кого родил.

– Мам! Мы сходим на холм! – с порога рявкнула Вайолет, и Эл, выдернув ступни из тесных “парадных” туфель и переобувшись в грязные прогулочные ботинки, почти дважды обернул вокруг лодыжек широченные полы брюк, заправив их внутрь.

– Когда? – крикнула Ангарад, уже на полпути наверх, чтобы снять с себя “воскресное выходное”.

– Вот прям сейчас!

– Интересно, а кто мне с обедом поможет?

– Мальчики!

– Вайолет!

Но Вайолет выдернула Эла за дверь прежде, чем он успел застегнуться. Плечи ее, теперь под старой зеленой курткой, были по‐боевому расправлены. У Эла сердце защемило от любви к ней и от страха, что из‐за него у нее что‐то может пойти не так.

На макушке Сахарной головы раскрасневшийся Эл, задыхаясь, согнулся вдвое. Вайолет, которая ничуть не взопрела, с торжеством на него посмотрела.

– Надо меньше курить, – выдохнул Эл. – Раньше я влегкую заскакивал на холмы поблизости с домом, у нас полно рядом холмов.

А она лишь гордо вскинула голову, как горная козочка.

– Воображала! – воскликнул он, подхватил и закружил ее так, что ноги почти улетали за горизонт, и Вайолет завопила – громко, изо всех сил, и какая‐то застрявшая внутри твердая дрянь вырвалась из нее в ледяной ветер.

– Чертовски мне нравится здесь, наверху, – сказала она тихим, истовым голоском, кое‐как восстановив способность стоять на ускользающей из‐под ног земле, и качнулась к нему. “Ах, как же хорошо”, – подумала она про себя и крепко-крепко обхватила его руками.

Эл хотел спросить ее о чем‐то, про что на самом деле ответа слышать он не хотел.

Он сглотнул и попытался придумать, что бы еще сказать. Но все пустячное сгинуло посреди неохватного пространства земли, освещенного зимним солнцем и голубым сиянием неба, в которое они поднялись. Даже спящие поля раскрасились коричневым и грязно-лиловым, темно-зеленым и соломенно-желтым, монохромная скукота ненастных дней почти стерлась.

Может, не имеет значения, что там думают ее родители или люди, с которыми она росла. Может, вот это имеет значение, прямая связь с природой и прямая линия связи между нами двумя. Что‐то набухло у него внутри. Высокое или психоделическое, все вело к одному и тому же.

– Еще бы тебе не нравилось, – сказал он. – Тут все так… огромно. И вольно.

– Правда ведь? А когда в Лондоне, забываешь, как сильно этого недостает… Знаю, есть и другие способы, но, по‐моему, подняться на холм все равно самый быстрый путь к просветлению, – говорила она посмеиваясь, но в то же время всерьез.

– Ты все еще веришь во что‐нибудь из этой лабуды? – спросил Эл, поймав ее за руку и быстро чмокнув в ладонь.

– Ты имеешь в виду церковь?

Эл кивнул и почувствовал, как Вайолет замерла рядом, как всегда, когда обдумывала что‐то важное.

– По-настоящему – нет. Мне все еще нравится петь вместе и то, что мы собираемся. Но действительно ли я верю, что есть бог, которому можно молиться, который вмешивается во все дела и который послал своего сына умереть за наши грехи… Нет. Это просто… это просто не имеет особого смысла сейчас, так ведь?

– Вообще никакого. Да и понятие греха на самом деле есть худшая ложь, за которую ухватилась власть, замечательно эффективный способ держать в повиновении массы…

– Ладно, Карл Маркс, прибереги свой пыл. – Она улыбнулась и качнула его рукой, прежде чем продолжить. – Что до меня, то я, ну, не чувствую, что отказалась от главного, от веры в то, что в этой вселенной есть что‐то более значимое, более таинственное, чем мы. Ты ведь чувствуешь это, да, когда смотришь сейчас вокруг? Или когда курнешь что‐нибудь. Просто для этого не надо никаких… гимнов. И проповедей. И нравоучений насчет того, что это дурно – испытывать желания, или быть геями, или что‐то еще.

– Аминь, – весело сказал Эл, целуя ее в макушку. – Один в один то, что я хотел сказать.

И Вайолет сначала обрадовалась, а потом вдруг прониклась странным каким‐то сопротивлением. Она отпустила его руку, с хрустом сорвала терракотовый от старости стебель папоротника и принялась размахивать им на ходу.

– Но я думаю, богослужение задумано было не таким, ну, не совсем таким. И не по мне, когда люди просто… недолго думая все это отметают.

Эл затих, предоставляя ей выговориться. И она сразу смягчилась, вспомнив, что он поступает так даже тогда – и, возможно, как раз именно тогда, – когда с ней не согласен. Это редко встречается у мужчин, и как этого не ценить.

– Мне все еще недостает этой… этой коллективности. Этой общности, – призналась она чуть печально.

Эл кивнул, обнял ее и прижал к себе.

– Вон мой дом, видишь? Из трубы дым, – отстранилась Вайолет, ткнув вниз, на город, и внимание Эла, следуя ее вытянутому пальцу, устремилось прямо к дымящей трубе. К ее крошечному тесному дому. Где ее семья.

Что‐то никак он не мог в них разобраться. Всякий раз, когда он отвечал на вопросы Ангарад, ему казалось, что то ли слова не те, то ли их порядок не тот, но он физически ощущал молчание, которое из‐за этой неправильности возникало. И тогда Ангарад, не вполне поняв сказанное, прерывала молчание или же начинала что‐то вообще с прежним не связанное, или Вайолет делала попытку вернуть разговор в безопасное русло, и они ходили по кругу, так, по сути, и не поговорив.

А мужчины поначалу все были так расположены, руку жали крепко, хлопали по спине и обращались к Элу почему‐то на повышенной громкости. Но потом, когда стали пытаться просто порасспросить, за какую команду он болеет или на машине какой марки ездит, ему ни разу не удалось ответить им так, как они того ждали. Казалось бы, интересно Элу обсудить политику с отцом Вайолет, но и там не получилось найти общий язык.

– Вы ведь член профсоюза, да, Эван? – спросил Эл в первый же день, под суету Ангарад, которая, выдвинув ряд журнальных столиков мал мала меньше, накрыла их все салфетками, а потом принесла тарелки с печеньем и дурацкий квадратный чайный сервиз с оранжевым рисунком.

– Верно. Нынче это важно как никогда. А вы в каком состоите?

– О, ну, на самом деле я в данный момент не… – Эл впервые почувствовал укол стыда за то, что сознательно сидит на пособии по безработице. – Но, конечно, я твердо поддерживаю профсоюзы и их право устраивать забастовки. Вильсон[21] сейчас на них накатил, а Барбара Касл[22] во главе атаки!

– Ну, возможно. – Эван помолчал. – Так вы, значит, не сторонник Гарольда Вильсона?

– Ну, его правительство проделало отличную работу по социальным вопросам: отменило смертную казнь, закон о межрасовых отношениях, декриминализировало аборты и гомосексуализм… – Скорострелом излагая свой привычный взгляд на премьер-министра, Эл не сразу заметил, что Вайолет побледнела даже больше обычного, а Эван, Дэвид и Герейнт пристально заинтересовались своими чайными чашками, нелепыми в их огромных ладонях размером почти что с блюдца из этого парадного сервиза, который Ангарад специально достала.

– Да, но в вопросах экономических… в том, что касается профсоюзов… эхм… – Эл отхлебнул чая, который оказался слишком горяч, так что пришлось сдержаться и не показать, как он жжет, продвигаясь по пищеводу. – Нет, ну в самом деле, рабочих нужно поддерживать, иначе какое же вы правительство лейбористов?

Они хмыкнули в знак согласия, но все‐таки он опасался, что огорчил их. И сейчас вопрос снова вертелся на языке, и он знал, что необходимо его задать, иначе тревога будет подпитываться собой и разрастаться, подобно раковой опухоли.

– А скажи, Вайолет, как ты думаешь, очень я твое семейство разочаровал? – спросил он, и сердце его забилось так, словно он снова только что взобрался на холм.

Вайолет, вскинув голову, повернулась, чтобы на него посмотреть. Разочаровал? Он что, чокнутый?

Да никогда в жизни не старались они так сильно кому‐то потрафить, никогда еще не отказывались так сокрушительно от того, чтобы вести себя как обычно.

– Что? Нет. Они просто…

“Они просто не такие, как ты”, – закончила про себя Вайолет и сломала свое папоротниковое копье. Все эти выходные она раздумывала и никак не могла решить, за кого ей больше всего неловко или за что.

Эл мягко коснулся ее плеча, повернул к себе, чтобы встретиться с ней глазами, и она прочла в его взгляде, как ему хочется утешения. О боже, и он тоже в этом нуждается! Всех достала эта дурацкая ситуация, даже его…

– Нет, любовь моя, ты их не разочаровал. Скорее это… скорей…

“Он и в самом деле не понимает”, – подумала она, глядя в его испытующие глаза.

– Они растеряны, вот что. Не знают, куда тебя поместить…

Эл нахмурился.

– Ну, понимаешь, этот твой мир! Ну, пусть даже наш с тобой мир. Когда ты поминаешь этак вскользь балет или оперу. Или когда они увидели фотографию особняка, в котором ты вырос! И при этом через полгода после окончания университета у тебя ни денег, ни работы, ни хорошего дома, ни приличной одежды – и ты сам это сознательно выбрал! Как им это понять?! Либо то, либо другое. Что‐то одно…

Она снова прильнула к нему, обняла, ободряя, и Эл, обмякнув слегка, обхватил ее руками за плечи. Думал он, совсем не гордясь этой мыслью, о том, что, в самом деле, его происхождение и образование могли бы помочь, произвели бы на них впечатление, а он этого не предусмотрел, не учел, как сбил их с толку своим отказом от всех удобств, от преимуществ, какими они кажутся, наверное, тем, у кого всего куда меньше.

Элу стало так неловко, что он закрыл глаза, стиснув веки.

– Им и в голову не могло прийти, что я буду с кем‐то вроде тебя, вот и все. Это совсем не значит, что от тебя они не в восторге, – солгала она. – Но, я думаю, ты демонстрируешь им то, как изменилась моя жизнь.

Эл отстранил ее, а затем нежно, вдумчиво поцеловал в лоб.

– Знаешь, у твоих родителей это тоже примерно так, – продолжила она. – Все они пережили войну, и если их поколению чего‐то хотелось после войны, так это респектабельности, стабильности и безопасности. “Хорошая жизнь” для моих означала, что у папы будет надежная работа, а у мамы – славный маленький домик с красивыми наволочками на подушках… то есть все то, что ты так легко мог получить с твоим прошлым, связями и так далее! Весь этот буржуазный хлам, которого ты – мы с тобой – даже и не хотим!.. Но, знаешь, до моих, наверное, пока еще не дошло, что я этого совсем не хочу. – Вайолет застонала тихонько и снова прижалась к нему. – Я думаю, они рассчитывали, что я вернусь в Абер после магистратуры. Так что видеть теперь, до чего ты другой… до чего мы с тобой не такие… что ж, им это нелегко.

Эл, кивнув, печально уткнулся подбородком в ее макушку. Она славная. Она добрее к своим родителям, чем он к своим. В том, как навязчиво Гарольд с Амелией настаивают на внешнем и статусном, в том, как жадно нацелены они на власть и влияние, он видел проявление суетности, утомительной и пустой. И пусть их ожидания относительно того, как он распорядится своей жизнью (приемлемые, наперечет, престижные должности, скудный выбор титулованных девиц на выданье, из которых должно выбрать себе жену), скорей всего, весьма далеки от тех планов, которые строит на Вайолет ее семья, – обе тропки одинаково истоптаны и узки.

– А что, для тебя правда все разительно изменилось? – спросил Эл и почувствовал, как она кивнула. – Да, и для меня тоже. Это меняется для всех. Как большая, огроменная… – Он обвел рукой расстилающийся внизу ландшафт, – трещина между поколениями. И неважно, есть там за спиной деньги или нет.

“Ну, так думает только тот, у кого деньги за спиной есть”, – подумала Вайолет. Но все же, глядя поверх его руки, она видела трещину, змеящуюся по земле, раздвигающую поля по швам их живых изгородей, вывороченные деревья, непреодолимую, темную, все шире и шире пропасть.

Глава 5

Октябрь 1969 года

– Ну, нынче определенно не то, что в прошлом году.

Тамсин затянулась сигаретой, втянув в себя заодно и холодный воздух. Толпа уже скандировала, и вьетнамские флаги полоскались алыми складками. Но на акцию вышла лишь малая часть тех, кто, разгоряченный несправедливостью, кипел на Гросвенор-сквер год назад, в марте[23].

– Да. Явка просто шокирует, особенно в сравнении с тем, что затеяли на сегодня в Штатах, – сказал Эл. Они были уже близко к посольству. – Как ты думаешь, что людей оттолкнуло? Прошлогодний разгон?

– Может быть. – Тамсин взяла его под руку, покачнув плакат, который он нес: “Выход – в выводе войск”. – Трусы. Ведь во Вьетнаме легче ничуть не стало.

В марте прошлого года, когда они учились еще в Шеффилде, Вайолет и Эл направляли людей к автобусам, которые доставляли в Лондон на демонстрацию. Дело стало дрянь, когда вмешалась полиция, и назавтра газеты окрестили случившееся “битвой на Гросвенор-сквер”.

Тогда, по мере того как толпа заводилась и выкрикивала лозунги все быстрей, все гневливей, Эл, глядя на то, как Джонни вывинчивается из рук полицейского, почувствовал, что в нем тоже что‐то вскипает. Но Вайолет крепко взяла его за руку. Он увидел, как насупила она брови. Стой спокойно, казалось, говорило ее лицо, стой на своем. Его восхитило то, как она изъяла себя из конфликта, когда всех вокруг потянуло задираться и петушиться.

– Ну, какая же это борьба за мир, – сказала она по дороге домой, в автобусе, когда они обсуждали пережитое. – Это… мужская ярость. Безусловно, протестовать – дело важное и необходимое, но те из участников, кому хочется что‐то расколотить или дать в нос полицейскому, действуют исходя из тех же мотивов, что и люди, против которых мы, по идее, вышли протестовать… Правое дело для них – лишь повод показать, какие они сильные и несгибаемые, только здесь, а не на войне.

Вайолет собиралась на акцию и сегодня – так же пылко была против войны, как и всякий в их окружении. Однако Роуз с Питером и малышкой Сьюзен, приехавшие в город отметить день рождения какого‐то своего друга, сообщили, что попозже заедут к ним. И вот, когда Тамсин, Эл и Вайолет последними из жителей дома совсем уже собрались выйти и отправиться на Гросвенор-сквер, Вайолет вдруг принялась с неудовольствием озирать кухню.

– О, черт, да вы только гляньте, какой тут бардак!

В раковине на месиве из раскисшей заварки громоздилась посуда, покрытая коркой грязи; банка из‐под джема, в которой давно увяли цветы, вся в зеленом налете. Повсюду блюдца с горками серого пепла, а в трещинах кафельного пола шуршат, если на них наступить, разлетевшиеся папиросной бумагой шкурки чеснока.

Вайолет решительно шлепнула на пол переметную суму из вышитой кожи.

– Я лучше останусь и приберусь.

– Вот еще! И не думай. Мы помоем посуду, когда вернемся. – Эл старался говорить беззаботно. – Гораздо важней, чтобы ты воспользовалась своим демократическим правом выразить протест против…

– Сделай милость, Эл, не читай мне лекций о демократии…

– Но послушай, какое кому дело, что здесь слегка беспорядок – это ведь всего лишь Рози!

– Так ведь не о тебе будут судить по этому беспорядку! Обо мне. И мы обещали их покормить, так что кому‐то из нас придется готовить. И посуду перемыть тоже, чтобы нам было с чего, черт побери, есть.

Роуз и Вайолет встречались всего несколько раз, и хотя Эл мог рассчитывать на то, что Роуз – в отличие от родителей – всегда будет дружелюбна, близко они не сошлись. Роуз, подозревал он, считала Вайолет одним из симптомов того странного образа жизни, который предпочитает брат, и к длинным ее шарфам и потрепанным макси-платьям относилась с тем же молчаливым недоумением, которое испытывала по отношению к прочим его друзьям. Что и говорить, дом, в котором они живут коммуной, ничуть не похож на особняк Роуз и Питера в Сент-Олбанс, где извилистая подъездная дорожка, полотенца все в тон, абрикосовые, и ухоженный сад. И все же, считал он, Вайолет ни малейшей нужды нет пытаться впечатлить Роуз, притворяться хорошей хозяйкой и делать вид, что ее заботит уборка.

Но та уже принялась сметать со стола тарелки и стопками расставлять их у раковины с таким видом, будто они лично ее оскорбляют. Тамсин молча взяла Эла за руку и быстренько вывела за дверь.

Туман, который висел, скрывая крыши зданий, пока они в заледенелом автобусе ехали через весь город, начал рассеиваться, когда Эл и Тамсин вышли на Гросвенор-сквер. На подходе к толпе они заметили свою команду и несколько новичков, к ней примкнувших: Клара напоказ жалась к симпатичному студенту из Кении по имени Брайтон, Джонни и его новые приятели, тоже студенты Голдсмитс, разворачивали конструктивно хлипкий баннер с наклеенными на него буквами.

Тамсин недовольно вздохнула.

– Что, она тут? – догадался Эл. Ему еще предстояло познакомиться с девушкой, которой Джонни увлекся с тех пор, как поступил в художественную школу.

– Да. Маленькая, светленькая. Джилли. Бледная, как снежинка, и такая же драгоценная.

Эл, ободряя, сжал предплечье Тамсин в шелковистом рукаве шубки.

Джонни с таким энтузиазмом чмокнул Эла в губы, что у того чуть плакат не вывалился из рук в грязную лужу; теперь, когда Джонни поселился в студенческой общаге на другом конце Лондона, ежедневного общения им обоим недоставало. Тамсин осмотрительно отошла в сторонку и вернулась, пристроившись между Элом и Джинджером только после того, как все поздоровались и перезнакомились.

Время шло, они притоптывали ногами, чтобы согреться, снова и снова подхватывая лозунги, которые волной прокатывались по немногочисленной толпе и скоро наскучили. Парень с бородой, заплетенной в две длинные косы, забренчал на акустической гитаре “Мастеров войны” Боба Дилана, и охранник у посольства тут же взглянул на часы. И все это время Эл чувствовал, что Тамсин в упор смотрит на Джилли.

Несколько раз Эл пытался отвлечь подружку вопросами, на которые она отвечала односложно. Удивительно было видеть, что она так сильно задета. Они с Джонни так давно уже и с такой легкостью то укладывались в общую постель, то ее покидали, что выглядели парой чуть ли не крепче, чем обычные многие. Без стеснения обсуждали они свои свеженькие любовные победы; у них сложился столь прочный фундамент взаимопонимания, что никакой вторгшийся новичок не в силах его повредить.

Беда только, что теперь Джонни все время выбирал кого‐то другого.

– Мне не нужен он для себя, – заявила вдруг Тамсин, поворачиваясь к Элу как будто в продолжение разговора.

– Ты о чем? – Эл вгляделся в ее угрюмое лицо.

– Да о том, что не хочу держать его при себе, вот что! – сердито сказала Тамсин так, как будто Эл с ней спорил.

– Нет?

– Нет! Мы делились друг с другом… целую вечность. Мы это умеем. Это классно. – Тамсин опять прикурила, и Эл подумал, что, пожалуй, с куревом им всем нужно подсократиться. – Дело в том, что теперь я вообще не могу к нему прорваться. Никогда.

Он крепко обнял ее и по движению угадал, что она подальше отвела горящую сигарету от его пальто и волос.

– Понятно.

Это важно, подумал Эл, ободрить Тамсин, но еще важней не увидеть, как она плачет. Он не знал, как сможет дальше дружить с Джонни, если тот доводит Тамсин до слез, хотя, строго говоря, Джонни ничего плохого не сделал.

– Я и не думала, что мне будет не все равно, – я терпеть не могу всю эту любовную мутотень!

– Ну, Тамсин, ты же человек. Дико было бы, если бы все равно. Господи, даже я чувствую, что он бросил меня и покинул!

Он почувствовал, как она кивает.

– А знаешь, я, пожалуй, хуже тебя хиппи не видел. – Эл по‐прежнему прижимал к себе девушку, сознавая, как это странно, не смотреть подружке в лицо, когда говоришь ей то, что он собрался сказать. – Все эти толки про “мир есть любовь” – да глянь на себя, ты сейчас здесь, чтобы сказать “нет” войне, – но даже себе не хочешь признаться, что тебе кто‐то небезразличен…

– Да не люблю я его! – выкрикнула Тамсин Элу, отстранилась от него в гневе, выгнула спину, как разъяренная львица. Грива ее растрепалась там, где терлась о мех дубленки. Спохватившись, она огляделась, не слышал ли кто, отбросила окурок и взялась поспешно приглаживать волосы.

– Давай‐ка лучше поедем домой, – предложил Эл. – Надо правда помочь там хотя бы с готовкой.

Тамсин молча кивнула и зашагала прочь по лужайке, тогда как Эл принялся быстро прощаться, сделав вид, что не замечает гримаску Джонни, выражающую вопрос.

– Как, напишешь что‐нибудь о сегодняшнем дне для “Стандард”? – спросила Тамсин, когда они на остановке бесконечно долго дожидались автобуса. Эл все больше чувствовал себя виноватым, что они опаздывают домой.

– Вряд ли – фыркнул Эл. – Меня там к пишущей машинке почти что не подпускают.

Эл обрадовался поначалу, когда в газете “Ивнинг стандард” ему доверили должность мальчика на побегушках. Школьный товарищ познакомил его со своим приятелем, который был помощником редактора в отделе новостей, и через две недели Эл приступил к делу. Вайолет посмеивалась над тем, как легко он пристроился, когда решил наконец, что работа ему нужна.

Но должность оказалась скучищей: Эл снимал копии, искал вырезки, сортировал письма… и сочинять ему доверяли лишь самые сжатые, самые сухие заметки под рубрикой “новости вкратце”. Это выглядело как шаг вниз не только после редактирования студенческой газеты, но и по сравнению с активистским писательством, которому он посвятил себя после университета.

Эл сознательно отдавал предпочтение сердечной склонности, а не конверту с зарплатой. Противник расового неравенства, он проводил дни, печатая листовки “Нет туру семидесятого года”[24] на офсетной печатной машине “Гестентер”, которую раздобыл где‐то Джинджер. Несколько недель убил на протестную акцию против НАТО, яркой особенностью которой явилось церемониальное погружение флагов в ведра с красной краской. Но, кроме того, он усердно, длинно и многословно писал для изданий, в которых заправляли друзья, и воспарил в облака, когда “Сад Гэндальфа”[25] напечатал его статью с подробным растолкованием того, почему моральный долг обязывает пацифистов придерживаться вегетарианства.

Взамен всего этого долгими часами помогать другим писать материалы, цель которых – поддержка истеблишмента, а не его демонтаж, отнюдь не приводило Эла в восторг. Тем не менее на продвижение революции не было денег, и раздобыть их – впервые в его жизни – стало необходимо. Он вполне беззаботно существовал на пособие по безработице, пока не оказалось, что уже два месяца как им нечем заплатить за аренду, и домовладелец по имени Ник, противный кокни с толстой шеей и налитыми кровью глазами, приперся с бейсбольной битой, употребив ее на то, чтобы столкнуть с полки глиняный чайник Клары. Это вызвало у нее приступ истерики, которым, на взгляд Эла, Клара, в общем‐то, насладилась.

Неприятным последствием, однако же, оказалось то, что ночью в постели Вайолет повернулась к нему спиной таким манером, что кряж ее позвоночника не допускал к себе прикоснуться.

– Ненавижу влезать в долги. Мы в нашей семье никогда не были кому‐то должны, даже стиралку в кредит покупать не стали, – тихо сказала она в стену, и Эл устыдился.

Вайолет, едва закончив магистратуру, начала зарабатывать, чтобы обеспечить себя на время работы над докторской диссертацией, защитить которую стремилась всей силой души. И хотя ей обещали, что стипендию она получит, все равно, прежде чем вступить в такой длительный проект, решила обеспечить себе небольшую финансовую подушку и приняла предложение поработать на профессора Эндовера, которого, вообще говоря, терпеть не могла. Но тот, по крайней мере, был экспертом в своей области, специализировался на проблеме гендера у Шекспира; в ее задачу входило составить указатели, именной и предметный, для его новой книги “Ветреная особа в «Троиле и Крессиде», «Гамлете» и «Короле Лире»”. Вскоре Вайолет принялась ворчать, что книга гадкая и сплошной сексизм, а профессор того противней. Эл представлял себе старика, склоняющегося над ней, когда она сидит за столом: “это омерзительно, сальные волосы и перхоть!” – и у него желудок переворачивало.

Вот если бы он зарабатывал, Вайолет, наверно, могла бы писать себе диссертацию и не думать о деньгах. А до этого они, может, отправились бы попутешествовать или хотя бы съездили отдохнуть. Вроде все их друзья побывали уже за границей: прошлись с рюкзаком по Непалу, на “Волшебном автобусе” прокатились из Амстердама в Афганистан, пожили в коммуне хиппи на Западном побережье. И последнее выглядело вполне выполнимым: тот же профессор Эндовер мог в этом смысле оказаться полезным, он как‐то упомянул, что у его сестры есть квартира в Сан-Франциско, в которой они могли бы пожить. Всего‐то нужно накопить на авиабилеты.

К тому времени, как Эл и Тамсин вернулись в дом на Лэдброк-гроув, Роуз, Питер и Вайолет уже сидели за кухонным столом. Янтарный свет из‐под марокканского абажура, запах тушеного мяса от плиты и вид Вайолет с пухленькой Сьюзен на руках – все это наполнило Эла ощущением уюта и благодарности.

Малышка сначала насупилась, когда он вошел, но потом требовательно простерла к нему ладошку. Эл опустился перед ней на колено и ладошку принялся расцеловывать, пока девочка не заурчала довольно.

Эл никак не ожидал тех чувств, которые охватили его, когда в больнице он впервые взял племянницу на руки; особого интереса к детям у него не было, но в ту минуту, когда она открыла глаза и хмуро на него посмотрела, это было так, как будто его в рыцари посвятили. Дали новую цель в этой жизни.

И теперь, чмокая сестру в щеку, пожимая мясистую длань Питера и ополаскивая гигантский чайник, который он купил в общее пользование взамен чайника Клары, Эл украдкой все поглядывал на Вайолет с девочкой на руках. Легкие летучие улыбки прокатывались по губам Вайолет, которая, в свой черед, наблюдала за мимолетной сменой эмоций на личике Сьюзен. Вместе они выглядели так сладостно, что почти что невыносимо.

Эл представил себе, как Вайолет держит крошечное нежное тельце их собственного производства, наклонился над чайником, чтобы снова наполнить его, и широкой улыбкой просиял в пар.

– Как прошел день рождения? – обратился он к Рози, поставил чайник на стол и повернулся пощекотать Сьюзен складочки под подбородком.

– Славно. Видела Джереми, помнишь его? Он сейчас тоже в Лондоне, и дела у него вроде идут неплохо…

Вайолет поглядывала со стороны, как Эл одновременно и вежливо кивает, и криво улыбается, оценивая услышанное, в то время как Роуз докладывает ему о старых знакомых, до которых ему явно нет дела. Но это не имело значения: пусть каждый из них находит другого чуточку нелепым и вздорным – как это, очевидно, и есть, – главное, брата с сестрой соединяет привязанность, которую Вайолет чувствует в подоплеке любого их диалога, и какая разница, о чем они там говорят.

Вообще говоря, сестра Эла Вайолет нравилась: уверенная в себе и в своих суждениях, она производила впечатление человека, незамутненно довольного жизнью, укачивала ли она Сьюзен, похлопывала ли нежно Питера по руке, или слишком долго, в самом‐то деле, распиналась про новую альпийскую горку, которую затеяла устроить в своем саду.

Но от Эла она отличалась – на удивленье. Как будто опоздала на поезд, думала Вайолет, на тот, в который вскочили Эл, сама Вайолет и все их друзья, и поезд укатил и целое поколение увез куда‐то в совсем новое место. Какой огромный разрыв – а всего‐то два года разницы! Роуз осталась позади – и ее это нимало не волновало.

Уж такая она была, прямая и абсолютно нормальная. И не в одном том это выражалось, что у нее был просторный, ухоженный и со вкусом обставленный дом. Она читала “Таймс” и была “обеспокоена” политикой, но никогда не ходила на демонстрации. Она слушала Верди и Пуччини, а не Бифхарта или “Бёрдс”, а Вирджинию Вулф предпочитала Тому Вулфу. Единственным, что Вайолет по‐настоящему с ней связывало, был Шекспир: когда Вайолет рассказала, что пишет магистерскую диссертацию о телесных проявлениях мужской ревности в его пьесах, Роуз хлопала в ладоши и на память зачитывала целые куски из “Отелло”.

Эл, который привел в ярость родителей, выбрав не Оксфорд, а Шеффилдский, ввиду его левацкой репутации, университет, пренебрежительно кривил рот, отзываясь о том, как Роуз провела годы учебы в колледже Магдален. Он считал, что стыдно было в шестидесятые сидеть в библиотеке, когда ты мог выйти на улицу. “Только и делала в Оксфорде, что корпела над скучным старьем, а потом вышла замуж, и все”, – отмахнулся он как‐то. На что Вайолет кинулась защищать право женщины любить старые книги и обвинила Эла в том, что он грешит резкими оценками, почти как его мать.

Но, наверно, они оба в чем‐то да правы, думала Вайолет, глядя, как Роуз пытается утихомирить уставшую и перевозбужденную Сьюзен. Потому что в чем польза от диплома с отличием, когда ты весь день разговариваешь только с ребенком? Тут Сьюзен, устав хныкать, расплакалась, и Роуз пошла наверх уложить ее, пусть поспит, в комнату Вайолет и Эла. А когда она спустилась оттуда, все они обсуждали права женщин – верней, Питер проявил некоторый интерес к теме, а Эл, Вайолет и Тамсин принялись с жаром об этом рассуждать, пока последняя не подвела черту, заявив, что брак есть тюрьма для женщины, а работа по дому и дети – “ее кандалы и цепи”.

Вайолет спешно перевела разговор на свою докторскую диссертацию “о разрушительном физическом потенциале сценического молчания женщин в финале пьес Шекспира” – и засияла, рассказывая, как нравилось ей учиться в Кингс, как она дождаться не может, чтобы снова вернуться к исследованию… “Это такое… такое наслаждение чувствовать, как твой мозг работает в полную силу… вот клянусь, я, когда записываю, что мне пришло в голову, ей-богу, чувствую, как потрескивают мои синапсы!”

Но тут Роуз встала из‐за стола, настаивая на том, что помоет посуду, и повернулась спиной к беседующим, и Вайолет взволновалась насчет того, что и эта тема, возможно, слишком болезненна.

Поэтому, когда Роуз, ступая на цыпочках, пошла забрать маленькую Сьюзен, Вайолет поднялась за ней. Они молча смотрели на люльку-переноску, поставленную на кровать, на нежно-розовый в ней сверток. Наличие в мире идеально скроенных маленьких человечков показалось вдруг Вайолет неправдоподобным, как волшебство.

И вот тогда Роуз заговорила, тихонечко.

– Теперь она – моя работа. И что может быть важней, чем вырастить эту кроху в лучшее, кем ей дано стать? Она – самое интересное из всего, что мне довелось изучать.

Сьюзен шмыгнула носом во сне, и что‐то в нежном движении ее рта напомнило Вайолет лицо Эла, когда тот спит. Внезапное желание погладить маленькую по щечке, обнять и прижать к себе ее тельце накрыло Вайолет мучительно приятной волной.

“Я хочу ребенка, да, хочу”, – решила она с уколом уверенности в солнечное сплетение. Но затем в голову ворвалось: “Но не сейчас”.

Сначала нужно столько перечитать, выработать аргументы, опубликовать статьи. Нужно съездить – на индийские пляжи, греческие острова, марокканские базары, в Стамбул, Катманду, Сан-Франциско. Нужно проверить, как далеко от Южного Уэльса сможет она умотать и кем будет, когда туда доберется.

А дите пока подождет.

Глава 6

Июль 1970 года

Поначалу Сан-Франциско разочаровал. Но зато Эл единственный раз в жизни испытал желание сфотографировать обычный уличный указатель. Два коротеньких слова: “Хейт” и “Эшбери”[26]. Он быстренько щелкнул затвором и опустил камеру на грудь так, словно ничего такого не делал.

Смурные, невыспавшиеся из‐за смены часовых поясов после первого своего дальнего перелета, они с Вайолет начали свой отпуск, первым делом направившись в тот достославный район, где родилось движение хиппи и случилось “лето любви”, в мекку контркультуры, которую оба давно уж мечтали посетить. И вот она перед ними, усыпанная собачьим дерьмом, кишащая наркоманами.

Это было так, как если бы пленку фильма, который представлял себе Эл: яркий солнечный день, фрики сидят кружком и распевают “Эй ты, мистер с тамбурином”, из кальянных и секонд-хэндов блажит оглушительно музыка, тут и там загорелые девушки с цветами в распущенных волосах – залило и повредило водой. Все бесцветнее и мрачнее. Под ногами шуршат бумажки от гамбургеров, а небо над головой, задернутое грузными облаками, зловеще и нагнетает тоску. Тетка с пустыми глазами обернулась на них и зарычала, увидев, как они отшатнулись. Какой‐то тип с тесемкой по лбу и с брюшком под жилетом с бахромой, ухмыляясь, приблизился, но только и сделал, что завопил, обращаясь к Вайолет: “Покрепче держите сумочку, леди!”

– А тут несколько… грязней, чем я ожидала, – неуверенно произнесла Вайолет.

– Похоже, мы припозднились, – ответил Эл, сжав ей руку в знак согласия с тем, что прошли те времена. Свой момент они упустили.

Конечно, это было разочарование, особенно если учесть, как долго пришлось им копить на самолет, на то, чтобы вместе слетать за границу. Предвкушение Фриско зрело у них месяцами – с тех самых пор, как профессор Эндовер сообщил, что квартира его сестры в районе Рашен-Хилл будет фактически пустовать все лето. Чем не идеальный момент, чтобы хорошенько передохнуть: Вайолет закончила свои труды над указателями к книге Эндовера, но к работе над докторской должна приступить только осенью, если получит обещанную финансовую поддержку. Эл, меж тем, с точки зрения карьеры был на распутье: только он уволился из “Ивнинг стандард” ввиду должности в новом радикально левом издании, как издание это, к его огромному огорчению, прогорело даже еще до того, как успело о себе заявить.

Но зато из этого следовало, что лето все целиком принадлежит им – долгое, свободное, предначертанное к тому, чтобы провести его в дальнем неведомом городе, в совершенно новой стране. И по мере того, как рассеивалось, под стать городскому туману, действие смены часовых поясов, разочарование рассеялось тоже. В остальном Сан-Франциско оказался так же обворожителен, каким они себе его представляли, и Эл с Вайолет с азартом принялись играть в туристов: взбирались по крутым улочкам, на велосипеде прокатились по мосту Золотые ворота и ворчали на то, что для купания море холодновато.

И вот, роясь как‐то на полках модного книжного магазинчика, Эл нашел там то, что разыскивал, номер журнала “РоСт”, городского рупора контркультуры, о котором поговаривали, что в Америке на эту тему лучше ничего не выходит. До конца дня он только и делал, что зачитывал Вайолет оттуда вслух.

– Политика – в самую точку, про культуру все четко, иллюстрации – блеск! То, что надо, все энергично и актуально… – восхищался он, размахивая журналом.

– Ну, так сходи туда и познакомься с ними, раз уж мы здесь, – в конце концов предложила она. – Подкинь им пару идеек. Я думаю, ты для этого самое то.

Так и получилось, что Эл собрался с духом и вернулся в Хейт-Эшбери, где неподалеку от главного перекрестка и располагалась редакция “РоСта”. Издание, затеянное неким Микки Маунтином по схеме “сделай сам” в тот момент, когда вокруг вовсю разгоралось движение хиппи, набрало силу и мало-помалу становилось все более легитимным, получив недавно финансовую поддержку от Яна Веннера, учредителя журнала “Роллинг стоун”.

Фасад оказался украшен росписью с изображением гусеницы из “Алисы в стране чудес”. Словцо “РоСт” вихрилось вокруг дверного проема дымком, истекающим из кальяна, который гусеница курила. Эл постучался. В кулаке его кис от пота листок с перечнем статей, которым он был готов поделиться.

– Что такое? У нас тут редакционное совещание – давайте скорей, – распахнув дверь, рявкнул на него чувак в огромных солнцезащитных очках, с усами, как у моржа, и в ковбойской шляпе.

– Ммм, добрый день… я… меня зовут Эл, я хотел бы, мм, переговорить с кем‐нибудь насчет того, чтобы писать для журнала…

– Вы что, англичанин?

– Ммм, да, по правде сказать, так и есть. Англичанин вполне. – Пребывание в Америке почему‐то и впрямь деле побуждало Эла говорить так, будто он вещает на “Би-би-си”.

– Хм, – чувак пригладил усы. – Надо ж. А мы тут как раз толковали про кота Эдварда Хита[27]. У вас ведь только что выборы?

Эл включил мозг.

– В самом деле, я как раз собирался предложить статью именно об этом. Как… ммм… что неожиданная победа консерваторов означает для британского левого крыла… мм…

Усы впечатлились не очень. Эл почувствовал, что и шея у него взмокла.

– Да, и известно ли вам, что социологи считают, что отчасти это связано с чемпионатом мира? – продолжил Эл, от отчаяния заговорив громче. – Это чемпионат повлиял на настроения в стране, на явку избирателей и прочее. Я мог бы, мм, об этом написать. Как футбол… то есть соккер, конечно… угробил социализм…

Усы дрогнули.

– Хм. Знаешь что, давай‐ка ты зайдешь и поговоришь с Микки.

Сообщив, что зовут его Джонджо, чувак провел Эла в небольшой кабинет, заставленный разномастными стульями, пишущими машинками и пепельницами. Всюду валялись рекламные листовки. Шестеро мужчин заседали вокруг большого стола, мучительно соображая, чем забить следующий номер. Идей, похоже, недоставало, и остро. Некоторые, вкривь-вкось нацарапанные на доске, были зачеркнуты или снабжены здоровенным вопросительным знаком. Перед доской сидел знаменитый Микки Маунтин. Отличался он на удивление паршивыми для американца зубами и подозрительно мощной выпуклостью в тесных белых, расклешенных от колен штанах.

– Это Эл, он англичанин, он хочет охмурить тебя, Микки. И учитывая, что никто тут на этой неделе, похоже, предложить ни фига путного не может, стоит его хотя бы послушать, – произнес Джонджо, тяжко опустился на стул рядом с Микки и снисходительно махнул в сторону Эла. – Стреляй, малыш.

На мгновение взгляд Микки Маунтина впился в Эла. Бледно-голубые глаза излучали глубокий, сильный свет. Вот он, значит, каков, тот, на кого нужно произвести впечатление.

Эл, сглотнув, повторил свою скороспелую идейку про выборы. Когда он иссяк, Микки Маунтин тихо вздохнул, Джонджо вскинул руки в отчаянии, а Элу самому сделалось ужасно неловко, будто его загнали в тупик, и тогда он стал просто перечислять, что еще значилось у него в списке тем, обмозгованных лучше.

Спотыкаясь и торопясь, он перешел к предложению рассмотреть изнутри британские школы-интернаты: кодекс поведения, психотравмы, традиции запугивания, и как это все воспроизводится на вершине каждого института власти в стране, – когда Микки воздел руку.

– Стой! Эл, да? Вот это мне нравится. Психология сейчас идет хорошо. Сдается мне, у тебя есть свой личный опыт, которым ты мог бы это все подкрепить, да? Ну так вперед, вскрывай раны.

– Да, верно, абсолютно. Рад, что вы…

– Сможешь сдать к пятнице?

– Безусловно.

Когда три дня спустя Эл сам лично принес статью, Микки сразу, при нем, прочел ее и легонько кивнул.

– Доходчиво излагаешь, – тихо сказал он, раскладывая странички (аккуратно переписанные Вайолет) в обратном порядке. Эл не сдержал довольной ухмылки – над статьей он сидел не вставая, Вайолет читала черновики, чиркала их и грозила, что не пустит его на концерт группы “Куиксилвер” в Филлморе, пока он не закончит.

– Спасибо. Но у меня есть еще несколько идей. Я подумал, не…

Микки опять величественно воздел руку.

– Приходи во вторник. В полдень у нас планерка. Пока.

Во вторник Эл принес еще несколько страничек с идеями, которые выложил с пересохшим от волнения ртом, но так живо и увлеченно, что команда к нему потеплела. Ему дали задание написать, что представляет из себя организация “Британские черные пантеры” (Эл слегка преувеличил, как хорошо он знаком с одним из основателей ее, Даркусом Хоу), объяснить, в чем значение Южного Лондона для Дэвида Боуи, и дать американскому читателю представление о том, что такое хоккейный клуб на траве “Бромли и Бекенхэм”.

И тут Эл подумал, что перед ним открываются долгосрочные перспективы. Редакция явно заинтересована в публикации материалов из‐за рубежа. Отчего бы ему не взять на себя роль внештатного лондонского корреспондента? У них с Вайолет впереди еще почти два месяца отпуска – несомненно, достаточно времени, чтобы проявить себя в качестве автора, расположить к себе команду “РоСта” и в конечном счете уговорить их время от времени заказывать ему материалы, когда он вернется домой. Никакой больше работы на побегушках – нет, он будет писать, писать ту публицистику, о которой всегда мечтал, пространные, в свободной форме статьи о радикальной политике и прогрессивной культуре, о музыке и мистицизме, вообще обо всем, что, как он смог убедить Микки, стоит того, чтобы тратить на это слова.

Несколько недель после того Эл всяко умасливал редакционных и за пределами офиса, и на планерках, угощал пивом ведущего интервьюера Перри, когда совершенно случайно сталкивался с ним на концертах, и напросился на одно из “легендарных”, как утверждал Джонджо, пляжных барбекю, где умял столько ребрышек с крылышками, что его немедля после возвращения домой в туалете стошнило. “Вот тебе и вегетарианство”, – бормотала Вайолет, придерживая его за лоб.

Микки был исключением: Эл к нему даже не приближался. Люди жужжали вокруг Микки, как мухи, и Элу совсем не хотелось, чтобы его прихлопнули мимоходом.

Только в начале сентября, когда Микки сам подошел к нему на концерте в “Маяке”, встал рядом и они молча обменялись кивком после чересчур затяжного выступления джазового квинтета, Эл ощутил довольно уверенности, чтобы, согласно плану, предложить себя Микки в качестве рыскающего по Лондону сотрудника.

У них с Вайолет уже была назначена дата отъезда: первого октября, всего за несколько дней до первой встречи Вайолет с ее научным руководителем в Кингс. После череды не объясненных ничем административных проволочек поступила наконец весть, что стипендию ей дадут; краткий междугородний телефонный звонок от ее мамы завершился визгом и объятиями.

Эл заказал столик в шикарном ресторане на берегу моря, праздничный ужин, который, вообще говоря, был им не по средствам. Он очень надеялся, что сможет сообщить и свою добрую новость, заверить Вайолет в том, что и у него дома будет работа, пусть даже эпизодическая. Они выпьют за свою будущую жизнь в Лондоне: она – блестящий ученый, он – международный журналист-фрилансер…

В тот самый день, когда намечен был ужин, он с утра направился в редакцию “РоСта”, чтобы перехватить Микки один на один. Тот сидел над гранками и жестом указал Элу подождать за большим столом.

– Как тебе статья про Анаис Нин, которую мы опубликовали на прошлой неделе? – Микки выровнял стопку бумаг и вскинул глаза.

Мозг Эла лихорадочно заработал. Автор статьи про Нин обычно публиковался в “Оз”, авторитетнейшем издании по контркультуре. Для “РоСта” заманить к себе в номер такое имя было настоящей удачей. Но, на взгляд Эла, финальная часть статьи провисла, а Вайолет, когда прочла ее до конца, вообще взбесилась. “Это ти-пич-но, – от злости ее акцент проявился сильней, – ти-пич-но для журналистов-мужчин: их интересует не столько женщина, сколько то, с кем она трахалась из знаменитых мужчин, вся эта мура про чертова Генри Миллера. Но ведь Нин интересна тем, как она рассказывает о женском желании, а совсем не тем, с кем она там спала”.

– Ну… вербовка себя оправдала, – ответил Эл и заткнулся. Пауза затянулась, и тут ему пришло в голову, не прячется ли в вопросе проверка его честности и профессионального журналистского чутья. – Знаешь, что, Микки, я тебе честно скажу, я был разочарован. По-моему, там полстатьи про Миллера, а не про Нин, он автору интереснее, чем она. Тогда как сочинения ее любопытны тем, что в них без утайки говорится о женском желании, – и вот этот аспект нам, думаю, следовало бы полнее раскрыть.

Микки кивнул и просто сказал: “Да. Так и есть”. А когда мгновение спустя он осведомился, по какому поводу, собственно, зашел к нему Эл, и тот начал свое, спрашивая, может ли он как‐нибудь из Лондона продолжить для “РоСта” писать, Микки заулыбался и воздел руку.

– Эл. Я не хочу, чтобы ты возвращался в Англию. Я хочу, чтобы ты остался здесь и работал на нас.

У Эла все внутри подскочило.

– Знаю, это большие перемены и серьезные обязательства. – Микки вскинул руки, словно ждал немедленного отказа. Не дождавшись, неспешно улыбнулся своей неотразимой кривозубой улыбкой и развел руки, превращая защитный жест в великодушное предложение.

– Но, Эл, друг мой, это, помимо того, еще и возможность. Очень значительная возможность. Ты станешь одним из нас. Окажешься внутри, будешь писать, редактировать, придумывать задания и для других парней тоже. Я впечатлен тем, как быстро ты включился в дело, вник в задачи журнала, оценил местную сцену и международные перспективы. Я хочу, чтобы ты помог нам определить направление – определить будущее – “РоСта”.

Эл не верил своим ушам: сам Микки Маунтин охмурял его, а не наоборот.

– Скажи “да”.

Мог ли он сказать “нет” предложению, которое круто разворачивало его карьеру, его жизнь? И мог ли он сказать “нет” “РоСту” и Микки Маунтину?

– Да. – Словцо словно бы выговорило себя само, правдиво и определенно, но, когда Микки, хлопнув Эла по плечу, повел его к выделенному ему столу, где‐то в темной пещере, в самой глубине черепа Эла другой голос вопил: “Нет-нет-нет!”, выл: “Но что же тогда с Вайолет, с Лондоном, Вайолет-Вайолет-Вайолет…”

В ресторане подняли тост за стипендию, выпили хорошего калифорнийского шардоне за “будущую доктора Льюис”, и Вайолет гордо встряхнула своей длинной гривой, которая слегка закудрявилась на соленом морском ветерке.

А потом он набрал полную грудь воздуха.

– Ну что, я сегодня утром наконец‐то поговорил с Микки.

Вайолет, распахнув глаза, просияла.

– Как все прошло?

– Ох. Хорошо. Правда отлично. – В растерянности, как ей такое сказать, он искал нужные слова, и чем дольше он их искал, тем труднее было цепляться за мысль, что он принял правильное решение.

Эл отхлебнул из бокала.

– На самом деле, все это твоих рук дело… Думаю, поворот в разговоре случился из‐за того, что ты сказала про ту статью об Анаис Нин… Я тупо повторил это Микки. И да, еще б я не понимал, какая в этом ирония… – засмеялся Эл, оттягивая момент.

Момент, когда он должен будет сказать: “Я не вернусь с тобой в Лондон”.

– Да ну, глупости, – беспечно отозвалась Вайолет. – Ты им пришелся ко двору – такой, какой есть, с твоими идеями.

Он избегал смотреть на нее, прятался от нетерпеливого взгляда.

– Так что? Продолжай! Что он сказал? Станешь ты собственным лондонским корреспондентом “РоСта” или нет?

– Он сказал… – Эл потеребил вышитый край своего рукава с выдернувшейся из него ниткой. – Он предложил мне работу. Как положено, в штате. Лепить журнал. И я, мм… я сказал “да”.

Эл решился поднять глаза. Вайолет вся светилась, и ее рука метнулась через стол, чтобы стиснуть его ладонь.

– О, Эл! Это невероятно, это просто невероятно! – И Эл был ошеломлен на секунду тем, как великодушна она, с ходу поддерживая его столь безусловно, в то время как предложенная ему работа только страшно усложнит все и для нее, и для них.

Но тут до него дошло, что радуется она потому, что толком он ей дела не объяснил.

– Но это, мм, это здесь. В Сан-Франциско. Должность, я имею в виду… Я буду работать здесь. Писать, редактировать и…

Вайолет попыталась справиться со своим лицом, но ей показалось, что все, что скрыто под кожей, крошится, распадается, проваливается вовнутрь.

– И ты ответил… согласием? Ты уже сказал “да”? – Она все старалась держать мышцы лица в повиновении, ни одной не двинуть, глаза все еще распахнуты, рот все еще в ликующей поздравительной улыбке, как будто если сейчас она позволит своим чертам сдвинуться, они все рухнут и ее предадут.

Эл, угрюмо кивнув, развыступался насчет того, какие захватывающие открываются горизонты, и разве у него был выбор, кроме как сказать “да”, но ликование его улетучивалось, как пар, при мысли о том, чем обернется эта работа для них с Вайолет. Им осталось всего несколько недель в Сан-Франциско. А потом разлука, один бог знает, надолго ли… Но почему‐то он не мог высказать свои сомнения, свои страхи, а вместо того слышал, словно со стороны, как все говорит и говорит, будто пытаясь отчаянно утвердить себя в том, что не поторопился с решением.

Вайолет, не в силах больше этого видеть, отвернулась от него и смотрела на океан, пока Эл не иссяк. Улыбка так и присохла к ее губам. Ярость кипела внутри, и она пыталась утихомирить ее, не дать ей собой овладеть.

Ей хотелось задать вопрос, который он так и не поднял. Как долго?..

Как долго мы будем в разлуке? Долго ли придется мне жить без тебя в Лондоне?

Вдохнула как могла глубоко и выдохнула, решив не выдавать своего отчаяния. Как бы там ни было, неуместно ей спрашивать о таком. Долго ли, долго…

“Ну, что ж, пусть попробует”, – строго сказала себе она. Зачем отравлять ему радость. В конце концов, это правда потрясающая возможность. Он старался изо всех сил, когда писал для “РоСта”; и сразу видно было, как они с Микки ладят. И спроси ее Эл, она непременно сказала бы ему, не смогла бы не сказать, что за такое предложение нужно хвататься, все бы сделала, чтобы заверить его, что они справятся с этим, у них получится.

Но ведь он не спросил, вмешался тихий внутренний голосок. И сейчас, рассказывая, как все будет, о разлуке не заикнулся. Неужели ему все равно? Неужели их отношения совсем, совсем не так важны для него, как карьера? Или он не остановился даже, чтобы об этом подумать?..

Эл смотрел на то, как Вайолет смотрит на море. Вода все темнела по мере того, как спускалось за нее солнце, небо высветлилось в бледно-розовые тона ракушки и голубые, вываренной джинсы. Почему‐то она все еще улыбалась. Храбрится, конечно.

А что, порывисто подумал вдруг Эл, что, если есть и другой способ? Что, если не обязательно расставаться? В конце концов, Вайолет тоже нравится Сан-Франциско, сколько раз она говорила о том, как по сердцу ей эта жизнь, солнце, люди без предрассудков, купание в океане, в бассейнах других людей. Разве не может она остаться здесь с ним, ну хотя б ненадолго?..

Им принесли еду. Эл по поводу праздника заказал лобстера, в то время как Вайолет демонстративно ткнула в вегетарианскую пиццу. Он жевал, но мысли продолжали роиться. Может, в этом решение? Может, Вайолет просто перенесет дату? В конце концов, что ему сделается, Шекспиру, подождет несколько месяцев или год. А она легко найдет себе здесь работу в каком‐нибудь баре, сколько девушек им встретилось, британок, француженок и австралиек, которые именно этим и занимались… Или… или она может начать читать по своей теме, но зато делать это на пляже!

– И что, ты должна принять стипендию… прямо сейчас? – спросил Эл, взламывая клешню.

– Что ты имеешь в виду? – с полным ртом теста произнесла Вайолет.

– Ну, а не могла бы ты… ну, отложить, понимаешь?

– Что, работу над докторской?

Эл, глядя на нее выжидающе, взмахнул как‐то неопределенно руками.

Вернув свой ломоть пиццы на тарелку, Вайолет неспешно скрестила под столом ноги. Обрезанные выше колен джинсы впились ей в тело, белое, вопреки всему здешнему солнцу.

– И с чего бы я должна этого захотеть, Эл?

– Я просто подумал вдруг… если бы ты могла… и, конечно, наверное, ты не можешь… но если бы ты могла, ты осталась бы здесь еще?

– И с чего бы я этого захотела?

Она видела, с каким трудом он подбирает слова, но не чувствовала в себе жалости. Пусть он скажет. Она дает ему волю, пусть расшибется. Какого черта…

– Ну, с того, очевидно же, что я не хочу, чтобы мы расстались… но теперь у меня есть эта работа… и тебе нравится в Сан-Франциско… так что мне просто пришло в голову, что, возможно, ты могла бы чуть отложить это на потом и пожить здесь еще некоторое время…

– И забросить мою докторскую, ты это имеешь в виду?

Она видела, как он сглотнул: “Конечно, не это…”, и продолжила:

– Забросить докторскую, ради которой я только что получила стипендию?! Докторскую, чтобы работать над которой я копила целую вечность, корпела над указателем для той чертовой книги? Докторскую, которая была у меня на карточках задолго до того, как мы решили сюда приехать, в этот якобы отпуск? – Она снова схватилась за ломоть, но, не успев донести его до рта, поймала себя на том, что почти кричит: – У меня есть своя работа, Эл!

У него хватило такта покраснеть, но по телу Вайолет уже пробегал, нарастая, озноб.

– Нет, нет, нет, ну конечно же, ничего подобного, я и не говорю, что докторскую не надо писать… Я просто подумал, может, ты отложишь это на год, или даже не на год…

– Господи Иисусе, Эл! Что за черт? – Вайолет со скрежетом отодвинула свой плетеный стул. – Сначала ты соглашаешься на работу, которая переворачивает нам всю жизнь, даже не поговорив об этом со мной, даже не подумав, что это может означать для меня, для нас. А потом – потом! – ты искренне предлагаешь мне бросить учебу, карьеру, работу – и ради чего? Чтобы я таскалась за тобой по Хейт-Эшбери, вынюхивая сюжеты? Выискивала прорехи в аргументации в статьях, подписанных только твоим именем? Нет, уж, спасибо.

Вайолет схватилась за горло, сама потрясенная тем, что за слова, как стрелы, вылетают и попадают, она это видела, летят в цель. В какой‐то момент она вскочила на ноги.

– Это… это… окей, ну, это нечестно.

– Нечестно? Нечестно то, что ты и на минуточку не задумался над тем, чего я хочу. Что ты мог бы поддержать меня в моей карьере.

– Ну так Шекспир никуда ведь не денется, верно? Что с ним станется! А время этого журнала – сейчас, и это мое время!

Сердце забилось бешено, но слова все исчезли. Это было так, будто ее бросили в глубокое, пенное, ревущее море, и нельзя приоткрыть рот, приоткроешь, и соленая вода хлынет внутрь.

Только увидев, что к ним спешит встревоженная официантка, Вайолет осознала, где они находятся и как она раскричалась. Выхватив из‐под стола сумку, она вышла из ресторана со всем достоинством, на какое была способна, высоко задрав подбородок, как будто это не даст слезам хлынуть из глаз. Но на улице, на автобусной остановке, она позволила им пролиться и рыдала там, пропустив три автобуса подряд и перепугав малыша, мать которого молча сунула ей пачку бумажных платков.

Эл остался за столом, мрачно допил бутылку, как будто это лекарство, а потом солнце пропало за горизонтом и все погрузилось во тьму. Чувствовал он себя скособоченным, сбитым с толку, и понять не мог, как оказался в такой переделке.

Странное ощущение, будто что‐то между ними сдвинулось, изменилось, не оставляло их на протяжении последних недель совместного пребывания в Сан-Франциско. И вдруг наступило утро первого октября, и Эл знать не знал, как ему это перенести. Тупо сидел за своим столом в “РоСте” и ничего делать не мог.

Он пытался радоваться тому факту, что получил то, что хотел: работа была честь по чести, с собственным креслом, с собственной пишущей машинкой. Но думать мог только о дуге, которую описывал в этот момент самолет, следуя за изгибом планеты. Унося Вайолет в Лондон. За пять тысяч миль отсюда.

Облака проплывали себе мимо, как на детском рисунке. Смешные, их можно было пожевать, стиснуть в кулаке. Но то, как Калифорния с ее побережьем становилась все меньше и меньше, представлялось Вайолет символичным, наполненным значимостью.

Они помирились после той их ужасной ссоры, извинились друг перед другом, сначала скованно, потом нежно. Понимание того, что нужно по полной использовать последние несколько недель, перевешивало любую тлеющую обиду. Но теперь, когда самолет набрал крейсерскую высоту, реальность разлуки с Элом – мысль о том, что не прижмешься теперь к нему, полусонная, с влажным утренним поцелуем, или, бросив на пол потрепанную сумку, не кинешься рассказать, что выдал сегодня научный руководитель, – наполнила голову Вайолет легкостью и пустотой. Она так и смотрела, не отрываясь, в круглое окошко, считала облака, пыталась себя обмануть, что не туманит глаза слезами при мысли обо всех милях, что простираются позади, разделяют.

На секунду Вайолет вспомнилось, как в девятнадцать лет представить себе не могла, кем была бы в мире без Макса. Но тогда она была молода. И затюкана, и глупа, и вообще совсем другой человек.

Но, может, все это так невообразимо, потому что самолеты такая невообразимая штука?

Воздух сделался сухим и спертым. Стюардессы с губами в блескучей оранжевой помаде и ножками в темно-синих туфлях на каблуках бегали взад-вперед по проходу, как вымуштрованные выставочные собачки. Вайолет, еще когда они с Элом летели туда, умилил подносик, укрытый фольгой, с миниатюрными отделениями для блюд, пока она не попробовала еду. Булочка была как высохшая губка для лица; кирпичик масла – твердым и скользким, как мыло.

Она достала из сумки последний номер “РоСта”. Она рада за Эла. Журнал хорош. Ну, в основном; кое‐кто из писак демонстрировал больше нахальства, чем проницательности, и в интервью Перри, на ее взгляд, с Перри был перебор (Перри, которым Эл так восхищался, что она не стала ему рассказывать, как тот вздумал облапать ее на концерте в “Винтерлэнд”, когда Эл отошел ненадолго).

Статьи Эла в “РоСте”, на взгляд Вайолет, отличались занимательностью и свежестью, а кроме того, он умел под конец, в последнем абзаце, ловко дать понять, в чем, собственно, политическая значимость темы – и мысль часто оттачивалась, кстати, в разговорах с ней, с Вайолет. Именно склонность к этаким серьезным “шуткам врасплох” одобрительно отмечал Микки. И вот теперь он внутри, осваивает, “как они на самом деле шуруют”, повторял Эл.

Как долго продлится обучение, оставалось неясным.

Вайолет приняла предложение стюардессы выпить, жадно проглотила джин с тоником, хотя было еще утро, и переключилась на думы о том, как сложится ее новая жизнь в Лондоне.

После лихорадочного обзвона ей удалось подыскать для себя жилье в коммуне сквоттеров, захватившей заброшенный дом на Матильда-стрит в Ислингтоне. Лили Джеймисон, одна из редких женщин-ученых, с которой Вайолет познакомилась на конференции в начале года, рассказала, что там есть свободная комната, и Вайолет сразу же согласилась.

Старше Вайолет на несколько лет, Лили сделала впечатляющую карьеру. Исследование ее было посвящено “эротической путанице” переодевания в елизаветинской драме. В блестящей и смелой статье “Оливии понравилась Виола” она настаивала на том, что в финале “Двенадцатой ночи” Оливия, скорее всего, выйдет замуж за Виолу, а не за ее близнеца-брата. Выступая, она процитировала самую первую из опубликованных работ Вайолет, в которой рассматривалось, как трактовать тот факт, что в финальной сцене Оливия ни слова в адрес Себастьяна не говорит, и Вайолет чрезвычайно было приятно слышать, как Лили зачитывает ее слова. Что еще лучше, после заседания та прямиком подошла к ней и настояла на том, чтобы они поужинали в вегетарианском ресторане неподалеку.

По телефону Лили описала коммуну как “жизненное пространство радикальных феминисток”, и Вайолет не без волнения предвкушала, как присоединится к ним в Лондоне.

Откровением на той конференции стало для нее то, в какой манере Лили общалась с коллегами-мужчинами. Она была на редкость хорошенькая, причем в том духе, когда женщина поневоле мужчин провоцирует: очень светлые, почти белесые кудри, точеный вздернутый носик и вздернутая же верхняя губка, отчего казалось, что она вечно куда‐то торопится, стремится и жаждет. Когда в перерыв на кофе мужчины подкатывали к Лили, явно намереваясь пофлиртовать, а вовсе не поговорить о работе, она ледяным тоном сворачивала на профессиональные темы, пока они не принимались разговаривать с ней как с мужчиной. Или пока не отваливали, кипя.

Вайолет, с другой стороны, часто делалась косноязычна во время светской беседы, сознавая, насколько неуместно звучит ее валлийский акцент. В первый раз, когда она, выступая с докладом, нервничала так сильно, что принялась тараторить, преподаватель-мужчина в шутку крикнул: “По-английски, пожалуйста!” Создавалось впечатление, что люди видят в ней некий особый, исключительный случай; после выступлений они часто спрашивали о ее прошлом, а не о работе.

– Да и плюнь на них, – с напором отозвалась Лили, когда Вайолет призналась в своих страхах, что никогда ей в их мир не пробиться. – А потом возьми и докажи, что они ошибаются. Да, будет нелегко: чтобы валлийка родом из рабочих да о Шекспире? Но, конечно, трудиться придется усердней, чем кому‐то вроде… да вот хоть твоему Элу.

Это правда, думала Вайолет, глядя в иллюминатор, покрывшийся кристаллами льда. У нее есть своя работа, и ее нужно сделать.

Свернув “РоСт” в трубочку, она сунула его в сумку. Достала карандаш, томик “Меры за меру” и открыла его на акте V.

Глава 7

Сентябрь 1971 года

Эл разглядывал голые тела, возившиеся на матрасах внизу, словно смотрел какой‐то дурацкий документальный фильм о дикой природе, когда камера сверху снимает лесную лужайку, и конечности, похожие на сороконожек, переваливаются, захлестывают, обтекают одна другую.

На самом деле ничего они не захлестывали. А ведь надеешься, что захлестнет; захлест – это как раз то, что, по слухам, следует от оргии ожидать. Но нет. Какие‐то все локти и шлепанье. Раздел между загаром и дряблыми бледными ягодицами. “Как ты?..” “Можно, я…?” Шлеп-шлеп. Правда, тускло-синий свет – мощная лампочка с помощью скотча обхвачена листом целлофана – атмосферу все‐таки создавал. Но все они были просто тела. Возбуждало так же примерно, как заглянуть в зеленную лавку.

Эл, выходя, протиснулся в дверь как раз в тот момент, когда какой‐то мужик утробно ухнул в неразделенном оргазме, и постарался не подумать о Вайолет. И еще он старался не думать о том, как ему, черт возьми, написать что‐то осмысленное для “РоСта”, первую свою в качестве замредактора статью о сексуальной политике, о свободной любви, об оргиях и отношениях на расстоянии. На самом деле все, чего он хотел, это оказаться совсем в другом конце света поближе к одной-единственной женщине.

Элу по‐прежнему нравилось работать в “РоСте”, и недавнее повышение по службе он считал высокой оценкой. Наконец‐то он нашел свою колею и, благодаря дружеским отношениям с Микки, знаком со всеми самыми значительными людьми в Сан-Франциско.

Выходные они проводили, разъезжая по потрясающе красивым участкам побережья до Биг-Сура и Кармела или заглядывая на вечеринки в коттеджах рок-звезд в Лорел-Каньоне. Но за все это пришлось заплатить. Он мучительно тосковал по Вайолет, физически тосковал, так что боль гнездилась в костном мозгу.

Вот уже несколько месяцев прошло, и оказалось, что и телефонная связь не спасает. Ночные звонки, строго дозированные из‐за разницы во времени (роскошь, доступная им лишь потому, что мать Эла, Амелия, как‐то перебрала с вином, впала в чувствительность и согласилась оплачивать колоссальные счета сына), потеряли притягательность первых недель, полных тоски и нетерпеливого желания выговориться, выразить себя лучше. Расстояние разделяло, ночь за ночью все было сказано, невыговоренного не осталось. Между тем, говорить что‐то надо было, это ощущалось как обязательство, чувство долга давило и угнетало, и до того доходило, что они начинали препираться или, хуже того, позволяли умолчаниям разрастись.

И вот однажды апрельской ночью, усталый после долгого дня, возбужденный, а Вайолет рядом нет, он все‐таки это сказал.

– А вот как бы ты отнеслась к тому, чтобы попробовать открытые отношения?

Позже Эл спрашивал себя, зачем вообще он поднял этот вопрос – не затем ли, чтобы раздразнить, бросить вызов и получить какой‐то ответ, потому что измаялся натужной, пустой болтовней, а больше им и сказать было нечего.

А может, из‐за Кассандры. Художница-иллюстратор с отличными задатками, эта высокая девушка повадилась на неделе забегать в “РоСт” и усаживаться на стол Эла. От нее исходил легкий телесный жар вкупе с нежным ароматом какого‐то пряного дерева. У нее были длиннющие ноги, сильные, но изящной лепки, и глаза цвета темного меда без смущения выдержали его взгляд, когда она призналась ему, до чего же ей нравится британский акцент.

– Понимаешь, просто я сейчас читаю эту феминистскую вещь, в которой моногамия названа “последним корсетом”… – с каждым своим словом Эл чувствовал все меньше уверенности в том, куда он, вообще говоря, клонит. – И еще я, знаешь, потолковал тут с одним типом, который оказался точно в такой ситуации… В общем, теперь, когда мне придется пробыть здесь еще некоторый срок, может, пришло время поговорить о…

Вайолет молчала.

Эл затаил дыхание. Должно быть, подумал он, она в ярости от того, что у него язык повернулся брякнуть такое, и сам удивился, насколько легче ему стало, прямо камень свалился с души. Наверное, им не найти ответа в том, что говорят другие. Наверное, ответ надо искать им вдвоем.

– Да, – ответила Вайолет аккуратно, и голос ее не дрогнул, не изменился, донесся так же издалека, как и прежде. – Да, я думаю, это было бы, пожалуй, разумно.

Она унесла аппарат в свою комнату и присела на край кровати, протянув шнур через дверной проем. Не хотелось, чтобы такой разговор кто‐то подслушал прежде, чем она сама в нем разберется, а в почернелом от сажи особняке на Матильда-стрит, где они жили, вечно кто‐то приходил-уходил. Пинком прикрыв дверь, она покрепче притиснула трубку к уху. Голова у нее шла кругом.

Потому что это было облегчение, шокирующе огромное облегчение, услышать, что он предлагает раскрепоститься.

– Спасибо, Эл. Спасибо, что у тебя хватило духу поднять этот вопрос.

– О! Ну что ты. – Эл попробовал улыбнуться в трубку, но губы его тряслись, и оставалось бога благодарить за то, что они разделены континентом и она этого не видит. – И все это в силе, только если ты действительно в этом уверена… не стану же я тебя принуждать, как какой‐нибудь допотопный…

– Нет, Эл. Я думаю, я этого хочу… Что поделать, у женщин тоже есть потребности! – Вайолет рассмеялась, и ее саму передернуло, как жестко и дешево это прозвучало. – Сколько раз мы с тобой наблюдали, как наши друзья вступают в открытые отношения и прекрасно с этим справляются, правда? И ведь мы уже обсуждали, как быть с ревностью, и пришли к выводу, что это совсем не наша история. Пока мы любим друг друга, пока мы честны и сердца наши открыты… я думаю, нам ничто не грозит, а?

– Да. Любовь – это главное, да. И я люблю тебя, Вайолет…

Я так сильно люблю тебя, хотел сказать Эл. Ты даже не представляешь, как сильно, как полно и всепоглощающе я, черт побери, тебя люблю, но в горле застрял жирный ком, и он знал, что если произнесет это вслух, то заплачет, а ему никак нельзя допустить, чтобы она услышала, что он плачет, ведь ее нет рядом, она не может протянуть руку, обнять его и утешить.

Они не виделись с января, когда Вайолет на пару недель прилетела в Сан-Франциско на их двадцать четвертый день рождения (милость, также оплаченная его родителями, о которой Элу страшно не хотелось просить, но он стиснул зубы и попросил, потому что только так они могли повидаться).

Вайолет все‐таки услышала, как он сглотнул, как он давится, и ей захотелось обнять его. Но зерно обиды и раздражения тоже твердело внутри нее. Потому что, в самом‐то деле, куда дальше пойдут их отношения, если ему таких трудов стоит выдавить простейшее “я люблю тебя” в телефонную трубку?

И еще одно соображение настойчиво просилось наружу.

– А у тебя точно там… никого больше нет… точно?

Вайолет казалось, что она ведет какую‐то ускоренную шахматную партию, в которой с каждым словом то набирает силу, то теряет ее, как жалкая пешка.

– Нет! О боже, нет!

С Кассандрой, с Касс, у него ничего еще не было. Виниться перед Вайолет ему не в чем. Но теперь это станет возможно, и без всякого чувства вины. И все же ослепительно ясно, что единственная, кто ему нужен, – это она, Вайолет.

Он должен просто сесть в самолет и увидеть ее, а то, о чем они сейчас говорят, – бред.

– И у тебя тоже никого?

– Нет, что ты, нет! – сказала Вайолет.

У нее и вправду никого не было, и притом были все. Любой, кто торопливо прошел мимо, мог стронуть с места и запустить в ход строй видений определенного содержания. Вайолет ловила себя на том, что думает о сексе в библиотеке (вон с тем типом в очках, неудобно опершись на книжные стеллажи), в театре (вцепясь в подлокотники кресла на не в меру эротичной постановке “Укрощения строптивой”), в автобусе (воткнувшись взглядом в затылок неизвестно кого). Как будто зудело место, до которого нельзя дотянуться.

– И учти, что это… “соглашение” – оно только на время. На промежуточный период. Из соображений практичности, – сказал Эл.

“Какой‐то он сам не свой, – подумала Вайолет. – Нерешительный, почти что убитый”.

Но он сам это предложил. Это его идея.

“Эл сам это предложил” стало обоснованием, за которое Вайолет ухватилась, и крепко. Шептала его, когда вела к себе кого‐нибудь, с кем познакомилась час назад, или когда отдалась профессору гораздо старше летами, да еще и женатому, прямо на письменном столе у него в кабинете, потому что то, как отчаянно он ее домогался, позволяло ей почувствовать свою силу. Потому что, хотя теперь там, где зудит, можно было почесать, зуд все равно не переставал ее донимать.

В два месяца после того, как “соглашение” было заключено, Вайолет как в дурман впала, опьянилась способностью своего тела себя ублажить – и своим умением убедить любого, кого ни возьми, мужчину поучаствовать в том, чтобы она это удовольствие получила. “И с нулевым риском!” – она улыбнулась, забросила в рот таблетку и потянулась за стаканом воды. “И никакого чувства греха!” – думала она с ликованием, обнимая свои голые ноги, дожидаясь, чтобы пришлый с улицы вернулся из общей ванной дома на Матильда-стрит, и запретив себе угрызения совести, когда он взял с прикроватной тумбочки и стал листать томик Олдоса Хаксли, который Эл купил ей на день рождения.

Поэтому, услышав от Эла, что он переспал с какой‐то девицей, с которой вместе работает – “но это совсем ничего не значит”, – она испытала лишь облегчение. Даже больше, чем облегчение, укол удовольствия при мысли, что у них все получилось. Они живут согласно своим принципам и сами решают, по каким правилам строится их любовь.

Со всяким, кто согласен был слушать, она делилась своей искренней верой в то, что их поколение раскрыло самый важный, самый огромный секрет: совокупление – вовсе не грех, а радость. Отчего же не обменяться этой способностью к духовной и физической связи с как можно большим количеством красивых людей, вместо того чтобы ревниво таить ее? Не станет она испытывать стыд только потому, что церковь, община и семья взрастили ее в убеждении, что физическая любовь греховна. Не станет она испытывать стыд только потому, что она женщина.

И потом, в любом случае, это предложил Эл.

– Послушай, Вайолет. Ты же знаешь, в этом доме никто никого не осуждает, – начала Крис, оторвавшись от скудного урожая картофеля, выращенного на грядке за домом, который она для просушки раскладывала на кухонном подоконнике. – Я просто хотела тебя спросить, что, все это распутство бог знает с кем, оно что, и вправду тебе в кайф?

Вайолет нахмурилась, величественно извлекла ложку из таза, в котором варила джем, и с ложкой, воздетой вверх, повернулась лицом к Крис. Устройство жизни на Матильда-стрит отнюдь не зиждилось на принципах иерархии, но есть люди, которые по природе своей лидеры, – и Крис у них верховодила. Ей было под сорок, она коротко стриглась, соломенные волосы прикрывала яркими пестренькими платками, и перед тем, как уволиться и сделать серию шагов “вниз и налево”, была государственной служащей. К тому времени, когда Вайолет с ней познакомилась, она управляла приютом для женщин, подвергшихся насилию в семье, в Финчли.

– Ты ж понимаешь, – продолжала Крис, ничуть не смутясь тем, что Вайолет вооружена ложкой, – я в курсе всей толкованной-перетолкованной болтологии, которая за этим стоит. Но станешь ли ты всерьез утверждать, что позволить парню, с которым едва знакома, засунуть член тебе в задницу после того, как он дал тебе нюхнуть амилнитрата, – это “духовная связь”?

– Да никому, Кристин Конолли, я не “позволяю” что‐то делать со мной. Видишь ли, в том и проблема! Даже в тех словах, которые ты выбираешь, отражается патриархальная система, в которой мужчины деятельны, а женщины пассивны, получают, и все…

– Э-э-э, вот остановись прямо здесь. Надо ж, духу хватает читать мне лекцию о функциях языка – и при том коверкать мое имя! – И она бросила чахленький клубенек, метя в задницу Вайолет. Девушка увернулась, показала ей язык и отфутболила картофелину в сторону переполненного мусорного ведра. – Я спрашиваю всего лишь, правда ли это такой кайф и вовсе не унизительно, или, может, ты просто расстроена, выведена из равновесия тем, что влипла в отношения, в них застряла?

– Это Лили просила тебя “потолковать” со мной? – Вайолет попыталась построже взглянуть на Крис. – Потому что, ты же знаешь, она просто хочет меня обратить…

Понятно было, что это не слишком затейливая попытка увести разговор в сторону, пусть даже Лили и Крис и впрямь норовили убедить Вайолет в достоинствах политического лесбиянства всякий раз, когда открывали вторую бутылку красного.

– Ну, мы все этого хотим, дорогая, – засмеялась Крис, которая, впрочем, вскоре после того, как Вайолет здесь поселилась, недвусмысленно дала понять, что та совсем не в ее вкусе (“маловато мясца на твоих косточках”).

– И в любом случае, я не в ловушке, я хочу быть с Элом…

Крис вскинула свои большие ладони.

– Да, я знаю! Прости! Но до – как вы это назвали, договоренность?

– Соглашение.

– Да, до соглашения, когда ты сюда переехала, ты ведь была расстроена. Верно? И у тебя были высокие представления о том, какой может быть свободная любовь. Но сейчас ты, может, расстроенной и не выглядишь, но выглядишь все‐таки… несколько не в себе.

Вайолет принялась энергично ворочать ложкой в тазу. Что Крис и Лили могут понимать в том, что ей, Вайолет, нужно? Что они понимают в потребностях ее тела? У Крис уже вечность не было серьезных отношений, в то время как Лили, это очевидно, по силам заполучить любую, кого и когда захочет.

– Да отлично я провожу время! – воскликнула Вайолет, но прозвучало это не так веско, как она ожидала. – Я же говорила тебе, со мной это срабатывает: мне это легко, ты же знаешь. В любом случае, мне ни к чему романтика, слюни и слезы; мне хватает этого с Элом.

– Ну, конечно. – Крис отвернулась, чтобы вымыть руки над раковиной, все еще заставленной баночками из‐под красок: утром за большим кухонным столом они проводили урок рисования для детей. – Но разве это та самая “духовная связь”, которую ты вечно здесь проповедуешь? Секс сам по себе может быть легким, но стоит ли он того? Потому что, похоже, это стало… ну, болезненной потребностью, а не чем‐то прекрасным-волшебным!

Тут Вайолет решила, что варенье требует ее внимания целиком. Фрукты кипели, пуская пузыри, становились ярче и лакированней по мере того, как в большом латунном термометре подрастал красный столбик. Это правда, думала она, после соглашения тот способ, каким она общается с миром, изменился. Раньше она растворялась в музыке, в отуманивающем действии травки и в объятиях Эла – и порой мелькала у нее мысль, что неплохо бы скользнуть в чьи‐то еще объятья, вот так же, как Тамсин и Джонни отпускают друг друга. Но теперь, когда ей это разрешено, она делает это не от случая к случаю, а постоянно: озирается на концертах и вечеринках, гадая, кто бы это мог быть, жадно ищет зрительного контакта. Танцевать старается так, чтобы выглядеть соблазнительно, чтобы бедра наводили на мысль о сексе; выбирает платья, которые подчеркивают тонкую талию и изящные плечи, а не те, в которых свободней двигаться. И все это занимает в ее мыслях неподобающе много места.

Назавтра с утра начинались неловкие разговоры со славными парнями, которые думали, что она хочет что‐то начать, и она чувствовала укол неуверенности – не вину, нет, только неуверенность – насчет того, не задела ли она их чувства. Или еще хуже: те, кому на деле все было пофиг, с пустыми глазами вставали с постели, даже не прикоснувшись. Это были те, кто ею воспользовался. Так же, как я ими воспользовалась, и эти слова стали мантрой для Вайолет.

– Может, ты и права. – Вайолет выключила огонь. Ей хотелось обернуться, но оказалось, что встретиться взглядом со здравомыслящим, любящим другом не так‐то просто.

Любящий. Любовь. В конце концов, вот чего не бывало во всех этих спешных, мимолетных интрижках. Вся ее любовь целиком крепко-накрепко перевязана и отправлена через океан. Что она к ней вернется, сомнений никаких не имелось, но вот прямо сейчас любви у нее нет.

– Но разве впустить любовь в отношения с другими людьми не значило бы усугубить предательство… еще больше?

Она принялась расставлять в рядок пустые чистые банки.

– Думаешь? – переспросила Крис. – Или это значило бы, что ты ценишь себя по достоинству?

– И других, наверное, тоже, – мрачно сказала Вайолет. – Не по‐людски это, пользоваться другими.

– Может, и так. Честно сказать, это как‐то слишком… по‐деловому. “Вайолет Льюис, великая собирательница оргазмов!” – Крис от души рассмеялась и погрозила пальцем. – И то, что ты пользуешься лишь мужскими телами, тебя совсем не оправдывает…

– О, черт возьми, Крис, не наезжай на меня, – рассмеялась и Вайолет, поворачиваясь и раскидывая руки, приглашая в объятие. – Уж если тебе жаль парней, то тогда мне и правда есть о чем волноваться, – пробормотала она в мешковатый, домашней вязки свитер Крис.

И хотя она, в общем‐то, отмахнулась, разговор этот все‐таки что‐то стронул. Вайолет стала пореже проводить время вне дома и с головой окунулась в учебу, а также в общинный дух “Матильды”, как они окрестили свой дом.

Семь женщин, там обитавших, делили всю работу по дому, готовку и целиком все доходы. Вайолет пришлось даже присматривать за детьми двух других женщин, Энни и Таллулы, что заставило Эла на неделю размечтаться о детях, пока он не спросил, а где, собственно, их отцы. Вайолет объяснила по телефону, что мужчинам разрешается жить в “Матильде” только в том случае, если они на равных участвуют в уходе за детьми и вносят свою зарплату, это необходимое социальное новшество и “то, что сделает мужчин и женщин по‐настоящему равными”. Но надолго они там не задерживаются.

Эл заметил на это, что, если они не могут привлечь хотя бы пару папаш-хиппи, социальное новшество это внедрится очень нескоро. Вайолет в ярости бросила трубку. Потому что чем больше сил и времени вкладывала она в “Матильду”, тем страстней относилась к тому, как и чем живут женщины.

Она помогала Энни и Таллуле ставить для малышни сокращенные до полной нелепицы пьесы Шекспира с картонными мечами и рисованными крылышками фей, учила Крис и Лили шить нормальные занавески, чтобы прикрыть ими окна в “Матильде” вместо мешковины и самодельных щитов. Они, в свой черед, натаскивали ее, как произносить речи на публике и как котлами готовить гороховый суп и овощное карри, когда нужно накормить пришлых женщин, которые часто оставались на ужин. Мало-помалу “Матильда” превращалась в общественный центр, каждый день то собрание ассоциации арендаторов в подвале, то, за кухонным столом, занятие группы роста самосознания, то, в саду, подготовка по самообороне.

И в политической деятельности соседок по дому участие Вайолет тоже усилилось. Просто жить по‐другому недостаточно; они должны в лучшую сторону изменить материальные условия своих менее удачливых сестер, так любила говаривать Крис. И к тому ж Вайолет не могла это внутренне не признать, политическая активность обеспечивала ей прилив адреналина и довольства собой, удовлетворения тем, что она делает что‐то по‐другому, не хуже того, которое раньше она получала от своих перепихов. Блестящий успех: они не позволили застройщикам закрыть женский приют в Хакни! Накал женской поэтической группы в Брикстоне, которую она вела, люди делились там личным, пережитым опытом травм. Вайолет протестовала, маршировала, выступала на заседаниях; обрела голос благодаря окружающим ее женщинам.

Но потом, месяц за месяцем, по мере того как она вникала все глубже, очарование стало блекнуть. Порой – ну, иногда – Вайолет чувствовала, что кое‐какие из наиболее радикальных лозунгов ей не по нутру.

На одной особенно жаркой сходке насчет того, чем атаковать мужчин, которые посещают недавно открытый стрип-клуб в Сохо (яйца? клей? свиная кровь – погодите‐ка, сумеем ли мы собрать достаточно менструальной крови?), Вайолет прямо‐таки страдала, видя в происходящем прямую параллель с тем, как ведут себя на протестах мужчины: те же разъяренные лица, ругань и плевки в легавых, разбитые витрины на Первое мая.

Ненависть женщин к “мужикам” выражала себя порой с той же силой, как ненависть мужчин к “бабам”. Так и так ненависть, все плохо. Но все‐таки она ожидала, что женщины будут вести себя по‐другому.

Это чувство выкристаллизовалось во время акции протеста на Флит-стрит. Для сентября было на редкость жарко; горячий воздух над перекрытой улицей словно мерцал, полицейские выглядели грозно, и Вайолет чувствовала, что по внутренней стороне бедер у нее струйкой течет пот. Одна из женщин закричала истошно, что все мужское племя – насильники и кастрировать их всех надо.

– Господи, я уйду, если это пойдет в таком духе, – прошептала она Лили.

– Останься! Не уходи. Нам нужны трезвые головы, – отозвалась Лили, рассеянно пристукивая по земле плакатом “Сексизм убивает женщин”.

– Ничего подобного, головы нам нужны дерзкие и решительные! – включилась еще одна соседка по дому, Мейбл, самая воинственная из жительниц “Матильды”, к блузке которой, как обычно, был приколот значок “Убей всех мужчин! Спроси меня как”. – Требуй больше, чем нужно, и тогда положение дел, может, сдвинется хоть на дюйм. Если ж требовать только того, с чем, по‐вашему, они, может быть, согласятся, они даже пальцем не шевельнут!

– Да я понимаю, – устало сказала Вайолет, знакомая с этим аргументом. – Но почему это должно быть так… агрессивно?

– Так они же агрессоры, и другого языка им не понять.

– Но не опускаемся ли мы до их уровня?

– А ты что, лучше пустишь в ход свое женское обаяние? – окрысилась Мейбл.

“Это она потому так, что в ней самой обаяния ни на грош”, – подумала Вайолет, и ей тут же сделалось стыдно.

– Но тогда это будет игра по правилам, которые они сами нам навязали! Это все равно что в смирительной рубашке бороться с кем‐то, кто ее на тебя и надел! – продолжила Мейбл.

– Ну, может, и так. Но все‐таки я не хочу им уподобляться, действовать так, как они. Мы должны делать это по‐своему – мирно, по‐женски, не буйствуя, не прибегая к насилию.

Мейбл, услышав это “по‐женски”, фыркнула. Вайолет стало неловко, она заметила, что и Лили смотрит на нее словно бы с неприязнью, но потом поняла, что нет, это не неприязнь, это что‐то еще.

После акции они пошли в паб, потому что Вайолет, конечно же, не ушла, осталась до конца, и в пабе ей стало казаться, что нога Лили, голая под обрезанными выше колен джинсами и мягкая, с длинными пушистыми волосками, задевает ее собственную до странности часто.

В движении существовал дресс-код, особенно среди лесбиянок, но хотя Вайолет никогда не смела вслух об этом сказать, она вправду не понимала, отчего это, раз уж они так сильно ненавидят мужчин, им хочется выглядеть как мужчины. Наряды Вайолет: летящие платья и шляпы с широкими полями, бусы и на руке корзинка – как правило, вызывали ухмылку.

Она стала меньше пользоваться декоративной косметикой, согласившись с тем, что соответствующая продукция есть средство обогащения капиталистов, а ложные стандарты красоты – головная боль, навязанная мужчинами. Но, впрочем, не могла не задаться вопросом, с какой стати ей менять свою внешность в угоду хоть бы и женщинам – нет ли в этом иронии? Вайолет нравилось, какие у нее глаза, когда их подведешь и ресницы тушью подмажешь. Она это лицо сама себе выбрала, когда из деревенской мышки превратилась в городскую девушку. И не хотелось ей выглядеть по‐другому, когда Эл вернется домой. Не хотелось, чтобы ноги ее поросли темными волосами. Бритву она прятала в коробке с тампонами.

Но волосы на ногах у Лили были очень, очень мягкие, и намного позже, когда другие женщины разошлись, чтобы улечься спать, а Лили задержалась взглядом на Вайолет чуть дольше, чем нужно, и спросила: “В постель – или еще бутылку вина?” – сердце Вайолет подпрыгнуло, легонько, но все‐таки. И когда, поздно ночью, они сидели с ногами на диване и ноги их вдруг сплелись посреди разговора, она почуяла прежний зуд.

Поцелуй был очень нежным, начался с малого и неспешно – не то что со многими из тех ее случайных парней, которые кидались и вламывались так страстно, что целоваться с ними было все равно что с будильником, пока тот звонит. Затем Лили отстранилась, и вопрос: “как тебе? окей?” – был задан мягко, одними глазами, и Вайолет ответила такой широкой улыбкой, с такой готовностью сказала “да”, что они снова слились – с ощущением неизбежности, правильности, с чувством, Вайолет поняла, которого она не испытывала с тех пор, как в последний раз виделась с Элом.

И когда Лили склонилась, чтобы поцеловать ее в шею, Вайолет показалось, что крошечные пузырьки побежали по всем ее конечностям, вверх, к самой макушке, и там уже лопались, пенясь и шипя. И они соскользнули с дивана на пол, и конечности их перехлестнулись, плавно потекли одна по другой…

А Эл вновь сделал усилие, на оргии улегся между телами, скинул майку и поцеловал женщину с толстыми, рыхлыми губами, вытерпел, стараясь не утратить эрекции, пока она дюйм за дюймом сползала к его паху, хотя и думал, что она от этого похожа на гусеницу. Ну, давай же, сказал он себе, надо уметь насладиться этим. Да и потом, ему ведь нужно что‐то да написать. Он оглядывал комнату, всю эту плоть повсюду, когда женщина вполне умело начала отсасывать ему своими мягкими губами, и он знал, что это должно быть чувственно и неистово – он внушал себе, что это неистово и эротично, – но чувствовал себя пришибленным от кокаина, которым поделился с ним барабанщик какой‐то группы, и все они вокруг были просто тела, резиновые, механические и, что особенно важно, не ее…

Прикосновение Лили к Вайолет было таким медленным, и нежным, и легким, только подушечки, кончики пальцев кружат. Было знакомое удовольствие от чужого прикосновения, всегда такого отличного от предсказуемого удовлетворения своей рукой, но было и что‐то еще. Это Лили. Это ее друг. Тысяча тоненьких нитей связывала ее с Лили; но протягивались они теперь по‐другому. А затем вздох прямо в ухо, вздох теплого удовольствия от того, что она оказалась такой влажной, когда кончики пальцев проникли внутрь, и еще один вздох от того, что Вайолет напряглась невольно и подалась навстречу разведочному прикосновению, когда оно нашло ту самую точку, и вот Вайолет содрогнулась, не владея собой, и все толкнулось внутрь и наверх…

И Эл кончил, отчасти в рот женщины, отчасти на щеку ей и плечо, и увидел ее лицо, как она смотрит на него снизу вверх, и на лице ее сбой, разочарование, может быть, потому, что она заметила, что он не столько в восторге, сколько в печали, или совсем немного ей благодарен, и что‐то ссохлось в нем, пожухло и вышло вон.

Ему нужно назад, к Вайолет.

Глава 8

Февраль 1972 года

Стех пор как Эл сообщил, что в феврале он возвращается в Лондон, Вайолет перед каждым их (теперь еженедельным) телефонным разговором клялась себе, что в этот раз расскажет ему о Лили. Признается, что последние пять месяцев спала с соседкой по дому. Пусть он знает, что по возвращении поселится не только с Вайолет, но и с ее любовницей тоже.

Но затем срок стал ближе, и Вайолет решила, что с тем же успехом может рассказать ему это лично. Так будет даже честней.

А когда осталась всего неделя, в комнату к ней зашла Крис и протянула то, в чем Вайолет увидела спасательный круг. Усевшись, довольно‐таки весомо, на кровать, Крис принялась водить пальцем по узорам покрывала, которое Ангарад связала для дочери много лет назад.

– Послушай, мне неприятно тебе это говорить, но я потолковала с другими соседками по дому, и мы просто не представляем, как здесь будет жить мужчина, пусть даже и такой абсолютно прекрасный, как Эл. Мы все считаем, что в “Матильде” есть место только для женщин.

– Понятно…

Где‐то в голове Вайолет зазвенели колокола.

– Кстати, я очень хочу с ним познакомиться, прямо жду, когда он приедет. И, конечно, раз я сообщила тебе об этом, что называется, в последний момент, ничего страшного, если он поживет здесь какое‐то время, пока вы двое не найдете себе собственное жилье…

– О… – У Вайолет отвисла челюсть. – Послушай, Крис… если речь только о мужчине… я не могла бы остаться?

Лицо Крис отразило смену нескольких чувств кряду.

– Ну, я полагаю, да…

– Просто дело в том, что я чувствую себя здесь такой устроенной, такой… обосновавшейся… и я так предана “Матильде” и ее… ее миссии. Правда, я в самом деле совсем не хочу… сниматься с места. – Вайолет сама слышала, что в речь ее прорывается паника, но возможность остаться, которая, казалось бы, замаячила перед ней, ускользала из пальцев, и она не могла этого допустить.

Крис опустила взгляд на покрывало, ее палец по‐прежнему крутил и крутил круги.

– Я просто хочу… мне это необходимо!.. жить с женщинами вот прямо сейчас.

– Ну, ладно… Если ты уверена, что хочешь именно этого, конечно… Нам нравится, что ты с нами. Мы любим тебя. Но…

Вайолет поглядела на нее с невинным видом, и Крис, сдаваясь, подняла руки в жесте, в котором было несколько меньше энтузиазма, чем, по мнению Вайолет, ее идея заслуживала.

Прошло два дня, прежде чем Лили высказалась, что она думает о планах Вайолет.

– Вот что, – сказала она, когда Вайолет оторвала ее от дела, улегшись к ней на колени. – Я вижу, ничего у меня не выйдет, когда ты такая. Пойдем‐ка погуляем.

– Ну, ты и так все время работаешь. – Вайолет отстранилась, опустила подбородок и, глядя на Лили, ребячески распахнула глаза.

Та в последнее время с головой ушла в работу. Близился срок сдачи ее первой научной монографии, и Вайолет сердилась, ей‐то в последние недели перед возвращением Эла из Сан-Франциско хотелось общаться чаще.

– Прогулка – не совсем то, что я имела в виду… – застенчиво продолжила Вайолет. – И вообще, посмотри, какой ветер!

– Ничего, это пойдет нам на пользу. Сдует с нас паутину. Вперед!

Автобусом они добрались до вересковых пустошей Хэмпстед-Хит и стали бродить там между дубами. Ветер старался сорвать с веток последние жухлые листья. Лили взяла Вайолет под руку – скорее твердо, чем нежно.

– Послушай, Вайолет. Не пытайся внушить мне, что я твое порочное удовольствие. Вот ты его испробовала, и теперь возвращаешься к нормальной жизни. Это нечестно. И по отношению ко мне, и по отношению к Элу.

Вайолет попыталась обвиться вокруг руки Лили, как бы защищая от ветра, но на деле потому, что жаждала физической близости.

– Да я знаю! Но просто… все будет по‐другому, когда он вернется. И боюсь, что стану вести себя по‐другому рядом с тобой, когда он тоже тут рядом.

– О, так все и будет. Ты станешь. – Лили мельком, понимающе клюнула ее поцелуем в висок. – А я – нет.

– Да, – кивнула Вайолет почти про себя. – Уверена, что ты – нет.

Идеальное состояние, думала она, быть абсолютно собой и абсолютно честной со всеми. Не лавировать, не прогибаться, не ломать себя, поворачиваясь к кому‐то вот этой гранью, а к кому‐то – той.

Но, если так, не в том ли дело, что разные люди проявляют в нас разные грани? Вот с Лили Вайолет часто чувствовала себя маленькой девочкой – может, как раз потому, что знала: отношения у них временные. Не роман, а мыльный пузырь, легкий, летучий. В тех случаях, когда на Эла она бы, к примеру, разозлилась за то, что он не воспринимает ее всерьез, или когда чувствовала, что не может ему не возразить, противодействовать Лили она не могла: хотелось перевернуться на спинку и подставить живот, как щенок, который ищет внимания. Все интеллектуальные усилия, вся решимость, которую следовало нарыть в себе, чтобы к тебе прислушивались: в профессии, в политических делах или хотя бы в пабе – все куда‐то девалось. Отчасти, может быть, потому, что Лили и так знала, что она умна, Лили и выбрала ее потому, что она умна, Лили ничего не нужно доказывать.

Когда Вайолет была одна, шла в библиотеку под пасмурным небом или ехала автобусом навестить Джен, – все мысли ее были заняты возвращением Эла. Она ждала его с нетерпением, дождаться не могла, словно голодная. Больше года прошло с тех пор, как она в последний раз к нему прилетала. Дела в “РоСте” шли хорошо – и до такой степени, что Эл убедил Микки, с которым очень сдружился, доверить ему создание лондонской версии журнала. “РоСт: ЛДН” в основном будет использовать американский контент, приправленный дозой специфически британских материалов. Эл, конечно, станет редактором. Это было повышение, но, что более важно, это был проект, который возвращает его домой.

Однако тоска по Элу просыпалась в Вайолет, только когда она оставалась одна. Стоило явиться Лили, как Эл исчезал, и ей хотелось лишь, свернувшись калачиком, уложить голову на колени Лили, и чтобы ее гладили, а остального всего как бы нет и не было.

Как это будет работать с Элом в той же комнате, было неясно. Вайолет все старалась вообразить себе их троих вместе в доме, но получался лишь смазанный составной образ, коллаж, который никак не удерживался в голове.

Лили попыталась сказать мягко – а затем громко, чтобы перекричать ветер, – что, по ее мнению, решение Вайолет жить в “Матильде” без Эла, скорее всего, будет неправильно истолковано.

– То, что произошло между нами, это было так классно! – сказала она, сжимая плечо Вайолет. – Но я всегда знала, что там проставлен срок годности. Я не хочу мешать вам с Элом и думаю, что, если ты останешься жить в “Матильде”, я…

– Я просто не хочу выезжать! – уперто пробормотала Вайолет.

– Но разве мы сможем, – сказала Лили, останавливаясь и разворачивая Вайолет к себе лицом, чтобы та как следует вгляделась в ее голубые, слезящиеся на ветру глаза, – разве мы сможем жить вместе и… и не продолжить? Ты всегда говорила, что все это лишь до тех пор, пока вы с Элом снова не съедетесь. Не сочтет ли он то, что ты продолжишь жить рядом со мной, выбором очень… очень значимым?

Вайолет поковыряла носком ботинка влажную землю и наконец глянула на Лили из‐под ресниц, просительно сложив губы.

– Думаю, мы с Элом могли бы, ну, знаешь, возобновить наши переговоры.

Лили, закатив глаза, притянула ее к себе.

– Да, – сказала она ей на ухо с порочной улыбкой, – с тобой не соскучишься.

В день, когда Эл приехал, никаких таких улыбок не наблюдалось. Лицо у Лили было непроницаемое, а Вайолет маялась ощущением, что внутренности ее кто‐то тащит туда и сюда, как клейкую жевательную резинку.

Наконец раздался звонок в дверь, и вот он здесь. Загорелый, волосы отливают золотом в гаснущем свете зимнего дня. Кажется, он даже выше, чем ей помнилось?

Вайолет рванулась к нему опрометью, зарылась в него лицом, глаза крепко зажмурены, а он обнял и притиснул ее к себе. Он дома.

С секунду ничего больше не существовало.

Эл столько мечтал о воссоединении, что ему хотелось приметить каждую мелочь и бережно сохранить в памяти. Однако ж потом все понеслось, стремительно, не ухватить. “Ты, должно быть, озяб”, – воскликнула Вайолет, втаскивая его в дом. Его спешно провели по “Матильде”, и экскурсия оставила впечатление сразу и яркое, и расплывчатое для глаз, смыкающихся ввиду смены часовых поясов. Ему понравился организованный хаос этого места, непомерно высокие стопки общих полотенец, простыней и футболок на обширных полках в подсобке, здоровенные сковороды на кухне и шаткая этажерка, плотно забитая овощами. Однако дом был запущен, не прибран, и это поражало, пока он не вспомнил, как Вайолет жаловалась по телефону, что никак не наладить уборку мест общего пользования, если половина жильцов считает, что любая работа по дому – это “патриархальное угнетение”.

Каждая из обитательниц “Матильды” заключила его в жаркие приветственные объятия, и Эла порадовало, как сердечно они к нему отнеслись. Он отметил, как лицо Вайолет светилось от гордости за них, когда, усадив его за обширный кухонный стол, они принялись расспрашивать, как ему жилось в Сан-Франциско. И, похоже, их по‐настоящему впечатлило, когда Вайолет развернула свой чуть припоздавший, потому что Эл хотел вручить его лично, подарок ко дню рождения: альбом “Блу” в обложке, подписанной самой Джони Митчелл: “Моей подруге Вайолет, умнице, голубому чулку”. “Это что‐то особенное”, – с сияющими глазами, что ей было совсем не свойственно, выдохнула Крис, выслушав рассказ Эла о том, как он тусовался со знаменитой певицей.

Однако ж единственной соседкой Вайолет, к которой Эла впрямь потянуло, оказалась Лили: ошеломительно привлекательная, но холодноватая, одна из всех она держалась от него на расстоянии вытянутой руки. Он то и дело ловил на себе ее взгляд, перехватывал его, и она тут же отводила глаза, как будто ей скучно, и ему страшно хотелось незамедлительно ее обаять.

В ту ночь они с Вайолет почти не спали. И когда на следующее утро Вайолет, сосредоточенная, очень прямо села в постели и сказала, что ей нужно “объясниться насчет Лили”, реакция Эла оказалась значительно более ровной, чем могли предполагать и она, и он сам.

Эл давно подозревал, что у Вайолет что‐то есть, с кем‐то в доме или с одним из их старых друзей-приятелей. Он пытался расспросить ее об этом по телефону, но обнаружил, что сформулировать вопрос прямо выше его сил. Тогда он написал длинное письмо, в котором вопрос задал, а затем попытался с мучительными подробностями объяснить, как горько сожалеет о том, что идея с открытыми отношениями вообще слетела у него с языка. Однако ж, перечитывая письмо, Эл со стыдом понял, что так и не сумел найти правильные слова: в целом, звучало оно плаксиво, психопатично и жалко. Он швырнул его в мусорное ведро и продолжил воображать худшее.

Последние недели в Сан-Франциско совсем уже обезумевший Эл ходил со своим страхом по городу, как с камешком в ботинке, принес его в самолет и к тому времени, как добрался до Ислингтона, оказалось, что камешек обратился в остроугольную каменюку. Но теперь он лежал здесь, на свету, поблескивал и выглядел довольно заманчиво.

– Да, она правда нечто особенное. Очень, очень красивая. Я тебя не виню, – только и сумел он сказать. Почему‐то эта изящная, дерзкая блондинка Лили никак не представлялась… угрозой. И в башке его, сбитой с толку, лишенной сна и любовью утешенной, настойчиво болталась мысль, как они две смотрятся вместе, голенькие, мысль, которую он изо всех сил пытался прогнать, стыдясь того, что мужское желание подглядеть размазано у него по физиономии.

Вайолет же, спросив себя, на пользу ли этот мысленный образ делу, решила, взвесив, что будет рада оставить пока все так, как есть. Пробормотала ободряюще несколько общих слов и снова принялась целоваться. И когда у них еще раз дошло до секса, смутилась, обнаружив, что потекла при мысли о том, что Эла заводит мысль о сексе между ней и Лили.

Несмотря на то, что признание ее было воспринято так лояльно, Вайолет решила повременить немного, прежде чем огорошить Эла еще и тем, что ему предстоит съехать, а сама она остается на месте. День шел за днем, и наконец стало видно, что Крис накалилась. Однажды утром, когда Эл отправился на поиски редакционного помещения для “РоСт: ЛДН”, Крис сказала: “Будь любезна, сегодня”, – и со значением на Вайолет поглядела.

Когда раздался звонок в дверь, Вайолет показалось, что ее сейчас вывернет.

– Ты должна добыть мне ключи, любимая, – сказал Эл, почти совсем без укора, наклонился, чтобы поцеловать прямо в губы, мазнув языком, и улыбнулся легонько, когда в ответ она прильнула к нему всем телом.

Каждый мимолетный поцелуй был теперь полноценным; неделя, как он вернулся, но Эл по‐прежнему хотел ее всю, все время, хотел тепла и щедрости ее тела. А ведь тут есть перемены, думал он, животик чуть более выражен, а бедра помягче.

И еще он все время тянулся пальцем к ее ямочкам на щеках, как он мог о них позабыть?

Как раз когда Эл целовал ее у двери, она увидела Лили, та спускалась по лестнице, и Вайолет было оцепенела, а потом вжалась в него всем телом, будто хотела отгородить от всего этого.

А Лили, не замерла ли она на мгновенье, прежде чем пройти дальше в подсобку?

В доме было необычайно тихо, все ушли с детьми в кукольный театр, все, кроме Лили, которая собиралась наверстать упущенное со стиркой, она неделями этим не занималась, пока заканчивала главу своей книги.

– Чаю?

– Конечно.

Эл последовал за Вайолет на кухню и чуть не свалился, споткнувшись о мешки с рисом басмати, сваленные у двери.

– Эл, послушай… Мне нужно тебе кое‐что сказать. – Она стояла к нему спиной, у плиты, с чайником.

– О боже, неужели еще не все? – Он улыбнулся ей в спину, и она по голосу слышала, что он это не всерьез, что он хорошо настроен и отлично все понимает.

А ведь правда есть перемены, думал он, на нее глядя. Особенно, когда Лили рядом. И правда, удивительно было наблюдать за вспышками их близости: переброс взглядами, жесты, словно фигуры в танце, когда они передают друг другу тарелку, нож или вилку, и еще тот особый, условный язык, на которой переходят, обсуждая политику или свои ученые штудии.

Но, как бы там ни было, он рад, что вернулся, и все тут. Ничто не кажется непреодолимым теперь, когда можно к ней прикоснуться.

А потом, разве мало он видел таких вспышек между Вайолет и Джен, Вайолет и Тамсин: к их дружбам, спаянным подспудными токами понимания, доступ у него был только отчасти. Кто из партнеров вздумал бы жаловаться на такое? Конечно, близость между Вайолет и Лили зашла несколько дальше, но вопрос тут всего лишь в том, как обширно соприкосновение кожи, попытался он себя убедить, и сразу шевельнулось желание.

Расставив кружки, Вайолет уселась напротив за стол, тяжеленный реликт красного дерева, доставшийся Мейбл в наследство от бабушки. Стол этот вообще‐то на их кухне выглядел неуместно, и его накрывали скатертью, чтобы защитить длинную лаковую поверхность. Скатерть, в пятнах от чая и нашлепках сохлого яичного желтка, неплохо было бы постирать.

– Ты не можешь здесь оставаться.

Прозвучало это более резко, чем Вайолет намеревалась. Эл озадачился.

– Я хотела сказать это тебе лично, а не по телефону, да и Крис поставила меня в известность об этом совсем уже перед тем, как ты приехал. Они решили, что не хотят здесь мужчин, совсем. В “Матильде” не хотят, в смысле, в доме. Это условие… проекта. Здесь место только для женщин.

– Понятно.

Она вздохнула, сердясь на себя за то, что не сумела выразить это добрей, мягче, не облегчила Элу задачу. Самой стало заметно, как это ошарашивает, когда произнесено вслух.

“Вздыхает”, – подумал он. Неужели он ее раздражает? Тем, что не смог предвидеть такое?

– И… подожди, я что, должен уйти? Но сама ты… у тебя что, этого в мыслях нет?

– Нет.

Вайолет хотела сказать больше, сказать “прости-прости-прости” и “я знаю, это не то, что мы оба планировали”. Но сказать “прости” было все равно что признать свою неправоту и свой эгоизм, и если это признать, то будет нечестно просить о том, чего ей хотелось.

А ей хотелось, упрямо хотелось всем самым нутром сохранить за собой право жить и той жизнью, и этой.

“Неужели она всегда была такой холодной?” – думал Эл, недоуменно глядя на то, как она отводит глаза на кособокую, ручной лепки кружку.

– Понятно. Ну надо же. Ладно, отлично. Спасибо большое.

– Эл, по мне, так лучше бы ты был здесь, ты же знаешь, просто я не могу идти поперек общего решения, прости, но я не могу, это же коллектив! – Только тут она просительно на него посмотрела.

– Да, это я понимаю. – Взгляд Эла как бы остекленел, и ей сделалось жутковато. Он редко впадал в гнев; это было одно из тех свойств, которые она в нем любила: никогда он не прибегал даже к угрозе воспользоваться своей силой.

– Я знаю, что ты можешь понять, Эл, и ты поймешь, чуть попозже, и мне жаль, если это кажется тебе… ерундой. Но, видишь ли, я здесь обжилась, и мне тут нравится, и потом, другого жилья в Лондоне я бы и не нашла, на стипендию на мою…

– Это чушь собачья, Вайолет, и ты это знаешь! – перебил он сердито, в такт словам взмахивая над столом руками. – Я уже говорил тебе, мои родители возобновили мне выплаты, теперь, когда у меня есть эта работа. Да они мне особенно и не нужны, эти дурацкие деньги, – Эл даже веки тесно сомкнул, на мгновение, – но если для тебя это важно, мы можем найти что‐то удобное, можем даже гребаный дом купить, если ты этого хочешь…

– Эл! Не кричи на меня! Ты же знаешь, совсем не это мне важно… – Вайолет повела рукой, имея в виду общий хаос в “Матильде”.

– Ну, тогда не пудри мне мозги чепухой! Я не идиот только потому, что меня не было тут несколько месяцев.

– Больше года.

– Да ради бога, – пробормотал Эл, обхватив голову и пытаясь поймать дыхание.

Интересно, гадала Вайолет, слышит ли их Лили в подсобке, где складывает высушенное белье. Неужто она тоже считает, что Вайолет несет чепуху?

– Эл, послушай! Пожалуйста… – Она сделала глубокий, прерывистый вдох. – Ты прав. Это похоже на отмазку. Но дело в том, что я правда искренне верю в это место, в этот образ жизни – и это работает. Мы работаем: как дом, как семья, как составная часть более крупного сообщества, день за днем изменяя жизнь. И я стала частью этого.

Она чувствовала, что обращается одновременно и к Элу, и к Лили, стремясь, чтобы все, что она втолковывает ему, благоприятней воспринималось не только им, но и ею.

– И я не могу вернуться к тому, чтобы просто жить так, как мы раньше жили… Эти бесконечные вечеринки, Эл, я больше так не хочу. Должно же быть что‐то еще… цель.

Чувствуя, как хрустят под его левым локтем засохшие крошки, Эл пожалел, что делился с Вайолет всем тем занимательным, что происходило с ним в последние месяцы в Сан-Франциско. Все эти танцы допоздна, лодочные прогулки, на которых мескаль, родня текилы, лился рекой, все эти уикенды, проведенные в Лос-Анджелесе и до того плотно забитые всяческой развлекухой, что потом и не вспомнить, что было‐то… Потому что участвовал он в этой суете только затем, чтобы заполнить, скоротать все то чертово время, которое требовалось переждать до того, как он сможет вернуться к ней.

Он готов был создать с ней дом, он хотел создать с ней семью. Он думал, что начало всего этого и есть цель его возвращения.

– Цель? И в чем именно состоит цель здесь, в “Матильде” – кроме как не впускать мужчин?

– О, Эл, – мрачно произнесла Вайолет, стараясь не показать, как довольна, что он это сказал. – Я не могу обсуждать это всерьез, если ты намерен вести себя как ребенок. – Но, вздохнув, продолжила, как бы подражая Крис, или Мейбл, или Лили. – Попытайся понять: женщинам необходимо собственное пространство, где они чувствуют себя под защитой, пространство, отдельное от мужчин. Ведь вам принадлежит весь остальной мир! Куда ни пойди, всюду все для мужчин! Ты ведь не можешь не понимать, как это для меня важно?

– Ну, ясно. Очевидно, что важнее, чем…

От слез защипало глаза, и Эл отвернулся к окну в сад, где сплетались побеги бледного, мертвого плюща, пробившегося когда‐то сквозь деревянный забор. Приподнятые овощные грядки были черны и пусты, если не считать капустных ростков, торчащих, как на посту верные часовые.

Дверь подсобки тихонько стукнула. Вошла Лили, пряча глаза, бросила на угол стола стопку застиранных кухонных полотенец. Краем глаза Эл заметил взгляд, каким женщины обменялись, и руку Вайолет, протянутую к Лили, но та развернулась и вышла. Что там было в прекрасных глазах Лили? “Я же тебе говорила? И чего ты ждала?”

– Так, может, все это для того, чтобы ты могла по‐прежнему ее трахать?

Лицо Вайолет словно опалило, а потом оно стало ледяным, как будто вся кровь бросилась в разные стороны, предавая ее.

– Нет! – сказала она.

Она думала об этом, конечно же, думала. И была уверена, честно-честно, что дело не только в этом. Но сейчас… Как схваченная на месте преступления, она дрожала и вспыхивала: все признаки вины, как будто тело выбрало самый неподходящий момент, чтобы раскрыть свои истинные чувства, причем и ей самой тоже.

– Нет, честно, дело в жилищных условиях…

– Не лги мне! Ты, значит, хочешь… – Воздух, проходя через легкие, оглушительно громко свистел у Эла в ушах. – Ты хочешь продлить открытые отношения? Если бы, в идеале, ты могла сама выбрать, ты бы продолжала спать с ней – с нами обоими?

– Да. Но на самом деле это нечто большее, чем просто…

Он и сам не заметил, в какой момент решился на это, но Эл правда смахнул со стола свою кружку, правда дернул за скатерть, так что кружка Вайолет и маленький фарфоровый молочник слетели тоже, на страшный короткий миг зависнув в воздухе, а потом квакнувшись на кафельный пол, так что осколки брызнули по углам, и один стул правда был опрокинут, и он сам потом не помнил, что кричал, когда все лупил и лупил рукой по лаку столешницы. Но всегда будет помнить тишину, после установившуюся, и лицо Лили, снова возникшее в дверях, и лицо Вайолет, которая, отпрянув от него, съежилась на своем стуле. Перепуганная.

Встретив его у метро с сигаретой в руке и пылко расцеловав, Тамсин тут же предложила Элу перебраться в Ноттинг-Хилл, в дом, где живут они с Джонни и еще несколько человек.

– Джонни так часто торчит у меня, что ты можешь занять его комнату, – весело настаивала она. – И в любом случае, это удешевит аренду для всех нас.

– Не то чтобы теперь это было проблемой, – заметил Эл с мрачностью, противоречившей тому факту, что с тех пор, как Гарольд признал, что “лондонский редактор” – это настоящая работа, пусть даже ненавидя все, что проповедовал “РоСт”, в распоряжении Эла, если б он денег хотел, их было больше, чем во всю его взрослую жизнь.

В первую ночь после изгнания Эла уложили в двуспальную кровать в компании Тамсин и Джонни. Спал он плохо, с перебоями; раз, проснувшись, утешился знакомыми запахами старых друзей, а в другой вынырнул из грешного, тревожного сна, в котором их конечности принадлежали враждебно настроенным чужакам, справляющим оргию. Утром, потянувшись обнять Вайолет, обнаружил в руках куда более костлявого Джонни. Кровать словно ухнула сквозь пол, когда он вспомнил, что с ним стряслось.

Тамсин принесла в постель сразу весь чайник и пробормотала: “Ну не славно ли, прямо как в старые времена”. Она погладила Эла по волосам и заставила его поведать им наконец всю горестную историю по порядку.

– Ох, Эл, да ты чертов кретин. Как это на тебя не похоже! – сказала она, когда он, расковыривая пальцем шов пододеяльника, дошел до воплей и разбитой посуды.

– Да уж знаю.

– Но и она это знает. Ничего, все обойдется.

– Пойду‐ка я, э-э, приготовлю нам тосты. – Джонни встал с кровати и напялил на себя эластичные полосатые брюки. Для разговоров о чувствах он совсем не годился, пока не выпьет три пинты, но зато потом его было уже не заткнуть. – У нас есть какой‐нибудь хлеб? Может, я просто… – Натянул через кудрявую голову дырчатый оранжевый джемпер и выскочил за дверь.

Комната Тамсин была как кокон в обертках из тяжелых бархатных портьер, подсвеченный изнутри лампами под красно-оранжевыми абажурами. В камине рос, вырываясь наружу, папоротник. Вот так бы лежать и лежать в этой постели, утопая в мятых расплющенных подушках, подумал Эл и натянул на голову одеяло.

– Послушай, можешь валяться здесь сколько угодно, только не так, как сейчас, не упиваясь чувством вины, – строго сказала Тамсин. – Теперь, когда ты нам подробно все рассказал, я честно не понимаю, что такого ужасного ты сделал. Совершенно нормальная была реакция на то, что тебя выставили из дома, который она делит с кем‐то, с кем намерена по‐прежнему спать!

Но вина Эла стояла как крепость, и ничто не могло пробить ее стены.

В конце концов, разве не договорились они делать все по‐другому, стать другими. Жить иначе, чем прожило свою жизнь косное, несчастное поколение родителей, увязшее в браках без любви или секса, смирившееся с сексистским хламом, потому что “так от века положено и таков порядок вещей”, одержимое рутинными, разъедающими душу требованиями респектабельного существования… Быть открытым значило быть свободным.

Но потом приползла ревность, подлая, ползучая ревность. Приползла и превратила его в монстра.

– Но я сам это предложил! Это была моя идея! Что я мог ожидать, Тамсин, когда сам предложил эти самые открытые отношения? Я должен был предвидеть, что ей может это понравиться! – Эл застонал.

– Но ведь это не входило в соглашение, верно? Его действие приостанавливалось, когда ты вернешься?

– Ну да, но… В жизни всякое случается, правда? И, может, если мы сумеем остаться честными и открытыми…

– Что ж, ты был честен и открыт. – Тамсин похлопала его по руке. – Ты честно и открыто дал ей понять, что тебе это не по нраву.

Эл отдернул руку и попытался прикрыть ею лицо.

– Я повел себя как придурок!

– Да, повел, но тебя спровоцировали! Поверить не могу, что у Вайолет хватает духу разыгрывать из себя жертву! Это все потому, что она обитает там с этими прокисшими ведьмами… Праведницы нашлись!

– Нет, нет, Тамсин, не надо. Не демонизируй своих сестриц!

Тамсин раздраженно фыркнула.

– И ты туда же! Наслушался! Усвоил все это дерьмо! Знаешь что, наведу‐ка я на них порчу.

Несколько дней спустя в доме Вайолет состоялась “встреча на высшем уровне” с целью разобраться, в чем дело и будет ли позволено Элу приходить туда в качестве посетителя.

Когда Эл явился, не зная, куда ему не только руки девать, но и глаза, обитательницы “Матильды” уже сидели вокруг кухонного стола. Выглядели все очень сурово. Нетвердым шагом он направился к предназначенному ему стулу.

Следующие полчаса, казалось, заняли собой большую часть дня, и в то же время уразуметь их оказалось почти невозможно. Осуждение раздавливало его, как паровой каток. Одна за другой женщины четко и пункт за пунктом высказывались насчет мужского насилия, пенильного империализма и негативной энергии, которую он принес с собой в их женское пространство, и если он хочет, чтобы их с Вайолет отношения продолжились в любой форме, то ему нужно будет “поработать над собой” и “вернуть их доверие”.

Эл был уверен в том, что Лили под столом гладит Вайолет ногу, а та сидела с тем самым сморщенным, напряженным лицом, какое бывало, когда она силилась не заплакать.

Сама Вайолет понять не могла, отчего ее тянет так сильно завыть, завопить, застучать по столу кулаками. Лили сказала ей, прежде чем они вышли на кухню, что она очень храбрая, что решилась увидеть Эла. Но теперь, когда он сидел там напротив нее, Вайолет пришло в голову, что, может, у нее слезы так близко именно оттого, что они сейчас с ним выделывают. Как они его унижают. Слой за слоем истовые, осуждающие слова словно стружку снимали с человека, которого она любила. Нет, он этого не заслуживает, – думала она.

Она попыталась прогнать этот настрой, но он не поддавался, упорствовал. Промаявшись два томительных дня, Вайолет сдалась и отправилась в Ноттинг-Хилл. Что она скажет Элу, она не знала, но понятно было, что сделать что‐то должна. Признать хотя бы, что с ним обошлись несправедливо.

Тамсин открыла ей дверь и, увидев, сразу нахмурилась.

– Эл здесь?

Не отвечая, Тамсин пронзила ее взглядом, холодным как сталь. У Вайолет аж пальцы в ботинках “док мартенс” скрючило. Ни малейших сомнений в том, на чьей стороне их подруга.

– Нет, – не сразу вымолвила она и еще помолчала потом, мучительно, прежде чем тихо вздохнуть. – Он у своей сестры. Они поедут к родителям. В Йоркшир. Сожалею, но ты опоздала.

Можно ли чопорно закрыть дверь? Если да, то Тамсин это удалось.

Из Вайолет словно воздух выпустили. Ее жест отвергнут. Настроившись на трудный разговор и лишившись возможности его провести, она почувствовала, как внутри у нее роится опустошающий страх. “Мне позарез нужно его увидеть, – подумала она, – увидеть и все исправить”.

Вскочив в поезд до Йорка и шлепнувшись на сиденье, Вайолет сказала себе, что сердце ее колотится бешено от того, что пришлось бежать по платформе. Но как ни пыталась она вчитаться в невнятную статью под названием “Усмирить поцелуем: как Бенедикт затыкает рот Беатрис”, сердце все колотилось и колотилось. Отчаявшись справиться со статьей, Вайолет взялась за потрепанный томик “Доводов рассудка”, но и Остен не удалось отвлечь ее от собственной драмы.

Роуз выглядела ничуть не дружелюбней Тамсин, когда открыла дверь Фарли-холла.

– О, привет.

Тут с визгом прибежала на толстеньких ножках Сьюзен и воткнулась лицом в икры Роуз. Выглянув из‐за матери, узнала Вайолет и подбежала обняться.

– Боже, как ты выросла! – Вялые, бессмысленные слова. Но Вайолет изо всех сил старалась, чтобы такие мысли не прорвались в ее мозг.

В последний раз она видела Сьюзен, когда их с Элом попросили вечерок посидеть с ней, незадолго до отъезда в Сан-Франциско. Уложив ее спать, в состоянии какой‐то кроткой, смутной мечтательности они заговорили о детях, что будут у них когда‐нибудь и свои собственные – потом, когда они совсем повзрослеют, в том будущем, где Эл станет уважаемым политическим журналистом, а Вайолет – ученым с именем, и они весь мир вместе объедут, и мир этот к тому ж лучше приспособлен станет, чтобы растить в нем детей…

Какая наивность, покачала головой Вайолет, стараясь не слишком стискивать Сьюзен, и с подступом тошноты подумала: что, если тот жизненный выбор, который она сейчас делает, в принципе помешает им с Элом иметь детей? И потом: да хочет ли она вообще теперь того будущего, каким оно тогда им представлялось?

– Да, я выросла, – сказала Сьюзен, выпустив Вайолет из своей липковатой хватки и подняв ручку над головой. – Скоро я стану такой высокой, как мама!

– В чем это ты, чем тебя бабушка накормила? – тут же отвлеклась Роуз на состояние рук и рта дочки.

– Торт! – радостно объявила Сьюзен, сделала разворот на сто восемьдесят градусов и побежала назад к запретным удовольствиям.

Роуз покачала головой, когда навстречу девочке донеслось бормотание ласковых голосов.

– Я что, не вовремя? Помешала? – спросила ее Вайолет.

– Да, но не мне. И не Берти тоже. Это мама устроила “утро за чашкой кофе”. Местные дамы угощаются липкой французской выпечкой, а взамен жертвуют на благотворительность. У мамы “миссия”. Она затеяла сбор в пользу маленьких африканок, которых необходимо научить читать и писать. Она этим буквально одержима.

– Ну, по‐моему, вполне достойное дело. Все лучше, чем, я не знаю, помогать престарелым цирковым пони или что‐то такое…

– Да-да. И кроме того, это держит ее… на плаву, – суховато сказала Роуз, но за интонацией снисходительной усталости Вайолет расслышала что‐то еще. Самую капельку гордости? Или чуточку облегчения?

– В любом случае, сомневаюсь, что ты здесь ради эклеров. Берти в саду, подальше от них всех. На твоем месте я поступила бы так же.

Вайолет кивнула. По крайней мере, не придется лицом к лицу столкнуться с Амелией. Они встречались по разным поводам, но Эл предпочитал как можно меньше общаться с родителями. Вайолет слышала всякие истории и не могла не сопереживать. Ужас унижения, пережитый им из‐за страсти Амелии к выпивке, истончил даже его воспоминания. И хотя Вайолет бывала свидетелем тому, как недопустимо третирует мать Эла, и всем существом ему сострадала, к ней самой Амелия относилась совсем не так плохо. Объяснялось это, скорей всего, тем, что она училась в магистратуре, а потом стала писать докторскую; Амелии нравилось расспрашивать ее, чем именно она занята и к какой карьере стремится.

Сад были почти гол, упорная изморозь высветлила закаменелую землю в бледно-зеленый, как мята, цвет. В зимней пустоте шаги Вайолет похрустывали особенно звучно.

Она знала, где найдет его, под старым дубом в самом конце сада. Голые ветви, будто желая защитить Эла, широко раскинулись над скамьей, которая обнимала ствол.

– Привет.

– Вайолет? Что ты тут… – В руках у него листок бумаги и ручка. Он поспешно сунул и то, и другое в карман пальто.

– Я… Я хотела поговорить с тобой.

Вайолет думала, что они сразу падут друг другу в объятья, ведь сесть в поезд – с ее стороны само по себе жест примирения. Но Эл остался сидеть, отрешенно куда‐то глядя.

– Мне Тамсин сказала… и я поехала на вокзал…

– Я понял.

– Послушай, Эл. Ты прости меня насчет того дня, мне очень не по себе из‐за этого, прямо охоту устроили, нападение из засады…

Пробраться к нему было все равно что брести по глубокой грязи. Вайолет попробовала вдохнуть полной грудью – не вышло, легкие словно чем‐то забило.

– Я люблю тебя, – в отчаянии выдавила она.

Что‐то промелькнуло в глазах у Эла, и Вайолет в точности поняла, что ему вспомнилось. Еще студентами они приехали в Фарли-холл из Шеффилда и сидели тут под густой листвой дуба, до того безумно влюбленные, что казалось, их пьянит запах друг друга, дурманят слова. Сначала Эл произнес это совсем тихо, с каким‐то страданием в голосе, и прямо ей в ухо, а потом с громким счастливым смехом протянул руку к горизонту и прокричал: “Я люблю тебя, Вайолет Льюис!” – так громко, будто хотел разбудить этой вестью древний ландшафт.

И она тоже повторяла это ему снова и снова, пока слова не истрепались и не рассыпались, но чувство осталось.

Теперь те же три слова застревали во рту, не извлечь.

– Я правда, правда люблю тебя, Эл, и хочу, чтобы у нас все получилось. Если ты этого еще хочешь. И я понимаю, что… из‐за Лили… ты, наверное, и не хочешь уже…

Отчего это давалось так трудно? Оттого, что оно того стоило, потому что вернет отношениям ту легкость, которая всегда была им присуща? Или оттого просто, что вот такие у них сейчас отношения? Вайолет всю перекосило внутри от мысли, что она, чего доброго, все погубила.

Она села с ним рядом на изогнутую железную скамью. Не слишком близко, не прикасаясь.

Он теребил свой шарф, не в силах не возиться с выбившейся из него ниткой. “Шарф, который связала ему моя бабушка”, – глухо стукнуло сердце. Как тесно связаны их жизни…

– Ты приехала потому, что передумала жить в “Матильде”?

“Нет”, – подумала Вайолет, сама поразившись тому, как мигом и как отчетливо пришел к ней ответ. Как уверена она в нем. Никаких сомнений.

Она не произнесла этого вслух, но по мере того, как пауза затягивалась, стало ясно, что незачем и произносить. И Вайолет спросила себя, зачем же она сюда ехала, если, в сущности, ей нечего Элу предложить. Только лишь пустое “прости”.

– Все, чего я хочу, это ты, Вайолет, – сказал наконец Эл, и голос его прозвучал неожиданно сурово. – Я всегда только этого и хотел…

– Не говори так! Ощущение, что ты меня обвиняешь…

– Пусть, но это же правда. – Эл вдруг со странностью осознал, что вдыхает и выдыхает. Все вокруг сделалось слегка нереальным, как будто он на какой‐то съемочной площадке, а не дома, в поместье.

Ага, вот в чем дело!

– Это что сейчас, единственный оставшийся нам вариант – открытые отношения? – спросил он. Именно этот вопрос он изо всех сил пытался сформулировать в письме, еще раз не сумев выразить себя, даже в письменной форме. Обосновать свою правоту, доказать, что их только двое.

И тут Вайолет окатил прилив понимания: несмотря на то что пришлось за ним побежать, вся власть принадлежит ей. Ее мучила несправедливость того, что она собиралась сейчас сказать, и несправедливость того, как она власть эту получила, разозлив его до того, что он сорвался.

Но она не знала, сможет ли вернуться к тому, как у них было раньше, не знала даже, хочет ли вообще вернуться. Здесь же был шанс оставить при себе Эла, оставить при себе Лили, и к тому же заполучить кого угодно еще, в ком она когда‐либо будет нуждаться, и безо всяких условий. Без чувства вины.

– Да, я так думаю, Эл…

Вдалеке послышался радостный вопль выбежавшей в сад Сьюзен, и у Эла глубоко внутри возникло ощущение, что контроль над своей жизнью он потерял.

– Я знаю, это не всегда будет легко, это потребует много работы… от нас обоих… но мы справимся…

Он по‐прежнему молчал.

Рука его в кармане комкала и рвала наполовину написанное письмо.

– И, ну, мы, может быть, поглядим… ну, просто поглядим, что с нами станет! Может, наши чувства изменятся. Может, изменятся чувства Лили. Но если мы просто продолжим разговаривать и будем по‐настоящему честны друг с другом, я думаю, это может сработать…

И Эл понял, что большего ему ждать и не стоит. Он знал, что скорее хотел верить ей, чем верил на самом деле, но больше ухватиться было решительно не за что. Так что он потянулся к ее руке в перчатке, крепко сжал ее и сказал: окей, если это то, чего ты хочешь, давай так и сделаем. Продолжим открытые. Ты живи в “Матильде”, я останусь у Тамсин с Джонни. Попробуем.

Когда они встали со скамейки, чтобы пойти в дом, дневной свет уже гас, затеняя холмы вдали. Но пусть Эл и согласился на все, о чем просила его Вайолет, она совсем не ощущала того триумфа, которого ожидала.

Глава 9

Июнь 1973 года

Последний отпускной день клонился к закату. Солнце садилось, и приливные волны начали подкрадываться к ночи. Клочок песка, на котором они дремали, сокращался почти вдох за вдохом. Душный воздух припахивал зеленью мелкого пляжного кустарника, смешанной с солью моря. “В это время дня тут приятней всего”, – подумала Вайолет. Потная дневная жара позади, пригасла яркость, изумлявшая каждый раз, стоило выйти из тени; теперь свет лился вполнакала, как будто фотограф выставил его специально, чтобы польстить. Даже ее бледные ноги казались золотистыми в розовато-оранжевом свете.

Она проголодалась: они не ели с позднего утра, когда лениво позавтракали ломтями свежего хлеба с мягким крупитчатым сыром, политым местным греческим медом. К завтраку, помимо никудышного кофе, прилагались также восхитительно ароматные персики, каких дома никогда не купить. В животе у Вайолет заурчало, но настойчиво набегающая волна манила окунуться еще разок.

– Пойдем, – прошептала она и потянула на себя руку, которая раскинулась по песку, не поместившись на полотенце. – Последний всплеск на закате.

На мелководье легкие волны ласкали икры, как нежные поцелуи. Когда прохладный шлепок пришелся уже по бедру, Вайолет окунулась с головой. Вынырнула, отметив, как дрожит свет сквозь капли воды, и обернулась.

Он был там. Тоже золотистый.

Она все еще привыкала к тому, что волосы он носит теперь короче, и все еще сомневалась насчет усов. Но в янтарном боковом свете лицо Эла, вылепленное тенью и светом, выглядело эффектно. Отлично он выглядит. Греция им на пользу. Отпуск пришелся кстати.

Нынешняя весна в Лондоне далась нелегко. Вайолет никак не могла сподвигнуть себя на последний рывок перед защитой докторской диссертации. Ее тошнило уже от шекспировских героинь, Геро, Елены и Гермионы, не терпелось перейти к какой‐нибудь новой теме. И в Лондоне как‐то невыносимо много кишело народу, и вечно висла эта морось, соответствуя, вообще говоря, все более мрачному настроению нации.

Прошлой осенью Вайолет и Эл поселились вместе, и случилось это после того, как Тамсин с Джонни удивили всех, объявив, что помолвлены и перебираются на ферму в Девоне. “Надоело делить не только друг друга, но и наше пространство. Мы решились пойти ва-банк”, – заявили они. Эл воспользовался этим как поводом попросить у Гарольда денег на покупку квартиры, и засим последовал ультиматум: Вайолет вольна встречаться с кем хочет, но она переезжает к нему, иначе все кончено.

Вайолет решила, что время пришло. Ислингтонскую коммуну она любила по‐прежнему: и связанную с ней активность, и общую дележку всего. По-прежнему верила в “Матильду”. Но отношения с Лили остыли. Острый драматизм улегся, накал общения преобразился в нечто более ровное: да, стимулирующее, да, часто восхитительное, но также и тяжкий труд.

Когда дело дошло до ультиматума, Вайолет обнаружила, что не может в точности вспомнить, с чего вообще находила Лили такой неотразимой. Та все время перебивала и была не просто уверена в себе, но непреклонна. Все настойчивей требовала, чтобы Вайолет отказалась от своей бисексуальной неразборчивости, полностью перешла в лесбийство. Но для Вайолет требование бросить своего парня, потому что “спать с врагом значит деятельно поддерживать патриархат” становилось лишь стимулом отточить свое упрямство до блеска.

Та свобода, которую Вайолет обрела, оставшись в “Матильде”, дорого сказалась на ее отношениях с Элом. Оказалось, что лада, который был у них раньше, никогда уже не вернуть. Она жила той жизнью, какой для себя хотела, за которую боролась, да и он открыто не возражал. Но теперь, проводя время вместе, они то и дело обменивались едкими мелкими укусами или бурно спорили ни о чем.

Переезд к нему казался разумным шагом. Они поселились в Уэстборн-парке, в очаровательном, пусть слегка обшарпанном доме с полусгнившей деревянной террасой, выходившей на канал, которую Эл и Джонни привели в порядок, когда погода позволила, а Вайолет заставила горшками с растениями и развесила там купленные задешево гамаки. Но если какие‐то из проблем возвращение к совместной жизни ослабило, все‐таки оно не решило их все, на что втайне надеялась Вайолет. Шесть месяцев уже миновало, но все ей было не по себе, будто некий жизненно важный орган внутри оказался опутан тонкой металлической нитью.

И не только в ней было дело: она заметила, что и у Эла челюсть напряжена, сведена с тихим щелчком, и тем это видней, что волосы больше не болтаются у него вокруг плеч.

Кроме того, когда он на весь долгий день отбывал в редакцию “РоСт: ЛДН” на другом конце города или отправлялся в командировку, чтобы взять интервью или внедриться в какую‐нибудь контркультурную группировку, собирая материал для своих хваленых длиннющих статей, Вайолет находила дом слишком тихим. В “Матильде” она привыкла к вечному гвалту на слабом огне: дети в саду, кто‐то на повышенных тонах спорит, у Лили, когда она что‐то варит, Арита[28] слишком громко поет, в певческом кружке разучивают гармонии. И поневоле вспоминались те времена, когда Вайолет еще жила в Абергавенни: чайник всегда на плите, вечно кто‐то забежал поболтать, все помогают друг другу с детьми. Всегда вокруг женщины в основном. Забавно, но тесная веранда дома в патриархальном Абере была куда ближе к “Матильде”, чем тот более традиционный стиль жизни, на который она согласилась с Элом. Пустой, одинокий дом.

Но она обещала никого туда не водить и не водила.

Лишь изредка Вайолет забегала в “Матильду” провести ночь с Лили – и то больше, пожалуй, из извращенного чувства долга (еще бы, после всего шума, который она подняла!). Выезжая на конференции, могла воспользоваться преимуществом отдельной комнаты в чужом городе. И еще была у нее клевая мужеподобная тетка, которая раз в месяц приходила на толковища за право на аборт в Тоттенхэме, после чего Вайолет, случалось, жадно с ней целовалась. Но, в общем‐то, это все.

Тем не менее нельзя было не признать, что по сравнению с Элом она вела довольно бурную жизнь. И не странно ли: ведь на самом деле у него для того имелось куда больше возможностей. На вечеринках она видела, как девушки – женщины – зависают от того, что он там говорит, или даже буквально виснут у него на руке. И все же, когда они подставлялись для поцелуя, Эл вежливо отстранялся. Она посматривала на это со стороны и терялась, радоваться ей или чувствовать себя виноватой.

“А может, он предается разгулу, когда меня рядом нет?”, – спрашивала себя Вайолет. Но таинственным образом знала, что не предается.

Однажды, на открытии какой‐то галереи, он не видел, когда она пришла, и это было похоже на просмотр старого домашнего фильма: там был Эл, двигавшийся свободно и непринужденно, уверенность в каждом кивке, в каждом бесполом, ласковом похлопывании по плечу, Эл, который так проходил по комнате, что люди начинали лучше к себе относиться. Позже, поздоровавшись с ним, она отошла поздравить художника, а потом оглянулась на Эла и увидела, что он за ней наблюдает, и у нее перехватило дыхание: он весь как окостенел, закрылся и скрестил на груди руки. Когда они вернулись домой, она тут же набрала ванну и настояла, чтобы они приняли ее вместе. Устроилась позади, обхватила под мышками, прижала к себе и под плеск воды, молча, изо всех сил стала вливать в него из себя любовь.

Это был шок, потому что Вайолет думала – уговаривала себя, – что у них все‐таки выйдет. Эл выглядел устроенным, состоявшимся, и хотя “РоСт: ЛДН” денег не приносил, все равно вся затея выглядела и ощущалась успехом. Вечеринка по случаю выхода первого номера, устроенная на складе неподалеку от Кингс-Кросс, вошла в историю после того, как почтившая ее присутствием королевская особа, пусть и второго ряда, так разошлась, что прыгнула с Элом в надувной бассейн, и их при этом сфотографировали. Пресса это все освещала, “Гардиан” и “Тайм-аут” опубликовали очерки, посвященные Элу. Ему присылали билеты на все мыслимые концерты, спектакли и выставки, на все вечеринки, в любой ночной клуб.

Но мысль о том, что по‐настоящему он только тогда самим собой и бывает на этих концертах и выставках, когда ее рядом нет, вылущилась в ту ночь, взошла и вот уже не один месяц взрастает в голове Вайолет.

Она поплыла, чтобы сократить расстояние, вода казалась очень теплой теперь, когда полностью в нее погрузишься, и улыбнулась ему. И Эл расплылся в улыбке, в широкой, милой своей кособокой улыбке. Но все‐таки это она потянулась к нему, обхватила за шею, обвила ногами. В эти дни он редко делал к ней первый шаг.

Она была скользкой, как угорь, и Эл прогулялся руками по ее плавучему телу. Глаза их встретились, и столько между ними было всего, что даже невесомое это мгновенье казалось слишком значительным, чтобы его удержать.

Эл притянул ее к себе, прижал, но Вайолет мягко оттолкнулась и откинулась спиной в океан, держась за Эла ногами, ее волосы распались веером и плыли за ней, как водоросли. Оставив на поверхности только лицо, она смотрела в небо.

– Там одна, зато яркая звезда.

Эл изо всех сил работал ногами, чтобы им обоим быть на плаву, и надежно держал ее. Но, показав на небо, в движении Вайолет пахом прижалась к низу его живота и, дрогнув от привычного возбуждения, с усилием стала подтягиваться обратно, пока они не принялись целоваться, и оба ушли под воду, и вынырнули, захлебываясь и смехом, и соленой морской водой.

Однако к тому времени, как они вернулись домой, момент был упущен. Жили они в беленом деревенском домике с душем, по сути, краном, который торчал из стены наружу и, шипя, брызгал в кабинку, целомудрия ради огороженную просоленной плетеной сеткой. Вайолет ополоснулась и вышла, никак его не поманив, что, казалось, было обещано в море.

Эл понял, что ему слишком грустно, чтобы из‐за этого огорчиться. И тут поймал ее на том, что она наблюдает за ним, пока он одевается, и когда их глаза встретились, она улыбнулась ему так сердечно, что ужасная тяжесть прошла сквозь него и улеглась где‐то в ногах.

Он много раз спрашивал себя, поможет ли отпуск. Кто знает, вдруг заставит его передумать.

Теперь отпуск был на исходе.

К таверне они шли практически молча. На полпути Вайолет ласково взяла его за руку. Ее ладонь так правильно совпадала с его ладонью: такая маленькая в его длинных пальцах, но размером ровно такая, как нужно. Он сглотнул, удерживая жгучие слезы поглубже в горле, подальше от глаз. Почти вызревшая луна услужливо подсвечивала молочным светом длинное белое платье Вайолет, и цикады стрекотали, как в каком‐то старом романтическом фильме, и почему‐то счастливее, чем сейчас, в последние годы Эл не бывал, и, переполненный, он просто не знал, сумеет ли это вместить, не захлестнет ли его.

– Прекрасно выглядишь, – сказал он, когда они уселись за столик, который уже успели обжить, и, как всегда, заказали графин темно-желтой жидкости с некоторым осадком, больше похожей на сухой херес, чем на белое вино. В первое свое посещение немало по этому поводу похихикав и всячески питье обругав, теперь по обоюдному молчаливому согласию они выбирали его ежевечерне, это стало традицией.

– Ох, Эл, спасибо.

Комплимент застал Вайолет врасплох: уж очень формально он прозвучал, так, наверное, малознакомым девушкам говорят на первом свидании.

Когда принесли еду, Вайолет молча поделила рыбу, приготовленную на гриле, половину выложив на тарелку Элу, в то время как он делил салат и жареную картошку. В еде они придерживались компромисса, настолько близкого к вегетарианству, насколько это возможно на Крите. Подбежали две тощие кошки, которых они прикормили, и принялись виться у ног; первым же вечером Вайолет окрестила их Пердитой и Паулиной (“Что, «Зимняя сказка»? Без Шекспира никак нельзя?” – “Что ж я могу с этим поделать!”). Она бросила им кусочки на пол и только потом сама принялась за рыбу.

Эл, поглядывая на нее, думал о том, как они выработали сообща и язык, и привычки, весь этот само собой разумеющийся строй жизни, для которой непременно нужны они оба. Длиться вне того, что они вместе, эта жизнь не будет, не сможет…

Кошка мяукнула жалобно, обращаясь к нему.

Удастся ль ему когда‐нибудь построить такую жизнь с кем‐то другим? Он и не знал, какая мысль хуже: та, что это все, это конец, – или та, что нечто настолько особенное на самом деле вполне воспроизводимо.

– Ты что‐то притих. – Он различил, что прозвучать это должно было нежно, хотя на деле прозвучало фальшиво, чересчур радужно. – Жалко, что отпуск позади?

Эл решительно отложил нож с вилкой.

– Хороший у нас вышел отпуск, правда?

– Самый лучший. – Она от души улыбнулась.

Лицо ее было мягко освещено свечкой и цепочками огоньков, петлявших по плетеной из тростника крыше. Виноградные лозы так изящно вились вокруг электрических проводов, будто были иллюстрацией к сказке.

– Вообще‐то мне нужно тебе кое‐что сказать. Прежде чем мы вернемся. Журнал закрывается.

– Как? Ох, Эл, мне так жаль! – Рука Вайолет метнулась через стол. – Так ты… Странно, что ты вообще смог отдохнуть! Ты должен был мне сказать… И потом, можем ли мы себе это позволить? – Что‐то затрепетало внутри Вайолет, когда она взмахнула вилкой.

Неужто она рада? Последние дни ей казалось, что что‐то грядет, что‐то значимое. Она пыталась не думать об этом, не вглядываться, но похоже было на неуклонно накатывающий прилив: знаешь, что он идет, даже если не наблюдаешь за продвиженьем.

А оказывается, речь всего лишь о работе. О деньгах. Ничего особо зловещего.

Да, несомненно, то, что она чувствовала, это была радость, струившаяся по телу, как теплый весенний дождь. Вайолет погоняла по тарелке скользкие кубики огурцов и помидоров. И в самом деле – тут мозг заработал, ускоряясь, наверстывая упущенное, – может, оно даже и хорошо!

Может, Эл сможет поехать с ней туда, где с осени ей предстоит отрабатывать свой постдок.

Вайолет уже переговорила о возможностях с несколькими руководителями кафедр; ее работы были на редкость хорошо приняты, и к докторской ее не подкопаешься, уж она приложит все силы. Поедет куда угодно, и работать будет усердно и сколько потребуется, чтобы книги ее опубликовали и внесли в списки обязательной литературы, чтобы аудитории были полны и чтобы такие, как она, кто сидит в этих аудиториях, знали, что и им одолеть путь, который она прошла, по силам.

Однако прежде она предполагала, что будет биться с этим всем в одиночку, по крайней мере какое‐то время. Что Эл останется в Лондоне в своем “РоСт: ЛДН”. Эгоистично утешалась мыслью, что, в каком бы городе ни оказалась, у нее будет там своя комната и новые мужчины и женщины, которых можно туда зазвать.

И у него, предполагала она, такая мысль тоже мелькала. Но они эту тему не поднимали.

И вот теперь эту мысль снесла прочь новая, поразившая Вайолет тем, до чего же она желанна. Потому что, ох, разве не проще было бы и приятней начать следующую главу рядом с Элом! Это придаст ей сил. Может, они оба затеют что‐то новое, где‐нибудь в новом месте… вместе. Может, он устроится в местную газету в Ньюкасле, или Бристоле, или Эдинбурге, или куда ее там пошлют. Мысли роились, путались, наталкивались одна на другую. И вдруг… вдруг это правда осуществимо?

– И скоро журнал закрывается? – спросила она, торопясь во всем разобраться.

– Мм, да. Следующий выпуск – последний.

– А что с американской версией?

– Будет продолжать выходить. Но Микки передаст редакторство какому‐то молодому парню…

– Не тебе?! – Вайолет совсем не хотелось, чтобы Эл вернулся в Сан-Франциско, но все равно возмутительно, что редакторство достанется не ему.

Эла окатило теплом: вот она всегда так, всегда ждет для него самого лучшего.

– Вообще‐то… – Эл сглотнул. Есть он больше не мог; то немногое из рыбы, что удалось проглотить, показалось ему сухим и мочалистым. – Мы с Микки… у нас новые планы. Хотим найти инвесторов и запустить новое дело. Небольшое издательство радикального направления. “Рост-букс”. В основном научно-популярная литература.

Волны загремели в ушах Вайолет, подкатывая к таверне.

– Журнал – это прекрасно, но мы хотим иметь нечто большее… для долговременного воздействия. Чтобы изменить мир! Это серьезный шаг. Но, я думаю, мы готовы.

Волны накатывали и разбивались, или это кровь шумит у нее в ушах? Что‐то вскипало в Вайолет, подпитываемое ощущением дежавю. Эл знает, что после защиты ей необходимо получить должность в британском университете, он знает, это решающий момент в ее карьере…

– Но где вы обоснуетесь? В Сан-Франциско?

Когда несколько месяцев назад Эл впервые поставил перед Микки вопрос о “Рост-букс”, самым болезненным из вопросов был как раз этот, где они будут базироваться. Потому что Эл понял, что, если вернется в Сан-Франциско, с Вайолет придется порвать. Снова вернуться к отношениям на расстоянии ему не по силам. Все и без того осложнится, даже если издательство основать в Лондоне, а Вайолет затем получит пост в университете Глазго или Кардиффа; но если основать его в Штатах, отношения вообще невозможны.

– Вообще‐то нет. Микки переезжает в Лондон. Он этот город любит и говорит, что готов к переменам. Сказочная удача. Но…

Эл смотрел, как разглаживается от облегчения ее лицо, и у него горло стало саднить, будто по нему полоснули бритвой.

Потому что, когда Микки сказал, что будет рад перебраться в Лондон, чтобы запустить “Рост-букс”, Эла поразило ужасом осознание: идея расстаться с Вайолет выглядит куда правильней, чем идея остаться с ней. Ему ничуть не хотелось покидать Великобританию, дом и друзей, но Сан-Франциско маячил как путь к отступлению. Как законное оправдание, как способ со всем этим покончить.

В свое время Эл искренне надеялся, что сможет привыкнуть к открытым отношениям, к тому, чтобы делить ее с другими. В первые месяцы после того, как он вернулся из Сан-Франциско, после того, как его вспышка гнева в “Матильде” прочно утвердила его в роли злодея, он слишком боялся выказать хоть толику неудовольствия по поводу соглашения, боялся, что она тут же его оставит.

Позже он схватился за мысль, что проблему решит совместная жизнь, позволит ему чувствовать себя защищенным.

Но нет, это не сбылось. Скорее наоборот, ревность только усилилась: злая лоза, которая все собой душит, лишая жизнь радости. Вайолет входила в дом, оживленная после митинга, но он не бросался к ней с расспросами, как все прошло, нет. Не потому ли она так довольна, думал он, что встретила там какую‐нибудь из своих прежних пассий? А когда она с жаром рассказывала, как прошел доклад на выездной конференции, он мог думать только о том, как скрипела расшатанная гостиничная кровать. Любая вечеринка, на которую она приходила, окутывалась дымком паранойи, малейшее, самое невинное прикосновение тревожило, вырастая в воображении в гротеск, огромный и эротичный, пока не начинало казаться, что все, кто в комнате, и мужчины, и женщины деятельно пытаются трахнуть ее тут же, прямо у него на глазах.

Он подавил свое чувство собственничества, но оно так и так нашло способ выползти наружу и придушить их роман. Мелкие придирки. Ссоры из‐за пустяков. Медленное, мало-помалу, увядание физического влечения.

Они меньше шутили.

Ей не удавалось его рассмешить.

Рядом с ней он не мог расслабиться и захохотать.

Уже несколько месяцев он жил с мыслью, что должен ее оставить.

– Но… Что такое? – Вайолет вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, отчего же он так расстроен. – Ведь это замечательно, Эл, и я страшно тобой горда!

Вздрогнув, он сомкнул веки.

– Я просто… Я думаю, не пришла ли пора для более значительных перемен. – Эл неровно вздохнул и открыл глаза, чтобы посмотреть ей прямо в лицо. – Знаешь, не думаю, что я в силах это продолжать, Вайолет. Наши отношения. Соглашение. Особенно если тебе придется уехать на другой край страны…

Слезы навернулись ей на глаза еще до того, как слова Эла запечатлелись в мозгу. Захотелось вскочить из‐за стола и убежать прочь, в засаженные оливами холмы, но притом она чувствовала, что застыла в пространстве и времени, застряла навеки на плетеном стуле в таверне.

– Мне жаль… – Эл потянулся через стол, но Вайолет не подала ему руки, держа их на коленях, глаза уставились на тарелку с недоеденной едой, по лицу лились слезы.

Красиво состарившийся официант подошел вразвалку, раскрыл ладони, чтобы предложить еще вина или десерт, и застыл, увидев плачущую Вайолет, оставшуюся еду, почти пустой графин. Эл мимикой показал, что просит принести счет.

– Понимаешь, я просто… По-моему, это больше не работает. Разве не так?

“Я что, не прав? – хотел спросить Эл. – Я что‐то не так понял?”

Он все‐таки надеялся еще, что ошибся.

– Но… почему? Только из‐за возможности разъехаться? – спросила Вайолет. – Потому что я ведь могу получить работу и в Лондоне, ты же знаешь, и… или могу подать документы только в те университеты, что близко, на юге…

Вайолет подняла на него взгляд, снова всмотрелась в его лицо, и слова вырвались прежде, чем она успела подумать, что они для нее значат.

– Или в самом деле… это из‐за соглашения? – Голос ее затих, она снова опустила глаза. Рука принялась размеренно двигать бокал с вином, влажным его ободком выписывая по дешевой бумажной скатерти сложный узор. Круг за кругом.

– Вайолет, эй, перестань. – Эл попытался вернуть зрительный контакт, потянулся к ее лицу, но она отстранилась, как ребенок, который думает, что то, что они сломали, окажется не сломано, если этого не видеть. Уткнулась подбородком в плечо, глаза плотно закрыла.

– Просто скажи мне.

– Ты не виновата. Просто… Что ж, да. И то, и другое. Я бы не стал просить тебя пренебречь наилучшей возможностью для работы. Ты станешь настоящим ученым, Вайолет Льюис. Я в это верю.

Она по‐прежнему на него не смотрела.

– Но да, на самом деле, скорее это касается соглашения. Я больше не хочу делить тебя. Где бы мы ни были. Прости, если это не очень круто, прости, что я не могу относиться к этому спокойно, но я не могу, Вайолет! И я ли не пытался…

И на этот раз Эл встал и ушел, швырнув банкноты на стол жестом, который выглядел бы до нелепости драматично, если б сердце его и впрямь не рвалось на части, и, спотыкаясь, спустился по стертым каменным ступеням на податливый влажный песок. На мгновение он остался один, лицом к черному морскому прибою, и лишь в близко подкатывающих волнах отражался льющийся из таверны свет.

Он действительно больше не мог этого выносить. Будто бы внутри кислота, которую он проглотил по своей воле, но она разъедает его день ото дня, разъедает его достоинство, его самоуважение. Разъедает даже любовь к Вайолет.

Возможно, он сумел бы смириться и с соглашением, шла бы речь об одной Лили. Если б история была разовой, единичной. Лили, вопреки всему, ему импонировала – и конечно, он понимал, в чем тайна ее притягательности. Лили обладала теми свойствами, которые Вайолет хотелось иметь самой: мощью интеллекта, верой в себя, ледяной способностью управляться со своими сексуальными и эмоциональными нуждами.

И потом, увлечение это явно угасло. Лили больше не представляла угрозы.

Проблема – хотя Эл никогда не признался в этом Вайолет – заключалась во всех остальных.

Через несколько дней после примирения в Фарли-холле в тускло освещенном пабе неподалеку от станции метро “Хайбери-Ислингтон”, под полпинты слабого и целую пинту горького состоялся меж ними разговор. Измученные, точно с них кожу содрали, Вайолет и Эл сошлись на том, что лучшее, что они могут, это прибегнуть к честности в отношениях – всеобъемлющей, полной. Кризис вызвал к жизни ощущение небывалой, удивительной близости. Теперь они могли выложить все, повиниться во всем. Ненадолго это их опьянило.

Она хотела знать, что у него было в разлуке, и он рассказал ей чуть больше о Кассандре и о том, как гнусно он себя чувствовал из‐за того, что та ужасно расстроилась (“Ну почему мужчины, которые уверяют, что они в открытых отношениях, эмоционально всегда закрыты?”). Они посмеялись вместе над ужасным опытом его оргий и над тем, что статью он так и не написал.

В общем, естественно было, что Эл в свой черед спросил и ее о том же.

– Ох, да я не смогу их всех посчитать! – С улыбкой отмахнулась Вайолет, слегка покраснев.

– Ни фига себе! И сколько их было? – рассмеялся Эл.

И вдруг понял, что она и впрямь не может ответить на этот вопрос. И ему снова захотелось что‐то разбить.

– Это… это в основном женщины? Вроде Лили, активистки?

– Нет, в основном мужчины. – Вайолет понизила голос почти до шепота. – Еще до Лили. Просто много незнакомцев, никого важного, ничего… длительного.

И ему захотелось вдребезги разбить себя самого, отдубасить себе руки и ноги.

Он‐то считал, что если его девушка влюблена отчасти в кого‐то еще, то хуже и быть не может. Но оказалось, что мысль о пятнадцати, двадцати, тридцати пенисах – какая цифра достаточно велика, чтобы не смочь сосчитать? – двигавшихся внутри нее, и мысль о том, что происходило это в течение тех самых месяцев, когда он разговаривал с ней по телефону и ничего об этом не знал (они что, дожидались рядом, когда она положит трубку?), была не в пример, несопоставимо хуже.

– Но они ничего не значили! Правда, Эл, это было совершенно неважно. И потом, я должна отметить, мы об этом договорились, это было разрешено!

Игровой автомат в глубине паба шумно выдал джекпот. Трое мужчин в баре захохотали, и Эл подумал, не видят ли они, что происходит, не над ним ли смеются.

Да, он знал, что значения это иметь не должно. И видел, что она сама эти стычки, перепихи ни во что не ставит, ну, может, гордится чуточку, но также и смущена своими “дикими днями”, как в шутку их называет. Такой опыт нимало не характеризовал Вайолет, и Эл произвел самое благоприятное впечатление тем, что забыл обо всем этом.

Но на деле животный, тупой, бесчувственный секс, которым она занималась, лежал между ними, как груда воняющих мертвых тел.

Эл услышал, как ее легкие уверенные шажки постукивают по лестнице. Она встала рядом, и он чувствовал, что она смотрит прямо перед собой, на море, а не на него.

Вайолет взяла его за руку, сама не зная, то ли затем, чтобы удержать, то ли потому, что слишком напугана, чтобы отпустить.

Ей казалось, ее разрывает надвое. Как можно хотеть сразу таких разных вещей? Быть с Элом вечно, иметь детей и внуков, состариться вместе и умереть – но также быть свободной, по‐настоящему свободной, идти туда, куда сама выберешь, использовать любую возможность, какая только представится, раскрыть все разнообразие себя, какой ты можешь быть с самыми разными людьми, которых встретишь в самых разных местах… Две тропы разошлись, здесь и сейчас, и с холодной ясностью она поняла, что обеими пойти не удастся.

Больше того, возможно, она уже движется по одной, и поворачивать назад поздновато.

– А что, если мы покончим с открытостью? Что, если останемся… только мы? – тихо сказала она.

Но тут же мысль обо всех обстоятельствах: о том, что Эл станет для нее всем и будет только ее; о том, что они оба будут знать, что она пожертвовала чем‐то, чего хотела; о том надрыве, который им выпадет, если ей придется уехать из Лондона в далекий университет, – все это словно стянуло тонкую проволоку в ее груди еще крепче.

Эл покачал головой.

– Не знаю. Не думаю. По-моему, то, что у нас было… оно… испорчено.

– Испорчено… Ох, Эл…

Он пытался найти слова и объясниться, что он имеет в виду, заговорить наконец о ревности, вытащить ее из‐под спуда. Но слова не пришли. Не пришли, и все. И поэтому, когда Эл сжал ладонь Вайолет, а затем отпустил ее и пошел к морю, это показалось концом.

Но, по сути, это был еще не конец, потому что им пришлось вместе лететь в Лондон, и еще несколько ночей они спали в общей постели, печально и ощутимо вместе, и оказалось, что они умеют быть любезнее и щедрее, чем были за месяцы до того: заваривали друг другу в кружке чай, поджаривали тосты, делили книги и пластинки, время от времени тихонько осведомляясь, где чье, и по очереди ревели, пока другой обнимал и поглаживал по спине, а потом он тоже срывался, и под занавес оба смеялись над тем, как измазаны их футболки слезами и тушью.

За день до того, как ей съехать, Эл вложил письмо в одну из ее книг, которую затем вернул к остальным в коробку. С тех пор как они прилетели из Греции, его преследовало желание выразить на бумаге всю свою любовь – и, конечно же, боль отчасти. Он не пытался снова завоевать ее, нет; просто хотел честно написать обо всем, что пережил.

Это был обдуманный выбор, вложить письмо в “Радугу” Лоуренса, которую он подарил Вайолет на окончание университета и которую, он знал это точно, она до конца дней сбережет.

Чего Эл никак не мог знать, так это того, откроет она “Радугу” сентиментально в ближайшие месяцы или ей будет больно даже смотреть на нее, и книга (и его письмо в ней) будет пылиться на полке годами. Или даже десятилетиями.

21 января 1967 года

Часы показывают 8.09 утра. Акушерка в больнице Абергавенни смеется, когда ребенок выскакивает из матери: вот торопыга, хочет поскорее увидеть мир. Ангарад, с облегчением переведя дух, тянется к брыкающемуся клубку конечностей, а девочка, которую она уже обещала назвать Вайолет, вцепляется ей в грудь и жадно сосет. И в частной палате больницы в Лидсе, истерзанная, вся мокрая, Амелия издает низкий рык, когда наконец ее сына, не желающего наружу, вытаскивают щипцами на свет, а он так и сопротивляется всю дорогу. Крошечное тельце – устрашающе красное, лиловое и скользкое, как потроха, но его вопль проникает матери прямо в нутро, и Амелия тоже тянет руки, чтобы обнять своего сыночка.

Глава 1

Декабрь 1987 года

Неужто пахнет клубникой?

Элберт вошел в зальчик, где огоньки переливались от желтого до ярко-голубого, как сульфат меди, не разглядеть ничего в парах шипящего ликующе сухого льда, который, да, пах клубникой. Люди уже двигались под ту музыку, которую Грегси недавно ему ставил. Покачивались, как в диско, но понастойчивей. И этакая развинченность в локтях-коленях, как будто там ослабли болты и гайки. Головы откинуты. И улыбки. Прямо‐таки пропасть улыбок.

В последний раз, когда Элберт был в клубе, это было понтовое заведение в Вест-Энде, где элегантные дамы поглядывали на него так, словно он из ноздри вытащен. Он делал вид, что ему в кайф, но, по правде, скучал. До того им там все было пофиг, прям на каждой роже написано: “чихать я на всех хотел”.

Здесь пофиг никому не было. Здесь все будто раскрыли какой‐то абсолютно очуменный секрет и сил нет как рвались им с тобой поделиться.

– Классно тут, да? – сказал Грегси, обнимая Элберта за плечи и протягивая ему энергетик.

Элберт сделал глоток.

Как раз в тот момент, когда он начал подозревать, что таблетка его не берет, музыка зазвучала как никогда раньше. Так, будто без нее нельзя жить. Будто она сшита специально по его телу. А потом у него внутри будто забил фонтан: вверх по позвоночнику, вверх, сбивая дыхание, по горлу, вверх, отдаваясь пульсом в конечностях.

– Обалдеть! – крикнул он Грегси, чувствуя, как распахиваются сами собой глаза.

Снаружи очередь двигалась медленно, и Вай стала уже подмерзать.

Ветер сифонил в ее выходном пальто, с пояском и воротником с широкими лацканами.

– А ты говорила, пройдем легко.

– Ну, так в прошлый раз и было легко! – Закатив глаза, Мэл всосалась в ментоловую cигаретку. – Дурдом.

На неделю, выделенную для подготовки к экзаменам, она смоталась домой, в Южный Лондон, и когда вернулась в Бристоль, ее прям распирало от историй о новомодных вечерах, по которым сходили с ума ее тамошние подружки. Вай наврала родителям про то, когда у нее заканчивается семестр, чтобы сначала сходить туда с Мэл, а потом уж отчалить на Рождество домой.

Мэл вложила ей в рот что‐то как мел на вкус, и у Вай от волнения свело низ живота.

– Это половинка. Все будет в порядке.

Она сглотнула, подумав, что и руку бы сунула в огонь, если б Мэл ей велела.

К тому времени, как они вошли наконец внутрь, у Вай начало что‐то как‐то смещаться по краю зрения. Помещение оказалось совсем маленьким, она почти что врезалась в стену напротив входа, не сообразив, что там зеркало. Парень в просторном сиреневом жилете перехватил ее, спас и тут же завелся с ней танцевать. Но Вай не знала, как двигаться под такую музыку. А потом вдруг – раз, и поняла.

– Вернусь через секунду. – Элберт хлопнул Грегси по плечу и пошел искать туалет.

– Извините, можно я… – Он попытался обойти невысокую темноволосую девушку, у которой плескались над сомкнутыми глазами руки.

И вдруг ее глаза распахнулись.

Музыка вонзалась в самые глубины земли.

Включился стробоскоп. Она застыла. Застыла, мерцая. Глаза в глаза. Странный толчок узнавания. Я тебя знаю.

Затем снова нахлынули свет и тепло.

– Извини, ты, наверное, туалет ищешь?

И она резко свернула в сторону, да так ловко, что дорогу указала руками. Когда Элберт оттуда вышел, он не смог вспомнить, где именно ее видел. И Грегси не смог найти. Но затанцевал снова, и время не столько ускорилось, сколько совсем исчезло.

В конце концов с треском врубился верхний свет, желтый, ужасно яркий. Все пытались поймать дыхание и похохатывали, глядя на то, как блестят друг у друга потные физии. Диджей включил “Все, что нужно, это любовь” и помахал толпе на выход. И Элберт подумал, что, наверное, отныне все будет хорошо.

Глава 2

Июнь 1989 года

УВай это было одной из любимых забав, гадать, какая физиономия окажется у того, кто находится спиной к ней. Но когда парень наконец обернулся, лицо его оказалось не та- ким, как ей представлялось.

Но было оно что надо: мягкий широкий рот, тонкий прямой нос, выразительные глаза. Ну, правда красавчик.

Вай поняла, что сама она, похоже, как дура, пялится на него и опустила взгляд, чтобы он ее на этом не подловил. Траву, иссохшую за недели хорошей погоды, всю уже втоптали крест-накрест в земляную пыль. Полчище тел переставляло ноги в такт ритму, несущемуся из звуковой панели, которая висла над всеми с самодельной временной сцены, щедро увешенной камуфляжной сеткой.

Воздух раннего вечера освежал, но она уже чувствовала покалывание, будто кожа у нее внешняя, как у ящерицы, потрескавшаяся на солнце. На ней была одолженная у Джимми великоватая ей толстовка, широкие обшлага которой болтались у кончиков пальцев, но это вот ощущение собственных своих очертаний подсказывало, что оно начинается. Может, уже началось.

Приплясывая, Вай решилась скользнуть взглядом по симпатичному парню и дальше, вперед него. Мысли побежали быстрей, когда она попыталась понять – так, чтобы он не заметил, что она снова поглядывает, – смотрит ли он на нее тоже.

Ноги у него были длинные и словно бы из желе, и двигался он как обмякший, расслабленно. Ладонь над рукавом бледно-розовой толстовки отбивала такт метрономом, время от времени втягиваясь в рукав, как будто срезала звук и сгребала его вовнутрь.

Нет, он точно на нее смотрит. Вай столкнулась с его пристальным взглядом. У, какие глаза!

Лицо у нее расплылось в широкой мечтательной улыбке, и она снова глянула вниз, в землю. Переместилась поближе к нему, ноги почти парили, невесомые, и сама удивилась тому, что остальные части тела тоже последовали послушно.

И вот она уже тут, смотрит на него снизу вверх.

– Классные у тебя волоса! – сказал он, нависнув над ней.

Рука Вай взлетела сама собой к голове. Мэл вызвалась выкрасить стриженные, выбеленные неровно прядки в радужные цвета, но на деле взялся только розовый, а зеленый вышел блекло-желтоватым, как та травка, что растет в тени где‐нибудь под навесом.

– Правда? А я думала, вышла мура.

– Нет, это… весело. Как тебе здесь, ничего?

Тут Вай подумала, стоит ли вообще ввязываться в разговор. У парня был отчетливый выговор парней из универа, тех, что притворяются вроде нормальными, но потом оказывается, что у них еще дом в Тоскане. Она чувствовала спиной взгляд Мэл. Стоит, наблюдает. И, небось, ухмыляется.

– Да, тут прилично, – отозвалась она ни к чему не обязывающим тоном, а затем закрыла глаза и задергала в такт плечами.

Но когда открыла глаза, поняла, что парень определенно танцует с ней, а не просто рядом. И подстроился на удивление ладно, учитывая, что примерно раза в два здоровей. Она вскинула руки. И его крупные пальцы гнали свои импульсы на нее.

По времени это было рассчитано идеально, потому что именно тогда внутри Вай что‐то начало размножаться. Как будто гелий закачивали ей под ключицы, и тот расширялся кверху, словно навстречу ему.

– БЕEEС!

Какой‐то парень скакнул с воплем ему на спину. В круглых темных очках под Джона Леннона, а по линии подбородка – созвездие красных прыщиков.

– Прости… как он тебя назвал? – спросила Вай.

– Да Бес же, Бес! А ты кто? – Парень обернулся рывком и вроде как только сейчас углядел Вай.

– Бес? Что, правда?

Элберт возмечтал, чтобы земля остановила вращение, а время перемоталось назад, предотвратив разные неприметные события, приведшие к появлению прозвища. Он стряхнул Пэта со своих плеч.

– Да. Я знаю. Он такой перед понедельниками, честно. Его зовут Пэт. А меня – Элберт, Берт, Бес. Поверишь? – Пэт прыгал вокруг, как обезьянка, жадная до внимания.

– Здорово, – хихикнула Вай.

– Ну, а тебя‐то как кличут? – спросил Пэт с сильным шотландским акцентом.

– Вай. – Она протянула руку, преобразившись внезапно в подтянутую и величавую. – Приятно с вами познакомиться.

Рукопожатие Элберта оказалось таким же желейным, как и его движения в танце. Но рука была теплой и на удивление мягкой.

– Вай? Из чего это вообще укорочено? – громко спросил Пэт, и Элберту захотелось, чтобы тот отвалил, потому что вокруг них с этой Вай, похоже, образовался какой‐то круг, ее личико раскрывалось перед ним, как цветок, и не хватало еще, чтобы нескладный Пэт его растоптал.

Как цветок. Да твою ж мать.

– Укорочено из Вайолет.

Вайолет! Фиалка! Буквально цветок!

– Ха! Ну вы и парочка! Прямо из викторианских времен!

Элберт попытался заткнуть Пэта взглядом, но Пэт, известное дело, игнорировал даже прямые указания отвалить, не говоря уж о взглядах. Да еще в сумерки. Да еще когда в темных очках.

– На самом деле, так звали мою бабушку. Мама пообещала ей, что назовет меня так, когда бабушка была на смертном одре. Она умерла за пару недель до моего рождения. Горюя, что не увидит свою первую внучку.

– Ого, круто. – Даже Пэта пробрало таким откровением. Он пробормотал что‐то вроде того, что вообще‐то имя красивое, и пошел танцевать, рьяно мотая в такт головой. “На цыпленка похож”, – подумала Вай.

Элберт на вид тоже был озадачен.

– Не бери в голову, там только первая часть правда, – прошептала она, потянувшись к нему и пощекотав словами ему ухо.

Когда она отстранилась, на лице ее была проказливая улыбка. И лицо правда выглядело знакомым, как будто он всегда ее знал… Но тут ритм ускорился, и оба не смогли не откликнуться, погрузились в него.

Непонятно сколько спустя Элберт понял, что ему очень срочно нужно снова поговорить с Вай, и снова склонился к ней. Пахло от нее скошенной травой и табачным дымом.

– Извини, откуда, ты сказала, ты родом? – Так себе подкат, хилый.

– Я не говорила. Но приехали мы из Бристоля, это не так уж и далеко. Хотя дожидаться, пока нам адрес скажут, пришлось целую вечность.

Они так долго торчали в телефонной будке у сетевой кафешки “Маленький шеф-повар” на автомагистрали М4, по очереди безуспешно набирая номер, что в конце концов все пошли перекусить яичницей с чипсами. Средних лет официантка, неумеренно намазанная имитирующим загар бронзантом, свирепо на них взирала, раскидывая перед ними блестящие от жира тарелки. Наконец они дозвонились, узнали, как добраться до рейва, все вшестером снова втиснулись в голубенький “моррис майнор” Мэл и, пока не доехали, трюхали дальше под ужасный микс, вопящий из магнитолы Джимми.

Элберт понимающе кивал, слушая, и Вай догадалась, что он пытается произвести на нее впечатление. Ей это было приятно. Что, вообще говоря, странно. Обычно эту специфически мужскую манеру козырять знанием рекордов каких‐нибудь или какой‐то травки с таблеткой она находила скучной до одурения.

– Да, но не похоже, что фермер позволит нам продолжать здесь еще какое‐то время.

– Так ты из организаторов?

– Я помогаю.

Элберт надеялся, что то, как беззаботно он это бросил, подскажет, что насчет весомости своего вклада он скромничает, и технически ни слова не вычеркнуто из правды, хоть та и состоит в том, что ни фига он вообще не помог.

Школьный приятель Гарри, вот кто был одним из главных организаторов. Они столкнулись на складе в Милтон-Кинсе, где была вечеринка, а затем несколько недель спустя на благотворительном балу на Йоркском ипподроме, на который их затащили мамаши. Они, ухмыльнувшись контрасту, обменялись телефонами.

Узнав про рейв, Элберт позвонил Гарри, и довольно настойчиво. Ему казалось, он стоит у двери и так хочет, чтобы его впустили, что даже если биться в дверь – это не комильфо, оно того стоит.

В конце концов Гарри сказал, что в его машине найдется свободное место, если он поможет с установкой. Элберт несколько дней был взвинчен, смутные, но счастливые видения новой жизни туманили ему разум. Но когда они добрались до поля, Гарри поручкался с кучей парней куда старше, внезапно заговорил так, будто вырос где‐нибудь в Бетнал-Грин, и с Элбертом взглядом больше не пересекся. Элберт прямо вздохнул с облегчением, когда прибыли Грегси, Пэт и остальные.

– Так, значит, ты учишься в Бристоле? – Элберт склонился ближе, чем это было необходимо, и жесткие крашеные волосы Вай задели ему щеку.

– Да. Третий курс. Еще несколько недель – и финиш. Мне следовало бы писать эссе о Д. Г. Лоуренсе, а не выплясывать в поле!

– А я Лоуренса вообще не читал.

– О, он очень странный! Столько чувств! Я бы начала с “Сыновей и любовников”, а потом уж взялась за “Радугу” и “Влюбленных женщин” – тебе понравится, обещаю! – “Господи, с чего это я! – поежилась Вай. – Что, если он совсем не интересуется литературой?”

– Я вообще‐то как раз собирался. Я люблю вещи из того времени. Вулф, Форстер, Беккет, э-э-э… Джойс… – “Ох, не гони”, – остановил себя Элберт. Его том “Улисса” был очень полезен, поскольку служил прикроватной тумбочкой рядом с матрасом, который лежал на полу, но в чтении он продвинулся совсем не сильно.

Вай ухмыльнулась, на него глядя, и скептически вскинула бровь. А потом запрезирала себя за то, что упирается впечатлиться. Вот рядом красивый парень, они на рейве, и он готов говорить о модернизме – чем это не мечта, а?

– Так что, английскую литературу изучаешь, да? – гнул свое Элберт, и она не успела спросить его что‐нибудь по Джойсу. – А разве это не предательство для валлийки?

– Отзынь, – она ухмыльнулась и ткнула его в ребро.

“А он не так уж далек от истины”, – подумала Вай, мыслями возвращаясь назад. Ее мама и папа очень хотели, чтобы она поступила в университет, но предполагали, что это будет в Уэльсе. В Кардиффе или в Суонси, как почти все из ее школы. Но новая училка английского, над которой все ржали из‐за того, что она настаивала, чтобы к ней обращались “мисс Кеттерик”, продолжала отводить Вай в сторону, подсказывала, что еще почитать, а потом предложила попробовать поступить в Оксфорд. Вай фыркнула. Фига с два ее туда примут, и если примут, то фига с два ей приглянется кучковаться там с разными мажорами. Она почувствовала странное натяжение внутри себя, будто что ее не пускало, когда поспешила уйти от мисс Кеттерик вместо того, чтобы вдумчиво и всерьез поговорить с ней. Но о коротко стриженной учительнице ходили слухи, которые, знала Вай, затронут и ее тоже, если она слишком задержится после урока.

И когда настало наконец время выбрать, куда поехать учиться, Вай отложила решение на год и стала работать в “Фонтане”, чтобы скопить немного. Но это оказалось скучно до одурения, и она поняла, что не сможет еще три года смотреть на те же знакомые лица. Бристоль был ближайшим университетским городом, где она ни единой души не знала.

И когда в конце первого семестра она вернулась домой на Рождество и мама потащила ее с собой на церковную службу, Вай от себя горячо поблагодарила Бога за то, что город Бристоль так удачно расположен неподалеку от Абера. И теперь она послала еще одну молитвочку звездам, которые тут и там начали зажигаться в небе. Потому что при мысли о том, насколько другой была бы ее жизнь, поступи она в университет, где учатся сейчас ее старые знакомцы из Абера, ее передернуло. Подпевала бы в этот самый момент Бон Джови в клубе “Суонси”, застеленным липким ковром, и трепалась с жалкого вида парнями, а не выплясывала, как сейчас, в поле.

Больше всего в манере эйсид-хаус Вай нравилось то, что никто особо не утруждался тем, чтобы выглядеть попривлекательней в глазах противоположного пола. Ничего схожего с танцульками, на которые ходила молодежь Абергавенни. Устраивались те танцульки за городом, в сараях, увешанных гирляндами огоньков, все девушки были в юбках-трубках в облипку и мини-платьях, блестящие оборочки там и сям помогали привлечь взгляд к тому, что под ними. Да и не только взгляд: облапать и потискать кого придется для парней являлось такой же нормой гулянки, как ввязаться в драку и отлупить собственных же дружков (что, оглядываясь назад, тоже выглядело странным занятием). “Почему мы с этим мирились”, – недоумевала Вай, а руки ее метались над головой в такт шипящим ритмам “Струн жизни”.

На самом деле Бога нужно благодарить еще и за то, что она нашла Мэл, которая ввела ее в этот другой мир. Или что Мэл нашла ее. Вай обернулась взглянуть на подругу. Та в полной отключке раскованно покачивала бедрами. Ее глаза – до того бледно-ореховые, что незнакомые люди часто считали своим долгом об этом упомянуть, – загорелись, когда она врубилась, что Вай на нее смотрит, и она подтанцевала поближе.

Мэл совсем не стремилась выглядеть сексуальной: не в ее это духе и вообще никому не надо, – но не попрешь против факта, что Мэл, что бы она ни делала, выглядела, некоторым образом, знойно. Даже в просторной клетчатой куртке-бомбере, которая почти скрывала фигуру. Прядки афро-волос, из‐за разбавленной крови вьющихся не так круто, выбились из узла на макушке. Вай, протянув руку, побаловалась с ними немножко (что разрешалось ей только когда Мэл под кайфом, и потом она всегда чувствовала себя виноватой), и Мэл обняла подругу за талию.

Вай обратила внимание на Мэл в первую же неделю учебы, потому что Мэл красила губы пурпурной помадой и была одной из немногих девушек, которые на лекциях поднимали руку и задавали вопросы. И потому еще, что она была одной из немногих, у кого не было того, что, как узнала Вай, считалось выговором ближних к Лондону графств. Мэл была из Кройдона и гордилась этим.

Хлопок по плечу последовал несколько недель спустя, когда Вай в ночном клубе стояла в очереди в туалет.

– Эй, ты ведь с моего курса?

– Да. Привет.

Мэл стояла, перенеся весь вес на левое бедро, скрестив руки на груди, и выглядела скучающей.

– Я Мэл.

Я знаю, чуть не сказала Вай.

– Я Вай.

– Боже, как приятно слышать кого‐то, кто не говорит так, будто он жует сливу. И как ты все это находишь? Курс и все такое? – Раскосые глаза Мэл оценивающе прищурились, а голос был низким; казалось, ее уверенность исходит из глубин ее живота.

– Да… да все в порядке. – Вай сглотнула. – Но, похоже, из лекций процентов этак семьдесят пять пролетает мимо меня. И я не ожидала, что будет так много о Фрейде. И… о пенисах.

Это была унылая правда. Вай выбрала английскую филологию, потому что, на ее взгляд, предельно очевидно, о чем речь в романе или стихотворении. Но преподаватели их оказались как сдвинуты на том, чтобы всюду и во всем раскопать темные и путаные побуждения, а затем прикрыть найденное сухой, скучной и непонятной “теорией”.

Мэл хмыкнула одобрительно.

– Вот я никаким пенисам не завидую! На кой хрен мне пенис? Блевотина! – рассмеялась она.

Похоже было на то, что Вай прошла испытание. Мэл достала сигареты, прикурила две и одну протянула с приподнятой бровью, в которой было скорей ожидание, чем вопрос. Вай, до того не курившая, сигарету приняла – так был положен зачин вредной привычке и крепкой дружбе.

Это напомнило Вай о том, что, пожалуй, самое время сходить кое‐куда.

– Мне в туалет, – крикнула она в ухо Мэл.

– Мм, да, и мне тоже.

– Мы идем пописать, – крикнула Вай Элберту, чувствуя, как Мэл с сомнением на нее смотрит.

– Валяйте. Но вообще‐то и я с вами, – Элберт знал, что как только эта девушка уйдет, он, может, увидит ее через пять минут, а может, и никогда не увидит.

Они пробирались в толпе, чем ближе к сцене, тем ярче освещенные прожекторами. Лазер мотался вверх-вниз, кромсая тела красными и зелеными линиями.

У Вай сердце упало, когда она увидела очередь к переносным туалетным кабинкам.

– Какая разница, к этому времени там все равно уже гадость, – сказал Элберт.

– Да к черту это, я просто пойду в кусты. – Мэл тронулась с места.

– Мэл!

Та обернулась и застонала, поймав взгляд Вай, вздернувшей подбородок.

– Ладно.

Элберт, пожав плечами, подумал, не слишком ли Вай зажата. Но, по крайней мере, он сразу ее найдет.

Они так и стояли еще в очереди, когда он вернулся. Он присоединился к ним и стал сворачивать сигаретки, одну из которых Вай спокойно покуривала, пока Мэл весело потрошила его, откуда он родом, чем занимается и с чего это бросил юрфак Лондонской школы экономики и перебрался в сквот.

– Да осточертело – и что за охота представлять закон? Уж лучше я буду представлять хаос. Особенно тут, в этой стране, в каком гребаном она сейчас виде. – Губы Мэл презрительно искривились, и Вай видела, что этот Бес ее убедил. Этот Элберт.

– Да, именно. Я как раз понял, что не хочу быть на стороне истеблишмента, понимаешь?

– Аминь.

Наконец достоявшись, Вай кинулась в кабинку. Пластиковая дверь захлопывалась неплотно. Зависнув над уже полной дырой, пытаясь выдавить из себя хоть каплю, Вай забеспокоилась вдруг, как бы не получилось, что к тому времени, когда она выйдет, Элберт предпочтет Мэл.

Вай вытащила тампон, бросила его в дырку. У нее был еще один запасной в лифчике, и, теребя пальцами бумажную упаковку, Вай поняла, что надо очень сильно сосредоточиться на том, чтобы вскрыть ее, не шлепнувшись носом в пол. Всунув новый, она вздохнула всей грудью, настраивая себя на возвращение в мир, и пожалела об этом.

Вовне, в леденящем воздухе показалось, что мерцающий золотой свет обосновался повсюду, очертив края и границы всего и вся. Элберт был красив, Мэл, это очевидно, была красива, Амит нашел их и оживленно что‐то рассказывал, его тонкие запястья летали в воздухе, и он был красив тоже. Что‐то всколыхнулось внутри нее, и ноги стали непрочно держать, когда она пошла к ним по прямой, только что не спотыкаясь в своих массивных кроссовках.

– Привет. – Ей не нужно было говорить ничего больше.

– Привет. – Элберт посмотрел ей прямо в глаза. Бесстрашно. Он хотел пробраться ей прямо в сердце, правда, и все дела.

Мэл цинично вскинула брови, глядя на них двоих, как они стояли там, бездумно улыбаясь друг другу, но и она улыбалась.

Некоторое время все стояли кружком, как‐то удивительно увлеченно обсуждая новую работу Амита, он теперь администратор в совете, тонкости столовской политики и каково это, жить в Лондоне и устроиться на работу. И Элберт перестал пыжиться, чтобы понравиться Вай.

Они все слушали – по‐настоящему слушали, – как он рассорился со своим отцом, тем самым Гарольдом Бринкхерстом, членом парламента от консерваторов, идейным вдохновителем решения Тэтчер об истреблении профсоюзов. Вдумчиво слушали, какие ожидания на него, Элберта, возлагались и как они, эти ожидания, рухнули, когда он встретил в универе человека совсем другого пошиба и понял, что все это чушь собачья и не хочет он так жить, ни за что.

“Радикализация” Элберта, как любил называть это Гарольд, произошла быстро. К Рождеству своего первого срока в Лондонской школе экономики Элберт находил дыры в заявлениях, которые отец с маху делал насчет приватизации и либерализации рынка; к Пасхе он уже спорил с ним о налогообложении. К концу лета, проведенного в основном в Уэйкфилде у Грегси, который отправился изучать политику, наглядевшись на то, как бастуют месяц за месяцем его отец и дядя, Элберт объявил с жаром, что изучением права он заниматься не будет. Что теперь он принципиальный противник истеблишмента – и отказывается от грязных карманных денет, которые ему выдают.

– Члены правящего класса, эта элита долбаная… они не хотят – искренне не хотят – того, что хорошо для этой страны и ее народа, – вещал Элберт группке, поглядывая одним глазом на Вай, на то, как она реагирует. – Они просто хотят втайне сохранить все богатство для себя и таких, как они. И я знаю, что я – часть этого мира, но я просто… я просто не хочу быть как они, потому что какой смысл?

– Точно-точно, – отвечали ему хором, и хотя Вай и Мэл над такими парнями, как Элберт, в универе смеялись, сейчас они кивали так, будто в самом деле сочувствовали. Вай была уверена, что слышит, как семя его боли прорастает и у нее в груди.

– Отказаться от этих денег – значит жить согласно своим ценностям, корешок. Я это уважаю, веришь? – сказал Амит, и Мэл положила руку ему на плечо, потому что все слышали про то, как родители Амита заявились вдруг и обнаружили полуодетую белую девушку в его постели, и все заметили, что вскоре после того он устроился на работу и перестал разбрасываться, как прежде, своими деньгами.

– Да, но знаете что? Именно такие события, как это, имеют значение. – Элберт рассмеялся и с желейной грацией приобнял тех, кто стоял рядом. – Люди просто справляются… делают что‐то другое. Что‐то меняют! Я хочу, чтобы жизнь была вот такой!

– Да, браток! – засмеялась Мэл.

Это было правдой: Элберт почувствовал внезапный прилив оптимизма и странную близость к этим вот людям, которых он только что встретил. К этой девушке. Обычно он не пускался в откровения, кто у него отец, – долго объяснять, слишком много всего привходящего. Даже Пэт не знал. Так что странно, что он признался им – сказал ей – так сразу.

Подростком Элберт испытывал по отношению к отцу одну только преданность, и преданность эта сомнениям не подвергалась. Когда стали приходить письма с угрозами и когда он видел в вечерних новостях, как его отца забрасывают яйцами, – в нем вспыхивала яростная любовь, но в ярости крылось и смущение тоже. Желание не видеть этого, не смотреть.

Даже вдали от дома, в школе-интернате, где интеллектуальные дебаты велись бурно, а школьники намеренно придерживались вызывающе крайних взглядов – как правых, так и левых, – даже там считалось, что в присутствии Элберта политику лучше не упоминать. По крайней мере, когда дела идут по‐настоящему скверно.

Неумеренное ликование Гарольда, когда угольщики потащились обратно[29]: он записал новостной сюжет на видеомагнитофон, посадил Элберта рядом, заставил смотреть снова и снова, и сам перед телевизором пил настоящее шампанское, – вот от чего что‐то в душе сына прокисло. Элберт не привык к тому, чтобы отец проявлял так много эмоций. И хуже того, в ликовании отца было что‐то уродливое. Как он издевался над рабочими, находя их поведение – расходиться по домам с высоко поднятыми головами, размахивая знаменами, – смехотворно нелепым, ведь они проиграли.

Амелия, стоя в дверях, со вздохом отклонила самодовольное, невнятное во хмелю приглашение Гарольда составить ему компанию. “Мне на гребаное заседание надо”, – крикнула она, уходя, и Гарольд презрительно фыркнул.

В университете Элберт никому не рассказывал, кто у него отец. На секрет это не тянуло, но чем дольше он молчал, тем больше становилось секретом. Потому что там в выражениях не стеснялись, политические разногласия были ожесточенными, и хотя многие на юрфаке были из того же теста, что мальчики в школе, хватало и совсем не таких. Потребовалось немного времени, чтобы, услышав о ком‐то “этот тупой прыщ на ровном месте”, понять, что прыщ, о котором идет речь, – его отец.

Он и тут промолчал. Тугим узлом связались у него внутри две неприятных мысли. Что он плохой человек, раз не защитил собственного отца. И что, возможно, плохой человек – как раз отец.

Диджей включил тот самый безошибочно узнаваемый, фирменный басовый проигрыш “KLF”[30], что побудило Мэл прервать треп и настоять, чтобы они пошли танцевать поближе к динамикам. Вай прислонилась головой к руке Элберта, когда они, спотыкаясь, последовали за Мэл.

Порыв прохладного ветра мурашками окатил ей спину; мокрый от пота парень, мимо которого они шли, благодарно подставил лицо ветру. А потом Элберт увидел группу знакомых и остановился перекинуться с ними словцом.

Вай раздирало: тело ее следовало за Мэл, но ладошка была еще в руке Элберта. Она вытащила ее из хватки и начала медленно пятиться от него, нетвердыми шагами, улыбаясь. Конечно же, он пойдет за мной?

И Элберт пошел, словно они были связаны невидимой нитью. Она ждала его, спрятав ладони в слишком длинные рукава. Они замерли, глядя друг на друга. Наслаждаясь восхитительным моментом, который тянулся, застылый и трепещущий, даже когда композиция набирала силу, и “хук” ее, самая цепкая музыкальная фраза утраивалась, пульсировала, повторялась.

Вай раскачивалась и вздрагивала, мелкими движениями притягивая его к себе.

Притянула.

Тела сомкнулись, руки, колени, ступни. Его лицо совсем близко. Она чувствовала на себе его дыхание. Хотелось, чтобы он поцеловал ее. Но еще хотелось, чтобы момент был поставлен на паузу и блаженное ожидание длилось как можно дольше.

Похоже было на секунду перед тем, как нырнуть в бассейн, а потом решение было принято. Он подумал, что и впрямь может утонуть.

Остаток ночи Вай и Элберт все твердили друг другу, что нужно вернуться к музыке и нужно найти друзей. Но хотелось им только целоваться, обниматься и оглаживать все мягкие части, какие под руку попадутся. А потом ненадолго перестать, чтобы поговорить и узнать друг о друге все, абсолютно все. А потом снова целоваться, пока они не оказались на влажной траве в неосвещенном углу поля. Все еще одетые целиком. Все еще жалея, что это так. Он лежал на ней, нежно гладил ей волосы и смотрел ей прямо в глаза.

Когда взошло солнце, Элберт написал номер своего телефона на клочке, оторванном от пачки сигарет с фильтром, и сунул его в передний карман толстовки Джимми, потому что, а как же, им обоим хотелось снова увидеться.

Избытком романтизма Вай не страдала. Она даже в “единственного” не верила – это была концепция, над которой они с Мэл издевались как над математически неправдоподобной, чтобы не выразиться сильней. “О, «тот самый» по чистой случайности учится на том самом курсе, что и ты? И так уж вышло, что из миллионов людей во всей Вселенной в выходной к полке с дешевой выпивкой подошел именно он? Ну надо же как…”

Но тем утром отъезжая от Элберта, когда июньское солнце окатило его желтым сиянием, ей казалось, что Вселенная нарушила свои же законы вероятности, уронив необыкновенный подарок прямо ей на колени. И пока все остальные дремали на заднем сиденье, она смотрела в опущенное окно “моррис майнор”, поражаясь зеленой траве и синему небу, словно вымытым специально для нее. Все вокруг казалось новым и чистым.

Это было 24 июня, самая середина лета. Стояла теплынь, и когда они вернулись в Бристоль, и в их гостиной оказалось душно и пыльно. Вай скинула с себя все, кроме длинной футболки и трусов, бросив джинсы и толстовку Джимми, грязные, в земле и траве, на пол и вырубилась на диване, заснула после кружки дешевого красного вина, которое они выпили, чтобы “снять напряжение”.

Когда она проснулась с пересохшим горлом и дубленым вкусом во рту, сон мигом смыло приливом возбуждения почти болезненной силы. Она потянулась за толстовкой, чтобы найти номер Элберта. Вернулся ли он уже в Лондон?

Толстовки на полу не было.

На кухне урчала стиральная машина.

Глава 3

Март 1991 года

Фургон, застонав, покачнулся, когда Элберт спустил ноги с кровати. Было зябко, и он быстро натянул свободные трикотажные штаны, в которых ходил неделями, футболку и свалявшийся шерстяной джемпер в бордовую и фиолетовую полоску, которые тем сильнее наползали одна на другую, чем дольше он его не стирал.

В лагере, разбитом зелеными с целью остановить прокладку через древний лес объездной дороги, Элберт находился с конца января. За последние полтора года он стал почти что экспертом по устройству таких лагерей, обнаружив в себе организаторские способности, которые применил поначалу при проведении музыкальных фестивалей, но вскоре переметнулся в сферу более политизированную. Элберта вдохновило знакомство с людьми, которые выступили из недр обычного общества не с тем, чтобы повеселиться, а с желанием изменить мир: они предпринимали четко выраженные, ненасильственные, но действенные шаги против банков, политиков и корпораций, загрязнителей окружающей среды и разработчиков ядерных технологий. После долгих осад у границ электростанций и ядерных баз новейшим течением стала защита лесов от консерваторов с их безумными планами строительства дорог.

Когда Элберт вернулся, отлив, лишь корона темных волос виднелась над комковатым, тонким пуховым одеялом цвета незабудки, изношенным почти в ветошь. Наброшенное сверху колючее одеяло, без которого они по ночам дрожали, сползло на пол. Она все еще спала.

Это было хорошо, потому что она терпеть не могла, когда ее будили. Но это было и плохо, потому что ему‐то хотелось чаю.

Нефиг. Он сделает чашку и ей. Вода, тяжко хлюпая, выплеснулась из цистерны в потускневший металлический чайничек. Ожидая, когда закипит, Элберт лениво поднял руку к маленькому окошку, покрытому капельками конденсата словно для защиты от нескромного взора. Нарисовал сердечко, а затем оглянулся – и стер.

Элберт отнес обе чашки (в ее – благочестивый веганский чай, черный) к кровати, к той, которая сопела сейчас под одеялом.

– Еще так рано!

– Ну, не так и рано. Почти девять.

Фырк.

– Куда делись твои утренние прогулки для медитации?

Она впилась зубами в его руку, неосторожно мелькнувшую у ее остренького личика, сморщенного, кислого из‐за того, что прервали сон.

– Ай!

– Сейчас ведь еще зима.

– Совсем скоро весна.

Снова фырк.

– Уже проклюнулись почки. Скоро станет легче, – сказал Элберт почти самому себе. – Когда потеплеет…

– Да ладно тебе, с каких это пор ты мистер Большой эксперт по выживанию на стройплощадке?

Элберт хотел было сказать, что он совсем не об этом, но решил, что не стоит. Все равно ее не переговоришь: у нее опыта так и так больше, чем у него. Электра всегда будет истинной странницей Нового века[31], ведь ее мать прозрела во время солнцестояния 1976 года в Стоунхендже, уволилась с работы и своих трех детей переселила в двухэтажный автобус, принадлежавший человеку по прозвищу Мирный Стивен.

Однажды он спросил ее, почему, имея на выбор все имена в мире, она назвалась Электрой. Она пожала своими худыми, почти узловатыми плечами и сказала, что, на ее вкус, “Электра” звучит как женская версия “электрик”, что заставило его улыбнуться. Он не стал спрашивать, читала ли она “Орестею”. Знал, что осведомленность в греческой трагедии будет использована как улика против него. Она хмыкнет: элита!

Как ее нарекли при рождении, Электра сказать отказалась. Но и у Элберта водились от нее тайны, и главной из них было, кто у него отец.

Он редко делился этим с людьми из экологического движения. Но несколько дней спустя после того, как они с Электрой сошлись на волне триумфа, когда представитель совета графства Глостершир велел экскаваторщикам разворачиваться, сказав, что на этой неделе работы на стройке не будет, им овладело вдруг искушение сбросить личину. Все они сидели вокруг костра, лица обжигало пламя, ночной воздух холодил спины, и Элберт чуть было не вылез со своим признанием.

Но тут в памяти всплыло, как Электра всерьез настаивала на том, что всех членов кабинета Маргарет Тэтчер нужно привлечь к ответственности в международном суде за преступления против человечности.

В моральных притязаниях к миру Электра была бескомпромиссна. Любой, чьи усилия жить правильно оказывались далеки от абсолютного совершенства, рисковал столкнуться с ее презрением, с поджатыми губами и сурово сдвинутыми бровями. Если ее кто‐то, не дай бог, разочаровал – как, например, Нил, когда поведал, что сдал унаследованный дом студентам вопреки своим убеждениям, что собственность есть причина неравенства, или Дженни, когда та призналась, что она за искусственное вскармливание, или когда любой, кто называл себя антикапиталистом, при этом курил, – Электра принималась виновного так энергично честить, что сама же и плакала. В этом сочетании жесткого рацио и неукротимой эмоциональности Элберт барахтался, как в болоте, терзаясь смутным чувством вины.

Впрочем, за Электрой числилось то достоинство, что она почти всегда была рядом. На стройплощадке они торчали уже почти два месяца, и пусть миновали самые страшные январские бураны, первые две недели февраля колотун был немилосердный. Холодное тело рядом все равно лучше, чем совсем никакого. Даже то из холодных тел, что после секса норовит врезать партнеру, что в моногамию не верит, а структурированные отношения – это форма гендерного угнетения. Они даже рассорились один раз, когда он посмел попросить, не могла бы она дождаться, когда он вынет из нее член, а уж потом в очередной раз напомнить об отсутствии с ее стороны интереса, каковое замечание она, в свой черед, нашла “вопиюще бестактным”.

Но заняться там больше было, в общем‐то, нечем. Единственный случай проявить острые чувства выпал на той неделе, когда удалось выпроводить экскаваторщиков и отвести душу на полицейских, выстроившихся цепью вокруг дубов, автофургонов и палаток-типи. Вот тут общее чувство цели – и сила подкачанного адреналина – заставили Элберта почувствовать себя живым. Все они тогда почувствовали себя живыми, засияли улыбками.

Ему нравилось даже взбираться все выше на “мега-дуб”, как они дерево называли, дежурить на пристроенном там наверху помосте. Справляться с одолевающим поначалу приступом головокружения, укладываться поудобней с фонариком в бугристом спальном мешке, знать, что каждый час будешь просыпаться с онемелыми от холода пальцами на руках и ногах. Но, по крайней мере, дежурство было событием.

Все в целом это само по себе укрепляло в Элберте чувство долга. Слово “долг”, конечно, казалось слишком банальным, избитым в этой среде, состоявшей из активистов-экологов, бродяг “с убеждениями”, студентов и нескольких легких на подъем местных экс-хиппи. “Долг” стал идеей, которую он прижимал к себе, как ребенок любимую игрушку, из которой, конечно, вырос, но расставаться не хочется. Да, это его долг, его ответственность, защитить эти деревья, эту землю. Легкие страны, корни нашей идентичности.

Элберт потянулся через большой общий стол, чтобы передать Электре соевое молоко, с которым она ела хлопья на завтрак, когда к месту происшествия подкатил незнакомый автомобиль. Новоприбывших встречали обычно не без опаски, но и с надеждой: кто только не подкатывал поддержать их тут в лесу, от местного члена парламента до нескладных подростков, которых хмурые родители завозили на вечерок. Местная общественность вроде бы в основном была на их стороне. Всех бесили уличные заторы в городе, но лес – это было то место, где люди выгуливали собак, впервые целовались, устраивали летние пикники и вылазки на природу. Куда отправлялись пройтись и отвлечься от мыслей об увольнениях и рецессии, затеряться в импрессионистских волнах колокольчиков или похрустеть листопадом, покрытым глазурью изморози. Людям позарез нужно такое место.

Заслышав, что подъехала машина, все в лагере вскочили на ноги. Элберт увидел, как Электра бросила взгляд в сторону своей палатки-типи, словно прикидывая, сможет ли быстренько забраться туда, если возникнет угроза.

– Полиция под прикрытием? – прошипела Дженни, косясь на тех двоих, что выбрались из машины, и наматывая косу на палец.

Мужчина, широкоплечий, в черном пальто, должно быть, когда‐то модном, вынес большую сумку. Женщина то возилась с пояском своего тонковатого на вид тренча, то рылась в сумочке, демонстрируя, что при деле.

– Не, вряд ли, – с обычной своей уверенностью прошептала Электра, когда те подошли. – Это пресса, держу пари. Сумка – для фотоаппарата.

Пресса у них и прежде бывала. Местная газета все колебалась: то выступит за запрет стройки, то обеспокоится тем, что за народец примыкает к протестам. Упорно ходили толки, что обчищена соседняя ферма, но, как выяснилось, залезли в нее два местных подростка.

Тем не менее подобные происшествия побудили пару таблоидов опубликовать заметки, в которых использовался термин “ЭКО-ВОИНЫ”, заглавными буквами, как будто это что‐то плохое. Даже репортера из “Гардиан” неопрятные подробности жизни интересовали не меньше, чем экологическая суть протеста. Что им за дело, возмущалась Электра, что у некоторых из нас дреды или что фургон Элберта разрисован цветами? Однако про себя Элберт считал, что важно все, что привлекает внимание к проблеме. Главное – спасти деревья и помешать гибельным планам строительства множества дорог для множества автомобилей, и если из этого следует, что они, подобно бродягам, которые живут в сквотах, должны стать темой газетной публикации, что ж, он готов.

И тут сердце Элберта выпрыгнуло через грудину в горло, запирая дыхание, а потом сразу шмякнулось в живот, где закружилось собакой, преследующей свой хвост. Это была она.

Неужели? Да, конечно же, точно! Волосы теперь темные, а не светлые. Но тот же вздернутый носик, та же бледная кожа. И, конечно, те же глаза. Голубые, в которые он все смотрел и смотрел, как нюня, той ночью. Никогда и ни на кого он так не смотрел. Может, и продолжал бы смотреть, всю жизнь, если бы подруга не втащила ее, буквально, в смешную маленькую машинку. Он прямо увидел себя, как тащится, спотыкаясь, вослед, а она из окошка уныло провожает его глазами.

Голубыми глазами, о которых он думал так часто, которые надеялся снова найти. На каждой вечеринке. На каждом рейве. Дружки шпыняли его за то, сколько времени он проводит, глядя мимо них, поверх них. В полной уверенности, что однажды вскинет взгляд и увидит ее. Как она подходит к нему, в точности как той ночью в поле.

Вот как сейчас.

О, боже. Она все еще не видит его. Неужели?..

Неужели она забыла его, Вай. Вайолет. Вай.

Ее имя крутилось у него в голове постоянно. Он прямо спятил на нем, если честно. Знакомясь с кем‐нибудь, имеющим отношение к Бристолю или в целом к Уэльсу (он забыл название ее городка), он всегда спрашивал – с надеждой наивной, трогательной, неуклюжей, – может, им встречалась там Вай, но, конечно же, нет, не встречалась. Вай. Влекущая, волшебная, витальная Вай. Вражьей чертовской силой отсутствующая в его жизни.

А потом время прошло. Надежда померкла. Отчаяние, почему она не звонит (у нее там парень, потеряла номер, переехала в Австралию, умерла), также померкло. Обычная романтическая история про несбывшееся.

Но вот же она, во плоти.

Опасливо и осторожно, Вай шаг за шагом шла к лагерю. Путь лежал по кускам циновок из камыша и тонким доскам, утопшим в грязи, от которой, по идее, они должны бы спасать. Светлые колготки уже в брызгах, уколы влаги щекочут ступни. Надо ж было додуматься надеть в лес лаковые туфли на каблуках, которые мама в прошлом месяце задешево купила на распродаже!

Протестующие все поднялись. Смыкают ряды? Она сглотнула, остро чувствуя свой обычно отсутствующий кадык.

“Они такие же люди, как ты, такие же, как те, с кем дружила в Бристоле”, – твердила она себе, глядя в окно, когда они сюда ехали, и Пит Фот подпевал, как умел, “Радио-2”. Возможно, там окажется кто‐нибудь из знакомых.

Но в нейлоне ей было не по себе, и все приемчики, которым учил ее Дерек, редактор ее отдела в “Вестерн мейл”, насчет того, как задавать вопросы, требующие развернутого ответа, стаей вспугнутых птиц вылетели из головы. Когда она попыталась придумать, что бы такое спросить, там было только чистое поле.

Ну же, ругала она себя. Соберись. Это твой шанс, первый разворот на две полосы, подписной, имя в подзаголовке. “Ну, если оно того будет стоить”, – слышала она голос Дерека, обещание, звучащее в ушах, сопровожденное к тому же подмигиванием. Но что крылось за этим подмигиванием? Угроза? Поощрение? (Или всего лишь напоминание про пятничный вечер?)

– Можно?

Они остановились на границе убогого поселения, и Пит Фот поднял руку в знак приветствия. Там стояло десятка два фургонов и разного рода палаток, ярко, кто во что горазд, люминесцентно расписанных, в то время как брезент, которым накрыты были печки, ящики и тазы, был унизан красными, синими и желтыми тибетскими молитвенными флажками. Из глубин лагеря глухо доносился бессмысленный стук-бряк китайских колокольчиков, а рядом с кострищем намеком на боевой настрой валялся набор барабанчиков бонго.

Пит Фот подтолкнул ее локтем.

– Здравствуйте. Мы из “Вестерн мейл”… – Странно, ее голос звучал резковато. Она поднесла руку к глазам, щурясь на обитателей лагеря, хотя солнечный свет не так уж ее слепил. – Мы хотим написать статью о… то есть мы напишем статью о том, как идут здесь протесты. Мы надеемся тут поснимать… сделать несколько фотографий… и немножко с вами поговорить…

Вай еще раз тяжко сглотнула. Пит с самым мирным видом помахал своей камерой. Он выглядел как обычно, будто это все скукота и ничто его не колышет.

“Когда ж она наконец заметит меня?” – думал Элберт.

– Не мог бы кто‐то из вас, эм…

Тишина и много-много лиц: настороженных, суровых. Даже враждебных. Или ей кажется, что враждебных?

Вот был бы у них главный, с кем можно потолковать, а не эта каша из лиц. Один на один она справится. В этом она вполне себе ничего. А вот на публике нервничает. Чертовы неиерархические структуры. И хотя день был прохладный, теплая влага стекалась по телу в ластовицу дурацких синтетических колготок.

Когда же она увидит меня?

Тут, в кои‐то веки проявив деликатность, вмешался Пит, принялся спрашивать, что именно он мог бы снять, как будто разрешение на фотосъемку в принципе уже есть. Вышли вперед седеющий, но с гладким лицом мужчина и женщина в необъятной дубленке, стали обсуждать, как это организовать.

Вай кивала, пока Пит говорил, будто позволила ему милостиво взять всю ситуацию под контроль. И понемногу ее осознанность, представление о том, какая перед ней цель, – вернулись. Она вмешалась в разговор, спросив женщину в дубленке, не могла бы та рассказать ей, как устроена жизнь в лагере. Женщина махнула рукой себе за спину и сказала: идите поговорите вон с ними, там кто‐нибудь да расскажет, я не по этому делу.

В самом деле, несколько человек расселись за длинным самодельным столом из тонких досок поверх поддонов, прибитых к ящикам. Вай направилась к ним.

Элберт стоял себе и стоял как вкопанный. Его так распирало, что, казалось, вот-вот кожа лопнет.

Вай мазнула взглядом по высокому парню, столбом застывшему невдалеке от стола. Нет, этого быть не может. А потом ее шейные мышцы как бы заело, и она могла смотреть только в другую сторону. Может, получится еще разок на него взглянуть? Нет, не выходит. Ноги несли ее к столу, а разум на несколько шагов отстал, страстно желая обернуться, проверить.

Хотя – какой смысл! Это вечно оказывался не он. За последние два года в переполненном баре или на вокзальной платформе столько раз голова с растрепанной темно-русой шевелюрой оборачивалась к ней, показав мелкий, незначительный нос или очки в тяжелой оправе. Тихий смех, заслышав который, она чувствовала, что сердце бьется быстрей, всякий раз оказывался чьим‐то еще.

После инцидента со стиральной машиной Вай целую неделю с Джимми не разговаривала. И, конечно, это было несправедливо. Откуда ему было знать, что в кармане толстовки лежал номер Элберта? Но разочарование – гребаная разверзшаяся внутри бездонная пропасть, черная дыра неверия, всосавшая в себя все остальное, – сбивало с ног, и она была безутешна.

– Мать, ты должна с этим смириться, – сказала Мэл, похлопывая по одеялу, когда она третий день не встала с постели. – Ну подумаешь, ну еще один парень.

Но Элберт не был просто “еще одним” парнем. Он был возможностью. Вай точно знала, что Элберт мог переменить ей жизнь. То, что случилось с ними в эти слишком быстро истекшие часы, должно было стать началом чего‐то абсолютно грандиозного. Как будто приливная волна перемен и веры в будущее, экстатически прокатившаяся по всей стране в предыдущие два года, нашла наилучшее себе воплощение в этом человеке, с которым Вай чудом свела жизнь.

– Вай?

Оклик его прозвучал неуверенно, но при этом рывком как бы натянул веревку, спрятанную в ней глубоко-глубоко внутри.

Она повернулась к нему. И деревья, казалось, взметнулись прямиком в небо, и земля под ней просела на несколько дюймов. Она сумела все‐таки устоять, а затем все так и понеслось, будто жизнь пошла на ускоренной перемотке. Вселенная наверстывала упущенное.

Неужто опять подарок, подумала Вай, когда ее захлестнуло искристым, кипучим неверием в удачу.

– О, боже!

– Это…

– Да, это…

– Элберт? Как?!

– Поверить не могу…

– И я!

– Это ты, правда?

– Как ты?

– Что ты тут?..

– С ума сойти!

А потом они рассмеялись, и Вай показалось, что ее подхватило и как бы несет, что она не в силах остановиться. И они чувствовали, что все вокруг глазеют, любопытствуют, умиляются (или ожесточаются, как Электра, которая, как Элберт догадывался, глядя на них, мрачнела). Они коротко обнялись, неловко и в то же время нетерпеливо, Вай прильнула было к нему и сразу отпрянула, смущенная, что на них смотрят.

Элберт жестом позвал ее за стол. Вай, сделав за ним шаг, увязла в грязи каблуком и только тогда заметила, что выскочила из туфли, когда ступила босой ногой на холодную землю, ойкнула и неуклюже шлепнулась на табурет.

Элберт наклонился за туфелькой, поднял, подошел надеть ее Вай. Чем не Золушка, черт побери. Погоня за таинственной незнакомкой, встреченной на балу, соскользнувший с ноги башмачок. Но нога Вай не так уж охотно вошла внутрь, ей пришлось ступней поелозить, а ему – чуть надавить.

“И с чего вообще на ней такие дурацкие туфли”, – подивился Элберт. Скрип лакированной кожи. Он и вспомнить не мог, когда в последний раз дважды глянул на женщину на каблуках. Электра, та назвала бы такую обувь инструментом патриархального угнетения, символом непрактичности и отрыва от почвы!

Вай поморщилась так, будто читала мысли, проносящиеся в его голове. Формирующиеся суждения. Она и не сомневалась, что ему не понравится то, кем она стала. Ей хотелось воскликнуть: я должна помогать семье! По выходным я совсем не такая! У меня есть политические взгляды – и я тоже люблю деревья!

– Так вы что же, ребята, знакомы? – Дженни удивленно приподняла брови, а они пытались смирно усесться за стол, несмотря на то что оба разве что не гудели, как под электрическим напряжением.

– Еще как! – засмеялся Элберт, мотнув головой.

Он все еще очень мил, подумала Вай. Но изменился, конечно. Ужасная клочковатая борода. Волосы отросли, можно в хвост завязать. Выглядит еще крупней, чем ей помнилось, но, возможно, из‐за огромного джемпера, который пахнет овцой. И голос переменился. Теперь не так легко углядеть в нем его элитные корни.

– Мы познакомились… боже, пару лет назад, на рейве. Летом восемьдесят девятого, верно? – Элберт оформил это как вопрос, хотя помнил наверняка.

– Целую жизнь назад! – подхватила Вай с чрезмерной энергией, ощутив вдруг необходимость себя защитить. Может, для него это совсем не самое дорогое воспоминание? Может, с тех пор он и думать о ней забыл!

Целую жизнь назад? Элберта ранило расстояние, которое Вай установила между “тогда” и “сейчас”. Его жизнь с того времени развернулась, приобрела новые очертания, но в полном согласии с тем, о чем он мечтал, танцуя ночами в полях. Если месяц за месяцем он все дальше уходил от пути, предначертанного ему рождением, это были шаги в том направлении, в котором он уже двигался, когда встретил Вай, – в направлении, естественным ходом вещей приведшим его сюда, в этот лес, к этим людям. К тем, кто живет на задворках общества или же создал идеалистическую альтернативу ему.

Целая жизнь назад прозвучало как брешь, как разрыв. Как будто она с этим со всем рассталась.

“Ну да, так и есть”, – внезапно подумал Элберт. Только глянь на нее: она в униформе. В униформе служащей женщины, сумочка и высокие каблуки. Макияж и костюмы. Пресса. Четвертое сословие. Истеблишмент.

– Значит, “Вестерн мейл”? Это круто и, знаешь…

– Это валлийское издание? – перебил его друг Таз.

– Да, – ответила Вай Тазу, а не Элберту. Казалось, с Элбертом она не в силах встретиться взглядом. – Издается в Кардиффе, распространяется по всей стране, хотя сосредоточено больше на юге.

– И что ты тогда тут делаешь? – поинтересовался Таз, в карих глазах которого прочитывался скептицизм. Он бросил окурок в черно-белую консервную банку из‐под фасоли.

Вай, коротко глянув вниз, решилась ставить на честность.

– На этой неделе новостей почти нет. Нужно чем‐то заполнить номер. Вы тут совсем недалеко от границы, и мой редактор подумал, что сюжет, который затрагивает интересы людей, да еще с фотографиями, – как раз то, что нам нужно.

По физиономии Таза пробежала рябь уважения – ну, хотя бы за откровенность. Кто‐то поставил перед Вай кружку с чаем, она благодарно кивнула и вынула свой блокнот.

– Послушайте, – сказала она, и уверенность разлилась по ее венам, или, может, просто ей захотелось донести до Элберта, что дешевый щегольской тренч и костюм с нейлоновой юбкой – это не она, Вай. Нет, настоящая Вай – это та девушка, какой она была в восемьдесят девятом. – Буду откровенна и сразу скажу: я считаю, то, что вы делаете здесь, – это o-хре-ненно блес-тя-ще.

Ее выговор! Он все тот же. И то, как она поругивается, чтобы подчеркнуть, выделить смысл! И то, как растягивает гласные!

– Но я не собираюсь своей статьей подтвердить, что “о, я на вашей стороне”. Потому что статья будет про то, что нам нужно спасать деревья. Это будет рассказ о лагере, как тут устроена жизнь, как вы выживаете в дождь и холод. Почему считаете, что оно того стоит. И также, для равновесия, почему некоторые думают, что это все туфта. Вот, например, член городского совета Дэвид Андерсон…

Электра фыркает, большинство тех, кто за столом, начинает мотать головой.

– Да, я и не сомневалась, что он популярен у вас примерно так же, как пердун в лифте. – Вай проницательно улыбнулась, понемногу их завоевывая. Все еще не смея взглянуть на Элберта. – И должна сказать, у него твердое мнение на ваш счет!

– Ну еще бы! – выкрикнула очень молоденькая девушка, замотанная в длинный вязаный шарф в стиле Доктора Кто, из которого выглядывало ее славное личико.

– Вот взгляните: он уже предоставил мне несколько… убедительных фактов. Которые мы используем. Вот. Можете ознакомиться с его точкой зрения и кучей фоток, которые Пит уже сделал. Или… – Она вскинула подбородок, пытаясь выглядеть сразу и веско, и привлекательно – Или вы могли бы помочь Питу сделать снимки, свидетельствующие в пользу вашего дела, и поделиться со мной, какие шаги вы отважно предпринимаете… И будьте уверены в том, что я приложу все старания, чтобы честно и прямо представить вашу позицию.

“Отважно” – это, кажется, перебор. Почти лесть. Черт.

Убедила она их или нет?

Она взглянула на Элберта. Он тут же отвел глаза. Девушка с очень черными, очень крутыми кудрями тоже это заметила. Черт.

– Ну, конечно, я в деле! – Элберт весело стукнул кулаком по столу. – У меня пока как‐то с трудом укладывается, что Вай теперь настоящий журналист, но могу сказать, что союзники нам нужны, особенно из пишущей братии. Мы можем ей доверять.

Тут их глаза сошлись, и Элберт понял наверняка, что сейчас он сказал правду. Он действительно ей доверяет.

И потом он все утро водил Вай по лагерю, знакомил со всеми. Рука ее порхала над блокнотом, испещряя страницы стенографическими каракулями. Она кивала и улыбалась, улыбалась, улыбалась. Распахнув глазки, задавала якобы наивные вопросы, чтобы ей рассказали поподробней, побольше.

– Мы знаем, людям хочется думать, что мы просто полоумные хиппи, но то, что мы защищаем, уходит корнями в прошлое, – неторопливо и взвешенно сказал седовласый Нил. – Эти древние деревья, они принадлежат всем. Они – такая же часть нашего английского наследия, как Стоунхендж или Букингемский дворец.

Да, думала Вай, записывая, да. Вот оно. Это позиция. Вот как я могу вам помочь: не повторяя благоглупостей насчет того, что нужно уберечь легкие Земли-Геи, а взывая к слезливому патриотизму и старой английской мифологии.

Нил серьезно кивал, пока она это записывала, но на губах у него играла едва заметная улыбка. Верил он сам в то, что сказал, или сознательно подбросил ей крючок, привлекательную, удобоваримую фразу? Знал он, что она знает, что это надежный способ убедить читателей, – или рассчитывал ею манипулировать?

– Тебя будут недооценивать, – предупредил Дерек, когда впервые взял ее на уличное интервью вскоре после того, как Вай пришла в газету стажеркой. – Поначалу это может показаться обидно, но на самом деле оно в твоих интересах. Хорошенькой молоденькой женщине люди могут выболтать то, в чем в жизни никогда не признаются средних лет репортеру-мужчине.

Так оно в точности и оказалось, но зато Вай из‐за этого застряла на легких, развлекательных новостях. Ей отчаянно хотелось писать о политике, выявлять, пользуясь своим обезоруживающим видом, постыдные факты и вскрывать неправедные деяния; вместо этого ее отправляли к скорбящим родственникам и на аукционы благотворительных фондов. Однако статья про объездную дорогу вполне может из безделки превратиться во что‐то серьезное, если удастся нарыть достаточно фактов и сочных высказываний.

Проблема заключалась лишь в том, что везде и всюду половину ее внимания забирал на себя Элберт. Периферийное зрение работало во всю мощь. И сердце ее сбоило, и лоно замирало, стоило ей вспомнить, что он здесь, что она с ним.

И он не отходил, нависал, всегда был неподалеку. Может, еще чайку? Останутся они пообедать? Сегодня на обед дхал. О, вот с этой женщиной ей надо поговорить, она тут с ребенком в лагере, и вот с этим, он с работы уволился ради общего дела.

Элберт привел ее в свой фургон, и пока Вай стояла там, восхищаясь хитроумно устроенными полочками и ящичками, кто‐то снаружи позвал его.

– Через секунду вернусь.

Взгляд Вай зацепился за книжку, которая лежала рядом с кроватью. “Влюбленные женщины”. Зачитанная, в мягкой обложке, сильно потрепанная. Она вспомнила первый их разговор, когда приходилось кричать, под лучами лазеров. Тебе это понравится, обещаю!

И не успела Вай осознать в полной мере значение того, что он читает сейчас третью книгу трилогии Лоуренса, которую она ему тогда посоветовала, в фургон вошла невысокая девушка с вьющимися темными волосами.

“Она даже немного напоминает меня”, – не могла не подумать Вай.

– О, прости. Я Электра. Он что, проводит экскурсию для тебя, да?

– Д-да. Я Вай.

– Да уж знаю.

Последовала пауза, которая становилась все насыщенней, под стать наливающейся грозовой туче.

– Не обращай на меня внимания, – сказала Электра, и Вай не сумела оценить уровня иронии в ее голосе. – Я на минутку, за трусиками. Постирать хочу, пока в кои‐то веки не льет.

Она стала выхватывать вещички из стопки у кровати, и Вай мигом, как известковым налетом, окатило стыдом. Безропотное смирение поползло по телу, тут же затвердевая.

Когда Элберт вернулся, было видно, что он изо всех сил торопился назад к ней, и Вай уверилась в том, что он не видел, как они с Электрой беседовали. Не знал, что она знает про них двоих.

За обедом Пит Фот сидел с брюзгливым видом. Ложку с вилкой взял в руки так, словно подозревал, что они плохо помыты, а на брызги дхaла, супа-пюре из бобовых, косился, будто это брызги поноса. Хотя и вправду похоже, подумала Вай.

– Поехали, – тихо сказал он в конце, когда деревянную посуду стали собирать для мытья. – Пока нет пробок.

– Да, конечно.

И, завозившись с сумкой, почувствовала на себе взгляд Элберта.

Глаза его были полны… чем? Желанием?

Нет. У него же есть… эта.

Тогда, может быть, тоской по прошлому. Или вопросом?

Ведь у него есть право знать, верно? Она ведь не успела еще ему объяснить.

Пит в нетерпении принялся крутить на пальце ключ от машины, и паника окатила холодком ноги Вай.

– Знаешь, я хочу еще подняться в домик на дереве, ладно? Для статьи пригодится.

Вздох.

– Валяй.

Ствол самого огромного дуба был неохватным, кора в трещинах, как хрустящий багет. Вай сбросила туфли и принялась взбираться к насесту, который покачивался у самой верхушки. Элберт довольно резво скакал по ветвям, но сомневался, что Вай это оценила. Она казалась рассеянной.

Наверху были наручники и амортизирующие тросы, а также спальные принадлежности.

– Это на тот случай, если полиция вздумает арестовать дежурного, – объяснил Элберт. – Тогда он прикует себя к дереву и усложнит им задачу.

Стоя так близко к Вай и ее плащу, он смутился тем, что присутствие наручников наводит на некоторые идеи. Оставалось молиться, чтобы не было стояка; в этих штанах эрекцию никак не скрыть, на что Электра вечно ему безо всякого сострадания указывает.

Лес вокруг был еще в основном гол и бур, чуть поодаль выделялась сине-зелеными иглами группка высоких сосен. Но лакированные побеги колокольчиков уже раскинулись по влажному, рыхлому лесному подстилу, и дикий чеснок куртинками тоже пробился наружу.

– Сроду не забиралась на дерево так высоко…

– Ты в порядке? – спросил Элберт.

У него самого желудок поджался от легкого покачивания платформы. Ему сейчас было хуже обычного наверху, то ли потому, что он за нее беспокоился, то ли из‐за бабочек, которые развелись у него в животе в тот момент, как ее увидел.

Но с ней все было в порядке. Подъем ввысь мимо по спирали растущих вбок веток ощущался как освобождение. Казалось, мир внизу замер, остановился. Непродолжительный такой побег ото всех, побег в миниатюре.

Он, однако, чуть побледнел.

– Я потеряла твой номер. – Слова вырвались сами собой.

Он вскинулся.

– На тот случай говорю, если вдруг тебе интересно. Но, наверное, нет…

И Элберт, пусть и не собирался брать ее за руку, взял, и, пожалуй, это было получше любых слов.

– Ох… – Вай улыбнулась и прикрыла глаза. Хоть на минутку. Неужели нельзя? – Но ты ведь удивлялся, что я не звоню, да?

– Еще как.

Она тяжко вздохнула. Сжала пальцы в его ладони. Он и в этом прочел боль. Открыв глаза, она забрала у него руку, шлепнула ею по ветке.

– Мой сосед по дому, Джимми, пошел и… ну, в общем, какая теперь разница. Но мне правда ужасно жаль. Что я так и не позвонила.

– И мне.

Вай опустила взгляд, и тут злость на него потекла по ее венам. Нет у него права обниматься с ней здесь, на дереве, вдали от глаз – буквально над головой – его подружки.

Она твердо знала, что, если поцеловать сейчас Элберта, на поцелуй он ответит. Но что‐то останавливало ее.

И злость обратилась вовнутрь. Какого черта тревожиться об этом сейчас? Совесть ее обычно не вмешивалась, даже когда выигрыш почти никакой. Редкие вечера по пятницам в “Черной лошади”, где Дерек покупал ей пинту за пинтой, так что потом все шло наперекосяк, включая ее мораль. Она знала, что трахаться с женатыми – стыдно; трахаться с боссом – стыдно просто донельзя. Но тот факт, что Дерек считал, что она стоит того, чтобы рискнуть браком – а также работой, – давал ей повод хоть ненадолго почувствовать себя сильной. Хотя вообще‐то вся власть была у него.

Иногда, в те несколько минут, когда он кончал ей на живот или на задницу и комки спермы остывали в неотапливаемой редакции или на заднем сиденье его семиместного “пежо”, ее пронзал холодок вины. Но в основном она ничего такого не чувствовала. Подумаешь, краткий передых от беспросветной жизненной скуки.

В ее работе случались моменты волнения и ужаса, но ездить на работу в Кардифф было утомительно, семья ее жила натужно и угрюмо, и она отдавала им так много от своего заработка, что вряд ли могла позволить себе как‐то развлечься. Вай рассчитывала, что поживет дома лишь несколько месяцев, они с Мэл накопят денег, а потом отправятся путешествовать. Но Мэл повезло устроиться курьером на телеканал ITV. А потом случилась инфляция. А потом ипотека на бунгало, одноэтажный дом с верандой и четырьмя спальнями в той части города, которую ее мать всегда считала “шикарной”, рванула вверх, вверх и вверх. А потом остался без работы отец.

Пока длились шахтерские забастовки, гнев словно держал Эвана на плаву: в своем профсоюзе железнодорожников он вел кампанию в поддержку шахтеров, координировал доставку продуктовых посылок в верхние долины и брал Вай с собой на пикеты. Но стоило Тэтчер победить, как праведный пыл потихоньку стал улетучиваться. А затем руководство железных дорог принялось “повышать эффективность”, и наличие в Абергавенни сразу и начальника станции, и билетного кассира сочли расточительством. В общем, когда Эван встал на учет как безработный, было похоже на то, что расписался он в жизненном крахе.

А затем сократили часы работы Ангарад в универмаге “Уотт”. Вай от всего этого хотелось кричать, но, если бы не ее зарплата, семья осталась бы без крыши над головой.

Объявление о стажировке в “Вестерн мейл” увидел ее брат Герейнт незадолго до того, как сам он, отчаявшись найти работу, вступил в армию. К отбору на трехмесячную стажировку, финансируемую фондом Пегги Саутерн, допускались только проживающие в Уэльсе начинающие женщины-репортеры не старше двадцати пяти лет.

Вай до трепета гордилась тем, что ее приняли, несмотря на непримечательный диплом и скудное портфолио из нескольких статеек в студенческой газете, написать которые она кое‐как умудрилась, не нарушив графика вечеринок. Через две недели после того, как ее ученичество стало полноценной работой, Дерек под блестящим медью столиком паба погладил ее по бедру, и трепет себя изжил. Но походы в паб продолжались.

В конце концов, в Абергавенни развлечь ей себя было нечем. Как‐то вскоре после того, как она вернулась домой, они с Бекки Джонс, перепив текилы в “Фонтане”, целовались там, сидя на бильярдном столе, и когда потом она шла домой, щеки у нее так и пылали. Но когда она в следующий раз пришла в паб, Бекки не пожелала даже встретиться с ней глазами, а персонал и любители выпить стали хихикать. От унижения щеки Вай снова заполыхали, но на этот раз неприятно.

Так что знаки внимания Дерека позволяли хотя бы на время отвлечься. Самоутвердиться.

Элберт понял, что забыл дышать.

Она все смотрела вниз сквозь ветви дерева. Прекрасный древний дуб удерживал их вместе. Ему хотелось протянуть руку и коснуться ее волос, протянуть руку и привлечь к себе.

Радость, которая разлилась по телу, когда она наконец объяснила, почему не позвонила тогда – он ей нравился, он ей нравился, она тоже это почувствовала, о, слава богу, черт возьми, слава Христу, это действительно так, – почти сразу сделалась предвкушением.

Роскошным, восхитительным предвкушением.

Сейчас она поднимет глаза, и наступит тот самый момент. Он поймает ее взгляд и поцелует ее.

Но Вай начала спускаться.

Глава 4

Апрель 1991 года

Ввоскресенье Вай первым делом побежала на главную улицу Абергавенни. Утро, еще в пелене тумана, предвещало ясный день. В ветвях наконец‐то зазеленевших деревьев легкомысленно болтали о чем‐то птицы.

– Да не волнуйся ты так, я отложил для тебя целую пачку, – сказал Гэвин, который торговал прессой, и устроил целый спектакль из того, какой непосильный это труд, поднять и выложить на прилавок пять экземпляров толстого воскресного выпуска “Индепендент”. Один себе, один маме и папе, один бабушке Грей, один отправить Герейнту, который служит в Белфасте, и еще один про запас. Вай улыбнулась Гэвину вдвое шире, когда он не позволил ей заплатить, и вытащила ворох газетной бумаги на солнечный свет.

Выбрала, чтобы никто ей не помешал, самую дальнюю от дороги скамейку в сквере. Пальцы казались толстыми и неуклюжими, когда она перелистывала вкладку воскресного приложения. “Нью ревью”. Все равно что на сусальном золоте напечатано.

Мелко: Вайолет Льюис.

Ниже, крупней: В ЛЕСА. Дальше, шрифтом среднего размера: “Битва за британские деревья: кто в лес, кто по дрова”. А затем снимок Пита: Дженни в коротком цветастом платье, снятая снизу, обнимает руками ствол дерева, а к ней, деля кадр пополам, движется полицейский в черной форме с дубинкой. А вот и Элберт на следующей странице, на полпути к вершине дуба, над картиной хаоса и разрушения.

Снимки были отличные. Питу удалось запечатлеть бойню. Он оказался в нужном месте в нужное время – они оба там оказались.

Через две недели после того, как они впервые съездили в лагерь, Вай получила на адрес редакции конфиденциальную информацию: завтра утром специально нанятые силовики соединят усилия с полицейскими, чтобы очистить лес от протестующих. Но Дерека это больше не волновало. Старая песня, сказал он.

– Нет, ты должна поехать туда, – возмутилась Мэл, когда Вай в тот вечер ей позвонила. – Такое событие, если его правильно осветить, станет бомбой, сенсацией, и тогда ты сможешь отлично ее продать. Да и без того… Я‐то знаю, что тебя раздирает от желания найти предлог, чтобы увидеться с ним снова.

– Но у него есть…

– Да плевать. Случается, что люди живут не с теми людьми. Иногда увести чужого парня есть в чистом виде акт милосердия. Вот будет вам, скажем, семьдесят два, и вы оба еще посмеетесь над этим.

Вай побаивалась, что убедить Пита еще раз поехать с ней в лес будет непросто. Но Дерек только что официально отказал Питу в прибавке зарплаты, которую фотограф давно ждал; забив на запрет редактора, тот хотя бы так выразил свой протест. Они прибыли как раз вовремя. Сверкая синими огоньками, нелепой эскадрой стояли белые полицейские микроавтобусы во главе с высоким грузовиком с подъемной платформой, с которой бубнил в мегафон судебный пристав, зачитывая постановление о принудительном выселении. И ни единой души, кроме них, из прессы.

Вай довелось тут увидеть мельком, каким, надо думать, в молодые годы был Пит. Он нырял под ветки, петлял, обходя ряды полицейских, просачивался сквозь толпу протестантов, его камера сверкала вспышкой отовсюду одновременно.

А затем она заметила Элберта.

Вай побежала к нему, махая, как раз в тот момент, когда охранник завел ему руки за спину, и он не смог уже к ней подойти.

Но взгляды их встретились на мгновенье, и она поняла: что бы там ни случилось с этой статьей, купит ее какая‐нибудь газета, напечатает или нет, – она приняла правильное решение вернуться в лагерь. К нему.

Затем полицейский двинулся к ней, и Вай переключила внимание на него, бросив:

– Я репортер!

Он зарычал и через плечо крикнул что‐то своему командиру, но Вай тем временем уже улизнула и взобралась на крышу фургона-фольксвагена, чтобы оглядеть всю сцену.

Там она испытала что‐то вроде удара волной – жара, воздуха, шума, чего‐то физически ощутимого. Силовики в касках и светоотражающих жилетах походили на те самые бульдозеры, для которых им приказано было расчистить проход по лесу. Она видела, как трое из них вломились в кухонный блок, скинули брезентовые покровы, побросали вещи в коробки и перенесли их в фургон. Палатки, полные пожитков, были сорваны с места, а владельцы их выкарабкивались оттуда и кричали, не зная, как поступить лучше: стоять, обняв деревья, улечься перед полицейскими машинами или бурно сопротивляться тем, кто их вещи портит и забирает.

Вещи ладно, но еще хуже было то, как силовики обращались с людьми. Дженни яростно лягалась своими мартенсами, пытаясь вывернуться из хватки полицейского. Ту почтенную женщину, которая готовила дахл, заталкивали в полицейский фургон, хотя руки ее были вскинуты, а лицо все в слезах. Таз все силился поднять голову, которую раз за разом вжимал в грязь, стоя коленом у него на спине, силовик, вжимал и не мог удержаться от довольной ухмылки. Вай ткнула пальцем на это Питу, дескать, сними, и он щелкнул, успев до того, как вояка понял, что он в объективе фотоаппарата, а Вай чуть “ура!” не вскричала, довольная, что Пит успел.

Все, кто мог, бежали к деревьям – еще на нескольких появились теперь помосты, – пристегивались ремнями и натягивали альпинистские веревки, чтобы взобраться наверх. Недостаточно прытких стаскивали, хватая за грязные ботинки. Некоторые, в том числе и Элберт – да, он вырвался и был уже наверху, – балансировали на ветках, стояли там, обвязанные для надежности тросами или синей полипропиленовой веревкой, обнимая стволы.

О боже, а ей хотелось обнять его. Тоже вышел бы классный снимок.

– Не трогай ее, гад! – раздалось снизу.

Вай, глянув с крыши фургона, увидела Нила, того, кто так красноречиво с ней в прошлый раз говорил, его светлые глаза горели страхом и яростью, он пытался загородить собой беленькую девочку-подростка с колечком в носу, должно быть, дочку. Полицейский пинал его, норовя попасть под колено, пока ноги его не подломились. Девочку грубо схватили, она съежилась и захныкала.

– Должна быть в школе, – рявкнул охранник. – Ну‐ка пошла вот в тот фургон.

Вай записала за ним, почувствовала себя виноватой и спрыгнула на землю, ее мартенсы – на этот раз она оделась, как полагается, – звучно хлюпнулись в грязь.

– Вот черт, да тут пресса. Не замай ее, друг, если не хочешь, чтобы об этом прочел весь мир.

Прозвучало так, будто за спиной у нее развевался плащ супермена. Охранник сплюнул ей под ноги, но отвернулся. “Спасите деревья!” – крикнула девочка за его спиной, вскинув кулачок в воздух. Вай поняла, что вступительный абзац у нее есть.

Всего арестовали четырнадцать человек, и все они, кроме Электры, охотно поговорили с Вай из своих камер. Элберт тихонько, волнующим шепотком объяснил ей, как на самом деле обстоит у него с Электрой, и у Вай отлегло от сердца. Оба они слегка впали в мелодраматизм, как хмельные от тех ролей, которые им предстояло сыграть в событии, стремительно набиравшем национальный масштаб. Она спросила, можно ли упомянуть в статье, кто у него отец, и он сказал: конечно, можно, потому что он доверил бы ей все на свете, и добавил: разве не странно? Ведь на самом деле мы так мало знакомы!

– Но я чувствую, что знаю тебя, Элберт, – искренне произнесла Вай.

Он кивнул – он чувствовал так же.

Ту ночь Вай провела в лагере, точнее, в том, что от него осталось, помогая прибраться тем, кого не арестовали. Из обломков мебели и сброшенных с деревьев помостов разожгли костер, вокруг которого все сошлись с наступлением темноты. Вай подробно запротоколировала ритуал, связанный с тантрическим исцеляющим кругом, и сопутствующий ему спор насчет того, следует ли впускать полицейских “в свет”.

Наутро она записала имена самых несгибаемых из местных, включая школьную учительницу, двух членов городского совета, троицу серьезных подростков и девяностолетнего старика с плакатом “Вашу объездную – в болото!”, которые пришли поддержать протестантов и вместе с ними засвидетельствовать, как началась вырубка древнего леса. Они принесли свечи, что то и дело гасли под сереньким весенним дождем, а также бутерброды, пакетики чипсов и термосы с чаем.

И когда заработала первая бензопила, а они запели “Иерусалим”[32] громкими, но нестройными голосами, Вай поняла, что у нее есть концовка.

Редактор, однако, настоял на том, чтобы концовка стала зачином. И еще настоял, чтобы имя Элберта – со справкой о том, кто у него отец, – перенести во второй абзац вместе с емкими выдержками из интервью, которое Элберт дал Вай, находясь в камере и ожидая освобождения под обещание явиться в суд. “Я выполняю свой долг так, как меня учил мой отец. Просто у разных поколений разные представления о том, в чем состоит долг и как его выполнять”.

Сидя на парковой скамейке с раскрытым журналом на коленях, Вай чувствовала себя на седьмом небе от того, что видит свои слова – и слова Элберта – на бумаге, черным по белому. Но под ликованием крылась тревога. Что, если Элберту и его друзьям-активистам не понравится, как она написала? Если они возмутятся тем, что не политический смысл события и не жестокость силовиков вышли на первое место в статье, а Элберт с его отцом?

Что ж, скоро она об этом узнает. Через пару часов он должен заехать за ней на своем фургоне. Элберт позвонил ей после суда, приговорившего его к штрафу, который он будет выплачивать небольшими суммами ежемесячно. Назвав это своей моральной победой, он спросил, свободна ли она в воскресенье. Давай съездим на море? Отпразднуем мое освобождение и твою статью.

Вай отогнала страх, вдруг он, чего доброго, и вправду откажется ее видеть, и поспешила домой, где ее дожидалась мама. Той не терпелось прочесть статью – или, точней говоря, похвастать ею перед соседями.

Завтрак был готов, но мысль о яйцах, которые мать жарила в лужах масла, вызвала у Вай тошноту. Нет, она слишком взвинчена, чтобы есть.

Кое-как управившись с половинкой тоста, Вай пошла в свою комнату собрать рюкзак. В предвкушении новой встречи четыре раза она меняла наряд, остановившись на любимом джинсовом комбинезоне со свободными, совсем короткими брючками поверх ярко-синего, тоже короткого топа. Наряд позволял мельком видеть плоский живот и во всей красе – ноги. Собрала волосы в два коротких, лихих хвостика и чуть‐чуть подвела глаза.

Одиннадцать ровно. Вай бросила рюкзак на скамейку у автобусной остановки, расположенной подальше от дома, чтобы у родителей не было шанса увидеть старый, разрисованный цветочками фургон Элберта, когда он свернет в их тупик.

Двенадцать минут двенадцатого. Как она, однако, промахнулась с одежкой! Ноги посинели и покрылись гусиной кожей. Апрель в Уэльсе – уж точно рановато для шорт.

Девятнадцать минут двенадцатого. О, что‐то пыхтит. Да, это точно его фургон. Он приехал! И вот физиономия его уже смеется в окне, солнечная, обветренная, и волосы его на ветру танцуют.

– Вы, Вайолет Льюис, автор воскресного выпуска “Индепендент”, вы – чудо! – Затормозив, он высунул газету из окна и бешено замахал ею с криком: – Блеск, блеск, блеск!

И радость снова забурлила по всему ее телу, Вай бросила свой рюкзак и вспрыгнула на Элберта, когда он выскочил из кабины.

Он закружил Вай так, что голые ее ноги взлетели в воздух, и когда остановился, им обоим на мгновение стало неловко. Однако Элберт не отпустил ее, держал в объятьях, пока Вай не решилась, затаив дыхание и напрягшись всем телом, поднять на него глаза.

А потом как‐то само собой оказалось, что они целуются, и все было именно так, как она помнила.

– Привет, ты, – сказала Вай, когда они оторвались друг от друга, с улыбкой, вызвавшей ямочки на щеках.

– И тебе привет, – ответил Элберт и снова прижал ее к себе, чтобы продолжить.

Наконец каждый сделал по шагу назад, Вай подняла свой рюкзак, бросила его на заднее сиденье фургона, и они поехали. Элберт включил кассету, они завопили в окна: Что ж ты такого хочешь? Да свободы я хочу, свободы! – перепугав старика, выгуливающего свою таксу, и Вай хихикнула.

Не торопясь, поскольку на высокие скорости фургон был не способен, они все‐таки добрались до моря. Объехав побережье Гауэра, нашли тихое местечко и, ничего даже не обсуждая, поскольку очевидно было, что все к этому идет, перебрались в заднюю часть фургона, где уже застелена была маленькая двуспальная кровать.

Элберт шарил в поисках презерватива, а Вай возилась с металлическими пряжками своего комбинезона, чувствуя, что вся кровь, что в ней есть, сосредоточилась между ног.

Когда Элберт вошел в нее, Вай услышала, как бьются снаружи волны, и прибой совместился со звуком горячего дыхания, обжигающего ей ухо. А затем это ощущение разлилось волнами и разливалось снова и снова по всему ее телу, пока оба они не слились воедино и вместе освободились.

– Да, долгонько же мы собирались, – чуть позже рассмеялся Элберт. – Как бы нам это назвать, два года раскачки?

– Передохнем и начнем сначала, – пробормотала Вай.

– Ладно, я все компенсирую, – Элберт снова начал ее целовать. – Времени у нас теперь сколько хочешь!

Чуть отстранившись, он посмотрел ей прямо в лицо, и она знала, что они оба вспомнили рейв, поле, кайф, взгляд глаза в глаза в разгорающемся рассвете. С ощущением наконец‐то исполненного желания.

Глава 5

Январь 1992 года

– Сднем рождения, дорогой. – Амелия крепко поцеловала Элберта в щеку, сжала его плечи, а затем повернулась к Вай. – И вас тоже, конечно! – Столь же быстрые, выверенные два поцелуя. – Бывают же совпадения, – пробормотала она, снимая верблюжье пальто и не глядя протягивая его официанту, уверенная в том, что кто‐то там всегда на подхвате.

– Я раздам подарки, а потом уж мы сделаем заказ. – Амелия порылась в нарядном лиловом пакетике и достала оттуда два свертка, протянув один Элберту, а другой, поменьше, Вай. – Так, пустячки, – отмахнулась она.

– Вот спасибо! – Элберт вытряхнул кашемировый джемпер именно того грязно-зеленого цвета, который он в одежде предпочитал.

– Как мило! – прощебетала Вай, когда ярко-розовый шарф из чего‐то тонкого и прозрачного выпал из обертки ей в руки.

– Ну, теперь, когда мы познакомились, не уверена, что это вещь ваша, но приятно, что вы так отзываетесь.

На хорошие манеры невозможно не отозваться, подумала Вай, пытаясь придать своей улыбке побольше искренности, что, похоже, как раз делало ее фальшивой. Оберточная бумага соскользнула с колен, и официант тихо убрал ее с глаз долой, прежде чем она заметила, что ее уронила.

– Что могу предложить из напитков?

– Мне, пожалуйста, пиво, “Асахи”.

– И мне, – быстро сказала Вай вослед Элберту.

Теперь все ждали, что закажет Амелия, которая молчала, сосредоточенно глядя на длинное узкое меню. Атмосфера вдруг изменилась.

Наконец официант слегка кашлянул.

– Мадам?

– Прошу прощенья… да, пожалуй, мне тунца…

– Но… речь о напитках…

– Ох! Да! Тогда – газированную воду.

И Вай почувствовала, как Элберт расслабился, когда Амелия вернула карту вин, так ее и не открыв, и тут же принялась в красках рассказывать Вай о том, что тунца здесь подают в самых разных видах.

Вай уже доводилось бывать в суши-ресторане, они с Мэл ходили в модный “Чоп-Чоп” по случаю повышения Мэл по службе: ее перевели с самых поздних ночных передач на вечерние, идущие с половины одиннадцатого, которые, в массе своей, смотрели все их ровесники. То неоново-белое заведение лучилось самодовольством и было нарочито шумным, в то время как в “Гинзе”, где они сидели сейчас, сдержанно демонстрировались хороший вкус и благоразумие. Амелия с ее шелковисто-блестящей блузкой в тонах шампанского и волосами цвета жженого сахара элегантному интерьеру соответствовала очень удачно.

Любопытно, думала Вай, из чего исходя Амелия выбрала “Гинзу”: желая продемонстрировать щедрость или запугать провинциалку, с которой встречается ее сын. А может, позлить Элберта окружающей роскошью (он ведь явился сюда, нацепив свой значок “Покончим с капитализмом!”). А может, ничего такого за этим жестом и нет, и единственное, что Амелию занимает, так это какого тунца выбрать, желтоперого или голубого.

Заказ Амелия сделала за себя и за Вай. Элберт поступил по‐своему: “Нет, я буду бенто с кальмарами”, – на что Амелия вздохнула, как бы извиняясь перед официантом за своенравного малыша. Затем она подняла свой стакан с водой с пузырьками.

– Пусть ваш двадцать пятый год будет очень счастливым для вас обоих. Четверть века! Только подумать! Моему крохе уже двадцать пять…

– Мама.

Вай, ухмыльнувшись, стукнула своей пивной кружкой по стакану Амелии. После того немногого, что Элберт рассказал ей о своих родителях, их ссорах, мучительном разводе и борьбе Амелии с пьянством, она ожидала увидеть какую‐то мегеру. Но нет, вот она здесь, точно так же стандартно смущает свое дитя, как и любой родитель.

– И я рада познакомиться с вами, Вайолет.

– Ее зовут Вай.

– Отлично, Вай! Хотя Вайолет – очень красивое имя, и, по‐моему, грех его сокращать. Хорошо хоть мой сын покончил с этим своим не сообразным ни с чем “Бес”.

– Это было сто лет назад.

– Да, наверное, это было ужасно, – с преувеличенной серьезностью вздохнула Вай, глядя в глаза Амелии в попытке установить с ней взаимопонимание.

– Ну, и как вы отпраздновали свои дни рождения? Или устроили один, коллективный?

– Да, была вечеринка, – неопределенно ответил Элберт. – Весело вышло, да?

Тот вечер запомнился Элберту как серия снимков со вспышкой. Дружки его, у которых была классная звуковая система, устроили им праздник в пустом офисном здании в Уиллесдене. Вот Мэл в полночь вырывает вилку из розетки, чтобы отключить звук и заставить всех хрипло, враскачку спеть “С днем рождения вас!”. Вот Вай на подходе к нему вскидывает подбородок, требуя “засунь свой язык мне в рот”. Вот он обнимает ее, и целует горячо, с языком, и шепчет ей в ухо “я люблю тебя” и “слава богу, ты нашлась”.

– Да, весело, правда, – подтвердила Вай, не совсем уверенная, что еще уместно добавить.

Амелия подняла бровь, на нее глядя.

– Ну, я вижу, и от вас добьешься не больше, чем от моего сына.

Вай улыбнулась своей самой сладкой улыбкой. Не хотелось брякнуть что‐то не то. Но при том, что сам Элберт почти все время помалкивал, как было понять, что то, а что нет.

Она сделала большой глоток особого японского пива, которое на вкус было совсем как обычное светлое.

– А над чем вы работаете сейчас, Амелия? Я про то, что Элберт сказал, вы скоро поедете в Румынию?

– Это верно. Рада, что он хоть что‐то про меня помнит. Поездка связана с моим благотворительным фондом, “Вклад в просвещение”, надеюсь, он об этом вам говорил?

На самом деле, хотя Элберт не так уж много распространялся об образовательной деятельности матери, очевидно было, что он очень гордится, скрывает это, но гордится тем, что мать с нуля основала благотворительную организацию, тем более что произошло это после краха семьи и тяжелой болезни. Но от Вай не укрылось, что к гордости этой примешана некоторая ирония, поскольку именно связи Амелии и ее подход к сбору средств (балы и аукционы, освещение как в Палате лордов, так и в светском журнале “Татлер”) обеспечили “Вкладу в просвещение” такой размах. Элберт будто считал, что благотворительность не вполне то, если средства на нее идут от богатых людей, которые развлекаются напоказ.

Мнение Вай, меж тем, состояло в том, что если конечный результат хорош, то и неважно, откуда деньги.

– Там пока что все довольно мрачно, – продолжила Амелия. – Мы пытаемся помочь с образованием девочек, в то время как страна готовится к своим первым свободным выборам. Упор на разъяснительную работу, на выполнение обещаний политиков. Что‐то в этом роде.

– Потрясающе.

– Ну, будет потрясающе, если нам хоть что‐то удастся, что вовсе не факт. Не занимайтесь благотворительностью, дорогая, особенно защитой прав девочек – девяносто девять процентов за то, что делаешь чуть, а все остальное время бьешься головой о стены, воздвигнутые глупыми и трусливыми мужиками. – С картинным отчаянием Амелия отбросила с лица роскошную прядь волос. – А теперь скажите мне: как живется вам в вашем гетто?

– Снова здорово, – пробормотал Элберт.

– Извините, никак у меня не выходит не злить моего сына, – обратилась Амелия к Вай. – Но ведь вы все еще в том ужасном месте?

– Там совсем не ужасно, – Вай не смогла сдержать задора, прокравшегося в ее голос. – Брикстон – это очень… очень оживленный район.

– Только жить там опасно.

– Ничего подобного, – вздохнул Элберт.

– В прошлом году мы вели большую работу с девочками-подростками в неблагополучных районах Южного Лондона, и позвольте сказать вам…

– Мама! Прошу тебя…

– Ну, не могу я понять, зачем я даю тебе деньги, когда ты упорно выбираешь такой почтовый индекс, что подвергаешь себя опасности.

Хотя Гарольд по‐прежнему отказывался выделять сыну что‐то из сумм, причитавшихся тому по наследству, “пока он не устроится, как положено, на работу”, Амелия настояла на том, что с момента развода будет выплачивать ему содержание, и Элберт подозревал, что делает она это скорей для того, чтобы отличаться от Гарольда, чем из желания финансировать пристрастие сына к политическому активизму.

Чтобы сгладить неловкость, которую он испытывал ввиду ежемесячного денежного вливания, Элберт большую часть полученных денег обычно отдавал на нужды либо какого‐нибудь протестного лагеря, либо дела, которому он в тот момент себя посвящал. Но когда Вай, решившись перебраться в Лондон, чтобы дальше двигаться в журналистике, строго спросила его, не мог бы он поехать с ней вместе, потому что с какой стати снова им расставаться, стало ясно, что потребуется некоторая финансовая подпитка. Элберт радостно пустил средства на то, чтобы жить с Вай и помочь ей осуществить ее мечты. Ведь, кроме всего прочего, формально это были деньги Амелии, а не Гарольда.

После лета, когда все выходные они разъезжали в фургоне по музыкальным фестивалям, официальным и нет, и лагерям протестантов, голодные и жадные друг до друга, кое‐как пережив неделю, чтобы в уикенд обняться, Вай и Элберт ухватились за возможность поселиться вместе, как полагается, когда освободилась комнатка в доме на Чосер-роуд, который они стали делить с Джимми, Мэл, Амитом и его подружкой Анитой. Так приятно было просыпаться в обнимку каждое утро – и двух пособий по безработице как раз хватало, чтобы это жилье оплатить.

Вай все свои силы употребляла, чтобы устроиться в газету, штатно или внештатно, а у Элберта всегда имелись на выбор несколько групп местных активистов, на которые можно было направить энергию. Он то заклеивал двери банков и корпораций в Кэнэри-Уорф, то проводил в сквотах, возникших по всему Южному Лондону, юридические семинары, чтобы сквоттеры знали свои права, если нагрянет полиция, то волонтерствовал в приюте для бездомных в Воксхолле. Добродушная приветливость и редкое умение установить контакт с кем угодно почти всегда обеспечивали ему возможность договориться даже с психами на героине, которые там обитали.

Но на что их совокупного пособия не хватало, так это на выплаты ипотечных платежей за бунгало родителей Вай. Перед тем как уехать в Лондон, Вай настойчиво повторяла маме и папе то, что внушала ей по телефону Мэл: дескать, после той большой статьи в воскресном выпуске “Индепендент” найти работу ей не составит труда, что даже внештатный сотрудник в Лондоне получает больше, чем она до сих пор в региональной “Вестерн мейл”, жалкие крохи. Но пока что фрилансерские заработки не реализовались, и другой работы у нее не было.

Так и вышло, что Элберт каждый месяц со всей охотой часть денег, поступивших от матери, отдавал Вай, чтобы она могла отправить свой взнос домой. Ангарад и Эвану она позволяла думать, что средства эти – плод ее журналистских трудов. “Считай это перераспределением средств”, – как можно беспечней сказал Элберт, чтобы Вай не так маялась от того, что пользуется чужими деньгами.

Принесли суши, и, глядя сейчас на Амелию, на то, с какой легкостью и уверенностью та держится, Вай прикинула, как бы Амелия отреагировала, если б они признались, куда на деле идут ее деньги. На бунгало в Абергавенни. Да отмахнулась бы, скорее всего, с непостижимой грацией, и все тут. И тут лицо Вай залило малиновым румянцем стыда: она представила, как разозлились бы, как, черт возьми, потрясенно и тихо разъярились бы ее родители, узнай они, что эти деньги, по сути, подачка этой позолоченной женщины, а не дочкина честным трудом заслуженная получка.

Это временно, сказала себе Вай. Только пока она не пробила себе дорогу. Но, конечно, она вполне отдавала себе отчет в том, что делает это и для того, чтобы защитить уязвленное чувство собственного достоинства: не хотелось раскрыться перед домашними, как тяжко ей приходится в этом Лондоне. “Что, Кардифф тебе уже не хорош?” – мрачно сказал Эван, когда она посвятила их в свои планы.

Вай подцепила на вилку ломтик холодного сырого тунца. Этот ломтик, чего доброго, стоит столько же, сколько ее мать зарабатывает в час продавщицей в магазине одежды. Она сглотнула, поморщившись, и Элберту показалось, что комок подкатил и к его горлу.

– Как Рози? Давно вы с ней виделись? – спросил он мать в попытке сменить тему.

– Рози – отлично. Буквально на прошлой неделе украсила цветами яхту, на которой мы устраивали благотворительный обед. И знаешь ли ты, что ее пригласили участвовать в оформлении свадьбы Джереми с этой, из королевской семьи – только бы вспомнить откуда, – кажется, из Дании…

Элберт лишь глаза закатил, глянув на Вай, а Амелия продолжала себе распространяться о светских мероприятиях, в оформлении которых участвовала или собиралась участвовать чрезвычайно успешная флористическая компания ее дочки, “Красные цветы”. Для Амелии Роуз, если сравнивать ту с Элбертом, была отпрыском более чем идеальным: пугающе успешная и безупречно ухоженная выпускница Оксфорда, невероятно талантливая и к тому же трудолюбивая, ко всему обладала еще и на редкость толковым и симпатичным мужем по имени Бенджамин, составившим себе состояние на службе в одном из тех банков, против деятельности которых Элберт регулярно протестовал.

Когда он повел Вай познакомить ее с сестрой, цветочный салон-магазин которой располагался на Кенсингтон-Черч-стрит, Вай по дороге резвилась. Редкие и несусветно дорогие цветы для свадеб “золотой молодежи”, открытий и презентаций? Очуметь. Если красный цвет ей и интересен, то лишь как отличительный цвет лейборизма, смеялась она.

Но к тому, что они в салоне Роуз увидели, Вай оказалась не готова: цветочная коллекция превзошла все ожидания. Роскошные каскады самых, по‐видимому, модных сейчас растений, названия которых Вай были неведомы, радовали глаз, как радуют его разноцветные слои мороженого в высоком стакане: груды плюшевых лепестков, розовых в кремовых брызгах; нежные завитки оранжевых и желтых цветков на длинных стеблях; эффектные копья, малиновые с бордовым, смягченные перистым зеленым папоротником.

Вай только ахать могла от изумления да глаза таращить, и сама себе посреди этой красоты в стоптанных кроссовках и мешковатом дырчатом джемпере казалась оскорбительно неуместной.

– В жизни своей не видела ничего подобного! Это просто… о-хре-ненно шикарно!

– О, спасибо тебе, дорогая! Мне ужасно приятно слышать, что ты так говоришь!

Роуз ринулась к ней, длинные ноги еще длинней благодаря каблукам и ладно скроенным черным брюкам, и сломала все представления о гламуре, заключив Вай в неуклюжее медвежье объятье.

– Боже, я просто умирала от желания поскорей с тобой познакомиться! Элберт только и говорит о том, какая ты замечательная!

Она повела их в винный бар, где Вай, сидя на хромированном табурете, поначалу чувствовала себя еще более неловко. Но ее дискомфорт вскоре был смыт дорогим шардоне, бутылку которого велела открыть Роуз, и редкой ее теплотой. Она задавала Вай вопрос за вопросом и самым заинтересованным образом выслушивала все, что та ей отвечала. О своих успехах она почти не рассказывала – и уж, конечно, не упоминала громких имен, которыми сейчас, в отсутствие дочки, с энтузиазмом разбрасывалась Амелия.

– Что ж, довольно об этом, – наконец сказала она, демонстративно укладывая палочки на золоченую подставку, как будто у нее иссякли материалы для хвастовства. – Лучше скажите мне, как у вас дела, Вай? По телефону Элберт мне ничего не рассказывает. Много ли у вас интересной работы теперь, когда вы обосновались в Лондоне?

– К сожалению, нет, немного. В журналистике, знаете ли, очень высокая конкуренция. Но я справляюсь. – Брусочек суши, обернутый водорослью, скользкой от соевого соуса, выскочил из палочек Вай.

Амелия вдумчиво кивнула, придав лицу выражение нейтрального оптимизма. Элберт видел, что мать тщится понять, скромничает Вай или спасает лицо, смягчая положение дел.

Его всегда удивляло, когда Амелия проявляла душевную тонкость. Втайне он все еще ждал резких суждений по пьяни и отсутствия такта. Поневоле вспомнилось, как она вмазала его первой девушке, шестнадцатилетней, когда та неосторожно явилась с опозданием на званую вечеринку в саду: “А ты была бы хорошенькой, если б не этот твой нос”.

– На мой взгляд, та большая статья про лесные протесты, не помню, как она называлась, была хороша, – задумчиво произнесла Амелия. – Ничего похожего на прочий вздор по тому же поводу. Да! Представь себе! Я правда за этим слежу, – повернулась она к Элберту. – Знаете, я ведь в самом деле очень живо интересуюсь тем, чем мой сын занимается, вопреки тому впечатлению, которое ему угодно об этом создать. Я хочу понять! А он от меня таится.

Элберт, вздохнув, промокнул губы льняной салфеткой.

Вообще‐то он пытался рассказывать ей о протестных кампаниях и лагерях. И всякий раз, когда это случалось, она витийствовала – вот в точности как сейчас – или приставала с дурацкими вопросами вроде того, куда они там ходят в туалет. Или твердила как заведенная, что, как бы они ни старались, дорогу все равно построят, как запланировали, будто он сам этого не знал.

– Что ж, спасибо за добрые слова, – сказала Вай.

– И, конечно же, такой успех должен вызвать спрос на ваши статьи? Все‐таки целый разворот в “Нью ревью”!

– Если честно, то я рассчитывала, что так оно и будет… – призналась Вай, опустив взгляд и ковыряясь палочкой в остатках васаби на тарелке. – Наверное, это было наивно. Я думала, что, учитывая мой опыт работы в “Вестерн мейл” и ту большую статью, я сразу приступлю здесь к работе…

– Ну, тебе давали задания, – примирительно сказал Элберт.

– Не так много, и совсем не то, чем я на самом деле хочу заниматься.

Вай по‐прежнему была полна решимости пробиться в политическую журналистику, только дайте ей шанс. Недавно она самостоятельно провела два расследования, одно о “детской бедности”, о том, в каких жалких условиях растут дети иммигрантов второго поколения, а второе о том, почему женщины не участвуют в политической жизни. Оба очерка предложила в “Ивнинг стардард”. Ей поручили написать еще один, по личным впечатлениям от жизни в Брикстоне, для вкладки, посвященной недвижимости, опубликовав его под заголовком, который, на ее взгляд, граничил с расизмом, и еще статью о том, как сказывается на результатах выборов стиль одежды женщин-политиков. Что, как она гневно сказала Элберту, такой идиотизм, что она и не взялась бы, не будь ей так срочно нужны наличные, да и в обстоятельствах нынешних то, что на газетной странице еще раз мелькнет ее имя, было не лишним.

– Ну, я думаю, на данный момент любая работа – это плюс, – сказал Элберт

– Нет, это не так! Это фигня! Фигня полнейшая, и мы оба это знаем! Не притворяйся, что гордишься мной…

– Я просто пытаюсь тебя поддержать. – Теперь в голосе Элберта слышалось напряжение.

– Ну и не надо. Я хочу писать о мире как он есть, обо всем, что с ним неладно, – и я хочу его изменить. Не хочу я писать всякую чушь про то, – Вай сквозь зубы выдохнула свое разочарование, – в какой ночной клуб труднее всего попасть, или почему одна банда сопливых мальчишек из художественной школы враждует с другой, или почему сейчас японская еда так популярна!

Официант, направлявшийся в их сторону, внезапно свернул. Слова Вай прозвучали громче, чем входило в ее намерения, как будто их вытолкнуло наружу скопившееся внутри напряжение от попыток справиться с нажитым за месяцы неудач разочарованием в себе и стыдом.

Последовала пауза, а затем Амелия сардонически улыбнулась.

– Нет, даже не представляю себе, зачем вам об этом писать. Так что ни в коем случае не пишите.

– Простите, – тряхнув головой, покаянно сказала Вай. – Я не хотела… Дело, наверное, в том, что моя подруга… и ее подруги, они все быстро преуспели, все получили работу в СМИ, но они научились правильно себя продавать, понимаете? От них ждут, что они будут этакими горячими штучками… воплощением женственности. Но это совсем, совершенно не то, ради чего я пошла в эту профессию. Я хочу освещать острые политические темы, а не стиль жизни и “женские заморочки”.

– Ах, но куда же деваться, вы – женщина. Не повезло, моя дорогая. – Амелия одарила Вай долгим тяжелым взглядом. – И все же остается только гадать, почему вас, с такими мозгами и пылкой душой, с лету не приставили к делу. А ведь я знаю тьму раскрученных молодых из средств массовой информации. Себастьян Толлингтон, к примеру, он сейчас художественный редактор в “Нью стейтсмен”, кажется? Нет, в “Спектейторе”. А ведь в свое время его чуть было не выставили из Кембриджа!

– Кто, черт возьми, такой Себастьян Толлингтон? – ответил Элберт.

– Как же! Себастьян! Толли! Ну, ты знаешь: сын Миллисент.

Элберт кивнул, что‐то вроде припоминая.

– Вообще‐то, Миллисент была очень щедра на нашем последнем сборе средств – я спрошу у нее, может, в “Спектейторе” найдется что‐то для Вай. Ииии, – Амелия растянула союз, мысленно листая свою записную книжку, – помнится, мы катались на лыжах с ужасным маленьким человечком, который был кем‐то в “Обсервер”. Надо выяснить, в штате ли он еще. Но все равно он должен кого‐то знать… Полагаю, “Обсервер” больше по вашей части, а, Вай?

Амелия подняла свой стакан, как бы говоря, что ж, эту проблему мы решили.

– Спасибо. Но это…

И снова Вай растерялась, не зная, что сказать.

– Что, нечестно? Ну, конечно, нечестно. Ничего не поделаешь, так уж оно устроено, Вай. Знаю, Элберт отвергает все, за что мы с его отцом выступаем, но не вижу причин, почему только из‐за того, что у него нет амбиций, ваши тоже нужно загнать в угол.

Элберт смотрел на мать, и по лицу его было видно, что он вот-вот вскипит оттого, что его так перед девушкой принижают. Пытаясь успокоить его, Вай под столом положила руку ему на колено. Все в порядке. Я знаю тебя и ценю то, что ты делаешь, я знаю, что для тебя важно, знаю, что каждый божий день ты пытаешься изменить мир…

И тут Амелия перевела взгляд на Вай, легонько улыбнулась ей и кивнула. И Вай почувствовала себя так, будто Амелия что‐то ей подарила. Пакетик в нарядной бумажке, а в нем удача и еще мужество. Из тех, которые женщина должна передать женщине.

И в который Вай решила вцепиться двумя руками.

Глава 6

Август 1993 года

Солнце пекло-припекало. Вай шла по Брикстону, пахло асфальтом, в котором ноги даже слегка вязли. Над Лондоном висла густая хмарь, на ощупь почти шершавая, пропотевший воротник блузки лип к коже.

Слишком жарко было, чтобы идти пешком. В Вестминстере она села в автобус, но там оказалось еще хуже: час пик, пробки, душно, ветерок порывами прорвался в окно только когда ехали по мосту Воксхолл-бридж, так что у Брикстонской академии Вай решила сойти. Район, где она жила, летом ей нравился.

Бульканье стальных кастрюль, которое могло разозлить, когда утром, еще кофе не выпив, она бежала к метро, теперь вызвало улыбку. Рынок на Электрик-авеню гудел, глаз радовал ящик с ярко-желтыми манго. Двое мужчин лупились в домино на доске, положенной на перевернутый барабан-глюкофон. Рядом с ними видавший лучшие дни динамик сотрясался от тяжелого, перекатывающегося эхом даба.

Басы гудели в подошвах ее туфель, когда Вай свернула к Херн-Хилл; Элберт, должно быть, уже ждет. Однако спешить в такую жару было невмочь, и Вай шла себе, на ходу задевая ладошкой ветки кустов, буйно разросшихся вдоль улиц, сплошь застроенных когда‐то вплотную однотипными жилыми домами, износившимися теперь, облезлыми.

Вай остановилась у входа в книжную лавку “Рост!букс”, спрятавшуюся в изгибе узкой улочки сразу напротив станции Херн-Хилл. Перед одним из окон пылилась коробка с книжками в мягких обложках с загнутыми углами, на другом томился горшок с розовой бегонией, под жгучим солнцем уже привядшей. Вай потрогала землю в горшке, заглядывая в окно, и лениво подумала, что нужно напомнить Элберту, пусть польет.

В окошко было видно, что он сидит, как обычно, над книгой, выгоревшие на солнце прядки выбились из небрежно схваченного пучка. От того, как самозабвенно он погружен в книгу, у нее как бы вспухло что‐то такое внутри. Вроде как желание оберечь, защитить, которое, наверно, родители испытывают по отношению к своим детям. И еще она поняла вдруг, не в первый раз, и не в первый раз ужаснулась тому, что, оказывается, он продолжает существовать, даже когда ее нет рядом.

Вай была рада, когда в этом году Элберт начал работать в “Рост!букс”, помогая управиться как с книжным магазинчиком, так и с крошечным издательством радикального направления и того же названия. Перед тем ее стало тревожить, что в Лондоне их жизни расходятся: она не возражала против того, чтобы он щедро жертвовал свое время (и деньги) на то, что считал заслуживающим внимания, однако ж антикапиталисты, сквоттеры и активисты-экологи, которых он считал за своих, очень любили кучковаться и веселиться. Собрания, лекции, сборы средств, митинги и протесты – все эти действия, завершившись, как правило, плавно перетекали в паб, что часто перерастало в гулянку ночь напролет, так что потом он отсыпался и весь вторник бездельничал.

Все это стало сложно и потеряло свою привлекательность, поскольку Вай к девяти утра нужно было уже поспеть в редакцию “Обсервер”, и она часто работала вечерами и по выходным. Не говоря уж о времени на выполнение обязанностей представителя профсоюза и волонтера в местном отделении лейбористов. С неудачами она больше мириться не станет; нужно справиться со всем, что на нее легло. В общем, то, что Элберту пришлось взять на себя чуть больше ответственности, помогло уладить, выровняло их отношения.

Почти год назад, в августе 1992 года, они с Элбертом познакомились со Стюартом Спрингом, основателем издательства “Рост!букс”. “Надо ж, какие последствия повлекла за собой случайная встреча”, – подумала Вай, направляясь к двери.

Тогда в турлагере, затерявшемся в одном из глухих уголков Уилтшира, шел очередной фестиваль, и Стюарт вел там семинар, делился, как вести бизнес в условиях неопределенности и хаоса. Владельцем книжного магазина он еще не был, но недавно основал “Рост!букс”, маленькое независимое издательство. Широкое квадратное лицо Стюарта удлинялось курчавой черной бородкой, которая выступом выдавалась вперед, и залысинами. Глаза его, необычно круглые, придавали ему испуганный, слегка не в себе вид, что дополнялось еще мелкой, суетливой жестикуляцией. Но по мере того, как разговор продолжался, Вай видела, что Элберт впечатляется все сильней. Не скрывая своего интереса, он спросил Стюарта, каких авторов тот опубликовал, и семинар работу свою фактически прекратил, потому что эти двое пустились обсуждать последние новинки “Рост!букс”, от “Свободной экозоны” к Бакунину и Букчину[33], от “Шокирующих лозунгов” к “Степному волку” Германа Гессе.

Элберт вызвался помочь Стюарту во время книжной ярмарки, которая планировалась на следующей неделе, и дружба расцвела еще пуще после того, как они вместе сходили на концерт группы “Левеллерс” и поучаствовали в протестах против строительства в Твайфорд-Даун участка автомагистрали от Лондона до южного побережья. В общем, когда сразу после Рождества Стюарт унаследовал от бабушки домик в Херн-Хилл и не знал, как с ним поступить, Элберт, уже уверенный в том, что они сработаются, посоветовал открыть там книжную лавку, выразив при этом готовность участвовать в деле как партнер и внести небольшой капитал. На это взволнованный Стюарт предложил Элберту совместно управлять и издательством “Рост!букс”, и лавкой, разделив поровну ответственность и прибыль (если таковая возникнет).

Элберт поднял глаза на звон колокольчика. Он настолько был поглощен чтением – то и дело фыркая в адрес Фрэнсиса Фукуямы[34], – что подумал, что пришел покупатель.

Такое всегда удовольствие нежданно ее увидеть. Доля секунды, в которую всматриваешься, не узнаешь, тень мысли: кто бы это мог быть, такой красивый? – а потом: ах, да это она! Это она, и она – его.

Ну, конечно же, это была Вай. Уже без четверти шесть, увидел он, глянув на старинные часы, с неуместной величественностью высившиеся в углу торгового зала (на Чосер-роуд они выглядели еще нелепей, втиснутые в прихожую, где Элберт поставил их после похорон деда; Вай ненавидела их за то, что они все время звонили).

Она перегнулась через письменный стол и чмокнула его, чуть не обрушив стопки книг и бумаг, которые и без того покачивались под дыханием вентилятора. Элберт коснулся ее шеи, хотел привлечь поближе, но отдернул руку. Вай рассмеялась.

– Прости! Там такая жара! Я вся взмокла. – Она изобразила, как стряхивает капли с подмышек и лба.

– Взмокшая ты моя, – сказал Элберт, обойдя стол и уткнувшись во влажный воротник. – Ммм, соленая…

– Отвали! – радостно рассердилась она, когда он, елозя носом по скользкой ложбинке между грудями, подтолкнул ее так, что она попой уперлась в стол.

Потом Элберт повернулся, чтобы выставить табличку “Закрыто” и задвинуть дверной засов. Схватил ее на руки и отнес в тесную кладовку. Вай знала, конечно, что следовало бы противиться тому, что он передвигает ее, переносит, как какой‐то предмет или кошку, но не противилась, потому что ей нравилось то, какой маленькой при этом она себя ощущает. И уж точно не собиралась задумываться над тем, отчего это так заводит.

Он уложил ее, нежно и в то же время неуклюже, на потертый ковер.

– Вот не надо бы, а? – расплылась в улыбке она, когда он стянул с нее трусики.

– Попытайся меня остановить.

Вай заерзала, когда он, решительно разведя ее бедра, опустил меж них голову. Ее всегда поражало, когда Элберт становился напористым и прямолинейным в желании. Действовал так, что отказать было решительно невозможно. И это ей тоже нравилось, хотя, опять же, идти у него на поводу, наверно, не следовало.

В косом луче света из высоко расположенного окошка кружились пылинки. Вай смотрела, как они кружатся, а потом все внутри нее начало быстро-быстро сворачиваться в спираль. Прямо по центру. Как вода, что, вертясь по кругу, стремится в слив.

– Ох, черт. Чееерт. Да. Да. Ох… даааа…

Элберт сильнее надавил языком, и Вай пришлось во что‐то вцепиться. Не раздави ему голову. Она заскребла по полу. О, боже. Затем всю ее с неудержимым криком дернуло вверх. Да…

Она рухнула на пол. Ноги отмякли, расслабились. Книга, всунутая внутрь другой книги.

Элберт, наклонясь над ней, улыбнулся и поцеловал в губы, перенеся в нее языком ее же собственный вкус. От мысли об этом что‐то внутри него обуглилось, сделалось нагло-настойчивым. Он приподнялся, чтобы расстегнуть молнию.

Нетерпеливо она подалась бедрами ему навстречу и вдруг поморщилась.

– Ковер чертов кусается.

– Что я должен сделать? Не налегать?

– Ты должен трахнуть меня скорей.

Толчок. Неуклонно, внутрь. Как правильно то, что он заключен в ней, объят ею, крепко и соразмерно! Он даже застонал от того, как все ладно. И Вай стиснула его, чтобы заставить вздохнуть и увянуть. Он видел, как довольна она своей властью над ним, и рад был ей потакать. Но затем настоятельность вернулась, и пришлось двигаться, в ней, против нее. Желание кончить немедля тягалось с желанием движение это продлить, пока не останется ничего больше…

На этот раз рухнул Элберт, тяжко, придавив Вай. Старые часы пробили шесть, и между ног у нее потекла струйка.

Наконец Элберт откатился, чуть не спихнув на пенис себе несколько тюремных дневников Грамши[35] в мягкой обложке. Откинулся на спину и глубоко вздохнул. Но Вай уже встала и осторожно ступая направилась в крошечный туалет.

Там она обнаружила с облегчением, поскольку, кто их знает, вдруг Стюарт или Элберт снова забыли сходить в магазин, рулон туалетной бумаги, балансирующий на шаткой стопке дисков бангладешской хард-рок-группы. Она вытерлась как могла тщательней, чтобы не запачкать трусики, и помочилась.

– Мы опаздываем, – голос Элберта донесся в приоткрытую дверь. По тембру она как‐то определила, что он все еще лежит на полу.

– Встань и оденься!

– Да встал я уже! – весело возмутился он.

– Врун!

Возня за дверью, потом в щели видна помахивающая рука. Исчезла. Вместо руки водит круги член. Вай смеется и делает попытку его схватить, но он не дается. И, наконец, светит своей довольной физиономией сам Элберт.

– Как ты долго пи-пи.

– Одевайся, ты. И принеси мою сумку.

Вай достала легкое открытое платье в ромашку, помявшееся от того, что целый день пролежало в сумке, надела его и нашла свои трусики под свалившимся Грамши. Сунула в сумку еще влажную блузку и противную синтетическую юбку, радуясь тому, что на вечер от них избавилась.

– Ах ты Лохматка Макги, – сказал Элберт, ероша ей волосы. Она продолжала стричься коротко, и прядки встопорщились после контакта с ковром.

– И кто в этом виноват? – спросила Вай, одной рукой их приглаживая, другой отпирая дверь.

Элберт считал, что волосы подлинней идут ей больше, и так женственней, но не осмеливался об этом сказать. Впрочем, при стрижке легче добраться до красивой шеи, чтобы поцеловать.

Жара на улице хоть и сделалась чуть терпимей, для Британии все равно казалась неправдоподобной. Они направились к парку, и Вай взяла Элберта за руку, обычный ее прием заставить его попридержать шаг, чтобы они шли в ногу.

– Как прошел брифинг?

Вай с чувством выдохнула.

– Ужасно. Они все такие… невыносимые. Да, я знаю, тори всегда невыносимы, но теперь от них еще и толку пшик, а они лучатся самодовольством!

– Привыкли! Следствие незаслуженных побед, экономического спада и тысячи лет у власти.

– Ну, не знаю, думаю, что здравоохранение может их доконать. Но сколько бы ни вопили газеты про списки ожидания – миллион человек не могут дождаться, когда им окажут медицинскую помощь! – ублюдкам-тори, похоже, на это плевать. А министру нашему здравоохранения, этой чертовой Вирджинии Боттомли – ей плевать с высокой колокольни!

Вай зарычала даже и напружинилась.

– Это заголовок такой, да? Броско.

– Заголовком, думаю, станет отчаянный вопль души какого-нибудь из врачей. Я говорила тебе, какие потрясающие снимки сделал Шота Кавакама? Длиннющий больничный коридор, забитый – буквально! – людьми на каталках. Страшно смотреть. Надеюсь, что пойдет резонанс. Фотографии точно сказались на размере статьи.

– И сколько слов ты потратишь, чтобы обличить Боттомли?

– Много. Она этого заслуживает! Редко встречался мне столь малодушный политик. Ведь некоторые из них, похоже, в самом деле верят в то, что они делают… Но она изнутри знает национальную систему здравоохранения – и все‐таки хочет ее сломать! Уму непостижимо!

Вай остановилась, сердито порылась в сумке, нащупала там бутылку, отхлебнула тепловатой воды и тяжко вздохнула.

– Извини. Такой славный вечер, а я порчу его эмоциями. Но добиться от нее, чтобы она ответила по существу, было все равно что бороться с кальмаром. А потом, знаешь, я всерьез думаю, что это действительно важно.

– Я знаю. Выговорись, любовь моя. Ты делаешь большое дело.

– Спасибо. – Волнуясь, она взмахнула почти что пустой бутылкой. – Но вправду ли это дело? Достаточно ли написать, указать, что кто‐то другой дерьмово выполняет свою работу? Порой мне жаль, что я сама не могу… действовать. Приносить пользу.

– Ну так, может, тебе самой стоит выдвинуться в парламент?

Элберт сказал это легко, как бы в шутку, но в ней было зерно здравого смысла. Вай все больше вовлекалась в деятельность местной лейбористской организации, и хотя Элберт часто распинался о том, какой бред эта двухпартийная система, как оторвана она от практической жизни, Вай, всегда более здравомыслящая, стояла за то, что даже если система несовершенна, прагматичней действовать в рамках системы, а не ее разрушать. А что, она станет отличным парламентарием, подумал он.

– Да ну, – не сразу ответила Вай. Может, она и сама уже об этом подумывала?

– Ничего не “да ну”! Тебе там самое место.

Низкое солнце било в глаза, когда они переходили дорогу, чтобы войти в парк, и Элберт не смог толком прочесть взгляд, который бросила на него Вай. Предзакатный свет приобрел густой оттенок абрикосового варенья, а сухая трава по обочинам выгорела в светлую пыль.

– Как у тебя настроение ввиду выходных? – тихонько спросил Элберт, снова беря ее за руку.

– И не говори. В обеденный перерыв еще раз попрактиковалась, декламируя чертовы “Нарциссы” Вордсворта.

– “Печальным реял я туманом”?

– Именно. Бабушка и вправду любила нарциссы, хотя, думаю, скорей из патриотизма, чем из любви к Вордсворту. – Вай взмахнула рукой. – Но еще больше, Господи Иисусе, пугает меня надгробная речь. Боюсь, все они теперь ждут, что в публичных выступлениях я буду так же безупречна, как какая‐нибудь телезвезда вроде Мойры Стюарт.

– Ну, ты справишься превосходно, я знаю.

– Во всяком случае, из родных вряд ли кто‐то еще скажет. И ладно бы на поминках в пабе – но во время похорон…. – Вай закатила глаза, но говорила она тепло. – Честно сказать, больше всех меня волнует отец, он не любит излишней чувствительности.

Некоторое время они шли в согласном молчании. Элберт догадывался, что Вай хочет сказать что‐то еще.

– На самом деле, знаешь, раньше он таким не был. Прослезиться мог, когда перед матчем по регби хор поет “Чистое сердце”, “Калон Лан”. Пообниматься любил с мамой или даже с приятелями, когда выпьют на радостях, что Уэльс выиграл. Но потом… Мне кажется, он прямо замкнулся после… после забастовок шахтеров. Раньше он бы плакал и пел от всего сердца на похоронах. Но сейчас… Не уверена, что он сладит с собой…

Они остановились у пруда, чтобы понаблюдать за утками и болотными курочками, которые плескались на мелководье. Кроны деревьев вокруг пруда отличались здоровой зеленью по сравнению со стоячей водой цвета морских водорослей, отдающей запахом гнили. Посмотри, сказала Вай, болотные курочки как в чумных масках, и Элберт улыбнулся так, будто впервые от нее это услышал.

– В любом случае, я уверена, все обойдется. “Спасибо, что пришли”, и так далее.

– Конечно.

– А ты как по этому поводу – ничего?

– Так дело‐то не во мне – я просто хочу быть рядом с тобой.

На самом деле поездка в Абергавенни Элберта немного тревожила. Он встречался с родителями Вай только раз, в мае прошлого года, и знакомство прошло не сказать что удачно.

Элберт давно хотел, чтобы Вай его своей семье показала, но она все откладывала и откладывала, застенчиво признаваясь, что нервничает из‐за того, кто у него отец.

– Ты же понимаешь, мои дразнят меня: “как ты можешь якшаться с тори?”, “предательница”, “классовый враг” и все такое, – а я отвечаю, что ты не такой, ты от всего этого отказался. Но, конечно, им легче меня дразнить, чем попытаться вникнуть, что это за зверь такой, “активист-эколог”.

Они, конечно, никак не предполагали, что знакомство произойдет после грандиозного загула. У Вай оказалась свободна неделя, она собралась одна съездить домой. Но тут Элберт узнал, что на те самые выходные планируется местный фестиваль в Каслмортон-Коммон, это не так далеко от Абергавенни, и они решили, что на рейв съездят вместе, а потом он доставит ее к родителям, а сам вернется себе в Лондон.

Но когда дошло до этого, Элберт и Вай оба оказались совершенно измотаны. Несколько дней на массовом сборище, со взлетами и падениями, как на американских горках, почти без сна, перекусывая лишь пакетиком фалафеля! Время потеряло значение, музыка гремела почти круглосуточно, и они по глупости не сумели предвидеть, что, когда Элберт чуть позже пяти пополудни высадит Вай у дома, их будет ждать прием по случаю знакомства. Вай надеялась проскользнуть в заднюю дверь, но, стоило фургону подъехать, как оба ее родителя поспешили выйти в парадный дворик, чтобы их встретить.

– А не могла бы я сначала принять душ, мам? – недовольно спросила Вай, но Льюисы немедля усадили их на диван, хотя Элберт не мог не заметить, что Ангарад, опасаясь за свои подушки, не без брезгливости поглядывает на его шаровары.

После стольких часов танцев и всего остального на открытом воздухе, включая сон, пребывание в доме Льюисов выглядело совершенно сюрреалистично. Элберт и осознать был не в силах, как там все сочетается, все эти узоры на ковриках, мебели и занавесках. Одно ему было ясно: лица на студийных фотографиях в рамках, расставленных повсюду по комнате, посмеиваются над ним.

Участвуя в событии изнутри, Вай и Элберт не отдавали себе отчета в том, что Каслмортон стал гвоздем недели. Однако Эван и Ангарад пребывали в ужасе от того, что их дочь к такому причастна: они смотрели новости и все репортажи о крупнейшем в истории Великобритании не разрешенном властями рейве, видели, как полиция пыталась взять его под контроль, какой там царил хаос. Эван, ни слова не говоря, помахивал таблоидом “Миррор” перед молодыми людьми, как будто газетные заголовки вполне передавали весь ужас, выразить который ему самому красноречия не хватало.

В конце концов, он набрался сил прошипеть: “Как ты смел развратить мою дочь?” – и картинно ткнул пальцем в их сторону. И хотя Элберт полнился сочувствием к отцу Вай, ходячая фраза из мыльной оперы и жест, сопроводивший ее, вырвали у него кошмарно невежливый смешок. Он тут же вышел, скорбно махнул Вай из окна фургона и отправился в Лондон.

– Понимаешь, – поздно вечером позвонила ему Вай, шепотом, чтобы родители не услышали, – дело в том, что они знать не знали, что я могу пойти на что‐то подобное. Они понятия не имели, чем я увлекалась в университете. Так что это просто… шок, что ли. И кого им еще обвинить, как не тебя?

Ни Элберт, ни Вай не жаждали повторять семейную встречу, но теперь, учитывая, насколько укрепились их отношения, было довольно странно, что он по сию пору так и не знаком толком с ее родней. Впрочем, похороны как повод для углубления знакомства выглядят тоже не очень. Элберта ужасала мысль, что родственники Вай отнесутся к нему враждебно. Что его присутствие усугубит для Вай и без того скорбное событие.

Ему хотелось сказать: “Прости, что я осложнил твои отношения с семьей”. Но признать это вслух было невмочь.

Потому что мучительно извиняться за то, кто ты есть. Как за свое “я”, которое ты выбрал: активист, бросивший учебу, рейвер, – так и за “я”, которое дано от рождения. Сын титулованного политика-тори.

С возрастом его стало смущать скорей то, с какой решимостью он готов извиняться за своего отца, чем то, что у него такой вот отец.

Маясь этими думами, Элберт безотчетно сильно сжал руку Вай. Она подняла на него глаза, и он улыбнулся ей с уверенностью, которой не чувствовал.

Она знала эту улыбку. Та подсказывала, что он что‐то таит. Это было милосердно с его стороны. Но боже мой! Как, наверно, он презирает ее недалеких родных, которые так осуждают и его, и его отца, при том что именно Элберт и его наследственное богатство помогает годами выплачивать их ипотеку. Держат их на плаву.

Они шли по парку. Крики детей на качелях и горках сменились приглушенным стуком теннисных мячей: перегородками и сеткой парк делился на разные зоны.

И вот они, их друзья. Элберт мигом расслабился.

– Элберт! Вай!

Стюарт встал с одеяла и крепко обнял обоих.

– С днем рождения! Извини, что мы припозднились.

– Славный денек для выходного, да, друг? – Достав из заднего кармана шорт воздушный шарик, Элберт надул его и постучал им Стюарта по голове.

– Иди сюда, сейчас же, – потребовала Мэл, не вставая, но протянув руки к Вай, которая по дороге к ней наклонилась приобнять Джимми, Амита и Аниту. Потом переобнималась с друзьями Элберта, Длинным Томом и Томом-Коммунякой, Грегси и Джамалом, чмокнула Клару, погладила пузико ее бестолковому бордер-терьеру по имени Карл Тявкс. Помахала книжным приятелям Стюарта, которых знала чуть хуже. Не то чтобы эти группки так уж между собой различались – нет, друзья Вай и Элберта сошлись легко.

Трава вокруг усеяна обрывками упаковок, недопитые бутылки стоят, грозя упасть, пустые валяются на боку. Порезаны багеты, дымятся сигареты. Бри сочится из своей обертки, как будто в нем жизнь, а из двухкассетника Длинного Тома несется голос Бьорк, обещающий, что вот-вот произойдет что‐то важное.

Вай постояла с минутку, открывая банку с еще прохладной шипучкой. Отличное местечко отыскал Стюарт, почти на самой вершине Брокуэлл-парка. Внизу расстилается Лондон, сероватый, но каким‐то чудом поблескивающий в жару. А в парке упоительно теплый воздух ласкает и обволакивает. Ах, как хорошо. Просто подарок. Как будто у тебя отпуск.

Беседа кипела, время от времени всплескивая смехом и вскриком. Наверное, чуть громче, чем следует, но разве это не простительно людям, которые так рады видеть друг друга. Ее друзья. Глядя на них, она чувствовала, что все клетки ее тела полны, буквально набухли благодарностью.

Можно выбрать свою семью, ту, в которой ты родился. А можно создать себе новую. Ту, которая примет тебя таким, какой ты есть.

И тут, в центре всего этого, Элберт. Оживленно болтая с Кларой, одной рукой он играет с терьером, а другой таскает чипсы, и все его тело подпрыгивает в такт музыке. Вот улыбнулся. Вот рассмеялся. Какой у него изгиб рта! Воспоминание о том, как он к ней прикасался – как никто никогда, – просвистело у нее между ног. И он поднял глаза и улыбнулся, будто тоже это почувствовал.

Запомни этот момент, подумала Вай. Пожалуй, это самое то.

Глава 7

Октябрь 1994 года

Вай заметила Клару первой. Стоя у станции метро, та размахивала полотнищем, по которому кое‐как, косыми стежками, были нашиты буквы: “Зажги за право зажигать!” Ткань розовая, буквы – ядовито-зеленые, трудно не обратить внимания.

Элберт попросил Клару, Длинного Тома и Коммуняку Тома собраться пораньше, потому что, хотя Вай и выглядела в своей куртке так, будто, подобно всем остальным, пришла выступить за гражданские свободы, но по сути задачей ее было написать репортаж для “Таймс” о том, как пройдет марш протестующих против Билля об уголовном судопроизводстве, самого драконовского из выдвинутых консерваторами законов. Ей придется сновать вокруг, собирая материал, и Элберту не хотелось торчать в толпе одному, без друзей.

После успеха двух предыдущих маршей, в мае и июле, явка ожидалась приличная. Представленный консерваторами ненавистный законопроект об ограничении массовых собраний был так явно направлен на подавление деятельности как раз того рода, которая изначально объединила Вай и Элберта – от рейвов до дорожных протестов, от странников Нового века до сквоттеров, – что как тут было не принять его на свой счет.

Стоило маршу начаться, как Элберт понял, что нечего было ему опасаться того, что он может остаться один: казалось, чуть ли не каждый, с кем прежде сталкивала его жизнь, был там, в толпе, и все настроены единодушно. Товарищи по экологическим протестам, лица, знакомые по давнишним еще музыкальным фестивалям, по кампаниям за права сквоттеров. Попались ему знакомцы-издатели, с которыми он сталкивался, работая в “Рост!букс”, и несколько замотанных на вид агитаторов, которым Элберт и Стюарт помогли, позволив им устроить в своем книжном базу, откуда распространялись листовки и информационные бюллетени.

Но времени остановиться и поболтать не было: Коммуняка Том, щеголяющий баннером “Билль в утиль!”, повел свою маленькую группу вперед. Низкий басовый гул исходил от медленно продвигающегося грузовика, в то время как толпа вокруг какофонила на высоких частотах, непрерывно дуя в свистки. На палубе грузовика клонился над аппаратурой мужчина в темных очках, а девушка с волосами, собранными в шесть пучков на макушке, выкрикивала в мегафон: “Речь о защите наших свобод, о защите наших гражданских прав, о защите нашего права зажигать так, как нам нравится!” – перед каждым падением звука.

Народ вел себя свободно и непосредственно. Все в их маленькой группке нырнули в сумку Длинного Тома. Все, кроме Вай.

– Не могу, я работаю, – прошипела она.

– Да ну, брось, прими половинку, – сказала Клара, взгляд которой уже отяжелел от косяка, а татуированная плоть тряслась, когда она размахивала руками, как осьминог щупальцами.

Но Вай поджала губы, и Элберт, который шел рядом, почувствовал, что она накалена. Конфликтное это дело, явиться на такое мероприятие сразу в качестве протестующего и репортера, ведь последнему необходимо выглядеть беспристрастным. Клара, не угомонившись, спросила, не хочет ли Вай подержать другой конец ее розового полотнища, и Вай, покачав головой, сказала, что ей нужно делать заметки.

– Ладно, пойду‐ка я погляжу, что вокруг происходит, – сказала она чуть спустя, избегая взглянуть на Элберта. – Встретимся позже, дома.

И ушла, сжимая свой блокнот, как оружие: брови нахмурены, взгляд сосредоточен.

“У меня работа, и ее нужно сделать”, – думала Вай, пробираясь в толпе. Не может она идти себе, вольготно приплясывая, и все. Она должна быть в самом центре событий.

За Вай теперь охотилась “Таймс”. После двух с половиной лет работы в “Обсервер” ее репортажи оказались так хороши, что на них обратили внимание, позвонили и пригласили на ланч в шикарное бистро с французским названием, которое она не знала, как выговорить. И за ланчем предложили зарплату, которой не стыдно.

– Вы этого заслуживаете, – с тонко рассчитанной небрежностью через стол сказал ей Пол Кинг, редактор отдела политики. С намеком на то, что, приняв его предложение, она сможет рассчитывать на многие знаки признания. И на соответствующую должность. Политический корреспондент.

После обеда с Полом Вай почувствовала себя умасленной и вознесенной до небес, но Элберт отреагировал так, что она грохнулась на грешную землю. “Таймс”! Да это отпетое правое крыло, и вдобавок газетка принадлежит деспоту, сокрушившему профсоюзы. Разве не разумнее оставаться там, где Вай сейчас, подбираясь понемногу к изданию, которое ей идеологически ближе. Где, кстати, никто не станет возражать против ее лейбористской активности.

Вай, однако же, выслушав возражения Элберта, Полу не перезвонила и отказываться от работы не стала. Она стала советоваться с другими людьми. И каждый раз, тихим, доверительным тоном делясь тем, что за издание предложило ей работу, чувствовала, как сама собой мерцает, лучится тем, что она нужна. Что ее ценят.

– Ну, конечно, следует согласиться, – будто бы сговорившись, отвечали ей все как один. – Ради бога, Вай, тебя же не в таблоид зовут, гоняться за машинами скорой помощи! – вразумляла ее за ланчем Марго, редактор отдела искусств в “Обсервер”.

Но если кто и дал ей благословение, в котором она нуждалась, так это Роуз.

С тех пор как в прошлом году Вай с Элбертом перебрались в Ислингтон, Вай автономно от Элберта завязала прочные дружеские отношения с его сестрой. Роуз, невзирая на то, что всегда была занята под завязку, регулярно звала Вай то пообедать где‐нибудь в ресторанчике на Аппер-стрит, то на открытие художественной галереи в Мейфэре – и Вай, как положено, отдаривалась, добывая билеты для прессы на политический диспут в Саутбэнк-центр или на спектакль в Королевском национальном театре. Вай нашла в Роуз отличную собеседницу: та с самым живым вниманием выслушивала медийные сплетни и инсайдерские новости из Вестминстера – на что Элберт вечно только глаза закатывал, – и сама охотно делилась пикантными подробностями из жизни разного рода знаменитостей, с которыми довольно тесно общалась. И к тому же Роуз была проницательна: легко вставляла тонкое замечание о новой театральной постановке Питера Брука или умеючи препарировала последнюю модную коллекцию Марка Джейкобса, отыскав в ней отсылки к гранжу. Час, проведенный с Роуз, всегда был очень насыщен и некоторым образом ошеломлял.

Вай думала, что, родив ребенка, Роуз притормозит, но, похоже, этого не произошло. О, конечно, ей была предоставлена вся помощь, на которую может надеяться женщина: уборщицы, няни и личные ассистенты, – но, однако ж, Вай по‐прежнему казалось невероятным, что Роуз снова организует цветочные показы, участвует в светских мероприятиях и позирует для журналов, и все это спустя несколько недель после родов. На что Элберт сказал, что, на его взгляд, это безумие, и раз уж сестра надумала завести ребенка, ей следовало бы уделять ему хоть сколько‐то времени. Вай вышла из себя.

– О чем ты говоришь? Да я лучше матери в жизни своей не видела! Роуз души не чает в Сьюзи. Она фантастическая мать. Но к тому же она фантастический флорист с деловой хваткой, и какая удача, что ей в самом деле нет нужды выбирать…

Элберт пробормотал что‐то насчет того, что феминизм погряз в капитализме, но Вай гневным взглядом заставила его сдаться. При всем том Элберт замечательно ладил со Сьюзи и теперь навещал Роуз и Бенджамина гораздо чаще, чем раньше. У Вай сердце пело, когда она видела, как он тетешкается с племянницей.

“И почему бы это мужчине не присматривать за ребенком”, – подумала она однажды, глядя на то, с какой готовностью Элберт включился в вечернее купание Сьюзи. Разве это не станет решением горячо дебатируемого вопроса, которым в последнее время озаботились газеты, журналы и записные всего на свете знатоки: как женщине совместить детей и карьеру?

Не то чтобы это был вопрос, который так уж ее занимал. Сначала карьера, потом дети. Возможно. Скорей всего.

Так вот, Роуз буквально застонала, когда за обедом Вай сказала, что намерена отказаться от предложения поработать в “Таймс”. Одной рукой она вонзала вилку в горку козьего сыра с рукколой, другой придерживала Сьюзи.

– Это что, из‐за принципов Элберта, что ли? Я люблю своего брата, но, Вай, он живет в параллельном мире! Это потрясающая возможность, ты просто обязана за нее ухватиться!

Вай, гоняя по тарелке салат, спряталась за растрепанной челкой. “Надо ж, как Роуз заговорила, один в один как Амелия”, – подумала она.

– Мы получаем “Таймс”, дорогая, и, поверь мне, газета не так уж плоха! – рассмеялась Роуз и продолжила, посерьезнев: – Знаешь, на самом деле ты могла бы влиять на общество, работая там. Если хочешь, конечно, чтобы твои писания подталкивали людей к тому, чтобы пошевелить мозгами. Ведь в “Обсервер” вы просто проповедуете перед теми, кто и так уже обращен в вашу веру, не так ли?

Именно это попыталась Вай сказать Элберту несколько дней спустя, когда приняла предложение Пола Кинга. Что это и возможность, и ответственность.

– Да ради Христа, Вай! – Обжигающее недоверие в глазах Элберта. Костяшки пальцев побелели. Изо всех сил он старался сохранить самообладание. – Поверить не могу, что ты станешь работать на эту грязную гребаную газетенку, на Руперта Мёрдока – и это после Уоппинга[36], после того, что он сотворил с профсоюзами!

Она чувствовала себя как под обстрелом, и голова у нее кружилась после того, как Мэл, празднуя перемены, напоила ее шампанским, так что линию защиты она выбрала совершенно неверную.

– Хорошо, но не кажется ли тебе, что разумней воспользоваться шансом проникнуть внутрь и реально попробовать что‐то изменить, чем просто… ну, ты знаешь… болтаться по ультралевым обочинам и, если уж глядеть правде в глаза, в общем‐то, ни хрена не делать?

Элберт отпрянул, как от удара, а Вай отвернулась было, цепляясь за свою правоту, но тут же, сразу, пожалела о том, что ляпнула. На самом деле она так к активистской работе не относилась и всегда восхищалась Элбертом, его способностью всего себя отдать правому делу. Он готов был хоть на дереве жить зимой, хоть в тюрьму попасть за то, во что верит.

Но не один же на свете способ изменить жизнь! И потом, если на то пошло, ей нравилась атмосфера в “Таймс”. Она могла спорить – и спорила – с Полом о том, как подавать сюжеты, и тот явно был восхищен ее напором. Да и, правду сказать, не так часто допускал снисходительный тон, потому что молода-зелена и к тому же девица: “наша звездочка-репортерша”.

Вай исчезла в толпе со своим блокнотом, и Элберту как‐то сразу вдруг стало легче – и сразу же окатило виной. Клара подошла, пританцовывая, чтобы позаимствовать у него косяк, и он отвлекся от своих переживаний, стал размахивать куревом так и сяк, и они закружились вместе, когда она за ним потянулась. Это было весело, и Элберт почувствовал, что его отпускает.

Атмосфера была отличная, энергия волнами шла отовсюду, от каждой улыбки, от смешных плакатов, от каждого динамика над головой. Такой был кайф, радостно и бездумно топтаться под быстрый джангл у закрытого “Маркс энд Спенсер” или глазеть, как циркачи жонглируют огнем перед “Фортнум энд Мейсон”.

– Вот правда, как кто‐то может смотреть на это и не примкнуть? – в никуда сказал Элберт.

– Точняк, нет лучше способа провести жизнь. – Клара приобняла его, сморщив в улыбке пухлое личико. От нее, мягкой и теплой в его руках, слабо пахло мятным ингалятором.

В какой‐то момент они потеряли обоих Томов, но Элберту было все равно. Так они с Кларой и провели весь день, хохоча. “Как с ней легко”, – подумал он, смутно осознавая, что отчасти, если не в основном, легкость эта – следствие таблеток, самокруток и выпитых банок. Но зато двигались они в лад, плавно и приятно. В то время как жизнь с Вай становилась сплошным острым углом.

Позже, на Парк-лейн, пришлось пробираться между группками людей в балаклавах, и стало заметно, что мирный протест понемногу переходит в свары и перепалки.

– Давай просто заглянем в Гайд-парк, и все? – дернув его за руку, сказала Клара. – Говорят, там установлено несколько звуковых систем. Чтобы закончить день на праздничной ноте.

Но у всех входов в парк стояла полиция. В защитном снаряжении, строем, наступала. Настроение толпы на глазах менялось. Мимо Клариной головы просвистела консервная банка; запахло гарью. Ощущение враждебного напора не стыковалось с тем настроением полусонного веселья, в котором прошел весь день. В дневном свете конная полиция в люминесцентных жилетах выглядела нереально, как нежить из ночного кошмара.

У Элберта сердце забилось быстрей. Он стал озираться, гадая, где сейчас Вай, и обнаружил, что крепко держит Клару за руку. Между тем один из диджеев на вышке рекомендовал протестантам: “Остыньте!” и “Давайте, ребята, в легкую!” – адресуя полиции более яростные призывы: “Отвалите! Отстаньте от нас!” Самодельные снаряды в виде разбитых парковых скамеек и даже комков грязи летели мимо, метя в блестящие щиты полицейских.

Оглядевшись, Элберт понял, что полиция настроена по‐боевому. Им приказано подавить протест. Девушка с дредами с растерянным видом держала в руках разбитые очки, по ее платью текла кровь. Полицейский рядом вжимал в землю ее совсем юную подружку. Другой замахивался на протестанта дубинкой, выкрикивая “назад!”, но не давал возможности отойти.

– Охренеть, – с чувством сказала Клара.

И они бросились бежать. За пределами парка остановились, чтобы перевести дух, обернулись глянуть, что происходит, и увидели, что силы порядка и протестующие смешались все в кучу. Полиция не выпускала людей, которые хотели уйти. Все кричали, отбивались и нападали.

– Гребаные свиньи, – сказал Элберт, в котором росла ярость от того, что сладостно проведенный день на глазах прогоркает. – Что ж они делают? Зачем? Разве это решит дело? Хуже способа не придумать…

– Послушай, мне в любом случае надо уже уходить. Пора выгулять Карла Тявкса, – умиротворительным тоном перебила его Клара. – Может, зайдем ко мне ненадолго?

Элберт помолчал, переваривая, и устыдился того, что вообразил, будто в приглашении кроется что‐то еще помимо естественного желания двух друзей дружески завершить день.

Ему бы вообще‐то надо домой. Но Вай, вероятно, еще не вернулась, а если вернулась, то наверняка занята, пишет свой репортаж. Работает, не отдыхает. Кровь Элберта еще бурлила, нервы вибрировали. Он не был готов расстаться и – по домам.

– А что, почему бы и нет?

– Вот и ладно. – Клара взяла его за руку и повела к метро.

Между тем Вай, добравшись до их с Элбертом обиталища в цоколе дома на Матильда-стрит, увидела, что все окна темны. Страх, пронзивший ее изнутри, когда она узнала, чем закончилась демонстрация, быстро сменился недовольством. Видно, Элберта, как обычно, понесло куда‐нибудь отметить пережитое.

Он не вернулся и к тому времени, когда она продиктовала по телефону свой материал, уложившись в срок так, что его успеют поставить в утренний выпуск, и в изнеможении легла спать. Его не было рядом ни тогда, когда она проснулась в 7.20 утра и собралась в редакцию, ни тогда, когда она вечером вернулась с работы. Она позвонила Стюарту: да, Элберт был в книжной лавке, сейчас едет домой.

Заварив чай, Вай с кружкой вышла в сад. Тревога ее вылилась в раздражение. Завернувшись в просторный кардиган, она закурила сигаретку и, чтобы отвлечься, раскрыла “Гордость и предубеждение”, прочитанную до половины. Не так давно ей пришло в голову, как это глупо, что университетский курс отбил у нее охоту к чтению, и взялась за классику, которую в прежние годы, студенткой, в похмелье пролистывала по диагонали. И так погрузилась в действие, что не услышала, как отворилась дверь во внутренний двор.

– Неужели? – Элберт швырнул газету на садовый столик. Ветер трепал, вороша, верхние страницы.

Вай подняла глаза.

– Что? – ответила она вопросом так, будто уже защищалась, и обхватила себя руками. Пожалуй, холодновато становится, чтобы сидеть на улице.

– Неужели, Вай? Вот это ты увидела, когда была там вчера? – Элберт навис над ней, мутузя кулаком экземпляр “Таймс”.

– Я репортер, а не обозреватель. Что видела, о том и рассказала. Не мое это дело, распинаться о повторяющихся ритмах[37]!

– Да ладно, Вай! Тебе ли не знать, что полиция занижает эти цифры, но ты приводишь их так, будто они отражают реальность. И акцент на насилии делает их вескими – хотя это совсем не то, что было на самом деле… – Элберт надул в отчаянии щеки и вскинул руки к голове, выбритой так, что ее покрыла густая шерстка, которую Вай любила поглаживать.

Вай и сама прошлой ночью точно так же спорила по телефону с Полом Кингом, защищая свои слова: “хотя истинные цифры, скорей всего, значительно превышают оценки полиции”, – которые, тем не менее, редактор из ее репортажа вычеркнул. Но то, что теперь Элберт насел на нее за это, вывело Вай из себя. Определенно, очередной приступ праведного гнева, которые, кстати, участились у него с тех пор, как она устроилась в “Таймс”.

В последние месяцы они не раз ссорились. Каждая новая размолвка заставляла острей воспринимать те обиды, которые могла нанести следующая. Случалось, поводом впрямую была газета и то, что порой писали ее коллеги, вызывая острое презрение Элберта (и Вай тоже, которая ненавидела себя за то, что притворялась, будто это не так). Большей частью, однако, стычки происходили из‐за дел более приземленных: белья, которое он не постирал, посуды, которую он не вымыл, похмелья, которым он страдает, когда надо навестить ее родителей. Да и она хороша: истратилась на модные тряпки или слишком устала, чтобы съездить в антивоенный лагерь на выходные. Или поздно явилась домой, снова, потому что надо было статью дописать.

– Мы обязаны использовать полицейские данные. Не будь наивным. – Вай сделала глоток чая и притворилась, что возвращается к Остен. По странице плыли лишенные всякого смысла слова.

Ветер хотел было сдуть со стола газету, и Элберт, поймав ее, повертел сердито в руках и начал читать.

– “Военизированная полиция присутствовала на марше, чтобы помешать протестующим проникнуть в Гайд-парк. Когда, около пяти вечера, участники марша подошли к полицейским кордонам, в толпе нашлись люди, которые начали вести себя жестко. Напряженность нарастала, протест быстро перерос в схватку, получившую название «Битва на Парк-лейн»”.

Дрожали у Элберта руки, или это был ветер? Глянув на небо, Вай увидела набежавшие тучи, вскоре обещавшие дождь – или даже грозу. Но вечернее солнце проникало еще в дальний конец сада, и подсвеченная последними лучами старая слива с ее кудрявой пурпурной листвой так сияла на фоне зловеще насыщенного, как сланец серого неба, что контраст ощущался странно заряженным. Электрическим.

– Толпа начала вести себя жестко? – Презрение, звучавшее в его голосе, будто сдирало с нее кожу.

– Люди. Здесь написано “нашлись люди”. Даже начальник полиции признает, и я его цитирую, что агрессивно вела себя только некоторая часть толпы…

– О да! Он признает! Еще бы он не признал! А это что? – Элберт ткнул пальцем в газету. – Да, “недостойное поведение анархистов”!

– Небольшой группы! Меньшинства! Ладно, Элберт, ты же был там – во всяком случае, я так полагаю. Меньшинство действительно вело себя плохо!

Элберт отвернулся от нее, всем телом подавшись к саду, плечи его напряглись, кулаки сжались. Вай охватил, всего на долю секунды, озноб, который она предпочла объяснить себе проникшим в сад ледяным дуновеньем.

Признавайся, ты дрался? Ты камнями швырялся?

Может, буйный экстремал, ты в участке ночевал?

Листья на сливе затрепетали.

Он обернулся.

– На тебе… ответственность, Вай, говорить правду! Рассказывать, как все было на самом деле! Ты же видела, какой правопорядок устроили там полицейские. Гребаный хаос! Ничем не вызванная агрессия! Классическая полицейская жестокость, хрестоматийная!

– Ты в самом деле мой репортаж прочел, или тебе просто нравится кричать на меня? – осведомилась Вай, задрав к нему подбородок.

В ее репортаже, разумеется, было несколько абзацев про жестокость полиции, включая тот момент (Вай видела это своими глазами), как полицейский раз за разом стучал дубинкой по голове собачки, которую держала на руках одна из демонстранток, пытавшаяся при этом поскорей выйти из парка (яркая деталь, сказал Пол). И еще там было красочное описание конной полиции, скачущей прямо на толпу. Хотелось верить, что ужас – настоящий накатывающий животный страх – при виде несущегося на тебя коня, когда ты знаешь, что за спиной только железные перила, еще сквозит в эпизоде даже после того, как Пол сократил ее “кровавую лирику”. Но зато он не вычеркнул сочувственные слова Джереми Корбина, члена парламента от Ислингтона, чуть ли не единственного, кто оказался готов высказаться в поддержку протестующих.

Но что и говорить, в ее статье отразилась и жестокость толпы, свидетелем которой Вай стала. На Парк-лейн мужчины (это почти всегда были мужчины) с какой‐то особой злобой, с одичалыми глазами швырялись стеклянными бутылками и горящими деревянными кольями, и это не имело абсолютно ничего общего с защитой гражданских свобод или правом танцевать в поле. Рассказать и об этом тоже было ее работой. Ответственностью, принятой на себя.

– Я прочел репортаж полностью, Вай, да. – Элберт строго посмотрел на нее.

– Что ж, это меняет дело.

– Что?.. – разочарованно вздохнул он. – Не пытайся свалить все на меня, Вай. Суть не в том, что я тебя не поддерживаю. Суть в том, что ты предаешь движение, частью которого являешься, предаешь себя, когда говоришь то, что хочет услышать гребаный истеблишмент, а не то, как это было на деле.

– Ух ты. Громкие слова, любимый. Благодарю. – Вай захлопнула книгу. – Но где же ты был тогда прошлой ночью?

Начался дождь, крупные тяжелые капли рисунком в горошек усеяли бетонное покрытие внутреннего двора.

И у Вай все внутри окропило страхом, потому что Элберт в ответ промолчал.

– Прошу тебя, скажи, что ты ни в чем таком не замешан… Прошу тебя, скажи, что ты не провел ночь в камере…

Элберт вздрогнул, как будто она дала ему пощечину. Отвращение отразилось у него на лице.

– Нет! Черт возьми, Вай, конечно же, нет. Я в насилии не участвовал. Это… это был бы не я.

– Хорошо… но где же ты был? Почему не пришел домой?

– Я… Я остался у Клары. – Элберт сглотнул.

– Вот как?

Дерево, кусты и тонкая изгородь клонились, вздрагивая под струями, а дождь все не унимался, расходился сильней.

– Мы всех потеряли по дороге, и ей надо было домой, чтобы выгулять Карла Тявкса. Вот ведь дурацкое имя! Ну, я и пошел с ней, чтобы немного охолонуть. А потом стало поздно. Так что я просто… остался на ночь, и все.

– Понятно.

Придя к Кларе, они рухнули на диван и трепались о чем попало, слушали группу “Орбитал” и задевали друг друга разными частями себя так, словно в этом нет ничего такого особенного. Ну, случайное дело. Колено легло на ступню. Нога перекинулась через колено.

Поцелую предшествовал долгий момент сомнения. И когда тот все‐таки состоялся, он показался Элберту до противного не таким, как надо, слюнявым, неряшливым, чуждым… В общем, не с Вай. И потом, когда они с Кларой отодвинулись, отстранились, то еще один долгий, полный сомнений момент, не дыша, друг друга разглядывали.

Тут у них у обоих кончился в легких воздух, они рассмеялись: “Нет, это была плохая идея! О чем мы только думали?! Ааа, всё! Этого не было! Забыли!” – но треп после этого утратил свою непринужденность.

Непринужденность эту они потом изо всех сил пытались вернуть, стремясь себе доказать, что прерванный поцелуй ничего вообще не значил и совсем ничего не поменял, что вечер прошел невинно. Поспешно открыли еще бутылку вина, и дальше выпивон с разговором пошли как‐то слишком прилежно.

Там, на диване, Элберт и отключился, и разбудил его Карл Тявкс, вылизывавший ему пятку.

– Вай… ничего такого… на самом деле ничего не было…

– Какого черта, Элберт.

Он закрыл глаза и заставил себя это произнести. Быть честным.

– Вай… только один поцелуй…

И не успел он договорить, не успел объяснить ничего толком, как Вай развернулась и пошла в дом, оставив на столе свою кружку наливаться дождем.

– Вай! Подожди! – крикнул он, в темноте различая, как она хватает с вешалки плащ-дождевик и бежит вверх по внутренней лестнице. Хлопнула входная дверь.

Не в силах пошевелиться, он остался во дворике, под дождем, промокая насквозь. Весь боевой задор как накатил внезапно, так и схлынул, и чувство вины заструилось по венам. Не человек, а воздушный шарик, который развязали, выпустили из него воздух. Такой же сморщенный, сдувшийся.

Он пошел в дом, подхватив газету, комкая ее на ходу сразу двумя руками. То, что она мокрая, сводило на нет весь пыл. Швырнув комок в уже полное мусорное ведро, он достал из холодильника бутылку “Будвара”. Встал у окна и сделал глоток. Дождь струился по стеклам. Сад за окном выглядел размазней из бирюзы и зеленого. Заброшенные, заросшие овощные грядки, с которых, въехав сюда, они клялись себе собрать урожай, укором горбились в глубине сада.

Сбоку раковины громоздилась стопка тарелок, которые следовало помыть, и, конечно же, это его очередь сегодня.

Элберт открыл кран – и закрыл его. К черту. Залил кипятком лапшу в пластиковом корытце, уселся перед телевизором в свое любимое, обитое потершейся красной кожей кресло и залюбовался красивым, озабоченным лицом Джиллиан Андерсон, хотя врубиться в сюжет так и не сумел. Свернул и закурил сигаретку, чего они с Вай договорились в доме не делать.

После всех споров последней тактикой Вай, когда дело касалось рутинных работ по дому, стало не напоминать ему о несделанном, но и, если очередь не ее, ничего за него не делать. Почему‐то это доставало Элберта ничуть не меньше, чем привычные замечания и придирки. Ему искренне было наплевать на всю эту ерунду: полотенца, которые давно пора постирать, комья пыли, высвеченные солнечным светом, – потому что по сравнению с жизнью в фургоне, на дереве или даже на Чосер-роуд нынешняя квартира была сущий рай.

Если ей хочется, чтобы сияла безупречная чистота, если хочется стильное жилье, как у Роуз или у Мэл, пусть сама убирает. И если у нее нет времени на уборку, потому что работа забирает все силы, кто же ей виноват?

Элберт открыл еще одну бутылку “Будвара” и почувствовал, что слегка отмякает.

Он мог бы позвонить Мэл, Вай наверняка у нее. Или, может, стоит сходить самому: до Мэл минут пятнадцать, не больше.

Вай уверяла, что причина, по которой она настаивала, чтобы они перебрались на Матильда-стрит, состоит в том, что ей хочется жить вдвоем. “Не могу больше выносить чертов хаос общего дома. Да и вообще, не пора ли нам жить как настоящая пара?”

Элберт особым энтузиазмом не кипел, хотя стоимость, которую запросил с них за субаренду приятель Роуз, для такого района, как Ислингтон, выглядела на удивление низкой. Просто ему казалось странным переезжать в северную часть Лондона, когда работает он на юге. Однако ж он был взволнован и тронут тем, что они будут жить с Вай один на один, что ради него она готова разъехаться со своими друзьями. И только когда они въехали, до него дошло, насколько близко расположено их новое жилье к гламурной квартире на верхнем этаже, которую Мэл купила себе у метро “Каледониан-роуд”.

Нет уж, в дождь он за ней не пойдет, решил Элберт.

Кроме того, эти две уже наверняка отправились выпить и перемыть ему кости, какое он, Элберт, дерьмо, в один из этих дебильных клубов, в которых состоит Мэл. “Как вы можете называть себя социалистками и при этом платить за то, чтобы членствовать в клубе для узкого, черт побери, круга?” – это был повод для одной из самых бессмысленных ссор из тех, которые то и дело разгораются между ними.

Вай, без сомнения, останется у Mэл, как делает всякий раз, когда хлопает дверью, что в последнее время происходит удручающе регулярно. Или когда ей хочется поболтать подольше с подружкой. Элберт понять не мог, как Мэл умудряется вести утреннее шоу, если почти каждый вечер где‐то бывает.

– Разве тебе не вставать в пять утра? – крикнула Вай, когда Мэл подмигнула бармену, который настоял, что текила – за счет заведения.

– Не бери в голову, детка, я к этому привыкла: бутерброд с сыром, пикулями и луком, соль против обезвоживания, пинта воды перед сном, и я в полном порядке.

Глаза в глаза, они чокнулись неоново-оранжевыми стопками, опрокинули их и передернулись в унисон.

– В любом случае, энергетика от недосыпа вполне шамбалическая, – попыталась Мэл переорать балеарик-бит и гомон голосов. Даже в понедельник в баре было полно народу. – Думаю, зрителям правда льстит, что мы выглядим так, будто в Шамбале побывали.

Выглядели они именно так, и это бесило Вай всякий раз, когда утром за чаем и гренками она усаживалась посмотреть программу, которую вела Мэл.

Специфика поведения Мэл, сделавшая ей карьеру, состояла в том, что всем вечно казалось, что она по ходу дела импровизирует. Расспрашивая гостей шоу, она словно бы теряла нить разговора, ерзала на своем диванчике (в виде ломтя грудинки, а рядом креслице рюмочкой для яйца) и рассеянно скрещивала так и сяк длинные голые ноги. Отвлекала. Так что гости, особенно те, что постарше, побелей и помужественнее, бросались очертя голову ей на помощь. А на самом деле, хватались за веревку, на которой впору потом было повеситься: выбалтывали что‐то более откровенное, чем собирались, или же ставили себя в дурацкое положение очевидным своим стремлением произвести на нее впечатление.

Вай вспомнилось, как Дерек учил ее, что это преимущество, когда тебя второпях недооценивают.

Хорошенькая молоденькая женщина.

– А вот скажи мне, не бесит тебя, что все думают, что ты ходячая катастрофа? Оторва! Ведь ты не такая. Я‐то вижу всю твою… всю твою… – слово “тактика” вылетело у Вай из головы, – вижу, куда ты клонишь! – И она погрозила Мэл пальчиком, уже поддато. Они вернулись от стойки в свою ярко-розовую кабинку и, ставя на стол еще два “морских бриза”, коктейли чуть расплескали.

– Да мне все равно. Вот честно, мне все равно! Я просто рада, что ты считаешь меня опасной. – Мэл, тоже уже поддатая, в шутку прижалась к Вай. Мини-юбка в клеточку задралась, край белого укороченного топа в резинку обтягивает гладкий коричневый живот. Вай почувствовала себя оборванкой, когда явилась к ней в своем кардигане и мокром дождевике. – Что ж ты не намекнула мне раньше! – Мэл, смеясь, зарылась носом в волосы Вай.

Ну, вообще‐то я намекала, подумала та, и что‐то в этом тесном, мимолетном касании заставило ее вернуться на годы назад.

Та вечеринка на третьем курсе. Хмельная. Сдав свои дипломные работы и проведя день на солнце, филологи почти всем курсом собрались в пивной “Чарльз”. Были там люди, с которыми Вай за годы учебы и словом не перемолвилась, а теперь за дешевым сидром болтала с таким пылом, что испытывала сладкую тоску по дружбе, которая могла быть, но теперь уже вряд ли.

Избранный круг был приглашен в дом Нины Ча. Джимми взял на себя музыку, и сентиментальное настроение, которое подкрадывалось к ним в течение последних недель, усилилось, когда он стал ставить слащавую классику, так любимую нерадивыми студентами, предпочитающими вечеринки учебе, инди-композиции, отличные от попсы и мейнстрима, и пластинки любимого им датского поп-дуэта “Тракс”. Йен Кертис бормотал что‐то между Тиффани и Синди, а потом Фрэнки Наклз вознес их на самые небеса. Они подпевали, убивая песню за песней.

Нина, игравшая в театральном кружке, с помпой спустилась в полночь с охапкой старых костюмов, которые собиралась снести в благотворительный секонд-хэнд. Все принялись их мерить и выхаживать, подражая моделям на подиуме. Вай обрядилась в зеленые панталоны в елизаветинском стиле. Мэл подралась с Амитом из‐за полосатых, как зебра, пушистых бриджей – и победила. Кремовый корсет нескромно приподнял ей грудь. “Туже!” – с самодовольной ухмылкой крикнула она Вай, которая утягивала шнуровку. “Туже!” Вай напряглась изо всех сил. И что‐то напряглось где‐то внутри самой Вай.

Тут Джимми поставил “Есть свет, который не гаснет” Моррисси, и Амит, провокатор, немедля выключил свет. Мелодия поплыла вверх по телу, и Вай охватила странная ностальгия по моменту, который протекал вот сейчас. И еще охватило ее внезапное, острое желание заплакать: от любви к друзьям, от того, что этот этап жизни – позади. Пританцовывая, подошла Мэл, подошла и нежно взяла ладони Вай в свои. Переплетя пальцы, они стали выделывать руками широкие петли над головой. Мэл наклонилась так, что лица соприкоснулись, и когда песня дошла до слов, “как чудесно было бы умереть рядом с тобой”, горячее их дыхание слилось воедино.

Зрительный контакт накалился, наполненный каким‐то новым намерением. Вай осознала вдруг, что вжимается тазом в бедра Мэл, точно между ногами. Губы сделались горячей, полновесней. Языки неспешно пробовали на вкус что‐то неведомое.

Вай почувствовала, как вся сладкая горечь сгорает в новом пламени. Она откинула голову и притягательно улыбнулась.

– Пойдем наверх, – прошептала она, пытаясь стать еще ближе. Но Мэл напряглась. Отвела взгляд.

Пожалуй, никогда больше Вай не видела Мэл в таком конфликте с собой, смущенной. Но видела ли она это на самом деле? Сквозь тонкие занавески пробивался лишь тусклый свет уличного фонаря. Потому что дальше произошло следующее: Мэл улыбнулась своей широченной, дерзкой, зубастой улыбкой, которую и сейчас демонстрировала по телевизору, когда брала интервью у людей, перед которыми вынуждена была притворяться, что они ей по нраву.

– Наверх? Да ладно тебе! – И отодвинулась, отняв свои руки, как будто поцелуй не значил вообще ничего.

Ошибка. Недоразумение. Шутка. Толстое, неподъемное одеяло стыда.

От воспоминания Вай вспыхнула. Попыталась запить его клюквенным морсом. Забудь. Опусти забрало. Как ты всегда и делаешь. Об этом лучше не думать. Хотя, с другой стороны, никаких особых стараний не требовалось – она и в самом деле никогда об этом не думала. Мэл ей подружка, не более. Это же очевидно.

– Прости, я знаю, мы уже говорили о том, что Элберт ведет себя как дерьмо, но вправду ли совсем как дерьмо? Это важный вопрос. – Черты Мэл, пока она говорила, то входили в фокус, то из него выплывали, орехово-карие глаза почти что растаяли.

Ух ты, подумала Вай, а комната кружилась вокруг нее каруселью, кажется, мы здорово набрались.

– Вот правда, послушай, если он и дальше намерен вести себя как дерьмо, так, значит, он тебя и не стоит. И не пора ли подумать насчет того, чтобы, знаешь… расстаться?

Пряные духи Мэл, смешавшись с ее сладким дыханием, благоухали почти как сироп от кашля: вишня и сигареты с ментолом.

Вай, стараясь не представлять себе, как Элберт целует Клару, подумала вдруг, что, похоже, заболевает, и ей страшно захотелось домой.

Но тут вспомнилось, как в последнее время он норовит отвернуться от нее в постели. Перед глазами холодное плечо, укрытое простыней. Простыней, которую пора бросить в стирку. За мыслью о постельном белье потянулись картонные коробки от еды на вынос, которые он вечно бросает, где пришлось, по всему дому. И сейчас наверняка курит преступно в комнатах, засыпав диван пеплом, а журнальный столик – щепотками табака.

Ей ужасно не по нутру было беспокоиться о такой тупой ерунде. Она терпеть не могла за ним прибираться и возмущалась тем, что у него духу хватает считать, что он выше этого, а вот она – ниже. Ниже и мельче, потому что ее это волнует. Как будто так он по шею занят своим волонтерством в приюте для бездомных, что и минутки у него нету развесить выстиранное белье.

И как это вышло, что дом сделался таким малоприятным местом…

– А можно мне сегодня еще разок у тебя переночевать?

– Конечно, дружок. Мой дом – твой дом

И Вай подумала, не остаться ли подольше, чем на одну ночь.

Глава 8

Июнь 1995 года

Элберт потянулся за лукошком с клубникой – и тут заметил, что в продуктовый вошла она. Он дернулся, как подстреленный, вгляделся и понял, что брюнетка эта ни чуточки на Вай не похожа. Только волосы того же примерно цвета.

Что‐то подобное то и дело случалось с ним на протяжении всей их полуторамесячной, никаких контактов, пробной разлуки. Повсюду мерещилось лицо Вай, и всякий раз он будто умирал от разочарования.

В пятьдесят девятом автобусе – девушка, склонившая голову над книгой. Несколько раз во время импульсивной поездки в Рим в одиночку. Ее хрупкие руки обнимали круглую колонну Колизея. Намек на ее лицо во вздернутом носике канадской туристки, хлебавшей за завтраком хлопья с молоком. Однажды, и это было особо мучительно, показалось, что Вай вошла в книжную лавку “Рост!букс”, звон дверного колокольчика прозвучал как увертюра к “давай попробуем еще раз, мы справимся”. Морок, порожденный страстным желанием.

Но и Вай мерещился Элберт. Несколько затылков на исполнительском фестивале в Гластонбери. Один конкретный затылок на многолюдном и шумном собрании лейбористов, когда обсуждались кандидаты в парламент. Но потом голова шевельнулась, и это был явно чужак.

Ей остро, до боли хотелось, чтобы он стоял с ней бок о бок, когда она начнет делать осторожные первые шажки к новому этапу своего жизненного пути. Конечно, переход от журналистики к политике – дело не такое и редкое, проверенная временем тропа, и все‐таки порой Вай с трудом верилось, что она решилась даже думать о том, чтобы выставить свою кандидатуру в парламент. Ее подхватила приливная волна оживления в рядах партии, и призывы привлечь к работе новые силы разожгли то, что тлело годами: стремление привнести в жизнь страны реальные, долговременные перемены.

Впрочем, Элберт лишь насмешливо ухмылялся на это. Он не разделял ее восторгов по поводу нового лейборизма. Это был один из многих пунктов, по которым они не уставали пикироваться.

Но именно лицо Элберта отчетливо возникло перед Вай, когда спустя пять недель и два дня после их расставания она решила, что должна попробовать поцеловаться с кем‐то еще. Поступить так же, как он. Чертова Клара.

Утопический праздник вседозволенности – вялый аргумент в пользу свободы и холостяцкого существования, а Мэл уговаривала попробовать, отчего ж нет, – как утопии и положено, в случае Вай так и остался в планах. И “период экспериментов”, который она молча себе пообещала, тоже не начался. Она не представляла даже, как к этому подступиться.

Очевидно, это просто не для нее.

Вай даже поежилась, вспомнив смутные фантазии, которые крутились у нее в голове всякий раз, когда она напивалась, что, возможно, это произойдет с Мэл… С самой нормальной девушкой в пределах Лондонской кольцевой дороги. Вот ведь дурацкая мысль.

Но никто другой у нее подобных мыслей не вызывал. Время, выделенное для экспериментов, подходило к концу, и Вай стала подумывать, что, пожалуй, единственный сколько‐нибудь реальный вариант – это Джейк Лейсвинг. Репортер отдела экономики в “Таймс”, он был красив, с густой шевелюрой, спортивен, мачо такой, и вечно над всем глумился. И над Вай тоже. Но в том, как он ее подзуживал, явно считывалось что‐то сексуальное, она давно это замечала. И воображаемая картинка – размахнувшись, она лупит его по наглой физиономии – завершалась обычно видением того, как его мускулистые руки пришпиливают ее к земле.

Однако в реальности все прошло совсем не так драматично. Чья‐то прощальная вечеринка, отвальная, банкетный зал паба, хоть залейся дешевого белого вина. Джейк все таскал у нее сигареты (“Ментоловые? Фу, дрянь какая!”). Обоим было понятно, что придет время выйти в туалет, и они тоже свое возьмут. Но чуть он обнял ее за талию, да так бесцеремонно, словно забирал выигрыш, Вай увидела перед собой Элберта. Его длинное, прекрасное, родное лицо.

Она отстранилась, бормоча: “Нет, не могу!” – и, ненавидя себя за это клише, выскочила из паба и пошла к Мэл. Там, на коврике у двери, лежало письмо.

Уже смеркалось, когда Элберт свернул на Матильда-стрит, краткий миг полутьмы перед тем, как зажгутся уличные фонари. Пакет с покупками впился ему в ладонь. Задымленный воздух завис, будто все лондонские выхлопные газы собрались тут, не зная, куда еще себя деть. Казалось, он неделями не может вдохнуть полной грудью. Наверное, надо уехать из города на природу.

Элберт отмахнулся от призрака почти до того, как заметил его. Нет. Этого… нет, не может быть. Так не бывает. Затем до него дошло, что сидит тот на ступеньках их дома. И не тот, а та. Не может быть, наверняка по соседству. Он заставил себя посмотреть вверх, проверить, как там густая листва платанов. Но когда опустил взгляд, та, что сидела на крылечке, так и сидела. И даже смотрела пристально в его сторону.

Определенно, это была Вай.

И в руке она держала письмо.

О боже. Сумел ли он объяснить…

Письмо Элберт написал и отправил в спешке накануне, и потом отчасти об этом жалел. Он знал, что нарушил условия соглашения: не выходить на связь, устроить настоящий перерыв, – и знал, что Вай, при ее‐то упрямстве, может из‐за этого разозлиться. Но его так проняло тоской по ней, он чувствовал себя таким отяжелевшим от этой тоски, что не мог сидеть просто и ничего не предпринимать.

Как‐то вдруг это показалось ему самым очевидным делом на свете, взять и написать: “Прости меня”.

В те недели, что они были в разлуке, все раздражение и противостояние, что накопилось меж ними, смягчилось и растаяло, ну для него‐то уж точно. И дрязги их – из‐за политики, из‐за ее работы, из‐за денег, из‐за того, кому мыть посуду, – казались теперь ерундой, сущей мелочью рядом с необъятностью их любви. В разлуке все, чем Элберт всегда восхищался в Вай, проявилось еще ясней и засверкало ярче. Захотелось скорей сказать ей, какая она необыкновенная, замечательная, какая отважная, что решилась баллотироваться в парламент, и что он разобьется в лепешку, чтобы поддержать ее в этом. (При том, что вправду считает Тони Блэра ослом.)

И еще он хотел все объяснить. Про Клару. Так, как положено. Вай упрямо отказывалась говорить об этом, утверждая, что “знать ничего не хочет”. Но Элберту позарез требовалось до нее достучаться, донести, что на деле это был всего лишь один поцелуй, не более, и даже не поцелуй в полной мере, а всего лишь попытка, проба, чтобы осознать: “нет, я этого не хочу”. Только это и ничего больше.

Недели разлуки с предельной ясностью позволили ему понять кое‐что еще: ему не нужна свобода, не нужны другие. Ему нужна только Вай. Он не хочет больше бороться с ней; он хочет бороться за нее.

Но что, если она не чувствует так же?

Вай поднялась, когда он подошел ближе, одну ногу поставив чуть косолапо, по‐детски. С надеждой? А потом улыбнулась застенчиво и помахала письмом. И он прибавил шагу. И она прямо‐таки влетела в него, и он выронил свой пакет.

Апельсины раскатились по тротуару. Несколько ягод клубники отскочили в канаву.

– Я тоже больше никого не хочу, – пробормотала она ему в грудь.

А потом отстранилась, чтобы глянуть в глаза.

– Я могу вернуться домой?

Глава 9

Декабрь 1996 года

Гарольд выглядел тщедушней, чем помнилось Вай, особенно на фоне величественного дверного проема Фарли-холла. Гектор, старенький коричневый лабрадор, трогательно носился у них вокруг ног, когда они шли от машины.

– Входите, входите. Как дорога? Каким маршрутом воспользовались? – “Кое-что неизменно независимо от того, кто у тебя отец”, – подумала Вай.

– Да отлично доехали. Только вот, извините, задержались немного, добрались до Тодмордена позже, чем рассчитывали.

Накануне вечером Вай устраивала отвальную, и утро выдалось нелегким.

Главный редактор “Таймс” Питер и ее непосредственный начальник Пол произнесли в редакции прощальные речи, до того полные похвал и искренних пожеланий в связи со сменой ее деятельности: “ты именно то, что нужно этой стране: новая надежда”, – что у Вай запершило в горле. Проводили ее шумно, все сотрудники барабанили по столам, когда она покидала редакцию, обнимая коробку со старыми блокнотами, папками, карандашами и ручками. Но за пивом в “Короне” Пол выдал собравшимся все те сомнительные моменты, которые он поспешно выбросил из своей речи, когда понял, что главный редактор будет при ней присутствовать: как, было дело, Вай рухнула с лестницы после того, как вздумала сравняться в выпивке с Доном Деннисом; как ей пришлось отбиваться от шаловливых ручонок некоего парламентария-тори, у которого она брала интервью именно что в связи со скользкими обвинениями; как взвилась она, когда по редакции разошлось ее заявление о возмещении расходов на белую блузку и лифчик, которые ей пришлось купить в “Маркс энд Спенсер” (“Лило как из ведра, я промокла, и когда попыталась прорваться в суд, полицейский, гад такой, меня мокрую не пускал! Мне позарез нужно было переодеться!”).

Элберт, стеная и делая перерывы на кофе, вел машину вверх по шоссе М1. К тому времени, как они припарковались за маленьким арендованным коттеджем, холмы, окружавшие Тодморден, сделались красновато-коричневыми. В гаснущем свете дня городок, выстроенный из серо-желтого камня, выглядел неопрятно.

– Что ж, пошли, – вздохнул Элберт, через голову стягивая с Вай джемпер, тогда как она ворчала, что остаток дня придется убить на споры о землеустройстве.

Но вот они вошли в паб, и он поразился тому, как, словно щелкнув переключателем, из вялой, измученной похмельем тушки она обратилась в Вайолет Льюис, “вашего следующего представителя в парламенте”.

Четыре пожилых, глубоко озабоченных джентльмена сидели за угловым столиком паба “Голова королевы”. Строительная компания вознамерилась выстроить на окраине города, где сейчас раскинулись поля, несколько домов, поселиться в которых, скорее всего, захотят в первую очередь жители пригородов. Горожан беспокоило, не пострадает ли экология. Вай больше волновала доступность цен на недвижимость, но она пообещала, что поможет организовать публичную встречу, на которой можно высказать все возражения, и она даже выступит сама.

– Думаю, ты получишь их голоса, – сказал Элберт. Они направлялись обратно к коттеджу – восхитительно миниатюрному строению, жить в котором, обоснуйся они в Тодмордене постоянно, было бы тесновато, но они оба в него влюбились, когда искали себе временное пристанище.

– Думаешь? Они как раз из тех тори, которых нам нужно встряхнуть, если мы намерены дело сдвинуть.

– Я думаю, да. Ты выглядишь как человек весьма компетентный. Способный довести дело до конца. А ведь именно этого хотят все “нимби”, те, кто против любого строительства, что затеяно поблизости от их дома.

– Компетентный! Только представь, что бы они сказали, если б увидели меня сегодня с утра, – засмеялась она.

Элберт поцеловал Вай, расстегнул молнию на ее элегантном темно-синем жакете и помог обрядиться в удобный просторный джемпер.

– Да, дохлятина ты моя. Выпьешь чайку или сразу в путь? Мы опаздываем. Ох, и здоровы эти дядьки распространяться о засилье бюрократии в госуправлении.

Когда выехали на шоссе, начался дождь. Вай некоторое время молчала, просто, закрыв глаза, слушала, как бьются о ветровое стекло капли.

– Вот есть хоть какой‐то шанс, что Колдер-Вэлли примет меня? – Голос ее звучал совсем тихо в шуме дождя.

– Конечно, любовь моя, – сказал Элберт. – Ну, большей частью. Понятно, что предстоит борьба с сэром Дональдом и вечным правлением консерваторов. И, да, некоторые из падких на популизм избирателей в жизни не проникнутся теплотой к тому, кто родился где‐то еще, а не в Западном Йоркшире.

– Ты не можешь так говорить, Элберт! Даже в шутку! Не дай бог кто‐то услышит! Перенастройся немедленно!

– Да знаю я, знаю.

Она похлопала его по ноге. Конечно, знает, еще бы ему не знать – Элберт потратил уйму времени, поддерживая ее кандидатуру в парламент от округа Колдер-Вэлли, и охотно сопровождает ее в поездках. Он все еще занимается издательством и магазинчиком “Рост!букс”, но они уже обговорили со Стюартом возможность того, что в будущем Элберт откроет книжный филиал в Тодмордене или Хебден-Бридже. Хотя, если она пройдет в парламент, от работы в Херн-Хилл придется все‐таки отказаться.

Впрочем, все это пока в планах: предстоит напряженная битва за то, чтобы Вай избрали.

Процесс отбора был долгим, одиннадцать раундов собеседований, прежде чем она добралась до трибуны, на которой провела целый день, сначала на предвыборном митинге в Галифаксе, а затем в Хебден-Бридж. Вай нимало не удивилась, в итоге потерпев поражение от доблестной местной жительницы лет шестидесяти с лишком: та состояла в местном совете, была до мозга костей лейбористкой, но от обсуждения перемен не шарахалась. Вай тепло поздравила ее, сказав, что та победила по праву, потому что она лучшая, и села на поезд в Лондон, почти в равных долях ощущая усталость, разочарование и облегчение.

Но затем, меньше чем через месяц, у этой лучшей кандидатки в парламент, увы, диагностировали агрессивный рак молочной железы, и Вай мигом ее заместила.

“Парашютирована из Лондона”, – при всякой возможности язвили враги-консерваторы. “Харизматичная, целеустремленная, безусловно заслуживающая избрания, прямо‐таки глоток свежего воздуха”, – сообщал “Курьер”, поместивший почти что подобострастное интервью. Охмурить ведущего репортера этой газетки Вай никаких трудов не составило. Подмигнула за старым добрым журналистским застольем: “мы оба знаем, о чем мы, не так ли?” – и щедрой рукой наполнила его бокал.

– Знаешь, – продолжил Элберт, – сдается мне, ветры перемен в долине Колдер дуют так же упорно, как и повсюду. И даже если бы местные в самом деле видели в тебе апофигей столичного лейборизма – а я уверен, что это не так, не в последнюю очередь потому, что то, что ты говоришь, и близко на столичный лейборизм не похоже, – я все‐таки, честно, думаю, что многие предпочтут тебя чертовым тори в свете того, как паршиво в целом идут дела.

– Хм. – Вай смотрела, как темной полосой тянется за окном живая изгородь. – А вот не кажется ли тебе… не кажется ли тебе, что они могут подумать, что их просто подставили, отделались, подсунув девицу, оказавшуюся под рукой, а не полноценного опытного кандидата?

Элберт метнул в нее быстрый взгляд. На людях Вай была страстным и здраво аргументирующим сторонником того, чтобы шорт-листы, перечни финалистов, допущенных к выборам, состояли только из женщин. И она неоднократно покусывала сэра Дональда, когда тот в своих интервью отмахивался от таких перечней, называя их “курятниками из девиц, которых выбрали старые петухи”. Однако наедине с Элбертом Вай легко признавалась в том, как ей тревожно: а вдруг она допущена к выборам на ложном основании. Не по заслугам, а по признаку пола.

– Нет. Категорически нет. Ни один человек из тех, кто хотя бы пять минут слышал, как ты разговариваешь с людьми, так не подумает, Вай. Конечно, ты пока новичок, но понятно же, что опыт приходит не сразу. И возможность претендовать на эту работу дана тебе потому, что ты имеешь для нее все данные, и это отнюдь не яичники.

Элберт поглядел на нее с улыбкой. Хотя как было не вспомнить тот случай, когда они пришли на встречу с местными советниками, и первый, кто появился, седеющий джентльмен с множеством подбородков, принял Вай за секретаршу, которую послали вперед, чтобы подготовить помещение, и попросил ее сбегать за стаканом воды. Или тот еще случай, когда она выступала с речью о новом лейборизме, о новой жизни для Британии, и у нее вырвалась фраза: “дивный новый мир”. Некий бизнесмен средних лет громко фыркнул. “А вы твердо уверены в том, – сказал он, – что хотите сослаться на научно-фантастическую антиутопию Хаксли, юная леди? В которой решительно все плохо?”

Впрочем, Вай, надо отдать ей должное, парировала этот удар блестяще.

– Думаю, если вы поищете, то найдете, что изначально это взято у Шекспира. “Буря”. Акт пятый. Сцена первая. Поинтересуйтесь. – Вскинула головку, задрала подбородок. Довольна собой донельзя!

Воспоминание об этом согревало. Вай справится. Она им покажет.

Проселочные дороги были темны и извилисты, но Элберт против такой езды ничего не имел. Он вырос на этом, в таких условиях учился водить машину. Он часто говорил Вай – но не так часто, чтобы это прискучило, – что сельский Йоркшир ему искренне дорог. Лондонские парки прекрасны, но он сам поразился тому, как, оказывается, скучает по лесам и пустошам, по просторам. Что‐то оздоровляющее есть в том, чтобы ускользнуть на время в древесную тень, отойти от агитации и вербовки сторонников, от присутствия на всяких мероприятиях, от обязанности изображать из себя идеального партнера. Чем ни обернутся для них выборы, одно то, что ради этого пришлось объездить весь Йоркшир, было все равно что вернуться домой.

И как здорово было бы растить здесь детей… Элберт и помыслить не мог, что его дети будут взрослеть в Лондоне. Это казалось абсурдом, бытийной, онтологической ошибкой. И теперь, когда переезд действительно стоял перед ними вплотную, отторжение при мысли о полном отказе от работы, от активизма, от общественной деятельности гасилось смутными, но такими привлекательными видениями жизни рядом с детьми. Велосипедные прогулки и купание в реке. Вот он держит за руку дочку, помогает ей пройти по приступочке в изгороди, а вот с сыном строит домик на дереве. Он готов даже стать отцом-домоседом, взять на себя повседневные семейные хлопоты. Чем ни окончатся эти выборы, в ближайшее время Вай явно ни за что не откажется от карьеры – а вот он мог бы, вполне. Стюарт наверняка позволит ему на несколько лет отойти на второй план в “Рост!букс”. И, в конце‐то концов, есть ли работа важней, чем воспитывать добропорядочных граждан?

Разговоры о детях Вай всегда отклоняла: давай выстроим приоритеты, ладно? Давай сначала я изберусь и страну приведу в порядок. С тех пор как они решили остаться вместе и сделать все, чтобы союз их сработал, Вай стояла на том, что создание семьи придется отложить на потом. Скорее всего. Потому что сейчас критический момент не только в ее карьере, но в жизни всего чертова Соединенного Королевства, и все силы ее души уходят на то, чтобы избраться от лейбористов. Время подумать о детях наступит потом. Когда‐нибудь. Когда она переступит порог парламента.

А то и гораздо позже. Потому что, если ее все‐таки изберут, времени на детей у нее не будет еще годы и годы. Она видела, как сказались заботы, вызванные рождением малышки Сьюзи, а следом еще и близнецов, на карьере сестры Элберта, Роуз. Если прежде та плыла, не прилагая особых усилий, по самой что ни на есть идеальной жизни, то теперь Роуз страдала от стресса и кипящего в ней негодования. Образ жизни Бенджамина, ее мужа, остался почти что таким, как прежде, тогда как ей с великой неохотой пришлось передать свои “Красные цветы” в повседневное управление другой женщине, незамужней и значительно моложе ее, после того как, сорвавшись, она признала, что справиться со всем сразу не в силах.

Говорить об этом с Вай Роуз не захотела, глаза налились слезами, и она сидела, слова не вытянешь, как будто стыдилась того, что разорваться не может. Или же, выпив несколько бокалов вина, что случалось теперь частенько, язвительно критиковала мужа за то, что он часами засиживается на работе, оставляя ее на хозяйстве с тремя детьми.

– Так вы что, повидаетесь с ними перед Рождеством? – осведомился Гарольд за ужином (веганский ореховый рулет для Элберта, в то время как Вай и Гарольд ели говядину).

– Да, конечно, – лаконично ответил отцу Элберт.

– Мы собираемся к Роуз и Бенджамину за день до сочельника, вручим детишкам подарки. А потом сходим поужинать с Амелией, – добавила Вай.

– В “Le Caprice”, не меньше, – вскинул бровь Элберт. Вай пнула его под столом.

Гарольд хмыкнул, давая понять, что и он не больше, чем сын, любитель ходить по ресторанам, в которых завсегдатаи знаменитости.

– А на Рождество, я полагаю, отправитесь в… – Вай с улыбкой смотрела на то, как он силится вспомнить название ее городка. – К вашим родителям, да, Вай? Как обычно?

– Да. Элберту снова придется вытерпеть, что мои племянники растолкают его в пять утра!

– Ну, Рождество – это самое время потакать детям.

– А вы, Гарольд, надо думать, с нетерпением ждете приезда Сьюзи и близнецов?

Тот, опять хмыкнув, пробормотал что‐то насчет того, что дети шумят ужасно, пряча за этим вполне очевидные гордость и удовольствие.

В тот год, когда они вместе праздновали Рождество в Фарли-холле, Вай с умилением наблюдала за тем, как Гарольд тает снеговиком под солнышком своей внучки. Посмеиваясь, он потакал всем прихотям Сьюзи и, как отметил Элберт, за эти пять дней наобнимался с внучкой больше, чем со своими собственными детьми, с ним и Роуз, за всю их прошедшую жизнь.

Они не виделись с Гарольдом уже довольно давно, за это время была утверждена кандидатура Вай, но за ужином он ни словом не помянул ни политику вообще, ни текущую предвыборную кампанию. Вай, меж тем, с комком в горле разговора на эту тему ждала.

Но потом они переместились в гостиную, где в камине полыхал огонь, и Вай стало там так уютно, что потянуло в сон, и головная боль после вчерашнего унялась наконец благодаря сочному мясу, пудингу и красному вину. Даже угнетающее обычно величие обшитой панелями комнаты несколько притупилось в сиянии очага, увитого хвойной зеленью.

– Должен признать, я тобой восхищаюсь, – сказал Гарольд ни с того ни с сего, прихлебывая коньяк и глядя в огонь, так что Вай не была до конца уверена, к ней он обращается или к Элберту. Или, верней, не была бы, если б не тот факт, что Элберт в жизни не совершал ничего такого, за что Гарольд его хотя бы слегка похвалил, не говоря уж о восхищении.

– Да ну? – насмешливо отозвался Элберт.

– Идешь в политику. Выступаешь за этого Тони Блэра.

– Да не может быть, чтобы ты это одобрил, отец. Ты же знаешь, он – лейборист.

– Так, значит, вы фанат Блэра, Гарольд? – Попытавшись остеречь Элберта взглядом, вступила в разговор Вай. Пригубила свой коньяк и приготовилась выслушать обычную речугу о том, что только консерваторы знают, как управлять экономикой.

Но Гарольд ушел от шаблона.

– Скажи‐ка, что заставило тебя свернуть с накатанного пути и засучить рукава вместо отчетов о том, как засучивают их другие?

– Правду сказать, я разочаровалась в том, что делала. Мне всегда хотелось… на практике что‐то изменить. Сделать. Внести лепту, если угодно.

– Мм, – одобрительно промычал Гарольд. – Значит, призвание.

– Что‐то вроде того! И, знаете, думаю, сейчас самое время. Мне кажется, страна тоже разочарована. Готова к переменам. И что бы вы ни думали об этом человеке, – Вай похлопала по ноге Элберта, которая лежала у нее на коленях, в то время как сам он вытянулся во всю длину на красном диване, – мне кажется, он сумеет добиться того, чтобы нас избрали.

– Кто знает, может, ты и права.

– “Избирабельность любой ценой!” – вызывающе, насмешливым тоном выкрикнул Элберт. Да он пьян, поняла Вай, вглядевшись, как он садится, чтобы плеснуть еще вина в свой исхватанный пальцами бокал.

Нечасто теперь Элберт выдавал подобные фразы. Во всяком случае, перед ней, хотя в кругу приятелей выдавал наверняка. Коммуняка Том, тот уж точно любил поиздеваться над новыми лейбористами.

Однако в присутствии отца искушение оказалось просто неодолимо. Особенно когда пыл подпитан содержимым родительского винного погреба.

– Так и есть, Элберт, – произнес Гарольд так, словно обращался к ребенку. – Какой смысл иметь принципы, если у тебя не будет возможности претворить их в жизнь.

Вай поморщилась про себя: странно слышать собственный аргумент из уст такого человека, как Гарольд.

– Да нет, это довод известный, – сказал Элберт. – Но я‐то считаю, что социализм без социализма – это, некоторым образом, бессмыслица. Создавая партию для рабочих, которая на деле вовсе не для рабочих, вы рискуете одержать пиррову победу.

– Ах да, и каково это – вкалывать, продавая букинистические издания сталинистам?

– К черту! – Окатив отца полным презрения взглядом, Элберт вскочил на ноги и, не вполне твердо ступая, рванул из комнаты.

Вай в смущении глянула на свои колени. Она знала, что должна пойти за ним. Но ей не хотелось.

Она очень ценила то, что с тех пор, как они решили остаться вместе, Элберт прилагал все старания, чтобы соответствовать великому, исполненному любви обязательству, которое они на себя приняли: поддерживать другого в его стремлениях. Они стали заботливей, внимательней, великодушней. Именно в этом, считала она, и состоит взросление: ты научаешься не просто идти на компромисс, но предвидеть, что может огорчить твоего партнера, и не совершать этого.

Но – и как это несправедливо с ее стороны! – Вай находила неуклюжие извинения Элберта после случайных его промахов едва ли не более огорчительными, чем те бурные сражения, когда каждый стоял на своем, или игра в молчанку.

– Прости, Вайолет. – Гарольд вздохнул, признавая, что находит сына невыносимым, а не извиняясь за то, что вышло. “Они и впрямь стоят друг друга”, – подумала Вай.

– Он… обычно он на моей стороне.

– М-мм… Рад это слышать.

Наступила пауза. Лишь огонь в камине трещал, да возился Гектор, укладываясь поудобнее в ногах Гарольда. Вай подумала, что ей, наверное, пора бы уже встать.

– Нет, ты действительно молодец. Это нелегкий выбор, непростая стезя – и, уверен, не стоит рассказывать тебе о том, как дался мне собственный горький опыт, – но, несмотря ни на что, я верю, что это благородное дело. Ты служишь своей стране. Выполняешь свой долг.

Она кивнула.

– Да. Именно так. Я в самом деле так думаю. Возможно, вы несколько иначе представляете себе прогресс, но мы участвуем в этой игре потому, что считаем: жизнь этой страны и ее народа можно улучшить.

Как состоять в тори и искренне считать, что действуешь во благо, Вай постигнуть была не в силах. Пытаясь уложить это в голове, она видела перед собой смутную мельтешню, как на телеэкране при помехах. Но и в глубинах отчаяния, ввергнутая туда то введенным Тэтчер подушным налогом на избирателей, то экзитполами девяносто второго года, все‐таки хваталась за веру в то, что и тори убеждены, что поступают, как должно.

– Ну, как бы там ни было, а наша команда дело, похоже, завалила.

Вай потребовалось усилие, чтобы осознать сказанное.

– Вы в самом деле так думаете?

Усмехнувшись, Гарольд потянулся потрепать Гектора по голове. Пес блаженно прикрыл глаза. Будто бы обращаясь к собаке, Гарольд продолжил тем тоном покорности судьбе, которая являет собой плод многознания:

– О да. Конечно. Я же не слепой. Мейджор больше не контролирует ситуацию – пустая трата времени, этот треклятый европейский вопрос. В итоге он всех нас еще перессорит, если хочешь знать мое мнение. И еще – война компроматов, что и пошло, и подло.

– Ну да, а мы чистенькие…

– Именно. Что‐то вроде того. У вас обновление, наконец‐то. Больше никакой чепухи с деприватизацией и ренационализацией. А Тони… Что ж, он хороший оратор. Очень хороший. Увертливый, да. Но убедительный. И по‐своему жесткий.

– Только не говорите мне, – с удовольствием поддразнила его Вай, – что поддались его обаянию!

Гарольд поднял голову. По лицу его мелькнула улыбка, не пропавшая, даже когда он, нахмурясь, откинулся на спинку кресла.

– Гарольд, да неужто это из‐за меня вы пересмотрели свои партийные взгляды? – Опершись на колени, Вай подалась вперед, не в силах скрыть свой восторг от заведомо нелепой идеи, будто ради нее он способен перейти в ряды лейбористов.

– Ну, нет, староват я для такой драматической ерунды! – Гарольд со смешком отмахнулся и, не торопясь, отпил из своего бокала. – Но мне всегда нравилось то, что ты пишешь, моя дорогая. Неизменно был впечатлен. И твои амбиции. Возможно, я недостаточно часто говорю о таких вещах, но, знаешь, всегда полезно видеть, что кто‐то дает себе труд вырасти над собой.

“Можно подумать, я из трущоб”, – вскинулась Вай. А потом вспомнила, как домик, в котором выросла ее мать, в какой‐то момент официально сочли трущобой – и снесли, на что старшее поколение родни по сей день осуждающе покачивает головами.

– Конечно, придется соблюдать осторожность, но можешь смело рассчитывать на мое участие. Публично, само собой, я тебя поддержать не смогу, однако ж сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь твоей кампании таким образом, что никто не сможет вменить тебе это в вину. – Он сделал паузу и поглядел на нее критически, с неодобрением одновременно искренним и притворным, но Вай это виделось размыто, от чувств и еще, возможно, от коньяка. – И для начала мы тебя приоденем!

– Ну, правду сказать, я и сама не собиралась вести кампанию в этом ношеном джемпере…

Вправе ли она принять его деньги? Господь свидетель, ее предвыборная кампания отчаянно нуждается в помощи. И ведь это на общее благо – во имя партии лейбористов. Во имя перемен. Как не углядеть некую отрадную цикличность, некую, в каком‐то приближении, форму перераспределения средств в том, что консерватор лорд Гарольд Бринкхерст поддержит финансами стремление Вайолет Льюис стать членом парламента от лейбористов?

– В любом случае, до выборов еще далеко. Думаю, они пройдут не раньше, чем в мае. Но я буду следить за тобой с интересом. – Они встретились взглядами, и на секунду Вай приметила Элберта в загадочном озорстве его глаз. – В конце концов… откуда кому знать, в какой ячейке бюллетеня ты поставил свой крестик, не так ли?

Вай выпрямила спину, улыбаясь в растерянности.

– Спасибо вам, Гарольд. Это… Я правда даже не знаю, что на это сказать.

– Еще коньяку?

– Что ж! С удовольствием выпью за ваш зачаточный коммунизм… – (Не зашла ли она слишком далеко?) – Шучу! Я знаю, что бледно-фиолетовый – это все, на что можно надеяться в предпочтениях такого прожженного тори, как вы…

– Отчего ж! Надейся на насыщенно-фиолетовый!

– Здорово! – Вай улыбнулась. – Но, серьезно, ваша поддержка очень, очень много для меня значит. Хотя сейчас, думаю, самая пора пойти мне взглянуть, чем занят ваш сын.

– Что ж, удачи тебе и там.

В прихожей ботинок Элберта не было. Значит, смолит на улице одну за другой. Запахнув поплотней длинное черное пальто, Вай вышла через заднюю дверь. Тлеющий кончик сигареты указал, куда ей идти.

– Привет!

– Привет, – мрачно ответил он. То ли угрюмо, то ли в раскаянии. – Прости меня.

– Иди ко мне, – сказала Вай, обнимая его.

Элберт вздохнул, коротко и сердито.

– Нет, мне правда совестно. Он прямо‐таки заводит меня, как часы. Раз – и все. Но ведь ты знаешь, я всегда за тебя…

– Хватит об этом. Конечно, я знаю. Послушай лучше, какая у нас новость… – Отняв у него сигарету, Вай затянулась.

– Что, неужто ты спасовала?

– Элберт! Сейчас не время! – высоким голоском одернула она, не выпуская из легких дым.

– Извини. Ну так что там за новость?

Долгий, медленный, удовлетворенный выдох.

– Новость в том, что… думаю, твой отец может проголосовать за лейбористов.

– Что?!

– Да!

– Нет, серьезно: что?!

– Ну, может, на самом деле и не проголосует, не сумеет заставить себя, но определенно он обдумывает эту идею. Ему нравится Тони Блэр. И я ему нравлюсь!

– Еще б ты ему не нравилась!

– Ну, вообще‐то я этого не знала.

– Он считает, что ты – единственный правильный выбор, который я в жизни сделал.

– Как мило, что ты думаешь, будто у тебя был выбор.

Элберт рассмеялся своим мягким, низким смехом, в котором таилось обещание секса. Отобрав у Вай сигаретку, он нежно поцеловал ее в губы, а потом отстранился, будто бы что‐то вспомнив.

– Так что, ты серьезно? Он за Блэра?

– Да, похоже на то.

– Черт побери. Мир полон чудес

И тут возбуждение прошлось мурашками по телу Вай. Она поежилась. Отчасти из‐за того, что озябла, но больше от потрясающего ощущения, какие возможности перед ней открывались.

– Это и есть хорошая новость, – сказала она. – Лучше не бывает. Твой отец, Элберт, он же в буквальном смысле натуральный, черт побери, зубр! Консерватор из консерваторов. Тори! И мы его побороли!

Стиснув руки, она только что не подпрыгнула.

– И ты что, в самом деле считаешь, что это повод для ликования? – с сомнением в голосе уточнил Элберт.

– Да, да! – Вай толкнула его бедром. – Еще как! Во-первых, на чисто шкурном уровне, твой отец только что намекнул, что готов помочь нам финансово, и это будет очень и очень кстати. Разумеется, на “личных”, а не на партийно-политических основаниях.

Элберту стало не по себе.

– Но куда важней то, что если уж мы способны переманить на свою сторону таких, как он, то убедить остальных, всю страну, будет раз плюнуть. Получив подавляющее большинство, мы сможем кардинально изменить ситуацию. Сделаем общество добрей, справедливей, чище, лучше! Для всех!

Она явно впала в агитационный раж.

– Да, но с какой стати такой человек, как он, станет голосовать за партию, которая всего этого хочет? Нет, наверняка он видит в этом что‐то еще! – Элберт повысил голос. – Это красный флаг, Вай!

– Красный флаг? – Она не сдержала вырвавшийся наружу смешок, слишком громкий.

– Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, тот флаг, который предупреждение об опасности. А опасность в том, что новый лейборизм – это всего лишь пустая, бессильная болтовня!

Он пожалел о том, что сказал, едва слова сорвались с его губ.

– Вот как? Ух ты, спасибо.

Наступило молчание, густое и холодное, под стать ночи.

– Сверни‐ка нам сигаретку, – тихо, сухим тоном велела Вай.

Элберт свернул и протянул ее с зажигалкой. Вай все никак не могла бросить курить, и когда накануне вечером вернулась домой, от нее разило ментоловыми.

Он и сам не заметил, как ноги понесли его по саду, скудно освещенному полумесяцем и одиноким окном в верхнем этаже. Но извилистые тропки исхожены так, что он мог не сбиться с пути, даже закрыв глаза.

Всю свою жизнь Элберт рвался сбежать от политики, которой занимался отец. Стремился обрести для себя не только иные устои, но и иные способы существования. Но правящие классы не допускают и этого, с горечью думал он. Прошедшие десять лет Элберт наблюдал, как сообщество за сообществом – экоактивисты, сквоттеры, даже рейверы терпят крах, пытаясь сделать что‐то иначе. Тори хоть и декларируют приверженность экономике свободного рынка, но истинной свободы, свободы выйти за рамки системы, они не признают. В Британии вы вольны выбрать себе любой образ жизни, какой пожелаете, – до тех пор, пока кто‐то где‐то богатеет на этом.

Видно, именно потому предложение Гарольда дать Вай денег – и ее радостное согласие немедля эти деньги принять – чертовски его задело.

Но Вай!

Элберт остановился и вскинул голову к небу. Звезды убегали вдаль, в бесконечность. Вечные звезды.

Что на самом деле для него важно? Она. Только она, всегда.

Он обернулся и посмотрел на ее фигурку, что виднелась еще у задней двери. Он призывно протянул руку, и она начала спускаться по тропке, наверняка нарочито медля.

– Прости меня. Еще раз, – сказал он ей в волосы, когда она позволила обнять себя и тесно прижать к груди.

– Да нормально все, Элберт. Я знаю, у нас есть разногласия, есть разница в убеждениях. Но я в самом деле считаю, что так оно лучше, правильней. Уж лучше проговаривать все, обсуждать, чем неделями таить в себе, а потом напиться слегка, и оно все выплеснется наружу!

– Да. Ты права. – Холодный воздух выдул из него весь хмель, с которым он после ужина перебрал. – Просто, понимаешь… Я всем сердцем на твоей стороне. На все сто процентов, целиком и полностью. Я все сделаю, чтобы ты победила. Понятно, что это большая работа, и тебе нужно, чтобы я был рядом с тобой. И я правда стараюсь.

– Ну, конечно. Я все это вижу. Просто, наверно, милый, не стоит делать это, утаивая, что ты на самом деле думаешь. Ты можешь не соглашаться в принципе, а на деле поддерживать меня все равно. Вот, например, когда будут у нас брать интервью для “Санди таймс мэгэзин”, ты уж, пожалуйста, мне подпевай… – Он чувствовал, как она улыбается ему в джемпер. – Но между собой, между нами, давай будем честны, а?

Элберт отстранился, взял в ладони ее лицо и покрыл его поцелуями.

– Ты, Вайолет Льюис, мудра на редкость, и ума не приложу, что я сделал такого, чтобы тебя заслужить.

День выдался долгий. Завтра утром они обсудят, будет отец их финансировать или не будет, и если да, то как. Спокойно, по‐доброму. За чашкой кофе на свежем воздухе.

Элберта потянуло вдруг обернуться на дуб. Даже голый зимой, тот гордо высился в самом конце сада, приглашающе раскинув свою крону. Сколько всего с ним связано.

Показалось, что дуб говорит с ним, взывает из глубины корней.

– Пойдем‐ка. – Элберт взял Вай за руку, потянул за собой, широко зашагал по саду.

– Что такое? Элберт, я замерзла, пошли лучше в дом.

Но он только ускорил шаг, а уж там усадил ее рядом на старую кованую скамью, вросшую в складчатую кору, усадил и крепко сжал руку.

В темноте смотреть вокруг было не на что. Что он задумал?

– Я просто… ну, не знаю, я просто почувствовал, что должен, обязан подойти сюда и посидеть. С тобой. И с этим старым деревом. Как будто что‐то… кто‐то сказал мне, что нам с тобой нужно быть вместе.

– Славное старое дерево, – улыбнулась Вай. – И ты – славный старина.

Она поцеловала его – так легонько, так нежно, почти робко, будто бы в первый раз.

“Чего бы это ни стоило”, – подумал Элберт, когда они мягко оторвались друг от друга.

И еще: “Я люблю тебя”.

– Вай, ты выйдешь за меня замуж?

У нее перехватило дыхание.

– Что?

– Вайолет Льюис, ты выйдешь за меня замуж?

Боже, неужели это взбрело ему в голову из‐за того, что, как он думает, замужней ей легче будет избраться? Ни она, ни Элберт раньше не заговаривали о свадьбе. Неужели его предложение – всего лишь жест в поддержку ее карьерных планов?

Что ни говори, а им несколько раз намекали, что кандидаты, которые состоят в браке, нравятся избирателям больше, выглядят солиднее и надежней. Особенно те молодые, что наезжают из Лондона. И они смеялись над этим так же, как неизменно подтрунивали над самой идеей брака – устарелой глупой традицией, припыленной и слегка сексистской к тому же.

Вай не сомневалась, что при выборе в кандидатки на отношениях ее с сыном известного пэра из консерваторов был сделан особый акцент. Сам по себе момент пикантный, но пока что его придерживали про запас, опасаясь, что пресса примется копаться в биографии Элберта, в его политических взглядах и экоактивизме. Подан он, когда придет время, будет так, что теперь это все в прошлом. Соответственно Элберта и натаскивали, а он терпел, стиснув зубы. В этом году ему пришлось даже отказаться от участия в протестах против строительства объездной дороги в Ньюбери, ограничившись просмотром сюжетов в вечерних выпусках новостей.

– Элберт… ты что, зовешь меня замуж, потому что думаешь, что это поможет мне в выборах? Я знаю, тебе хочется доказать, что ты на многое готов ради моей карьеры, но в самом‐то деле… – От неловкости она засмеялась. Прошу тебя, Боже, пусть это будет не так.

– Конечно, не потому, вот дурочка‐то! Я просто…

Элберт посмотрел вверх, на раскидистые ветви над головой, а потом на корни внизу, вгрызшиеся глубоко в землю, и понял, что именно так все и обстоит. Он хочет расти вместе с Вай.

– Я просто люблю тебя. Я чертовски сильно люблю тебя, Вай. И я хочу быть с тобой вечно и хочу иметь дом и детей, и смотреть, как ты стареешь, и умереть, держа тебя за руку. И что бы ни случилось, как бы ты ни переменилась, что бы ни подкинула нам жизнь – и это новое тысячелетие! – я хочу пережить все, что выпадет, вместе с тобой. Я думаю, что лучшего и желать нельзя. А ты?

Слезы навернулись на глаза Вай. Как он это сказал! Так уверенно, так непоколебимо, бесстрашно. Слезы ее оросили им губы, когда они слились в поцелуе. (Хотя – дети! Где мы найдем время для детей…) И накатом бурная, ошеломительная радость от того, что он зовет ее в жены. Восторг огромный, сладостный, шипучий и пенистый… И куда оно делось, это их неприятие брака? – смыто брызжущим потоком любви!

И в основе всего лежало осознание, что и она чувствует то же, что он. Слова, что он произнес, исходили и из ее сердца: она хочет прожить свою жизнь рядом с Элбертом. Хочет расти и стареть вместе с ним.

– Да, Элберт. Да, да, да!

Глава 10

Май 1997 года

Когда в десять вечера стали объявлять результаты экзитполов, поднялся ажиотаж, какого на памяти Элберта не бывало. Он так стиснул руку Вай (в фамильном обручальном колечке с сапфиром), что и сам испугался: раздавит.

Вай почувствовала, что у нее челюсть отвисла, как у какого‐нибудь мультяшного персонажа. Оглушительная победа лейбористов. Потребовалась вся выдержка, чтобы не подпрыгнуть и не повиснуть у Элберта на шее, словно она девчонка-подросток. Оглядевшись, она увидела, что отец ее таки поднял мать в воздух, а Амелия и Роуз обе с равным восторгом отбивают себе ладошки.

Затем время понеслось, как в тумане: тут продлилось, а там чудом сжалось. Вай переоделась. Роуз бережно приколола искусную композицию из мелких красных розочек к ее новому платью – и прослезилась. “Ты только глянь на себя”, – пробормотала она и обняла Вай с таким пылом, что едва не погубила букетик.

Все вместе они поехали в школу в Элланде, куда поступали данные со всего округа, и незадолго до полуночи вошли в актовый зал. Со стороны там выглядело все так, словно одновременно готовится несколько вечеринок по поводу чьего-то шестидесятилетия, они конкурируют между собой, но покуда не начались. Люди в поношенных костюмах толпились бесцельно, жевали подсохшие бутерброды со вздернутой по краям ветчиной, пили растворимый кофе. По разным углам вяло покачивались красные, синие и оранжевые воздушные шары, цвета лейбористов, консерваторов и либерал-демократов. Но вдоль задней стены полным ходом, на всех парах шел подсчет голосов. Ящики с бюллетенями прибывали один за другим; высились стопки тех, что уже учтены. Вай старалась не взглядывать на них слишком часто. Опасений они вроде бы не внушали.

Так ли оно? Люди, проходя мимо, все пожимали ей руку, но она не смела поверить.

После того как проголосовал Сандерленд, электоральный оплот лейбористов, и стали стекаться результаты, Вай принялась убегать с Мэл перекурить: ей все еще не хотелось, чтобы родители видели ее с сигаретой.

Раздумывала, не поделиться ли новостью с Мэл. Задержка. Всего на несколько дней. Не исключено, просто следствие стресса. Сама она поняла, что задержка, только сегодня утром, и даже времени не нашлось обдумать, что бы это могло означать. И без того за день случилось слишком много всего – переизбыток адреналина, поводов для радости и отчаяния, переизбыток беспримесной, возносящей надежды. Воздух насыщен до того, что ни малейшего нет просвета втиснуть что‐то еще, да к тому ж такое чертовски огромное.

Так неудачно совпало.

(Срок совсем ранний, и не обязательно его сохранять.) Но в туалете, натянув мерзкие цвета загара колготки, в которых, как пришло в голову, она провела несоразмерно большую часть своей жизни, Вай чуть притиснула рукой самый низ живота. А может, не так уж и неудачно. Будет чем заняться, если подсчет окажется не в ее пользу.

А ну как она выиграет и потянет… и то, и другое?

Элберт, конечно же, будет рад; Элберт поможет.

Тут Вай вспомнилось, какой замученной приехала сегодня Роуз, за ней тянулся шлейф усталости от пеленок и гневных жалоб клиентов. В последний раз затянувшись “марлборо” из пачки Мэл, как будто дым мог выжечь саму мысль о беременности, она заторопилась обратно в зал.

А Элберт смотрел, как Вай дает интервью радио Би-би-си, второе или уже третье, по поводу ожидаемой новой волны женщин-депутаток, давно назревшей феминизации британской политики. Ему нравилось следить в этот момент за ее лицом, потому что она менялась, становилась другой, будто кто‐то ее изображал, очень похоже, но все‐таки не вполне. Он смотрел на нее и думал, как сильно восхищался бы ею (и как бы ее себе представлял), не будь они сейчас вместе. Как сказала Мэл, когда, приехав, увидела ее в красном платье: “Черт возьми, детка, один твой наряд – уже веский аргумент в пользу того, чтобы в парламент пустили побольше женщин!” А Вай пнула ее в бок, и только потом вспомнила, что должна вести себя чинно.

Элберт взял себе еще кофе, по‐прежнему для питья непригодного, и подумал, что, как ни позитивен настрой в сотый раз поставленной песенки, если он еще раз услышит “Все может стать только лучше”, то разобьет сиди-плеер, метнув в него планшетом, отобранным у кого‐нибудь, кто идет мимо.

– Вот же чертова песня, – пробормотал Эван ему на ухо, как будто мысли прочел, и подмигнул.

С тех пор как Элберт сделал Вай предложение, Эван и Ангарад наконец‐то приняли его как своего, в семью. И благодаря тому, что в предвыборную кампанию Эван и Элберт много времени провели вместе, между ними возникло уважительное, теплое чувство, переросшее, полагал Элберт, даже, можно сказать, в привязанность. Отец Вай разделял антипатию Элберта к Тони Блэру (“ушлый, вот он кто, без мыла всюду пролезет”) и с тем же сомнением относился к отказу лейбористов от прописанных в четвертом пункте партийной программы положений об общей собственности на средства производства и о перераспределении богатств в пользу бедных. И нечего говорить о том, что Эван никак не меньше Элберта гордился Вай.

В Уэльсе Эван, как мог, агитировал за лейбористов и громко оповещал всех встречных, с каким нетерпением он ждет, когда его дочь вытурит наконец из парламента этих ублюдков-тори, как будто это по силам одной женщине, в то время как Вай пыталась знаками утихомирить его. Предвыборная кампания словно вдохнула в него новую жизнь. Грудь колесом, он сиял в костюме, который Вай ему специально купила. На деньги Гарольда.

Слышались шепотки, что, похоже, придется считать заново, потом шепотки, что осталось еще чуть‐чуть. Чуть-чуть оставалось почти всю кампанию – труд долгий и утомительный, борьба за каждый голос. Элберта замутило, то ли от надежды, что Вай выиграет, то ли от страха, что выиграет, то ли от ужаса, что продует.

– Ну, что бы сейчас ни произошло, думаю, мы как партия сделали то, что должны были сделать, и я очень горжусь тем, что была частью этого, – заявила Вай так истово, что Элберт чуть не одернул ее: “Со мной‐то зачем так?”

Пробило три часа ночи, почти утихло истерическое ликование по поводу того, что журналист Би-би-си Майкл Портильо лишился своего места в парламенте. Ситуация вокруг них начала обретать очертания. После восемнадцати лет у власти – восемнадцати лет! – консерваторы наконец убрались.

И все же мысль, что по стране лейбористы, может, и победят, а вот в том избирательном округе, где баллотируется Вай, – вдруг да нет, была для Элберта непосильна.

Мэл каждые полчаса подружку подкрашивала: Вай, не имея привычки носить тональный крем и помаду, постоянно их размазывала.

Сердце ее трепыхалось и трепетало, прямо как при перебоях, зубы же были стиснуты, не разжать.

– Ну почему я не ношу с собой жевательной резинки?

И вдруг это произошло. Чиновники вышли маршем с видом официальным до чрезвычайности, микрофоны взвизгнули, пробуждаясь к жизни, люди собрались кучками, чтобы встать поближе к тем, кого нужно будет обнять. Амелия и Ангарад оживленно перебрасывались словами; Роуз и Мэл тискали то свои сумки, то руки друг дружки.

– Ну, иди. Я тебя люблю, – сказал Элберт, в последнем порыве прижавшись лбом к ее лбу. Глянув в упор в глаза.

– Я тоже тебя люблю. Спасибо тебе. – Они сцепились руками.

Затем Вай отстранилась, вздохнула всей грудью и по покрытым зеленым ковром ступенькам взошла на маленькую сцену. Объективы камер и глаза многолюдной толпы, состоявшей из оживленных, перевозбужденных лейбористов и осунувшихся, измученных консерваторов, были обращены к ней.

Кровь громко стучала у нее в ушах.

– Получены следующие результаты…

Какой‐то миг Вай не в силах была уразуметь, что больше, что меньше. Затем та половина зала, в которой толпились ее сторонники, взорвалась, и Эван точно перекричал всех, в этом она готова была поклясться.

Улыбка озарила ее лицо, она нашла глазами Элберта. Он перехватил ее взгляд, и сердце его от восторженной гордости за Вай только что не выпрыгнуло из груди. Она справилась. Они одолели. С широченной дурацкой ухмылкой он триумфально вскинул кулак.

“Я прошла, – подумала Вай. – Теперь мой черед”.

И на мгновенье им показалось, что они правда могут преодолеть все.

21 января

На часах 4.04 пополудни. Он оглядывает оживленную гостиную Фарли-холла, полную родни и друзей, собравшихся, чтобы отпраздновать их общий день рождения. А вон и она, наблюдает за ним с другого конца комнаты. Улыбается этой своей всепонимающей, сокровенной улыбкой. Ибо это их день, их час.

– О, какой красивый закат! – Высоко и чуть напоказ звучит голосок Роуз. – Давайте все пойдем в сад, полюбуемся, хоть остатки захватим. – С удивительной готовностью гости накидывают на себя шубы и пальто, для чего им приходится отставить свои бокалы с шампанским, и потом хватаются за чужие, и через заднюю дверь выходят в холод.

Роуз решительным шагом ведет всех к дубу в глубине сада, а они вдвоем снисходительно переглядываются. Впрочем, закат и вправду хорош: сразу над линией горизонта висит кроваво-оранжевая полоса, и от нее к холмам и полям протянуты темно-красные лучи, подсвечивающие голые ветви дуба так, будто их окунули в расплавленную медь, будто они в огне, вся крона как обширный, прожаренный закатом полог.

“Да, это дерево кое‐что на своем веку повидало”, – думает она на подходе.

Он берет ее за руку, греет уже подмерзшие пальцы. Перед лицом таких сговоров по случаю дня рождения у них наработан опыт товарищества: все эти звяканья, шорохи и шепотки, это предвкушение сюрприза, как в детстве, когда, затаив дыхание, ждешь, что же будет.

А там, на столике за дубом, притаился праздничный торт, больше которого ей видеть не доводилось. Торт абсурдно огромен, ну, правда, слишком велик – такой даже в гостиной не спрячешь, пирамидой слои и слои бисквита с ниспадающими волнами глазури и каскадами съедобных цветов. Сияют, дрожа, колеблются на январском ветерке десятки зажженных свечей. С ветвей дуба свисает плакат, изготовленный вручную старательно, но не слишком умело: “С днем рожденья, вы оба!”, под ним топчется полукругом люд с довольными, расплывшимися в улыбках физиономиями. И улыбка Роуз самая сияющая, самая распахнутая из всех.

– С днем рождения вас…

Странное, накатывающее волной ощущение, что ты в центре внимания. Чувство, которое они разделяют с момента встречи. Он косится вниз, на ее легкую улыбку и ямочки на щеках, которые выдают довольство и совсем немножко – смущение. Она толкает его плечом.

Спасибо, Господи, он ее отыскал. Спасибо, Господи, за все те повороты, что свели вместе наши пути. При мысли о том, как легко можно было не встретиться или потом разойтись, обдает холодком.

– С днем рождения вас…

А в ее сознании проносятся начальные годы: первый робкий обмен подарками, ласки-поцелуи-объятия, завтраки в постели, аккуратное перемешивание друзей и родни под шипучку с пирожными.

И как острой сосулькой пронизывающая память о временах совсем не столь легких. Когда устанавливалась дистанция. Когда веселье казалось натужным, а то, что вас двое, сковывало и раздражало. Даже собственного отдельного дня рожденья и то у тебя нет!

– С днем рожденья, дорогие…

Обычный поздравительный шум, когда люди склеивают их имена, хохоча над слипшимися гибридами: Вайбер, Элберлет – или пытаясь втиснуть в песенную строку обоих.

Неописуемое ощущение от того, что окружен людьми, которые тебе в радость. Которые держат вместе, как клей. Вниз по течению лет и по ухабам.

– С днем рожденья тебя!

Они делают шаг к торту, окутанному сиянием несусветного множества свечей. Глядят друг на друга, в лица, подсвеченные золотистым мерцанием праздника. Сомкнули взгляды. И вот она, вот, вспышка узнавания, такая же потрясающая, как в первый день встречи.

– Загадывайте желание!

Они набирают полную грудь воздуха и согласно склоняются над тортом.

Благодарности

Моя признательность Художественному совету Англии, гранты которого позволили мне завершить этот роман. Особая благодарность Элизабет Бриггс за всю ее помощь.

Спасибо всем в литературном агентстве “RCW”, включая такую команду по правам и распространению за рубежом, о которой можно только мечтать, и всем в издательстве Orion Fiction. Я особо благодарю Люси Кэмерон, Аленну Хаджигеоргиу и, конечно же, Шарлотту Мурселл за ее безмерный энтузиазм по отношению к Вайолет и Элберту и за абсолютно блестящую редактуру.

Многие люди помогали мне в исследованиях, необходимых для этой книги, и нельзя не сказать спасибо Саре Дэниелс, Хелен Франкель, Стивену Питтаму, Джейн Тод, Ричарду Тейлору и Полу Апексу за то, как великодушно тратили они свое время на беседы со мной. Я обязана многим книгам, но в особой степени “Измененному сознанию: История экстази и рейв-культуры” Мэтью Коллина и “Этой Англии” Пита Дэвиса.

Том Бромли, наставник Академии писательского мастерства при издательстве Faber, и писатели, которые участвовали в курсе “Работа в процессе”, – желанные попутчики в начале этого долгого путешествия, вы поддерживали во мне уверенность и давали лучшие из советов.

Спасибо Элейн Фини, которая с ранних пор щедро поддержала этот роман, чем доставила мне огромную радость.

Моим читателям из Южного Лондона: ко всем вам я испытываю не только любовь, но, честно сказать, и восхищение тоже. Я очень ценю вашу веру в меня, обратную связь и дружбу. Отдельно хочу поблагодарить моих первых читательниц: Элоизу Вуд, Лиззи Вебстер и Гейл Лазда; Ане Флетчер спасибо за то, что она охотно делилась своим опытом и интуицией; Дейзи Бьюкенен – за неизменное поощрение, понимание и поддержку, а Джуд Коллинз – за то, что подсказала название.

Я обязана благодарностью многим. Сэму Томасу, чья вера в меня превосходила мою собственную; спасибо, что помог мне начать и подталкивал двигаться вперед. Джорджу Тиммсу, который приютил меня и спас мою задницу, предоставив мне целых две комнаты, когда у меня не было ни одной. Эту доброту я никогда не забуду. Спасибо Кейт Смит и Хелен Ньюсом, чья щедрость по части жилья также помогла мне эту книгу закончить. Вы – самые лучшие. Рут и Грэму Фаулерам, чье гостеприимство и радушный прием позволили мне писать, когда весь мир закрылся. Полу Хейгу и Ральфу Лайлу, двум прекрасным людям, лучше которых нет, чтобы потолковать о писательстве – и тогда, и сейчас, всегда. Алексу Ашерсону за все вотумы доверия. Роксана Грин, Кэрис Хоббс и Лара Педелти, мне жаль, что подростком я не могла пообещать вам, что укажу ваши имена на обороте своей книги. Спасибо за все.

Тристан Кендрик, замечательный агент и друг. Ты лучше всех знаешь, что обычно я слишком разбрасываюсь словами, чтобы выразить то, что пытаюсь сказать, – но сейчас я совсем не уверена, что слов тут довольно, чтобы выразить, как высоко я ставлю все, что ты для меня сделал, и подбадривания твои, и всю твою неуклонную этой книге поддержку.

Томмо Фаулер, любовь моя (как странно указывать твою фамилию, но у всех ведь указываю, так что вот). Спасибо тебе: за то, что выслушиваешь и любишь, за бесконечное терпение, за всегдашнюю готовность отпраздновать. За то, что всегда шел рядом и всегда, всегда держал меня за руку.

Наконец, огромная любовь и безграничная благодарность моей семье: Лайаллу, моей немногословной, но непоколебимой опоре, и, конечно, моим маме и папе, Линде и Мартину Уильямсам, которые вдохновили меня на эту книгу больше, чем они могут себе представить. Спасибо за то, что вдохновляете меня писать, мечтать, не опускать рук.

Примечания

1

В Великобритании вплоть до 1982 г. закон разрешал отказать в обслуживании женщине, зашедшей в паб без сопровождения (Здесь и далее прим. перев.).

2

Пен-и-Ван – самая высокая (886 м) вершина Южного Уэльса, расположенная в национальном парке Брекон-Биконс.

3

“Миссис Дэллоуэй” – один из самых известных романов Вирджинии Вулф (1882–1941), опубликованный в 1925 г.

4

Уильям Вордсворт “Строки, написанные ранней весной”. Перевод И. Меламеда.

5

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – английский писатель. В романе “Сыновья и любовники” (1913) призывал отдаться инстинктивному восприятию природы.

6

Сражение за Болонью – одно из последних сражений Второй мировой войны на итальянском фронте (9–21 апреля 1945 г.).

7

Амьенская битва – первая фаза начавшегося 8 августа 1918 года наступления союзников, в итоге приведшего к окончанию Первой мировой войны.

8

Энайрин Беван (1897–1960) – британский политик-лейборист валлийского происхождения, создатель Национальной системы здравоохранения Великобритании, потомственный шахтер.

9

В избирательную компанию 1945 г. Уинстон Черчилль насмешливо называл Клемента Эттли “овцой в овечьей шкуре” и “маленьким скромным человечком, у которого есть все основания быть скромным”. Черчилль, тем не менее, кампанию проиграл.

10

Экзаменационные работы в Оксфорде оцениваются по шкале в 100 баллов. Затем итоговая оценка переводится в более широкую “классификацию степеней”, то есть в одну из “первых”, “верхних вторых” (2:1), “нижних вторых” (2:2), “третьих”, “проходных” или “провальных”.

11

“Би-би-си промс” – лондонский ежегодный фестиваль, основан в 1895 г. с мыслью по низким ценам приобщить широкую публику к классической музыке.

12

После Второй мировой войны британское правительство попросило о помощи жителей морских колоний. В 1948 г. первые мигранты с Ямайки и прочих Карибских островов прибыли в Великобританию на судне “Empire Windrush”.

13

Теренс Реттиген (1911–1977) – английский драматург и сценарист, мастер так называемой “хорошо сделанной пьесы”.

14

Банши – в гэльском фольклоре привидение-плакальщица, чьи рыдания предвещают смерть.

15

Шумай (shwmae) – дружеское приветствие по‐валлийски.

16

Кариад (cariad) – по‐валлийски “дорогая”.

17

Гитара 1964 г. выпуска, расписанная для Эрика Клэптона (р. 1945) голландским дизайнерским коллективом “The Fool”, от которого и получила название.

18

Гилберт Шелтон (р.1940) и Роберт Крамб (р.1943) – американские издатели андерграундных комиксов.

19

“The Roundhouse” (“Депо”) – концертный зал в Лондоне, широко известный в 60‐х – 70‐х гг. как важный центр сначала британского андерграунда, затем панк-движения и “новой волны”.

20

Из гимна “Возможно ли, что я обрету”, написанного Чарльзом Уэсли (1707–1788), автором более 5500 евангельских гимнов, многие из которых по сию пору исполняются в методистских церквах.

21

Джеймс Гарольд Вильсон (Уилсон) (1916–1995), лидер лейбористов с 1963 г., премьер-министр Великобритании (1964–1970 и 1974–1976 гг.).

22

Барбара Касл (1910–2002) – член Палаты общин от лейбористов, министр здравоохранения и социальных служб Великобритании (1974–1976).

23

17 марта 1968 года 30‐тысячная молодежная демонстрация против войны во Вьетнаме под красными знаменами и флагами Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, скандируя “Хо-Хо-Хо Ши Мин!”, четыре часа пыталась прорваться к посольству США, вступив в схватку с конной полицией.

24

В 1970 г. в знак протеста против политики апартеида Международный совет по крикету ввел запрет на проведение игр в ЮАР, поскольку там отказывались выпускать на поле игроков иного цвета, чем белый.

25

“Gandalf's Garden” – журнал, с 1968 г. издававшийся в Лондоне коммуной хиппи мистической направленности и того же названия, восходящего к “Властелину колец” Дж. Р. Р. Толкиена; всего вышло шесть номеров.

26

Район на пересечении улиц Хейт и Эшбери стал одним из центров движения хиппи.

27

Эдвард Хит (1916–2005) – премьер-министр Великобритании (1970–1974). При нем в резиденции премьер-министров на Даунинг-стрит, 10 завели кота-мышелова по имени Уилберфорс, прослужившего до 1986 г.

28

Арита Франклин (р. 1942) – американская певица, “королева в стиле соул”, наиболее популярна во второй половине 60‐х и начале 70‐х гг.

29

Речь о прошедшей в 1984 г. в Великобритании крупнейшей после 1926 г. стачке углекопов.

30

“The KLF” – проект союза британских музыкантов Билла Драммонда и Джимми Коти, возникший в марте 1988 г.

31

Странники Нового века (New Agе Travellers) – с 1960–70‐х контркультурное движение в Великобритании. Вплоть до законодательных репрессий 90‐х, живя в “домах на колесах”, они кочевали между бесплатными музыкальными фестивалями и ярмарками.

32

Патриотическое стихотворение Уильяма Блейка (1757–1827), в 1916 г. положенное на музыку композитором Хьюбертом Пэрри (1848–1918), под названием “Иерусалим” стало неофициальным гимном Великобритании..

33

Мюррей Букчин (1921–2006) – американский радикальный социолог, философ, защитник окружающей среды.

34

Ёсихиро Фрэнсис Фукуяма (р. 1952) – американский философ, политолог, политический экономист и писатель.

35

Антонио Грамши (1891–1937), основатель и руководитель Коммунистической партии Италии, теоретик-марксист.

36

Наряду с забастовкой шахтеров в 1984–85 гг. забастовка печатников в Уоппинге в 1986 г. стала значительным поражением в истории британского профсоюзного движения.

37

Закон 1994 г. наделял полицию полномочиями закрывать мероприятия, на которых звучит музыка, “характеризующаяся чередованием повторяющихся ритмов”.

Content

Холли Уильямс
Какого года любовь

21 января 1927 года

Глава 1 Апрель 1947 года

Глава 2 Июль 1947 года

Глава 3 Октябрь 1947 года

Глава 4 Январь 1948 года

Глава 5 Апрель 1948 года

Глава 6 Июнь 1948 года

Глава 7 Июль 1948 года

Глава 8 Октябрь 1948 года

Глава 9 Декабрь 1948 года

Глава 10 Март 1950 года

Глава 11 Август 1950 года

Глава 12 Апрель 1951 года

Глава 13 Июнь 1951 года

Глава 14 Декабрь 1951 года

21 января 1947 года

Глава 1 Январь 1967 года

Глава 2 Февраль 1967 года

Глава 3 Июль 1968 года

Глава 4 Февраль 1969 года

Глава 5 Октябрь 1969 года

Глава 6 Июль 1970 года

Глава 7 Сентябрь 1971 года

Глава 8 Февраль 1972 года

Глава 9 Июнь 1973 года

21 января 1967 года

Глава 1 Декабрь 1987 года

Глава 2 Июнь 1989 года

Глава 3 Март 1991 года

Глава 4 Апрель 1991 года

Глава 5 Январь 1992 года

Глава 6 Август 1993 года

Глава 7 Октябрь 1994 года

Глава 8 Июнь 1995 года

Глава 9 Декабрь 1996 года

Глава 10 Май 1997 года

21 января

Благодарности

Примечания