Одиссеас Элитис

Достойно есть

Димитрис Яламас. От редактора

История мировой литературы знает не один пример того, как писатели или – что случалось чаще – поэты достигали в своем творчестве таких вершин, когда высказанное одним человеком воплощало сознание всей нации. Значительно более редкий феномен – когда такую роль исполняет литературное произведение. Именно такая судьба была уготована поэме Одиссеаса Элитиса «Достойно есть». Поэма «Достойно есть» была написана в 1959 году, спустя десять лет после окончания братоубийственной гражданской войны, которая сотрясла всю Грецию.

«Поэма „Достойно есть“ появилась, чтобы очистить <…> национальное подсознание от отторгаемого им опыта двадцати лет жизни, залитых кровью и грязью»[1]. На улицах все еще можно было встретить – и немало – инвалидов Второй мировой войны, еще не были амнистированы проигравшие в гражданской войне, а страна пока еще робко и нерешительно пыталась найти свое политическое и экономическое место среди цивилизованных народов Европы и мира. Однако это была та страна, которая, по сути, представляла собой невероятную по своим масштабам культурную экосистему, страна, которая создала и заложила культурные коды, определившие развитие западной цивилизации, и ее народ уже доказал человечеству, что он без малейших сомнений готов пойти на любые жертвы во имя защиты своей свободы и достоинства. Таким был тот фундамент, на котором Элитис построил – слово за словом, образ за образом – это произведение. Как замечал сам поэт, поэма повествует о «судьбе Народа, который последовал по пути Доблести и веками боролся за право жить».

«Достойно есть», как, в сущности, и все творчество Одиссеаса Элитиса, хотя и берет свои истоки в двухтысячелетней традиции греческой поэзии, представляет собой неотъемлемую составляющую системы европейского модернизма, хорошо знакомого поэту. Первые его работы дышали образами и техниками сюрреализма, эта особенность проявляется и в «Достойно есть». Элитис – глубоко греческий поэт, однако в то же время его творчество принадлежит не только Греции, но является одним из самых ярких и звучных голосов в полифонии современной европейской и всемирной поэзии. Элементы народной традиции и византийской литургической поэзии, которые прослеживаются в его творчестве, – свидетельство того, насколько глубоко Элитис пережил, прочувствовал и осознал поэтическое наследие своего народа во всем его контентно-временном потоке. В творчестве Элитиса оно получило новое осмысление: наследие прошлого и бремя настоящего заговорили на безупречном, живом языке современности в произведении, обретшем всемирную значимость.

В Греции поэма «Достойно есть» выдержала 21 переиздание и, конечно же, была включена в полное собрание сочинений Одиссеаса Элитиса. В 1961 году композитор Микис Теодоракис положил поэму на музыку, создав одноименную ораторию, и слава поэмы стала всенародной.

«Достойно есть» занимает важнейшее место в пантеоне всемирной литературы и, как легко предположить, вслед за публикацией поэмы на греческом языке разворачивается богатая история переводов: поэма выходила почти на 30 языках мира. Первым стал перевод на английский язык, выполненный в 1967 году[2] преподавателем Университета Джорджии Джорджем Никетасом, за ним последовали новые переводы, созданные Эдмундом Кили[3], Джеффри Карсоном и Никосом Саррисом[4]. Затем вышло немецкое издание[5], где переводчиком стал Гюнтер Дитц, и многие другие, в том числе итальянское, подготовленное Марио Витти, испаноязычные (поэма была издана не только в Испании[6], но и в Чили в переводе Мигеля Кастильо Дидье[7], в Колумбии в переводе Хорхе Парамо Помареды[8], в Аргентине[9]), французское[10]. Также вышли китайское издание[11], переведенное Рюй Хонг Лиу, финское[12] в переводе Маркку Пяяскюнен, болгарское[13] в переводе Цветаны Панициду и Владимира Берверова, переводы на португальский язык[14], шведский[15], иврит[16], норвежский[17], японский[18], эстонский[19], каталанский[20], голландский[21] и другие. И хотя Элитис сказал как-то, что только 20 % каждого стихотворения выживает при переводе на другой язык, он всегда охотно работал вместе со своими переводчиками, прикладывая все силы для решения этой непростой задачи.

Поэзия Одиссеаса Элитиса не в первый раз предлагается вниманию русского читателя. С 1977 года, когда вышли первые антологии его стихов, и вплоть до сегодняшнего дня были предприняты многочисленные – и очень значительные – опыты его перевода на русский язык, совершенные в основном С. Б. Ильинской и И. И. Ковалевой. Так, например, И. И. Ковалева перевела на русский язык поэмы «Песнь героическая и траурная о младшем лейтенанте, погибшем в Албании» (2002[22]) и «Монограмма» (Рим, 2006[23]). «Монограмма» в русском переводе была выпущена сначала в прекрасном сборнике переводов Элитиса на разные языки[24], а потом – в книге «Концерт гиацинтов» (2008), которая вышла в России в серии «Греческая библиотека».

Но только сейчас на русском языке публикуется главное произведение одного из лучших греческих поэтов современности – поэма «Достойно есть». Мы полагаем, что это издание – особенно важное событие для греческой литературы, поскольку эта великая поэма, наравне со стихотворениями К. П. Кавафиса, не только стала вершиной развития греческой литературы, но и являет собой один из важнейших памятников греческой культуры во всей ее целостности.

Достойно есть

Бытие

В НАЧАЛЕ свет И самый первый час

когда губы сквозь глину ещё

пробуют явления мира

Кровь зелёная и клубни в земле золотые

Прекрасная в дрёме простёрла и даль морская

кисею эфирную небелёную

под ветвями рожковых деревьев и прямыми высокими пальмами

Там один я предстал

пред миром

горько плача

Моя душа звала Вестника и Глашатая

Тогда я увидел помню

трёх Чёрных Жён

воздевающих руки к Восходу

В позолоте их спины и туча тянулась за ними

рассеиваясь

понемногу, справа И растения странных форм

Было солнце с осью своею внутри меня

всё лучащееся призывное И тот

кем воистину был я Много веков назад

В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый

Подошёл и склонился я чувствовал

над моей колыбелью

словно память сама превратившись в явь

голосами волн и деревьев заговорила:

«Заповедан тебе» он рёк «сей мир

и на сердце твоём записан

Так прочти и дерзай

и сразись за него» он рёк мне

«К своему оружию каждый» он рёк

И простёр свои руки точь-в-точь как мог бы

молодой послушник Бог чтобы боль с веселием сплавить вместе.

Сперва проскользнули с силой

и с высокого бастиона сорвавшись рухнули

Семь Секир

совсем как Гроза бывает

в нулевую точку где птаха малая

вновь с начала песню благоухает

кровь чистейшая из изгнания возвращалась

и чудовища принимали человеческое обличье

Столь разумно Непостижимое

А потом и все братцы-ветры ко мне сошлись

мальчишки с надутыми щеками

и зелёными хвостами широкими ровно как у русалок

и другие, старцы, знакомцы давнишние

бородатые панцирнокожие

И тучу они разделили на две

А затем на четыре части

и немногое что осталось на север сдунули

встала в воду стопой широкой горделивая крепость Кулес

Просияла линия горизонта

густая зримая неприступная

СЕ первый гимн.

И ТОТ кем воистину был я Много веков назад

В огне ещё зеленящийся Нерукотворный

вывел пальцем долгие

линии

то взметая их вверх отрывисто

то спуская ниже плавными дугами

под одной другая

материки великие и я чуял

что они пахнут почвой точь-в-точь как разум

Столько правды было

что земля за мною пошла покорно

в потайных местах покраснела

а в других покрылась мелкой сосновой хвоей

Чуть ленивее дальше:

то всхолмья то косогоры

а порой отдыхая рукой медлительной

луговины чертил поля

и внезапно опять каменья дикие и безлесые

яростными рывками

На какой-то миг он замер чтобы обдумать

нечто трудное или совсем высокое:

Олимп, Тайгет

«То, что в помощь тебе останется навсегда

и когда ты умрёшь» так рёк он

И сквозь камни продевши нити

поднял глыбу сланца из недр земли

вкруг по склону широкие закрепил ступени

На которых расставил сам же

источники беломраморные

мельницы ветряные

крохотные розовые купола

и сквозные высокие голубятни

Добродетель о четырёх прямых углах

И когда он задумался

как им сладко в объятиях друг у друга

любовью канавы наполнились и склонились

добродушные звери коровы и их телята

как будто соблазна в мире не было никакого

и как будто ножей ещё не существовало

«Нужно мужество чтобы жить в согласии» так он рёк мне

и вокруг себя обернувшись ладони раскрыл и сеял

колокольчики молочай шафран

всех возможных видов земные звёзды

и у каждой дырочка в лепестке знак происхождения

и превосходства и силы

СЕЙ МИР

сей малый мир, сей мир великий!

НО ПРЕЖДЕ чем я услышал музыку или ветер

я пошёл вперёд чтобы встать на открытом месте

(по бескрайним красным пескам подымался я

своей пятой стирая следы Истории)

в простынях запутавшись Было то чего я искал

трепещущим и невинным как виноградник

и глубоким и нерассветным как та сторона небес

Крупица души какая-то в толще глины

Тогда он рёк и возникло море

И узрел я и восхитился

И в его глуби он миры посеял по образу

и подобию моему:

вот каменные лошадки с торчащей гривой

и тихие амфоры

и косые дельфиньи спины

вот Иос и Сикинос и Серифос и Милос

«Что ни слово то ласточка» рёк он

«Чтобы в знойную пору весну тебе приносила»

«И да будет много ветвей масличных

чтобы свет тебе просеивали в ладонях

чтобы он легко по снам твоим рассыпался

и да будет много цикад

чтобы ты о них не помнил и их не чуял

как не чуешь биения у себя в запястье

но да будет воды немного

чтобы ты называл её Богом и значение слов её понял

и одно лишь дерево

без отары

чтобы ты его числил другом

и знал его дорогое имя

и скупая почва тебе под ноги

чтобы негде было расправить корень

и пришлось буравить всё глубже в недра

и широкое сверху небо

чтобы ты прочёл на нём бесконечность»

СЕЙ МИР

сей малый мир, сей мир великий!

«И МИРУ СЕМУ потребно чтобы ты его видел и постигал»

он рёк: «Смотри!» И из глаз моих посевы хлынули

бегущие стремительнее чем дождь

через сотни гектаров земли нехоженой

За корень ловящие искры во тьме и струи воды внезапной

Целину молчания я осваивал чтобы на ней оставить

созвучий завязи и золотые ростки оракулов

Кирка по-прежнему у меня в руках

я растения видел большие коротколапые повернувшиеся ко мне

одни залаяли, другие – язык казали:

И сморода была там, и спаржа

и петрушка с листом курчавым

и имбирь, и герань там были

и укроп, и паслён

Слоги тайные из которых я силился имя своё сложить

«Хвала» он рёк «разумеешь ты грамоту

и многое изучить ещё предстоит

если вникнуть захочешь поглубже в Неважное

Но настанет день – ты помощников обретёшь

Вот, запомни:

Зефир бронебойный

плод граната мракоубийственный

поцелуи быстроногие и огнистые»

И слова его как аромат улетучились

Девять часов куропатка отбила о глубокую грудь благозвучия

и сплочённые встали дома

маломерные прямоугольные

с комнатёнкой белёной и дверью окрашенной синькой

Под лозой виноградной

я долгое время провёл

вместе с тихими тихими щебетами

воркованием треском кукованием дальним:

Вот голубка вот аист

вот и каменный дрозд

козодой камышовая курочка

был и шмель там со мной

и коровка что Божьей зовут

И земля между ног моих голых подставленных солнцу

и два моря опять

и третье меж ними – мандарины цитроны лимоны —

и мистраль над собою поднявший протоку высокую

небесный озон обновляя

Внизу на днище листвы

окатыши гладкие

ушки цветов

и нетерпеливый росток и суть они

СЕЙ МИР

сей малый мир, сей мир великий!

ПОТОМ я и плеск распознал и непрестанный дальний

деревьев шелест

Увидел кувшины красные разбросанные по причалу

и у створки оконной с её деревянной рамой

где я спал повернувшись на бок

северный ветер взревел сильнее

и узрел я:

Нагие прекрасные девушки гладкие словно гальки

с каплей чёрного в выемках между бёдер

и обильным богатством светлого на лопатках

поднявшись в рост в огромную Раковину трубят

а другие мелом слова выводят

таинственные, непонятные:

РОЭТ, ОРЕМ, АРИМНА

СНОЦЕЛ, ТИЕССМЕРБЕ, ЛИЭТИС

щебеты гиацинтов и малых пташек

и другие слова июля

Как одиннадцать на часах пробило

пять аршинов вглубь

бычки окуньки ставридки

с огромными жабрами и короткими хвостишками на корме

Выплывая я видел губки

и кресты морские

и тонкие безмолвные анемоны

а повыше на самых устах воды

розоватые гребешки

и полуоткрытые пинны и тамариски

«Слова бесценные» рёк он «былые клятвы

те, что Время спасло и испытанный слух ветров далёких»

и у створки оконной с её деревянной рамой

где я спал повернувшись на бок

я прижал к груди подушку что было сил

сдерживая слёзы

на шестом месяце страсти своей я был

и толкался плод дорогой у меня под сердцем

СЕЙ МИР

сей малый мир, сей мир великий!

«НО ПРЕЖДЕ ВСЕГО ты увидишь пустыню и придашь ей

твой собственный смысл» он рёк

«Прежде будет она чем сердце твоё а после

вновь она за тобою следом

Знай одно:

Что спасёшь ты в сполохе молнии

то пребудет чистым во временах»

И совсем высоко над волнами

он селения скал поставил

Пылью там становилась пена

козу сиротливую видел я лижущую разломы

с косящим глазом и скудным телом потвёрже кварца

Претерпел я акрид и жажду

и пальцы загрубелые на суставах

столько равных мер временны́х сколько нужно Знанию

Над бумажным листом склонясь и над бездонными книгами

по верёвке жиденькой я спускался

ночь за ночью

белизны искал до предельной яркости

черноты И до слёз надежды

И радости до отчаяния

И тогда наступило время прийти подмоге

жребий выпал ливням

целый день ручейки журчали

как безумный я побежал

нарвал по холмам лещины и мирта набрал пригоршни

дал дыханию на зубок

«Чистота» он рёк «пред тобою

одинаковая на холмах и в твоём нутре»

И простёр свои руки точь-в-точь как мог бы

мудрый старец Бог чтобы глину с небесностью сплавить вместе

Лишь немного он раскалил вершины

но вознил некусаную зелень травы в распадках

вербену лаванду мяту

и маленькие следы ягнячьи

а в других местах с высоты струящееся

серебро тончайшими нитями, влажные волосы девушки которую встретил я

и которую возжелал

Женщина существующая

«Чистота» он рёк «пред тобою»

и вожделения полный я тело её ласкал

поцелуи зубы к зубам; а затем мы внутри друг у друга

Весь я штормом стал

словно мыс я ступил на морское дно

так что в гроты ворвался ветер

Проскользнула Эхо в сандалиях белых

под водой сарган стремительный а вверху

высоко с холмами у ног Видел я главу рогатую солнца лик

восходил Бездвижный Великий Овен

И тот кем воистину был я Много веков назад

В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый

прошептал когда я спросил:

– Что добро? Что зло?

– Точка Точка

ты на ней равновесие держишь и существуешь

впереди неё сплошь буря и темнота

позади неё скрежещут зубами ангелы

– Точка Точка

и в неё ты можешь до бесконечности уходить

а иначе уже ничего не будет

И Весов созвездие развело мои руки в стороны

словно свет с наитием взвешивая и был то

СЕЙ МИР

сей малый мир, сей мир великий!

ОТТОГО ЧТО МГНОВЕНИЯ так же как дни вращались

с широкими фиалковыми листьями на часах садовых

Я был стрелкой

Вторник Среда Четверг

Июнь Июль Август

Я указывал на необходимость в лицо мне солёным раствором

бившую На девочек насекомых

На далёкие звездчатки Ириды

«Всё сие – времена невинности

времена бутонов и львят

задолго до Нужды» он рёк мне

И одним движением пальца толкнул опасность

На вершину мыса надвинул чёрную бровь

И невесть откуда просыпал фосфор

«Чтобы видел ты» он рёк «внутри

своей плоти

жилы калия марганца

и обызвесткованные

остатки старой любви»

И как сильно тогда сжалось сердце моё

в первый раз затрещала внутри меня древесина

ночи той что уже приближалась верно

крик сыча

кого-то кто был убит

в мир людской направив ручей кровавый

Впереди себя, вдалеке, на краю души

я увидел как тайно шествуют

маяки высокие землеробы Башни на траверзе над обрывами

Звезду трамонтаны Святую Марину с бесами

И совсем глубоко за волнами

на Острове с масличными бухтами

мне на миг показалось Того рассмотрел я Кто

отдал кровь свою чтобы я воплотиться смог

как восходит он по шершавой тропе Святого

в который раз

И в который раз

опускает пальцев кончики в воду Геры

и огни зажигают пять наших сёл

Папа́дос Месагро́с Палео́кипос

Ско́пелос и Плака́дос

достоянье и власть моего поколения

«Но теперь» он рёк «и другой стороне твоей

наступило время на свет явиться»

и быстрее чем я начертал в уме

знак огня или знак могилы

Наклонясь туда где никто бы не смог увидеть

руки выставив

пред собою

он огромные вырыл Полости в почве

и в человеческом теле:

полость Смерти для Младенца Грядущего

полость Убийства для Праведного Суда

полость Жертвы для Честного Воздаяния

полость Души для Чужого Долга

И ночь, анютины глазки

древней

Луны распиленной ностальгией

с руинами заброшенной мельницы с ароматом навоза беззлобным

заняла во мне место

Изменила размеры лиц Перераспределила вес

Моё твёрдое тело было якорем спущенным

в толчею человечью

где ни звука кроме

стуков плачей ударов в грудь

и трещины на стороне обратной

Какого племени небывалого был я отпрыск

лишь тогда я понял

что мысль Другого

наискось как стеклянное остриё

или Правда меня прорезала

Я увидел в домах отчётливо будто вовсе не было стен

как проходят старицы с лампадкой в руке

морщины на лбах и на потолках

и других увидел молодых усатых опоясывавшихся оружием

молчаливо

два пальца на рукояти

век за веком.

«Видишь» рёк он мне «это всё Другие

и нельзя Им быть без Тебя

и нельзя без Них быть Тебе

Ты видишь» рёк он мне «это всё Другие

и нельзя без того чтобы ты их встретил

если хочешь чтобы твой образ был нестираем

и собой остался.

Потому что многие из них в чёрных рубашках ходят

многие говорят на языке хирогриллов

и есть среди них Сыроеды есть Водные Дикари

есть Ненавистники Хлеба есть Бледнолицые есть Новостервятники

связка и число оконечностей на кресте

Тетрактиды.

Если вправду ты выстоишь встретив их» он мне рёк

«жизнь твоя обретёт клинок и путь» он мне рёк

«К своему оружию каждый» он рёк

И тот, кем воистину был я Много веков назад

В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый

Вошёл внутрь меня И сделался

тем, кто я есть

В три часа пополуночи

вдалеке над бараками

первый запел петух

Я Прямые Колонны увидел на миг на Метопе Могучих Зверей

и Людей несущих Богопознание

Обрело очертания Солнце-Архангел, навек одесную меня

ТАК ВОТ ЖЕ я

и мир, сей малый и великий!

Страсти

I

Так вот же я —

я, созданный для юных Кор и островов Эгейских,

возлюбленный косульего прыжка

и жрец оливковой листвы —

я, солнцепийца и саранчебойца.

Так вот же я – лицом к лицу

с одеяньями чёрными дружно шагающих в бой

и эпохи пустой, истравившей из брюха детей,

разъярившейся похотью!

Ветер крылья стихий развязал и грохочут грома у вершин.

Доля чистых душой, как и прежде одна, воздвигаешься ты из теснин!

В теснинах раскрыл я ладони свои

В теснинах опустошил я ладони свои

И другого богатства не знал, и другого богатства не видел я,

Кроме струй родниковых студёных

Зефир Поцелуи Граната плоды источающих.

К своему оружию каждый, я рёк:

В теснинах я рощи гранатов оставлю

Я стражем в теснинах дыханье Зефира поставлю

Я в мир поцелуи отправлю освящённые страстным желанием!

Ветер крылья стихий развязал и грохочут грома у вершин.

Доля чистых душой, ты одна моя доля по крови!

II

Родной мне дали греческую речь —

Мой нищий дом на берегах Гомеровых.

Нет заботы другой кроме речи моей на берегах Гомеровых.

Там ставридки и окуни

слово ветром избитое

протоки зелёные в толще лазури

всё чего только в сердце своём я не видел светящимся

эти губки медузы

с самой первой песней Сирены

ракушки лиловые с первым трепетом чёрным.

Нет заботы другой кроме речи моей с первым трепетом чёрным.

Там гранаты и айвы

смуглолицые боги, дядья и племянники,

в кувшины огромные льющие масло,

и дыхание рек, напоённое запахом

ивы и мирта

горькой мяты и дрока

с первым зябличьим писком

псалмопения звонкие с первым возгласом Слава Тебе!

Одинокой заботы полна моя речь, с первым возгласом Слава Тебе!

Там лавры и вербы

кадило и ладан

несущие благословение ружьям и битвам.

На земле на застеленной скатертью лоз виноградных

яйца-крашенки дым от мангалов

И – Христос Воскресе!

с первым греческим залпом.

И любовь сокровенная с первыми звуками Гимна.

Нет заботы другой, кроме речи моей с её первыми звуками Гимна!

1

Ещё в глине мой голос оставался но звал тебя

Розовеющий плод молодой холодок

И с тех пор он ваял тебе перед ранними зорями

Очертания губ и туманные пряди

Ясность слога он дал тебе эти ламбду и эпсилон

Безупречность воздушную поступи ног

В тот же миг нараспашку отворилась в груди моей

Дверь безвестной тюрьмы и оттуда галдя

Птицы серые с белыми взмыли в небо и понял я

Что вся кровь для тебя для тебя наши слёзы

И сражение вечное превосходное, страшное

Красота и пленительность ради тебя.

В грозных трубах деревьев и гремучем пиррихии

Ятаганов и пик я узнал Твою речь

Приказания тайные слово девства и доблести

Озарённое вспышками зелёных созвездий

И увидел в руке Твоей занесённый над пропастью

Твой клинок беспощадный ТВОЙ КАРАЮЩИЙ МЕЧ!

Чтение первое. Дорога на фронт

На рассвете Иоаннова дня, что после Крещенья, мы получили приказ снова выдвигаться вперёд, в сторону тех мест, где не бывает ни выходных, ни будней. Нужно было, сказали нам, занять позиции, которые удерживали артинцы: от Химары до Тепелени. Потому что от них, непрерывно воевавших с первого дня, едва осталась половина, и больше вынести они уже не могли.

Целых двенадцать дней мы прожили в покое, по деревням. И как раз тогда, когда наш слух вновь начал привыкать к сладкому треску земли, когда мы робко разбирали по слогам собачий лай или звон далёкого колокола, нам приказали вернуться к единственным звукам, которые мы знали: медленному и тяжёлому – артиллерии, быстрому и сухому – пулемётов.

Ночь за ночью мы брели безостановочно, друг за дружкой, всё равно что слепые. С трудом отрывая ноги от грязи, в которой, случалось, увязали по колено, ведь на дорогах то и дело накрапывал дождь, такой же, как в наших душах. И во время редких привалов мы не заводили бесед, только делили по ягоде между собой изюм, подсвечивая маленькой лучиной, всё такие же молчаливые и серьёзные. А то, если было можно, второпях стаскивали с себя одежду и бешено чесались, пока не начинала течь кровь. Вши заедали нас, и это было ещё невыносимее, чем усталость. Наконец слышался в темноте свисток, сигнал выступать, и мы опять тащились вперёд, как скотина, чтобы преодолеть хоть какое-то расстояние, прежде чем рассветёт и мы станем живой мишенью для авиации. Ведь Бог не знал ничего о мишенях и прочих таких вещах, и, как вошло у него в привычку, всегда в положенный час начинался рассвет.

Тогда, забившись в распадки, мы склоняли голову на тяжёлую сторону, где не рождается снов. И птицы раздражали нас, делавших вид, что слова их нам не слышны, – может статься, и поганивших мир безо всякой на то причины. Мы крестьяне иного толка; иного толка мотыги у нас в руках – и упаси Господь с ними знаться.

Целых двенадцать дней мы прожили в покое, по деревням, подолгу разглядывая в зеркале свои лица. И как раз тогда, когда наши глаза снова начинали привыкать к знакомым старым приметам, когда мы робко разбирали по слогам припухлость губы или наспавшуюся досыта щёку, наступала ночь, и мы снова менялись, на третью сильнее, на четвёртую совсем уже не были прежними.

И казалось, будто мы шли вперемешку, толпой, от всех веков и колен, одни от нынешних времён, другие – от стародавних, седобородых. Хмурые капитаны в головных платках, попы-богатыри, сержанты девяносто седьмого года или двенадцатого, суровые бортники – топор подрагивает на плече, – апелаты и скутарии, покрытые кровью болгар или турок. Молча, все вместе, бесчисленные годы сражаясь бок о бок, мы переваливали через хребты, перебирались через ущелья, ни о чём ином даже не помышляя. Ведь если одни и те же беды без передышки мучают человека, он так свыкается со Злом, что под конец начинает называть Судьбой или Долей, – так и мы шли прямо навстречу тому, что называли Проклятием – как если бы мы говорили «мгла» или «туча». С трудом отрывая ноги от грязи, в которой, случалось, увязали по колено, ведь на дорогах то и дело накрапывал дождь – такой же, как в наших душах.

И было ясно, что мы находились у самых границ тех мест, где не бывает ни выходных, ни будней, ни старых и немощных, ни богатых и нищих. Потому что громыхание вдалеке, словно гроза за горами, становилось сильнее, так что мы начали отчётливо различать в нём медленное и тяжёлое – артиллерии, быстрое и сухое – пулемётов. А ещё потому, что всё чаще и чаще нам приходилось встречать неповоротливые подводы с ранеными, идущие с той стороны. Тогда санитары с красным крестом на повязках опускали наземь носилки, плевали в сложенные ладони и хищно косились на сигареты. И, едва услышав, куда мы идём, покачивали головой и начинали кошмарные рассказы. Но единственным, к чему мы прислушивались, были эти голоса в темноте, ещё горячие от подземной смолы или от серы: «Ой, ой, мамочки», «Ой, ой, мамочки», и иногда, чуть реже, задыхающееся сипение, будто всхрап, – знающие говорили, что это и есть последний хрип перед смертью.

Бывали случаи, когда приводили и пленных, только что захваченных патрулём. Изо рта у них воняло вином, их карманы оттягивали шоколад и консервы. Только у нас ничего не было, кроме обугленных мостов позади да нескольких мулов, и тех изнемогающих в снегу и скользкой грязище.

Наконец, однажды показались вдалеке дымные столбы и первые красные, яркие огни осветительных ракет на горизонте.

2

Совсем я молод но познал тысячелетий голоса

Не леса слышимый едва сосновый скрип в кости грудной

Но только пса далёкий вой в горах мужеприимственных

Дымы низёхоньких домов и тех что кровью истекли

Невыразимые глаза иного мира мятежи

Не то как медлит на ветру короткий аистиный крик

Дождями падает покой на грядках овощи бурчат

Но только раненых зверей невнятный рёв раздавленный

И дважды очи Пресвятой иссиня-чёрные круги

То на полях среди могил то на передниках у баб

Да только хлопнут ворота а отворяешь – никого

И даже нет следа руки на скудном инее волос

Я годы долгие прождал но не дождался продыха

Наследство с братьями деля я жребий вытянул лихой

На шею каменный хомут и змей неписаный закон.

III

Ты богатств никогда мне своих не давала

племенами земли расхищаемых изо дня в день

и хвастливо изо дня в день прославляемых ими же!

Гроздья Север забрал

Юг – колосья унёс

подкупая ветра порывы

и деревьев надрыв продавая бесстыже

по два раза и по три.

Только я

кроме листьев тимьяна на булавке луча ничего не имел

ничего

кроме капли воды на небритой щетине моей не почувствовал

но шершавую щёку свою опустил я на камень шершавейший

на века и века

Над заботой о завтрашнем дне я заснул

как солдат над винтовкой.

И исследовал милости ночи

как Бога – отшельник.

Сгустили мой пот в бриллиант

и тайком подменили мне

девственный взгляда хрусталик.

Измерили радость мою и решили, что, дескать, мала она

и ногой растоптали, на землю швырнув, как букашку.

Мою радость ногой растоптали и в каменья её вмуровали

на поминок лишь камень мне дали

образ мой ужасающий.

Топором тяжёлым его секут и зубилом твёрдым его грызут

и горючим резцом царапают камень мой.

Но чем глубже въедается век в вещество,

тем ясней на скрижали лица моего

проступает оракул:

ГНЕВ УСОПШИХ ДА БУДЕТ ВАМ СТРАШЕН

И СКАЛ ИЗВАЯНИЯ!

IV

Дни свои сосчитал я и только тебя не нашёл

никогда и нигде, кто бы мог мою руку держать

над гулом обрывов и над звёздным моим кикеоном!

Кто-то Знание взял кто-то Силу

с усилием тьму рассекая

и кургузые маски печали и радости

на истёршийся лик примеряя.

Я один, но не я, не примеривал маски

бросил за спину радость с печалью

щедро за спину бросил

и Силу и Знание.

Сосчитал свои дни и остался один.

Говорили другие: «Зачем? Верно, чтобы и он обитал

в доме с белой невестой и горшками цветочными».

Огнистые кони и чёрные в сердце моём распалили

страсть к другим, ещё более белым, Еленам!

Другой, ещё более тайной, отваги я возжелал

и от мест, где мне путь преграждали, галопом помчал

чтобы ливни полям возвратить

и за кровь отомстить мертвецов моих непогребённых!

Говорили другие: «Зачем? Верно, чтобы и он постигал

жизнь во взгляде другого».

Только взглядов других не увидел, не встретил я

ничего кроме слёз в Пустоте которую я обнимал

кроме бурь средь покоя который с трудом выносил

Дни свои сосчитал я но тебя не нашёл

и мечом препоясавшись один я пошёл

за гулом обрывов и за звёздным моим кикеоном!

3

Один я встал к рулю тоски своей

Один я заселял обезлюдевший берег мая

Один я расстилал запах цветов

По лугам и полям в крещенскую стужу

Я поил желтизной плоды я колыбельные пел холмам

Пустыню расстреливая в упор алыми брызгами!

Так я сказал: ране не быть глубже чем человечий крик

Так я сказал: Злу не бывать крови дороже.

Рука землетрясений рука опустошений

Рука врагов моих рука моих родных

Губила разрушала гнала уничтожала

Однажды и дважды и трижды я

Был предан и оставлен был один в пустыне

Захвачен был и разорён как храм в пустыне

И весть, которую я нёс, один я вынес.

Один я смерть привёл в отчаянье

Один впиться посмел во время зубами каменными

Один я выступал в долгий свой путь

Долгий словно запев трубный в небесной выси!

Было Возмездие мне дано было бесчестье дано и сталь

Чтобы мчался я в пыльных клубах и с колесницами

Я же сказал: только с мечом студёных вод я вперёд пойду

Так я сказал: лишь Чистоту брошу в атаку.

Назло землетрясеньям назло опустошеньям

Назло врагам моим назло моим родным

Я распрямился выстоял уверился усилился

Однажды дважды и трижды я

Один из памяти своей свой дом построил

Один увенчивал себя венцами зноя

И в одиночестве собрал зерно благое.

Чтение второе. Погонщики мулов

В те самые дни прибыли наконец, спустя три цельных недели, первые в наших краях погонщики мулов. И рассказали немало о городках, через которые лежал их путь: Делвино, Агии Саранда, Корица. И сгружали халву и селёдку, торопясь побыстрее управиться и уехать. Непривычных, их пугали грохот в горах и чёрные бороды на наших осунувшихся лицах. И случилось так, что один из них имел при себе несколько старых газет. И мы читали все вместе, поражённые – хоть бы уже и знали об этом со слухов, – как праздновали в столице и как толпа, дескать, поднимала на руки солдат, вернувшихся по разрешению штабов Превезы и Арты. И весь день били колокола, а вечером в театрах пели песни и представляли сцены из нашей жизни, чтобы народец хлопал в ладоши. Тяжкое молчанье повисло меж нами, – ведь наши души успели ожесточиться за месяцы, проведённые в глуши, и, ни слова о том не говоря, мы крепко дорожили своими годами. Наконец, в какой-то момент заплакал сержант Зоис и отшвырнул листки с новостями, грозя им вслед раскрытой пятернёй. И никто из нас ничего не сказал, только в наших глазах отразилось что-то наподобие благодарности. Тогда Лефтерис, который сворачивал поодаль цигарку, терпеливо, точно возложил на свои плечи мучения всей Вселенной, повернулся и «Сержант, – сказал, – чего ты ноешь? Те, кто приставлен к селёдке и халве, вечно к этому будут возвращаться. А другие к своим гроссбухам, которым ни конца нет, ни края, а третьи к мягким постелям, которые они себе стелют, да только ими не распоряжаются. Но пойми же ты: только тот, кто сегодня борется с темнотой внутри себя, получит послезавтра свою долю под солнцем». А Зоис: «Ты чего же, хочешь сказать, что у меня ни жены нет, ни хозяйства, и сердце у меня не болит, и это я просто так сижу и сторожу здесь на выселках?» И Лефтерис ему в ответ: «Бояться нужно за то, сержантик, чего никто не полюбил, – оно уже пропало, сколько ты его к себе ни прижимай. А всё то, что у человека в сердце, не пропадёт, даже не беспокойся, – затем-то и выселки нужны. Рано или поздно те, кому суждено, обретут эти вещи». И снова спросил сержант Зоис: «И кому же это, по-твоему, суждено?» Тогда Лефтерис, медленно, указывая пальцем: «Тебе, и мне, и кому ещё, братец, назначит вот этот час, который нас слушает».

И тут же раздался в воздухе тёмный свист приближающегося снаряда. И все мы попадали наземь, ничком, на щепки и хворост, потому как признаки Незримого были известны нам наизусть, и мы на слух умели определять, в каком месте огонь смешается с разверзшейся землёй и хлынет вверх. И огонь никого не задел. Только некоторые мулы поднялись на дыбы, а другие бросились врассыпную. И в оседавшем дыму было видно, как за ними бегут, размахивая руками, люди, которые с таким трудом гнали их сюда. И, с побледневшими лицами, они сгружали халву и селёдку, торопясь побыстрее управиться и уехать. Непривычных, их пугали грохот в горах и чёрные бороды на наших осунувшихся лицах.

4

Первая ласточка в небе и небо полно весны

Чтобы вернулось солнце какие труды нужны

Чтобы толпа умерших снова была в Строю

Чтобы живые щедро отдали кровь свою.

Господи Первомастер мой Ты на кручах горных меня ваял

Господи Первомастер мой Ты среди морей укрывал меня!

Помнишь, волхвы забрали тело весенних дней

Похоронили в склепе в недрах морских зыбей

В чёрной глуби колодца держат его и в ней

Пахнет кромешным мраком если не Бездной всей

Господи Первомастер мой расцветает нынче Твоя сирень

Господи Первомастер мой близится Воскресение!

Точно в утробе семя чуть шевелясь во мгле

Жуткой личинкой память зрела в сырой земле

Но как паук кусает вдруг укусила свет

И просиял весь берег и море за ним вослед.

Господи Первомастер мой повязал Ты поясом мне моря

Господи Первомастер мой Ты в горах основал меня!

V

Основанья мои на горах

и горы подъемлют народы на плечи себе,

и память на них горит купиной

неопалимой.

Память моего народа, ты зовёшься Пиндом и ты зовёшься Афоном.

Сотрясается век

и вешает за ноги дни,

с шумом высасывая кости униженных.

Кто, как, когда поднялся из бездны?

Сколько их было, чьи, какие войска?

От лица небес бежали враги мои.

Память моего народа, ты зовёшься Пиндом и ты зовёшься Афоном.

Ты одна, по пяте узнающая воина,

Ты одна, говорящая с края обрыва,

Ты одна, заострившая лики святых,

И теперь над волнами столетий возносишь сирень

Воскресенья Христова!

Моей мысли коснёшься – и плачет младенец Весны.

Мою руку караешь – она наливается светом.

И всегда ты идёшь через пламя, к сиянью стремясь

И всегда ты в сиянье идёшь,

чтобы горных достигнуть вершин этих снегоувенчанных.

Только что эти горы? Кто и что там в горах?

Основанья мои на горах

и горы подъемлют народы на плечи себе,

и память на них горит купиной

неопалимой!

VI

Певец облаков и прибоя, заснувший во мне!

Он тёмные губы к сосцу непогоды прижал,

и душой он всегда заодно с этим морем, лягающим

гору в подножье!

Он дубы вырывает и грозно ступает, фракиец.

И кораблики мыс огибая

внезапно кренятся и тонут.

И опять возникают уже высоко в облаках

на изнанке пучины.

На их якорях прилипшие травы морские,

точно бороды скорбных святых.

От прекрасных лучей, его лик окруживших,

свечение моря колеблется.

Голодные старцы туда обращают пустые глаза,

И женщины чёрную тень надевают

поверх незапятнанной извести.

И я с ними вместе рукой своей двигаю. Я,

певец облаков и прибоя!

В простую жестянку я кисти свои

все разом макаю и крашу:

Шпангоуты новых судов

и чёрно-златые иконы!

Защита нам и опора святой Канарис!

Защита нам и опора святой Миаулис!

Защита нам и опора святая Манто́!

VII

Пришли

притворившись друзьями

враги мои тысячу раз

по земле стародавней ступая

Но земля их ступней принимать не хотела.

С собой привели они

Мудреца, Основателя и Геометра

Книги чисел и букв принесли

и Могущество всякое, и Подчинение

Стародавний наш свет под начало своё забирая.

Но их покровительства свет принимать не хотел.

Даже пчёлка игру золотую начать не решилась

даже ветер зефир не коснулся их фартуков белых.

Заложили они и построили

на вершинах, в долинах, в заливах

дворцы и могучие башни

челны и другие суда

Законы свои насаждая, на благо и выгоду

стародавний обычай меняя

Но обычай их мыслей принять не хотел.

Даже выдох Господень в душе их следа не оставил

даже взгляда русалки их говоры не удостоились.

Пришли

притворившись друзьями

враги мои тысячу раз

принесли нам дары стародавние

И среди их даров ничего не имелось другого

кроме огня и меча

Ничего в их руке выжидающей

кроме ружей, огня и меча.

Кроме ружей, огня и меча.

VIII

Пришли

с золотыми петлицами

пернатые чудища Севера и хищные твари Востока!

И плоть мою на два куска разорвавши

за печень мою напоследок подравшись

исчезли.

«Пусть их» сказали они «дымом жертвы покроет

а нас – дымом славы покроет

аминь».

И из прошлых времён долетевший сигнал

все мы слышали и узнавали

Узнавали его и опять и опять

сиплым голосом мы запевали:

Для нас, для нас кровавое железо

и трижды выделанное предательство.

Для нас рассветы медные

и стиснутые зубы до последнего

для нас приманка и силок невидимый.

Для нас удел ползти на брюхе по земле

и клятва тайная во тьме

и безразличье глаз

и нет за нас, и нет за нас Возмездия.

Наши братья смеялись!

«Это их» сказали они «дымом жертвы покроет

а нас – дымом славы покроет

аминь».

Только ты на ладони у нас своей речью возжёг

лампадку звезды: рот безгрешного —

райские двери!

Мы видим в грядущем могущество дыма

игралище выдоха

твоего. Видим силу и царство его.

5

Со звёздною лампадкой один я вышел в небо

К лугам заиндевелым на самый берег мира

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

Заплаканные мирты во сне посеребрённом

Лицо мне окропили и я бреду вздыхая

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

О ты, лучей вожатый и Волхв опочивален

Обманщик ты кто знаешь грядущее скажи мне

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

Мои девчата траур веками не снимают

Мои мальчишки держат винтовки и не знают

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

Сторукие гиганты в глуби полночной тверди

Мне раздирают сердце и боль меня сжигает

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

Со звёздною лампадкой я возвратился в небо

К лугам заиндевелым на самый берег мира

Где найти мою душу слёзный четырёхлистник

Чтение третье. Великий выход

В те самые дни наши ребята провели тайное собрание и решили – потому что недобрые вести распространялись по столице – выйти на улицы и на площади, взяв с собою единственное, что оставалось: пядь земли под расстёгнутой рубахой, с чёрными волосинками и солнечным крестиком. Ту, где царила и властвовала Весна.

А поскольку близился день, когда Народ по обычаю праздновал другое восстание, на это число и назначили Выход. И спозаранку вышли навстречу солнцу, с бесстрашьем, расправленным сверху донизу, точно знамя, юноши с распухшими ногами, которых обзывали беспутными. И за ними следом множество мужчин, и женщин, и раненых с повязками и костылями. Так что, увидав внезапно столько морщин у них на лицах, ты мнил: целые дни пролетели во мгновение ока.

Другие же, узнав о такой наглости, крепко обеспокоились. И, трижды окинув взглядом своё именье, решили выйти на улицы и на площади, взяв с собою единственное, что у них оставалось: аршин пламени из-под брони, с чёрными дулами и солнечными клыками. И ни веточка, ни цветок не проронили слезинки. И они палили куда ни попадя, отчаянно зажмурив веки. А Весна мало-помалу их одолевала. Как будто не было на всей земле другого пути для Весны, окромя этого, и по нему ступали глядящие далеко-далеко, за край безысходности, в Покой, которым им суждено было вскоре стать, юноши с распухшими ногами, которых обзывали беспутными, и мужчины, и женщины, и раненые с повязками и костылями.

И целые дни пролетели во мгновение ока. И выкосили толпу изуверы, а некоторых забрали. И на следующий день тридцать человек поставили к стенке.

6

Солнце справедливости разумное и святая слава ветви миртовой,

Не – я умоляю – не забывайте страну мою!

По её горам лозы вьют венцы смотрят вниз вулканы как орлы

И дома белым-белы рядом с далью лазурною!

Чуть касаясь кромки Азии и на край Европы опершись едва

В небесах стоит она ах и в море одна она!

И о ней ни своему ни чужаку ни заботы ни слезы ни мысли нет

только скорбь везде и свет ах и свет безжалостный!

В свои горькие руки я гром беру уходящему Времени вслед кричу

старинных друзей зову кровью их заклинаю я!

Только нынче крови низка цена и заклятий залежь истощена

друг на друга встают ветра и друг с другом сшибаются!

Солнце справедливости разумное и святая слава ветви миртовой,

не – я умоляю – не забывайте страну мою!

IX

Так вот же он —

всегда невидимый наш собственный Иуда!

За семью ворота́ми он прячется

и семь ратей себе откормил в услужение.

Его воздушные машины поднимают

и, от мехов и кости черепаховой тяжёлого,

на Елисейские поля и в Белые дома его относят.

Не имеет он речи родной, потому как все речи – его.

И жены не имеет, потому как все жёны – его:

о, Всемогущий!

Простаки восхищаются

и сквозь блеск хрусталя улыбается чернорубашечник

и тигрицы господ Ликабеттских дрожат перед ним

полуголые!

Но не будет пути, чтобы славу о нём донесло до грядущего солнце

И Судного дня никакого не будет ему

ибо мы – Судный день, братья мои, это мы

и наша рука – та, которая обожествится,

в лицо ему сребреник бросив!

X

В лицо мне смеялись юные александрийцы:

посмотрите, сказали они, вот наивный скиталец столетия!

Бестолковый

тот который один веселится, когда все мы дружно рыдаем

а если мы все веселимся —

один без причины он хмурится.

Перед нами вопящими он безразлично идёт

и всё то что невидимо нам

ухо к камню прижав

в одиночестве он созерцает.

Тот, который друзей не имеет

ни даже сторонников

только плоти своей доверяет

и великого таинства ищет в колючих зарослях солнца

тот который

был с торжищ столетия изгнан!

Потому что ума не имеет

и из плача чужого не смог сколотить состояния

и на куст среди наших тревог полыхающий

лишь мочиться способен.

О, антихрист бесчувственный и заклинатель столетия!

Тот который когда мы скорбим

солнце поёт.

И когда насмехаемся

мыслью цветёт.

И когда перемирие мы объявляем

нож достаёт.

В лицо мне смеялись юные александрийцы!

7

Вот этот мир наш этот наш мир для всех единый

В пыли и в солнечном огне в толпе и на заутрене

Созвездья ткущий в небесах и мхом одевший древеса

В потере памяти и на подходе сновидений

Вот этот мир наш этот наш мир для всех единый

Кимвал, кимвал звенящий свысока и напрасный смех издалека!

Вот этот мир наш этот наш мир для всех единый

Насильник родниковых струй грабитель наслаждений

Он под Тайфунами стоит над водами Потопов

Крюковат он горбат и лесист и огнист

По вечерам с сирингами и по утрам с формингами

Среди щебёнки городов с лугами вместо парусов

Наш широкоголовый и наш длинноголовый

Приволен он безволен он

Он сын Хагит и Соломон.

Вот этот мир наш этот наш мир для всех единый

В отливе в исступлении в стыде и в помрачении

Зодиакальный часовщик и покоритель сводов

На край эклиптики он мчит и сколько длится Космос

Вот этот мир наш этот наш мир для всех единый

Запев походного рожка, рожка и напрасный дым издалека!

Чтение четвёртое. Пустырь с крапивой

В один из бессолнечных дней той зимы, субботним утром, множество мотоциклов и автомобилей оцепило маленький квартал, где жил Лефтерис, с худыми жестяными окнами и сточными канавами вдоль дорог. И, перекрикиваясь грубыми голосами, вышли люди с лицами, отлитыми из свинца, и прямыми, точь-в-точь как солома, волосами. Приказавшие всем мужчинам собраться на пустыре, заросшем крапивой. Были они вооружены с головы до ног, и низко наклонённые стволы смотрели в толпу. И нешуточный страх охватил наших ребят, потому как почти у каждого из них нашлась бы какая-то тайна, в кармане или в душе. Но другого пути не было, и скрепя сердце каждый занял место в шеренге, а люди в низких чёрных ботинках, со свинцом на лицах и соломой в волосах размотали колючую проволоку. И распороли надвое облака, так что полился дождь со снегом, и челюстям было непросто удерживать зубы на месте – не ровён час выскочат или сломаются.

Тогда с другой стороны начал неспешно приближаться Некто-Лишённый-Лица: он указывал пальцем – и покрывались мурашками цифры на огромных ангельских часах. И напротив кого ему случалось остановиться, того немедленно хватали за волосы и волокли по земле, топча и пиная. Так пришла минута, когда он остановился и напротив Лефтериса. Но тот не шелохнулся. Только медленно поднял глаза и сразу отвёл их так далеко – далеко в своё будущее, – что стоящий напротив ощутил толчок и качнулся назад, чуть не упав. И, взбешённый, приподнял свою чёрную тряпку, чтобы плюнуть Лефтерису в лицо. Но Лефтерис снова не шелохнулся.

Тут Главный Чужак с тремя лычками на воротнике, который шёл следом, уперев руки в бока, рассмеялся: посмотрите только, сказал он, посмотрите только! Вот кто у нас, оказывается, хочет изменить мир! И, не разумея, какую правду он, несчастный, только что произнёс, три раза хлестнул Лефтериса плетью по лицу. Но и в третий раз Лефтерис не шелохнулся. Тогда, ослепший от того, сколь ничтожное воздействие произвела сила его руки, сам не сознавая, что делает, он выхватил револьвер и громыхнул в упор Лефтерису в правое ухо.

И наши сильно перепугались, и побледнели люди в низких чёрных ботинках, со свинцом на лицах и соломой в волосах. Потому что сотряслись жалкие хибары вокруг, и во многих местах попадали листы толя, и стало видно, как вдалеке, за спиной у солнца, на коленях рыдают женщины посреди пустыря, покрытого крапивой и густой чёрной кровью. А огромные ангельские часы били ровно двенадцать.

8

Сдерживая слёзы влажными глазами

посмотрел в окно я

И промолвил тихо на деревья глядя

белые от снега

Даже их однажды обесчестят, братья,

и спасенья нет им

Люди в чёрных масках в глубине столетий

им готовят петли

Впиться в день зубами и не брызнет струйка

изумрудной крови

Закричу в воротах и подхватит эхо

злую грусть убийцы

Вот ядро земное показалось в недрах

с каждым днём темнее

И лучи полудня посмотрите – стали

цепкой сетью Смерти!

В траурных одеждах горестные жёны

матери и девы

Прежде у криницы вы водой поили

жаворонков божьих

Полную пригоршню не забыла гибель

поднести вам тоже

Вам тащить наружу из глухих колодцев

голоса убитых

Столько не охватят ни огонь ни жажда

сколь народ мой страждет

На фургоны грузят урожай Господень

грузят и увозят

В городке безлюдном остаётся только

та рука что будет

Ярко-алой краской выводить на стенах

ХЛЕБА И СВОБОДЫ

Ночь сошла на землю здания померкли

и душа во мраке

Не услышат стука к чьим дверям ни брошусь

память рвёт на части

Повторяет Братья чёрный час приходит

время вам покажет

Радости людские растравили ярость

дремлющих чудовищ

Сдерживая слёзы влажными глазами

посмотрел в окно я

Закричу в воротах и подхватит эхо

злую грусть убийцы

Вот ядро земное показалось в недрах

с каждым днём темнее

И лучи полудня посмотрите – стали

цепкой сетью Смерти!

XI

Где бы ни были вы, я кричу, мои братья

где бы ваша нога ни ступала

но пробейте источник себе

Маврогениса новый источник.

Струи доброй воды

и из камня полудня рука

та которая солнце несёт на открытой ладони.

Как прохладный родник, рассмеюсь я тогда.

Речь не знавшая лжи

громогласно прочтёт мои мысли

чтобы стало разборчивым почерком сердце моё.

Не могу ничего

и деревья мои ослабели от висельных петель

и чернеет в глазах.

Нету силы терпеть

и мои перекрёстки знакомые сделались мне тупиками.

Сельджуки с дубинками нас стерегут.

Каганы птицеголовые козни плетут.

Скотоложцы и трупожоры и смертепоклонники

нечистоты льют на грядущее.

Где бы зло ни застигло вас, братья,

как бы ни помрачался ваш разум

поминайте Дионисия Соломоса

поминайте Александра Пападиамантиса

Речь не знавшая лжи

успокоит лицо ваших мук

чуть мазнув синевой по губам.

Струи доброй воды

и из камня полудня рука

та которая солнце несёт на открытой ладони.

Я кричу: где бы ваша нога ни ступала

но пробейте, о братья

но пробейте источник себе

Маврогениса новый источник!

XII

И в глубокую полночь, где сон простирается рисовым полем,

как терзают меня духота и назойливый лунный комар!

В простынях я мечусь и сгустившийся взгляд

в темноту понапрасну вперяю:

Ветры старцы длиннобородые

стародавних морей моих ключники и часовые,

вы, кто знаете тайну,

в глаза мне дельфина пошлите,

Мне дельфина пошлите в глаза

пусть он быстрым и греческим будет, и часы пробивают одиннадцать!

Пусть он мчится вперёд и алтарные плиты стирает

изменяя все смыслы страдания

Пусть взвивается вверх его белая пена,

чтобы в ней захлебнулись Священник и Коршун!

Пусть он мчится вперёд и фигуру Креста размыкает

возвращая лесам древесину

Пусть их низкие скрипы мне снова напомнят о том,

кто я есмь и что я существую!

Пусть широким хвостом бороздит он мою

бездорожную память

И на солнце лежать пусть он снова оставит меня,

как кикладскую древнюю гальку!

В простынях я мечусь и ослепшей рукой

темноту понапрасну пытаю:

Ветры старцы длиннобородые

стародавних морей моих ключники и часовые,

вы, кто знаете тайну,

мне в сердце трезубцем ударьте

и с дельфином крест-накрест сложите

В знак того, что поистине я – тот же самый

и как в юности первой моей я взойду высоко

в синеву небосвода – и властвовать стану оттуда!

XIII

Беззаконием руки мои запятнаны – как отворить мне их?

Мне глаза мои стали тюрьмой – куда посмотреть мне?

Что скажу вам, сыны человеков?

Муку тяжкую терпит земля, а душа тяжелейшую!

Слава юности первой моей и губам непокорным,

научившимся речи у галек подводных

и под ливнем неистово спорившим с громом.

Слава юности первой моей!

Столько почвы корням моим давшей, что и мысль моя зазеленела.

Столько света пролившей мне в кровь, что любовь моя стала как небо

и значеньем, и мощью.

Весь от края до края я чист

и у Смерти в руках я сосуд непотребен,

и в разбойничьих лапах я добыча плохая.

Так чего убоюсь я, сыны человеков?

Всё, чем жив я, берите – так спел я вам.

Берите море в белой пене норда,

и широкие окна с лимонными рощами,

и напевы мои, и любимую девушку,

лишь коснуться которой мне было для счастья достаточно.

Всё берите, так спел я вам!

Заберите мечты мои – как вы прочтёте их?

Заберите и мысль мою – как вам изречь её?

Весь от края до края я чист.

Поцелуями губ одарил я невинное тело

Дуновением губ расцветил я морские полотна

Каждый замысел свой в островок превратил я

Горьким соком лимона я совесть свою окропил.

XIV

Соборы по подобию небес

И прекрасные девушки

с виноградом в зубах что нам были обещаны!

Птицы тяжесть сердец словно пух уносящие

и густая лазурь – её так полюбили мы!

Ушли, ушли они

июль в рубашке светом сотканной

и август каменный с кривыми маленькими лесенками

ушли

а там в глазах пучин звезда осталась непостигнутой

и там в пучинах глаз последний солнца луч неотданный!

И границы закрыло людское благоразумие

Обнесло мир стенами

от неба его оградило девятью бастионами

и бросило плоть на алтарь и мечом рассекло её

и поставило стражей при выходах.

И границы закрыло людское благоразумие.

Соборы по подобию небес

И прекрасные девушки

с виноградом в зубах что нам были обещаны!

Птицы тяжесть сердец словно пух уносящие

и густая лазурь – её так полюбили мы!

Так ушли они —

И Мистраль в остроносых сандалиях

и норд-ост наш отчаянный под косым красным парусом.

Ушли

и в земле глубоко стали тучи сгущаться,

наверх подымая

чёрный щебень и гром,

этот гнев мертвецов

и с медленной дрожью

развернулись открытою грудью вперёд

грозных скал изваяния!

9

Облака оставляя Путешествуют скал

за спинами изваяния

Грудь вперёд устремляя В толщу ветра толкали

как если бы грядущее

Чтобы грифы почуяв его не слетелись на запах!

Смертный час возвещает Убегают стадами

нам колокол селения

Вниз по склонам на море И шатается воздух

взирающим под криками

Ах от голода братья мои наши души ослепли!

Страны мира в цехах На железо зерно

засекреченных переплавили

Ненавистное кормят Чтобы пасть вырастала

чудовище гигантская

До тех пор пока всех не пожрёт пока кости не хрустнут!

Только прежде в долине Будто стон из Аида

сотрясшейся извергнулся

Черепичные кровли И предстало нам чудо

рассыпались нежданное:

Молча женщины слушают как их младенцы рыдают!

Это жизнь прихлебнувшая Возвратилась как свет

гибели обнажённая

И растратив ах всё Ничего не имущая

до последнего более

Одинокий пылающий мак меж развалин воткнула!

Если коршун вернул бы силу голоса агнцам

когда-нибудь разорванным

Мы бы к травам приникнув гнев усопших и как они

услышали учатся

Тьму хватать и вывёртывать враз с лицевой наизнанку!

Чтение пятое. Овечий хлев

Так сказал мой народ: справедливость, которой меня научили, я соблюдал, но века за веками оставался сидеть в наготе у закрытых ворот овечьего хлева. Паства голос мой узнавала и отвечала на каждый мой посвист, встрепенувшись и блея. Но другие всегда, и обычно те самые, что хвалили моё терпенье, прыгали с деревьев и через ограды и первыми ставили ногу свою на средину овечьего хлева. Я же вечно нагой и паствы лишённый, – простонал мой народ. И сверкнул у него на зубах древний голод, и душа его затрещала под грузом обиды, как щебёнка трещит под башмаком обречённого.

Тогда те, кому многое ведать дано, испугались этого треска. Ибо всякую примету знают они в мелочах и, бывает, за многие вёрсты чуют поживу. Немедля они подвязали лживые плесницы к стопам. И одни хватали других, и тянули за руки и за ноги, и твердили такие слова: хороши и достойны ваши труды, но вот – затворены перед вами ворота овечьего хлева. Занесите же руку, и мы вместе с вами, и наша забота – раздобыть вам огонь и железо. Домов не щадите, семей не жалейте, и ни разу перед голосом сына или отца или малого брата не отступайте. Ежели кто из вас убоится, или жалость проявит, или отступит назад, пусть знает: горе ему, и обрушится ему на главу тот огонь, что мы принесли, и железо.

И прежде чем домолвили они слово своё, начала изменяться погода: вдали, в черноте облачных гряд, и вблизи, в тесноте человеческих стад. Словно ветер понизу шёл, завывая, и пустые тела оставлял, без проблеска памяти. Голова посиневшая и бессловесная задрана вверх, а рука глубоко запрятана в карман и вцепилась в кусок железа, и огня, и чего там ещё, с остриём и лезвием бритвенным. И пошли друг на друга, друг друга не узнавая. И в отца целился сын, и в меньшого брата целился старший. Так что ополовинилось много семей, и многие женщины оделись в чёрное кряду по два и три раза. А когда ты хотел в сторонку шагнуть – пустота. Только ветер, гудящий в стропилах, и от редких обожжённых камней дымы там и сям, пасущиеся на трупах убитых.

Тридцать месяцев и три продолжалась Беда и дольше. И ломились в ворота овечьего хлева, пытаясь открыть их. И не было слышно овечьего голоса, кроме как из-под ножа. И не было слышно скрипа ворот, кроме как в тот час, когда они покосились в последнем огне и сгорели. Ибо это народ мой – ворота, и народ мой – хлев, и народ мой – паства овечья.

10

Обагрила мне душу кровь любви

Осенили радости несказанные

Окислился я от духоты

• человечьей

Далёкая Матерь Неувядаемая Роза моя

Подстерёг меня в синеве морской

Бомбардирский трёхмачтовик и палил по мне

Тем и грешен я что душа моя

• полюбила

Далёкая Матерь Неувядаемая Роза моя

Раз июльским днём распахнулись вдруг

Два больших зрачка её у меня в груди

Непорочной жизнью меня

• озаряя

Далёкая Матерь Неувядаемая Роза моя

И с тех пор обрушилось супротив меня

Всех веков неистовство с криком яростным

«Кто узрел тебя – тот в крови

• сущ и в камне»

Далёкая Матерь Неувядаемая Роза моя

Я родной земле опять уподобился

На камнях расцвёл я и возвысился

За пролитую кровь я плачу

• только светом

Далёкая Матерь Неувядаемая Роза моя.

XV

Боже мой Ты меня возжелал и вот я Тебе воздаю

Извинения я не просил

уговоров не принял

и пустыню я вынес легко словно камешек малый

Что ещё что ещё что ещё суждено мне?

Отары деревьев веду я к объятьям Твоим

и Заря прежде чем я успею

цепляет их сетью и прочь далеко угоняет

та, которой Ты Сам возжелал!

Холмы с крепостями и морские просторы с садами

на ветру закрепляю я

и колокол их выпивает медлительный послеполуденный

тот, которого Ты возжелал!

Я траву поднимаю как будто кричу всем рассудком

но смотри снова жухнет она

от июльского зноя

которого Ты возжелал!

Что ж теперь что ещё суждено мне?

Се: Ты говоришь и я становлюсь справедливее.

Я камень мечу из пращи и он ударяет меня.

В рудники заглубляюсь и сразу же в небе тружусь.

И охочусь на птиц и под тяжестью их исчезаю.

Боже мой Ты меня возжелал и вот я Тебе воздаю.

Все явления мира которые сущи в Тебе

дни и ночи

и солнца, и звёзды, покой и шторма

возвращаю я в строй и бросаю их против

самой смерти своей

той, которую Ты возжелал!

XVI

Спозаранку я страсти свои разбудил

спозаранку свой тополь зажёг я

прямо в море вошёл я ладонь простирая вперёд

там и встал я один:

Ты подул и меня окружили ветра штормовые

по одной моих птиц Ты забрал —

Ты призвал меня, Боже, и разве могу я уйти?

Посмотрел я в грядущие годы и месяцы

что вернутся уже без меня

и так крепко себя укусил

что почуял, как кровь моя медленно брызгает ввысь

и сочится из дней моих будущих.

Раскопал я в земле час вины моей тяжкой

и трясясь жертву на руки взял

и так нежно я с ней говорил

что глаза её вновь отворились и медленно капли росы

уронили на землю вины моей тяжкой.

Повалил я на ложе любви темноту

обнажив в своём разуме все проявления мира

и так мощно я семя излил

что женщины вышли на солнце и медленно схватки у них

начались порождая всё зримое.

Ты призвал меня, Боже, и разве могу я уйти?

Спозаранку я страсти свои разбудил

спозаранку свой тополь зажёг я

прямо в море вошёл я ладонь простирая вперёд

там и встал я один:

Ты подул и желание вспыхнуло в сердце моём

по одной мои птицы ко мне возвратились!

11

В Монахи постригусь цветущего обряда

И кротко послужу собору певчих птиц

На бденье Смоковниц ходить я буду за полночь

Над росами носить в подоле рясы

Голубизну румянец и сирень

И капельки бесстрашных вод сияньем

Я просвечивать буду, бесстрашнейший.

Иконами возьму я девушек пречистых

Одетых только далью моря точно льном

Я вымолю своей невинности древесное

Наитие и мышцы как у зверя

Любое зло и низость и тоску

Из ретиво́го моего из сердца

Я вытравливать буду, ретивейший.

Минуют времена великих беззаконий

Корысти и цены ударов и обид

И крови Буцефал взыграет разъярившийся

Прозрачные мечты мои лягая

Любовь и свет и мужество моё

И чуя их строптивый нрав он ржаньем

Отзовётся и храпом, строптивейший.

И вот в шестом часу возвысившихся лилий

Предстанут Времена перед моим судом

Из глаз моих взойдёт неназванная заповедь:

Он будет жить наш мир или не будет

Как Рождество как Вечность и как Бог

По справедливости души я буду

Проповедовать их, справедливейший.

Чтение шестое. Пророчество

Многие годы пройдут после Грехопадения, что в церквах было названо Добродетелью и благословлено. Мощи старых звёзд и паутину из углов небосвода прочь выметая, грянет гроза, порождённая умом человека. И, расплачиваясь за деяния древних Правителей, ужаснётся Вселенная. Содрогнётся Аид, и дощатый настил проломится под тяжестью великого солнца. Поначалу оно скроет свои лучи в знак того, что пришло время мечтам получить отмщение. А затем заговорит оно. Скажет:

– Поэт-изгнанник, говори: что видишь ты на своём веку?

– Народы вижу, хвастливые некогда, а ныне сдавшиеся осам и щавелю.

– Вижу молоты в воздухе, крушащие бюсты Генералов и Императоров.

– Вижу торговцев, что собирают, склонившись, прибыль своих собственных трупов.

– Вижу преемственность тайных значений.

Многие годы пройдут после Грехопадения, что в церквах было названо Добродетелью и благословлено. Но прежде, я реку, народятся красивые, сами собою на перекрёстках трёх дорог любующиеся Филиппы и Роберты. Наденут свои перстни наоборот, и гвоздём причешут свои волосы, и черепами украсят свою грудь, чтобы привлечь женский пол. И женский пол изумится и покорится им. Чтобы сбылось пророчество о том, что скоро красота будет предана мухам Торговли. И возмутится тело блудницы, которой больше нечему будет позавидовать. И блудница станет судьёй мудрецам и сильным мира сего, призывая семя, которому верно служила, к ответу. И взметнёт над собою проклятие, простирая руку к Востоку и крича:

– Поэт-изгнанник, говори: что видишь ты на своём веку?

– Вижу расцветку Гиметта в основе нашего нового Гражданского Кодекса.

– Вижу каменную статую малышки Мирто, проститутки с Сикиноса, на Агоре с источниками и вздыбленными Львами.

– Вижу юношей и девушек на ежегодном Конкурсе Влюблённых.

– Вижу высоко в небесах птичий Эрехтейон.

Мощи старых звёзд и паутину из углов небосвода прочь выметая, грянет гроза, порождённая умом человека. Но прежде, я реку, поколение за поколением вспорют лемехом бесплодную землю. И тайно сочтут Правители товар людской, объявляя новые войны. И насытятся Жандармы и Военные Судьи. Оставляя золото для неизвестных, получат они свой оклад мучений и брани. И знамёна подымутся на огромных судах, и марши пройдут по дорогам, и с балконов будут сыпаться цветы Победителю. Тому, что всю жизнь проведёт в трупной вони. И пастью могилы, вырытой по меркам её, проревёт темнота:

– Поэт-изгнанник, говори: что видишь ты на своём веку?

– Вижу Трибуналы, горящие, словно свечи, на широком столе Воскресения.

– Вижу Жандармов, отдающих кровь свою в жертву чистоте небес.

– Вижу непрестанное восстание цветов и растений.

– Вижу артиллеристов Любви.

И, расплачиваясь за деяния древних Правителей, ужаснётся Вселенная. Содрогнётся Аид, и дощатый настил проломится под тяжестью великого солнца. Но прежде, я реку, застонут юноши, и кровь их состарится без причины. Остриженные заключённые застучат о решётки своими железными мисками. И опустеют заводы, а потом снова насильно будут заполнены, чтобы выпускать консервированные сны миллионами банок и тысячи сортов бутилированной природы. И наступят годы бледные и слабосильные, замотанные в бинты. И будет выдаваться по несколько грамм счастья на каждого. И каждый будет нести в себе лишь прекрасные развалины. Тогда Поэт, не имея другого изгнания, которое он мог бы оплакать, из обнажённой груди изливая здоровье грозы, повернётся и встанет посреди прекрасных развалин. И произнесёт последний человек своё первое слово, чтобы поднялись высокие травы и чтобы женщина вышла к нему, словно солнечный луч. И возлюбит он женщину, и уложит её на траву, как было предсказано. И получат отмщенье мечты, и зачнут поколения новые на веки веков!

12

Уста отверзаю я и улыбается море мне

Уносит слова мои в глубины тёмных пещер

И там чуть слышно твердит щенкам тюленей

Что скулят по ночам над людскими печалями.

Я жилы вскрываю и занявшись алым мечты мои

Обручами становятся у ребятни во дворах

Простынями девчонок не дремлющих чтобы

О чуде любви слушать песню украдкою.

Пьянит меня жимолость и в свой сад удаляюсь я

Мертвецов моих тайных там я хороню тела

И обрезаю им шнур из осквернённых

Золотящихся звёзд чтобы падали в пропасти.

Ест ржавчина лезвия и я караю всё царство их

Я кто испробовал много тысяч мечей

Из фиалок и а нютиных глазок

Кую остриё и Героев достойное.

Я грудь обнажаю и ветры рвут свои привязи

Сметают развалины и грязные души прочь

И землю от тяжких туч освобождают

Да явятся вновь её пажити ясные!

XVII

Теперь я отправляюсь в новый путь

к стране далёкой и морщинами не тронутой.

За мною вслед бегут воздушные создания

с полярным радужным сияньем в волосах

и праведной на коже позолотой.

Я коленом траву раздвигаю как будто форштевнем

и последние клочья забвения с лика земли

мои вздохи сдувают.

И деревья бок о бок со мной против ветра идут.

Я великие таинства вижу и непостижимые:

Сокровенный источник Елены.

Трезубец с дельфином я вижу как Крестное знаменье.

С бессмысленной сеткой колючей я белые вижу ворота.

Где со славой пройду я.

И слова, что меня предавали, и пощёчины, миртами ставшие

ветви пальмовой взмахами:

Осанна поющими благословен ты грядущий!

И лишения вижу, и вижу плода упоение.

Масличные рощи косые с лазурью меж пальцев

годы гнева в железных застенках

И берег бескрайний чародейством прекрасного взора омытый

глубь морскую Марины.

Где безгрешный пройду я.

Капли слёз, что меня предавали, и горести, вздохами ставшие

невечерними птахами:

Осанна поющими благословен ты грядущий!

Теперь я отправляюсь в новый путь

к стране далёкой и морщинами не тронутой.

XVIII

Теперь я отправляюсь в новый путь

К стране далёкой и морщинами не тронутой.

За мною вслед бегут лазоревые девушки

И каменные жеребята с солнечным колёсиком на лбу.

Поколения миртов с тех пор меня помнят, когда

Я на водном дрожал алтаре, восклицая: свят, свят!

Это он, победивший Аид и Любовь уберёгший,

это он, Князь Лилейный.

И на том же на прежнем дыхании критском я сам

Был однажды написан.

Чтобы высшее право шафрана цветок получил.

Так сейчас я Законы свои непреложные извести белой

Отдаю и вверяю.

Блаженны, так говорю я, сильные, постигающие Чистоту,

Их зубам предназначен хмельной виноград

На груди горных гряд и на лозах девичества. Се,

Пусть последуют вдаль за шагами моими!

В новый путь отправляюсь – к стране

И далёкой и юной.

Ныне Смерти рука дарит Жизни сие,

И отныне нет сна.

Бьёт полуденный колокол

И на огненно-красных камнях проступают слова

НЫНЕ и ПРИСНО и ДОСТОЙНО ЕСТЬ

Присно присно и ныне и ныне птицы поют

СИЕ ДОСТОЙНО цены своей!

Слава

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: свет и на камне

начертанная первая в мире молитва

мощь зверя за собой влекущего солнце

растение что запело и день родился

Земля что ныряет и вновь выпрямляет шею

каменный конь осёдланный океаном

крохотных голубых голосов мириады

огромная белая глава Посейдона

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: рука горгоны

держащая шхуну словно оберегая

словно вот-вот отдаст её в жертву ветру

словно вот-вот отпустит и нет и снова

Часовни белой маленький аистёнок

десятый час утра как плод бергамота

чистейший камушек в глубине подводной

наших небес лазурных сады и кровли

* * *

ГЛАШАТАИ ВЕТРЫ творящие литургию

они подымают море как Божью Матерь

раздувают пламя зреющих апельсинов

они свистят на кручах и вниз несутся

Безбородые послушники непогоды

бегуны, привычные к вышним вёрстам

Гермесы в остроконечных широких шляпах

каждый при кадуцее из чёрной хмари

Это Майстра это Левант это Гарбий

это Грегаль это Пунент это Сирокко

это Острия и Трамонтана

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: стол деревянный

золотое вино с пятнышком солнца

по потолку бегущие плески моря

у перекрёстка дерево на дежурстве

Рука в руке известняки и волны

стопа в песок впечатавшая всезнанье

одна цикада убедившая сотни прочих

и словно лето полная света совесть

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: жара-наседка

под мостом сидящая на прекрасных гальках

какашки детей с блестящей зелёной мухой

и кипящее море и без конца без края

Шестнадцать детин что тянут баркас на берег

неседальный баклан тихоход плавучий

неприкаянные голоса пустыни

в толщах стен шаги осторожной тени

* * *

ОСТРОВА с их киноварью и чернью

острова с позвонками каких-то Зевсов

острова с причалами их пустыми

острова с питьевой синевой вулканов

Бом-кливер подставляющие мельтему

в фордевинд идущие при либеччо

по всей длине объятые буйной пеной

подсолнухами и лиловыми голышами

Это Аморгос, это Алонисос, это Сифнос

это Фасос, это Санторин, это Итака

это Кос, это Сикинос, это Иос

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: когда на скамье из камня

стоит Мирто обратившись лицом к прибою

подобно восьмёрке лёгкой или кувшину

в одной руке сжимая циновку солнца

Этот полдень белый и ноздреватый

улетающая всё выше пушинка дрёмы

погасшее золото в глубине порталов

и рыжий конь оборвавший привязь

Древний ствол древесный в котором застыла Гера

сад лавровый бескрайний и светоядный

дальний дом как якорь в морской пучине

где хозяюшка-Пенелопа сидит за прялкой

Переправа птичья меж берегами

цитрон откуда было пролито небо

лазурный слух половинчатый под волнами

густотенные шёпоты нимф и клёнов

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: когда совершая службу

святым Кирику и Иулитте

на току небесном пылает чудо

и птицы и иереи поют акафист:

* * *

РАДУЙСЯ, Горящая, и радуйся, Цветущая,

Радуйся, Могучая, бушприт и меч несущая

Радуйся! где ступишь ты – там раны заживятся

Радуйся! проснёшься ты – и чудеса свершатся

Радуйся, Дикарка райских берегов

Радуйся, Святая пустынных островков

Радуйся, Матерь мечтаний, радуйся, Море морей,

Радуйся, Пятизвёздная, Хранительница якорей

Радуйся, ветер златящая распущенными волосами

Демонов усмиряющая сияющими речами

Радуйся, написавшая Минеи садов и солнца

Радуйся, опоясавшая небесного Змееносца

Радуйся, мечеострая, радуйся, прескромная,

Радуйся, дедалическая, радуйся, предречённая!

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: сырая земля, откуда

поднимается запах грома как запах серы

расцветающие на горном днище

мертвецы соцветия дней грядущих

Чуждый всяких сомнений закон инстинкта

торопливый пульс игральщик жизни

сгусток крови двойник и близнец светила

или плющ прыгун непогоды зимней

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: скарабей-гремушка

дерзновенный зуб на морозном солнце

апрель свой пол изменить решивший

родника бутон всё что может раскрыться настежь

Завалившаяся набок тачка

майский жук зажёгший огонь в грядущем

и воды аорта невидимая что бьётся

оттого-то ещё и живы цветы гардений

ЦВЕТЫ воспитанники ностальгии

цветы дождя трепещущие младенцы

маленькие четвероногие на тропинках

на солнце рослые движимые мечтами

Эти скромные в обручальных своих колечках

эти конные красующиеся в долинах

натруженные ясными небесами

умудрённые полные грёз пестрящих

Это Лилия, это Жасмин, это Роза

это Сирень, это Гиацинт, это Фиалка

это Бархатец, это Глициния, это Мальва

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: туча в листве зелёной

прошмыг ящерки в астрагале мокром

Мнесареты взгляд глубокий вовсе

не ягнячий но дарующий отпущенье

Колокольный благовест златодетель

верховой стремящийся вознестись к закату

и другой верховой разумный который едет

посадить распутное время на кол

Полный штиль какой-то июньской ночи

жасмин и подолы платьев во мгле садовой

зверёк звезды взбирающейся к зениту

миг радости перед тем как польются слёзы

Узел сердца – и больше не нужно слова

Аретуса словно проём оконный

и Эрот низошедший с небес

облачённым в багряную ризу

ДЕВУШКИ травяные луга утопий

девушки обманутые Плеяды

девушки таинств и тайн сосуды

бездонные и наполненные до края

Горько-терпкие в полутьме – но какое чудо

на свету прочерченные – но мраком

на себя свысока смотрящие маяками

солнцеедки и всё-таки луноходки

Это Эрса, это Мирто, это Марина

это Елена, это Фотиния, это Роксана

это Кинфия, это Анна и Александра

* * *

Шепотков зачатье в пустых ракушках

Аригнота утерянная как грёза

огонёк вдали говорящий: спи же

поцелуи рассерженные деревья

Лоскуток рубашки снедаемый ветром

травяной пушок на голени оголённой

и срамное место лиловой солью

и студёные воды луны созревшей

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: приглушённое эхо песни

гребешок прибоя в груди Елены

смородина мерцающая под мышкой

и паучьи завтрашние руины

Бесконечность ночного бдения в межреберье

ход часов неусыпный и бесполезный

и кровать плывущая вдоль шершавых

галактических побережий

КОРАБЛИ прямые на чёрной лапе

корабли козлята гипербореев

корабли игрушки Большой Медведицы и Забвенья

корабли Эвадны и Никофои

Афонским орехом гружённые и ветрами

олифой пахнущие и прапамятными рожцами

как Святые с подписью возле лика

накренённые и бездвижные в равной мере

Ангелика, Полярный, Три Иерарха,

Алкион, Бесстрашный, Царица моря,

Храни Господь, Благовещение, Маруся

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – волна, взбешённо

взметнувшаяся на четыре аршина в воздух

оперенье птицы мечущейся по кругу

и о стёкла бьющейся вместе с ветром

Марина какой была она до рожденья

Марина с бесами и с головой собачьей

рогу Луны подобная золочёной

столпотворенье и света конец Марина

Причал подставленный буйным шквалам

обрывки туч как рясы попа-расстриги

домишки бедные что прижались

друг к дружке сладко и засыпают

Короткий дождик с лицом печальным

олива-девственница на круче

ни звука из облаков усталых

разбитая раковинка посёлка

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – печальный и одинокий

и с давних лет потерянный – ты ли это? —

Поэт ножом орудующий зажатым

в его невыцветающей третьей длани:

ОН – Смерть неумолимая и слово Жизни – он

Он – Непредсказуемость он же и Закон

Он искренность растения тело распрямляющая

Он линзы сердцевина душу опаляющая

Он жажда настигающая после утоления

Он вслед за перемирием грядущее сражение

Он на морские волны взирающий Ион

Он властелин чудовищ огней Пигмалион

Он подожжённый речью запал от динамита

Он коридор незримый через Аид пробитый

Он сладости Разбойник кто ввек не распинается

Он звёздный Змей который со Спикой сочетается

Он – темнота и он же – святая простота

Он – ливня светового простор и чистота.

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – превращение волчьей морды

в лицо человека и дальше в небесный образ

Плотин поднимавшийся по девяти ступеням

разломы тверди заполненные цветами

Та малость что бросит чайка едва коснувшись

и словно самой невинностью вспыхнут гальки

та линия что тебе рассекает душу

и в Рай доносит траурные известья

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – предначальный любым виденьям

призыв ахеронских труб и огнистой охры

сжигаемая поэма и рупор смерти

строй слов самоубийственных копьеострых

Сокровенный свет дрожащий белесовато

по образу и подобию запределья

и горы созидающие без слепков

достоверные изваяния вечной жизни

ГОРЫ высокомерные как руины

грудастые горы с норовом их тяжёлым

туманным рифам подобные эти горы

неприступные и пронизанные ходами

Мелкой мороси полные как в монастырских стенах

зарывшиеся с головами в овечий иней

как чабаны шагающие спокойно

в кафтанах чёрных и с вышитыми платками

Это Пинд, это Парнас, это Родопи

это Олимп, это Тайгет, это Тимфрист

это Дирфис, это Афон, это Энос

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – перевал, открывший

для вечной голубизны между туч дорогу

и чей-то голос что катится вниз в долину

и день как бальзам выпивающий отзвук эха

Быков усилие тянущих понемногу

садов масличных тяжесть на запад солнца

и дым всегда бесстрастный всегда готовый

развеять все старания человека

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – фонаря походка

развалин полная и привидений чёрных

и под землёй написанная страница

и песня та что Тростинка в Аиде пела

Резные чудища на деревянном иконостасе

тополя стародавние полные рыбьих плесков

Коры милые с мраморными руками

Елены шея подобная побережью

ДЕРЕВЬЯ звездосветные с их дарами

иномирная и важнейшая среди важных

изначальная вера всегда под боком

остающаяся и всё-таки незаметная

Тень которая их до земли склоняет

желтизна их памяти чуть заметная

над могилами их трагический древний танец

их премудрость неоценимая

Это Олива, это Гранат, это Персик

это Сосна, это Платан, это Тополь

это Дуб, это Кипарис, это Липа

* * *

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ – слезы беспричинный проблеск

неспешно поднимающейся к зеницам

детей держащихся за руки и глядящих

в глаза друг другу – держащихся и молчащих

Бормотанье любви разносящееся по скалам

одинокий маяк унимающий боль столетий

сверчок неумолкающий как и совесть

и под позёмкой войлочная пустыня

Зубами сжатый клятвенный листик мяты

две губы бессильных смириться с судьбой – но всё же

«прощай» едва блеснувшее на ресницах

а после мир затуманившийся навеки

Орга́н грозы медлительный и тяжёлый

слова Гераклита в его искажённом зове

невидимая сторона убийцы

«почему» оставленное без ответа

ДОСТОЙНО ЕСТЬ СИЕ: рука, что вернулась после

человекоубийств и теперь уже твёрдо знает

какому миру дано одержать победу

каковы воистину «ныне» и «присно» мира:

НЫНЕ зверёныш миртовый Ныне призывы мая

ПРИСНО всепостижение Присно заря без края

Ныне ныне иллюзия и пантомима грёз

Присно Арго плывущая по небу среди звёзд

Ныне чешуйчатокрылые движущиеся тучи

Присно священных таинств свет и огонь летучий

Ныне земли кружение и Власти её земные

Присно души сожжение и пятая стихия

Ныне неисцелимое лунное затмение

Присно златолазурное космическое свечение

Ныне племён неистовство и беспросветный Знак

Присно же образ Истины и недреманный Зрак

Ныне Богов попрание Ныне прах человеческий

Ныне Ныне Ничто

* * *

И Присно – мир, сей малый и великий!

Ипполит Харламов. Аутопсия: послесловие и комментарии переводчика

Я не без удивления смотрю на свой перевод поэмы «Достойно есть». Он потребовал десять лет: столько времени ахейское войско осаждало Трою, столько времени странствовал Одиссей. От моих первых опытов на этом поприще остались только разрозненные черновики. В публикуемом тексте их следов практически не видно, или, правильнее сказать, виден только первоначальный порыв вдохновения, тот идеалистический запал, с которым автор перевода, тогда всего лишь двадцатитрёхлетний, бросился в самую гущу словесных хитросплетений. Этот мой первый натиск был отбит мгновенно и болезненно. Поэма не поддавалась. Мне было очевидно, что я не выдерживаю интонаций, беру фальшивые ноты, то упрощаю, то усложняю синтаксическую структуру, не справляюсь с метрикой, упускаю немалую часть тонких аллюзий и, наконец, просто не чувствую в достаточной мере авторскую манеру письма, чтобы уверенно и легко откликнуться на неё.

Но постепенно, по мере моего укоренения в языковой и материальной культуре Греции, в её ландшафте и фольклоре, архитектуре и словесности, текст поэмы начал проясняться перед моими глазами, как если бы некий реставратор тампоном и скальпелем снимал слой почерневшей олифы со старинной иконы. Я не совру, если скажу, что первостепенную роль сыграла здесь не прочитанная за эти годы греческая литература, но само пространство Эллады со всеми его образами, большими и крохотными: с партизанскими пещерами эпирских гор и засаленными лампадками в придорожных часовнях, с сердоликовой дымкой над заливами, с крапивой и снытью, бушующими в разрушенных деревнях, со сморщенными маслинами на заиндевелой январской земле. Нечто алхимическое должно было произойти с моим сознанием, чтобы мне хватило дыхания спеть в унисон если не с самим Элитисом, то, по крайней мере, с его поэтикой. Состоялся этот перевод или нет – судить не мне, но я могу сказать хотя бы, что в него был вложен максимум возможных усилий.

«Достойно есть» – поэма прежде всего метафизического свойства. Это мистериальный текст о становлении человека-микрокосма, о его нисхождении в смерть и восхождении в бессмертие. Вместе с тем это и историческая поэма – вероятно, одна из важнейших поэм о Второй мировой войне. И, наконец, это попытка охватить содержание национально-религиозной культуры Греции на всей её обозримой протяжённости и создать универсальный, диахронный и панэллинский, мифопоэтический язык, в котором были бы вскрыты и разрешены конфликты между народным и элитарным, настоящим и прошлым, христианским и языческим («Я – идолопоклонник, которому повезло прикоснуться с оборотной стороны, нечаянно, к христианской святости», – сказал о себе Элитис[25]; этот манифест применим ко всему его творчеству, но в «Достойно есть» он находит предельно наглядное отражение).

Комментировать такие произведения сложно. Серьёзный комментарий будет превосходить по объёму саму поэму (именно так и выглядит фундаментальный комментарий Тасоса Лигнадиса, на который я буду очень часто опираться в своём собственном тексте). Комментарий поверхностный и краткий скорее исказит представления читателя, нежели поможет ему сориентироваться. Найти золотую середину было непросто, но в конечном итоге мне показалось самым разумным придать своим примечаниям форму свободного, обращённого к читателю монолога. Пусть это будет не академическое исследование и не скупые пометки на полях, а нечто вроде неформального разговора – и меньше всего мне хотелось бы создать иллюзию, что хоть какой-то аспект освещён в нём исчерпывающим образом. Поэзию нельзя исчерпать (и, пожалуй, само такое намерение было бы антипоэтическим в своей основе), но обнаружить в ней можно многое.

* * *

Конец десятого века. Афон. Келья близ скита святого Андрея Первозванного. Архангел Гавриил в образе юноши-странника является одному из иноков и объясняет ему, что перед песнопением «Честнейшую херувим» необходимо петь «Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего». Прежде чем уйти, он записывает слова нового гимна перстом на камне (и к образу этого камня нам предстоит вернуться ещё не один раз).

Такова легенда, и стоит рассмотреть название поэмы в её контексте, как появляется множество ориентиров, подсказок и опорных точек. Мы уже понимаем, что это будет гимнографическая поэма, и догадываемся, что какой-то своей частью она будет восходить к византийской традиции. Мы предчувствуем мотив откровения или, по крайней мере, предстояния чему-то иномирному, мы смутно предвидим и некую недосказанность: фраза оборвана на глаголе-связке, что же есть достойно?.. Предчувствия, безусловно, могут обмануть, но в нашем случае они окажутся верными. Именно «на тонических системах византийской поэзии», как сказал об этом сам автор, зиждется метрическая основа поэмы (мне пришлось немного адаптировать её к нашей силлаботонике, чтобы избежать нежелательных ассоциаций с верлибром). Оттуда же заимствованы обильно используемые ассонансы, аллитерации, парономасии и другие характерные приёмы и тропы; наконец, встречаются и прямые цитаты. Но прежде всего влияние византийских авторов очевидно в самом интонационном строе текста. Взятые по отдельности, и трагическая возвышенность стиля, и экспрессивные воззвания к божественным и смертным собеседникам, и дерзкие сочетания простонародной лексики с утончёнными архаизмами и неологизмами ещё могут быть возведены к каким-либо другим прототипам, но вместе они образуют совершенно узнаваемое целое, и это язык византийской духовной поэзии периода расцвета.

Тасос Лигнадис первым указал, что главным вдохновителем Элитиса был Роман Сладкопевец[26], работавший в Константинополе в первой половине шестого века. Но, невзирая на массу прямых и косвенных подтверждений этого мнения, всё же была предпринята попытка его оспорить: Ирини Лулакаки, убеждённая, что до 1963 года творчество Романа не было известно Элитису в достаточном объёме, предложила не рассматривать его в качестве основополагающего источника[27]. Я не нахожу в её критике серьёзной аргументации. Если в те годы Элитис и был знаком лишь с несколькими кондаками, аллюзии на них возникают в тексте поэмы непростительно часто для совпадения. Более того, Элитис посвятил Роману Сладкопевцу отдельное эссе, и из него вполне ясно, какое место этот поэт, который «и греком-то не был», занимал в сонме его личных героев. Среди избранных цитат он упоминает и те самые, что с разной степенью видоизменений вошли в «Достойно есть»[28]. Я не понимаю, что (и главное – зачем?) можно подвергать сомнению в этой связи.

Византийская гимнография определяет стилистику поэмы, а основу её нарратива определяют – закономерным образом! – Ветхий и Новый Завет (в особенности книга Бытия и книга Псалмов Давида) и литургические тексты Православной церкви. Они прекрасно уживаются с многочисленными апелляциями к языческой древности. Хотя Т. Лигнадис и назвал влияние древнегреческой литературы «опосредованным»[29], это едва ли не единственное из его утверждений, с которым я не могу согласиться. Прямых цитат из античных авторов в поэме и впрямь не так много, но эта мнимая нехватка с лихвой восполняется заимствованием целых философем и подкрепляется образным символизмом – настолько богатым, что об опосредованном влиянии не может идти и речи. Можно даже сформулировать так: если бы эта поэма была зданием, то библейские и византийские элементы оказались бы в нём стройматериалами, тогда как внутренняя обстановка, декор и даже сами жильцы были бы перенесены в него из дохристианского времени.

Наконец, существуют ещё как минимум две группы источников: греческий фольклор Нового и Новейшего времени, с одной стороны, и избранная новогреческая литература – с другой. Среди фольклорных источников трудно выделить основные: народные песни смешиваются здесь с легендами, поверьями, поговорками. Среди источников литературных, напротив, выделяются несколько авторов: Д. Соломос, А. Пападиамантис, К. Кавафис, К. Паламас, А. Кальвос. Особняком стоят «Воспоминания» генерала Макриянниса – подробнейшее автобиографическое повествование о войне за независимость 1821–1830 годов, написанное абсолютно безграмотным, но настолько живым, выразительным и щемяще-искренним языком, что, опубликованное впервые в 1904 году, оно стало настольной книгой целого поколения греческих писателей.

* * *

Поэма состоит из трёх частей. Первая из них озаглавлена «Η γένεσις», что на современный русский язык можно перевести как «начало», «происхождение». В греческом переводе Пятикнижия этим словом было передано еврейское бе-решит, «в начале»: заглавие Первой книги Моисея, где описано сотворение мира и человека. Я, в свою очередь, следую синодальному изданию Библии и перевожу название как «Бытие». Эта часть состоит из семи стихотворений, – автор сам указывает, что их нужно называть гимнами, – посвящённых становлению и самоосознанию человека-микрокосма как образа, подобия и диалектической противоположности макрокосма-Вселенной. Каждый из гимнов оканчивается провозглашением тождества микрокосма и макрокосма («Сей мир, сей малый мир, сей мир великий!»).

Следующая часть, «Страсти» («Τα πάθη»), организована более сложно: в ней присутствуют «псалмы», «чтения» (прозаические вставки, имитирующие чтение Евангелия в чинопоследовании литургии) и, наконец, «песнопения», каждое из которых обладает уникальной метрической схемой, но непременно со строгой строфикой и иногда с использованием рифмы. Лейтмотивами «Страстей» служат темы страдания, смерти и воскресения, но не в абстрактно-философской, а в предельно конкретизированной подаче: мистерия крёстных мук разворачивается в этнокультурном пространстве греческой нации и в исторических условиях Второй мировой войны. Реалии эпохи – бои на Албанском фронте, немецкая оккупация, коллаборационизм, голод, движение Сопротивления, гражданская война – обретают здесь метафизическую ипостась; не то что бы Элитис хотел с помощью метафизических образов придать пущую рельефность историческим событиям, но исторические события становятся зримым проявлением метафизических процессов, противоборством космических сил и чудовищным жертвоприношением, которое должно привести к воскресению и очищению.

Название заключительной части, «Το δοξαστικόν», восходит к богослужебному песнопению, следующему за словами «Слава Отцу, и Сыну, и святому Духу». В русской традиции за этими песнопениями закрепился термин «Слава», хотя он и не совсем точно передаёт смысл оригинала («[песнопение] прославительное»), и я перевожу заглавие так же. Кажущаяся простота этой части скрывает довольно сложную структуру со множеством отсылок к богослужебным практикам. Фактически она состоит из трёх больших разделов, в каждом из которых хвалебные четверостишия, прославляющие разные явления мира, перемежаются с трёхстишиями, перечисляющими имена собственные – точно так, как поминает живых и усопших священник на литургии. Завершаются разделы гимнами, и первый, посвящённый женскому началу (это и Богородица, и Родина, и персонифицированная Свобода), основан на тексте Великого акафиста. Во втором гимне прославляется мужское начало: здесь поэт становится равнозначным Логосу, самопознающему разуму мироздания. Третий и последний гимн строится на противопоставлении молитвословных «ныне» и «присно» и постулирует онтологию времени, какой её видит автор: что бытийствует? что не бытийствует? Проведя разграничение между иллюзорностью сущих во времени явлений и подлинностью трансцендентных мирооснов, Элитис возвращается к лейтмотиву «Бытия» – тождеству между микрокосмом и макрокосмом.

* * *

«Достойно есть» – поэма неоднородная. Замысел её не возник у автора единомоментно, и не все образы и идеи родились в непосредственной связи с её написанием. В феврале 1948 года Элитис уезжает в Париж, где задумывает некое философское эссе «О поэзии архитектурных изобретений и солярной метафизики». Это сочинение осталось ненаписанным, но, похоже, размышления на обозначенные в заглавии темы были предварительными стадиями на пути к «Достойно есть»[30]. Частично Элитис пересказывает их в своём эссе «Хроника одного десятилетия»: «Тогда во мне начало постепенно складываться понимание того, что (литературная. – И. Х.) техника не может иметь в наше время никакого смысла, если только она не достигнет подлинно высокого уровня и не станет сама частью содержания… Архитектура никогда не обладала для меня значением каких-то заранее выстроенных лесов… Никоим образом она не являлась ностальгическим возвращением к старому культу формы. Я находился в антиподальной точке по отношению ко всем этим вещам, когда хотел, чтобы идеальное стихотворение было миниатюрным изображением целой солнечной системы»[31]. И далее разговор заходит о соответствии форм метафизическому содержанию идей: почему мы считаем очевидным, что дух дохристианской греческой религии был идеально отражён в архитектуре дорического храма, но в то же время, когда дело касается поэзии, передача какого-либо глубоко национального чувства с помощью чужой и неуместной формы, наподобие сонета или верлибра, не вызывает у нас никаких возражений?[32] Заданный Элитисом вопрос, пожалуй, раскрывает генезис поэмы в большей степени, нежели все сторонние построения на её счёт. Поиск нового канона храмовой архитектуры для греческой поэзии – вот что занимало поэта в конце сороковых годов, и эти изыскания привели его к синкретическому, но гармоничному результату.

К теме осмысления войны Элитис пришёл гораздо раньше, ещё во время своей службы на Албанском фронте с октября 1940-го по февраль 1941 года. Первым большим произведением на военную тему стала «Песнь героическая и скорбная о погибшем в Албании втором лейтенанте». Марио Витти отмечал, что в этой поэме личный опыт был интегрирован в творческую манеру «без какого бы то ни было ущерба»: война «переваривается» мифом и становится его частью, а зло трансформируется в добро. В неоконченной поэме «Албаниада», которая была один-единственный раз прочитана в радиоэфире в 1962 году, напротив, очевидна нарастающая поляризация между абсолютным злом и противостоящим ему добром[33]. Но если Витти находит в этих переменах ступени авторской эволюции, переход от юношеского видения истории к более зрелому, то я предпочитаю рассматривать их как равноправные интерпретации одной и той же темы. По крайней мере, в «Достойно есть» сочетаются оба подхода, и образ космического зла, воплощённого в фашистских захватчиках, никак не противоречит мягким проблескам человеческого сострадания, с которым автор говорит о «несчастном» в своей фатальной слепоте немецком офицере.

В стилистическом отношении поэма тоже немонолитна. В ней вполне явственно просматривается несколько пластов: и отголоски более ранних произведений, и массив зрелого стиля, каким он сформировался к тому времени, и предвосхищения поздних работ, своего рода заготовки, из которых были созданы потом потусторонние ландшафты сборников «Элегии Загробного камня» и «На запад от печали». Как любой opus magnum, «Достойно есть» является квинтэссенцией творческого пути – и не так ли соотносится opus magnum с полным собранием сочинений, как тот самый «малый мир» с «великим миром»?..

* * *

В греческой литературной критике всегда делался особый акцент на патриотический аспект поэмы. Было бы глупо спорить с тем, что этот аспект фундаментален. Но недопустимо и представлять себе «Достойно есть» как образчик патриотической рефлексии, облечённой в религиозно-мифологические ризы. Дело даже не в том, что это принизит общечеловеческое значение текста. Дело в том, что это будет противоречить самой его структуре. Построенная на игре подобий и самоподобий, сама являющаяся подобием (издатель этой книги назвал её «высокой пародией» на литургию) и сплошь пронизанная цепочками аналогий, где свобода и жизнь оказываются ипостасями Богородицы, а боец Сопротивления – изгнанным поэтом и распинаемым Христом, эта поэма фрактальна по своей архитектуре, и в ней нет ни одного значимого образа, который не стремился бы к тождеству с универсальным праобразом. Так и греческое национальное пространство, каким изображает его автор, – с его землёй и морем, языком и традициями, самобытностью и историей, – не замкнуто в своей здешней, рационально постигаемой проявленности, но открыто к мистическому единству с высшими началами. В сущности, оно выступает в поэме как imago mundi, как ещё одна модель мироздания, занимающая в иерархии подобий место между человеком-микрокосмом и макрокосмом-Вселенной. И если поэтический метод, избранный Элитисом, оказался действенным, то читатель без усилий – вероятно, даже автоматически – спроецирует всё сказанное о Греции на собственную родную страну. Или так, если посмотреть с изнанки: без усилий, почти автоматически узнает в своей родной стране вторую Элладу, со всем, что причитается, – со своими Сапфо и Романами Сладкопевцами, с Афонами и Эрехтейонами, ранеными на костылях и расстрелянными в упор Лефтерисами. На это Элитис мог и не рассчитывать. Лёгкий элемент миссионерских упований (посвятить западноевропейский мир в греческие таинства света и Эроса) просматривается во всей его эссеистике, и ностальгический ойкуменизм, в котором от Инда до Нила простирается фата-моргана империи Александра Великого, отнюдь не был ему чужд. Мысль о генетическом родстве всех существующих национальных культур мало его занимала. Но она занимает меня, и в какой-то мере перевод поэмы возник именно благодаря этому.

Бытие

В начале свет… – в книге Бытия: «в начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1: 2, 3).

Даль морская – возможно, та самая библейская вода, над которой носился Дух Божий; образ глины связан с сотворением Адама, и тогда губы, пробующие явления мира, – это губы Адама, нарекающего имена всему живому. Элитис достаточно точно следует библейской хронологии событий, но, поскольку он описывает сотворение мира внутри человеческого сознания, Вселенная и Адам сливаются воедино.

Моя душа звала Вестника и Глашатая – в своё время меня восхитила созвучность этих слов строке М. Волошина «ждал я призыва и знака» из стихотворения, в котором речь идёт о таком же пробуждении юношеской души. Я пока не знаю, имеется ли общий источник, или я имею дело с совпадением, но не могу не указать на это сходство.

Под тремя Чёрными Жёнами Элитис понимает богинь судьбы, трёх Мойр. Лигнадис видит здесь намёк на Данте: «Когда у трёх благословенных жён / Ты в небесах обрёл слова защиты / И дивный путь тебе предвозвещён?» (Op. cit., σ. 50). Я же хочу напомнить о сообщении Плутарха: «древние признавали трёх Муз» (Plut. Symp. VIII, 14, 3). После предопределения судьбы возникает солнце: основа метафизики Элитиса, источник света, трактуемый по-античному, как аполлоническое начало гармонии и справедливости, и по-христиански, как Солнце Правды.

Фраза «много веков назад» – возможно, первая отсылка к Роману Сладкопевцу: в его Первом кондаке на Рождество многократно повторены слова «отроча младо, Превечный (дословно: до [начала] веков) Бог». Это сходство подчёркивает Т. Лигнадис (σ. 51).

Когда «послушник Бог» простирает руки в жесте, напоминающем одновременно распятие и благословение, появляется малая родина Элитиса – Ираклион. Бастион принадлежит венецианским укреплениям города. С образом Семи Секир в текст врывается первое предчувствие войны. Так называется квартал в Ираклионе, где родился Элитис, но Лигнадис, рассказывая о нём, упускает тот факт, что именно в этом месте турки прорвали оборону осаждённых, а секиры (вернее, боевые топоры-балта) были установлены на стене в память о погибших при штурме турецких командирах (Ανδρικάκης Αλ. Α. Η ιστορία του Ηρακλείου δια χειρός Κονδυλάκη // ЁΠΑΤΡΙΣЁ. Ηρακλείου Κρήτης. 21.12.2009).

Братцы-ветры вдохновлены несколькими источниками: это и рельефы башни Ветров в Афинах, и рисунок Янниса Царухиса к книге Элитиса «Солнце первое» (Λιγνάδης, σ. 54), и любимые Элитисом изображения морских божеств – от античных тритонов, гиппокампов и ихтиокентавров до фольклорных русалок-горгон.

Крепость Кулес – венецианская крепость Ираклиона, Кастелло дель Моло. Выстроенная на узком молу, она действительно выглядит стоящей на поверхности воды.

Просияла линия горизонта… – образ разделительной линии между небом и земной или водной поверхностью возвращает повествование к книге Бытия: «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй» (Быт 1: 7, 8). Т. Лигнадис полагал, что первый гимн поэмы охватывает первый день творения мира-человека; у меня есть уверенность, что он охватывает два дня.

И тот кем воистину был я… – во втором гимне этот внутри человека сущий Логос, истинное человеческое «я», создаёт образ земли, начиная с рельефа её поверхности (Быт 1: 9: «И сказал Бог: да соберётся вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так»). Характерно, что он чертит линии пальцем: точно так, как архангел из афонского предания записывал на камне песнопение «Достойно есть».

Созданная земля сразу же обретает черты греческого пространства: Олимп и Тайгет числятся среди высочайших гор страны, а отделанные мрамором источники, мельницы, розовые черепичные купола характерны для деревенского греческого пейзажа.

Добродетель о четырёх прямых углах – Лигнадис, истолковывая символизм этой строки, ограничивается неопределённой отсылкой к Пифагору (σ. 60); я думаю, что мне удалось найти непосредственный источник. Это комментарии Прокла Диадоха к «Началам» Евклида: «Квадрат так же уподобляют всеобщей добродетели, как имеющий четыре прямых угла, каждый из которых совершенен в том же смысле, в каком мы говорим о совершенстве каждой добродетели» (Procl. Diad. in Euclid. Elem., 173, перевод А. И. Щетникова).

И вокруг себя обернувшись ладони раскрыл и сеял / колокольчики молочай шафран… – как и в первом гимне, Элитис замыкает композицию возвращением к книге Бытия: «И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так» (Быт 1: 11).

Земные звёзды – Лигнадис указывает на заимствование из Рильке (die Sterne der Erde); я подозреваю, что здесь содержится ещё и намёк на сотворение светил: «и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю…» (Быт 1: 17). В таком случае второй гимн тоже охватывает два дня творения, как они описаны в книге Бытия: третий и четвёртый.

Но прежде чем я услышал музыку или ветер… – в первых строчках третьего гимна Лигнадис (σ. 64) видит дантовский образ: «Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины. <…> Не помню сам, как я вошёл туда, / Настолько сон меня опутал ложью». Действительно, спутанные простыни намекают на тяжёлый сон.

Крупица души какая-то в толще глины – ср.: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт 2: 7). Сотворение мира вновь объединяется с сотворением Адама.

Новосозданное море – ещё одна ипостась греческого мира, это Архипелаг, пространство которого организовано «по образу и подобию» человека. По аналогии с тем, как в Книге Бытия «сказал Бог: да произведёт вода пресмыкающихся, душу живую» (Быт 1: 20), в этом море зарождаются одухотворённые образы: лошадки, амфоры, дельфины, острова Иос, Сикинос, Серифос, Милос. И по аналогии с тем, как в Книге Бытия Бог говорит: «И птицы да полетят над землёю, по тверди небесной», внутренний Логос Элитиса говорит: «Что ни слово то ласточка… чтобы в знойную пору весну тебе приносила». Кроме того, строки про ласточку содержат парафраз греческой поговорки «Одна ласточка весны не приносит», восходящей к басне Эзопа. В дальнейшем она ещё будет обыграна Элитисом. Третий гимн соответствует пятому дню сотворения мира.

И миру сему потребно… – окружающее пространство постигается прежде всего зрительно («и из глаз моих посевы хлынули…»), а проясняющийся разум не сразу начинает различать в нём системы и структуры, сопоставимые с членораздельной речью. В материи он видит пока только буйство ярких образов, как если бы природа говорила с ним на языке инстинкта и грубого чувства («одни залаяли, другие – язык казали»). Перечисляя названия растений, Элитис обращается к хтоническому началу: это уже не небесные звёзды-цветы и не божественные оливы, а дикая, бушующая стихия роста. Но именно в этой почвенной стихии человек начинает поиск своего самосознания – «слоги тайные из которых я силился имя своё сложить».

Зефир, плод граната и поцелуи обладают здесь слишком богатым символизмом, чтобы трактовать их как одномерную аллегорию молодости, жизни и любви. Что касается Зефира, в античной традиции бог западного ветра отнюдь не мыслился нежным и благостным. У Гомера Зефир и Борей выступают посредниками между миром живых и миром мёртвых и раздувают погребальный костёр Патрокла (Il. XXIII, 211–217), а эпитеты Зефира в «Илиаде» и «Одиссее» – бушующий, шумный и т. п. Я подозреваю, что в образе Зефира для Элитиса соединились символы неистовства и вдохновения, но в первую очередь он имел в виду реальный западный ветер, важнейший для навигации в Эгейском море. Гранат ассоциируется с загробным миром: отведав гранатовых зёрен, Персефона навсегда связала себя с Аидом. Поцелуи Элитис сопровождает гомеровским прилагательным «быстроногие» – в «Илиаде» это неизменный эпитет Ахилла – и называет их «огнистыми»: иными словами, он говорит о любви в её воинственной и героической ипостаси.

Идиллия, изображённая далее, снова отсылает к книге Бытия – с одной стороны, в этих строках угадывается картина Рая: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал» (Быт 2: 8), с другой же стороны, существа, с которыми общается герой, соответствуют сотворению жизни на земле: «И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её» (Быт 1: 24). Здесь соответствие гимнов дням творения начинает сбиваться: четвёртый гимн заканчивается на середине шестого дня.

Потом я и плеск распознал… – Элитис снова подсказывает, что описываемые события происходят во сне («где я спал повернувшись на бок»), но это уже не младенческий сон первого гимна и не детский кошмар третьего, а сон юноши. Вновь появляется ветер – теперь это северный Борей, такой же вестник богов и проводник душ, как и Зефир, – а следом за ним нагие девушки, напоминающие нереид – морских нимф древней мифологии. Они пишут мелом анаграммы слов Эрот, Море, Марина, Солнце, Бессмертие, Элитис – сначала перечисляется всё важнейшее, что будет определять мировоззрение поэта, а затем ему нарекается имя (ср. «силился имя своё сложить» из предыдущего гимна). Марина – знаковое имя в личной мифологии Элитиса: это и святая Марина, которую поэт особо почитал (в поэме она ещё будет упомянута), и символ идеальной возлюбленной, «Прекрасная дама». Фамилия Элитис, творческий псевдоним поэта, родилась из слога «эл», с которого начинаются слова «Эллада», «ελευθερία» (свобода), «ελπίδα» (надежда), и окончания – тис, указывающего на происхождение. Это «эл» тоже ещё будет упомянуто, во второй части поэмы.

И другие слова июля – отдельное стихотворение «Слово июля» Элитис напишет гораздо позже, и оно войдёт в сборник «Элегии Загробного камня» (1991). Гиацинты, в свою очередь, упоминаются несколько раз ещё в первой книге Элитиса «Ориентиры» (1940).

Параллелизм с книгой Бытия здесь более размыт, чем в остальных гимнах первой части, но погружение героя в море, где он наблюдает жизнь разных созданий, может содержать смутный отголосок строк «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными…» (Быт 1: 26). В то же время это намёк на крещение.

Пинны – вид морских раковин.

На шестом месяце страсти своей я был – мы помним, что события этого гимна ещё относятся к шестому дню сотворения мира. Рождение микрокосма внутри человека сравнивается с беременностью, и характерно, что Элитис совершенно непринуждённо придаёт своему автобиографическому герою женские черты: поскольку в этом мире-сознании женщина ещё не сотворена и разделения полов ещё не произошло, никакого дуализма в нём быть не может. На этом этапе герой ещё андрогинен, как описывал Платон изначальное состояние человека.

Но прежде всего ты увидишь пустыню… – Т. Лигнадис подчёркивал, что шестой гимн пронизан аллюзиями на псалмы Давида (σσ. 78–79), начиная прямо с первой же строки: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной» (Пс 62: 2). Чтобы стать собой, герой должен удалиться в пустыню, как Давид, Иоанн Креститель и Христос, – и эта пустыня обретает черты скалистого побережья. Истощённая коза, пасущаяся на голых камнях, может символизировать козла отпущения: «И возложит Аарон обе руки свои на голову живого козла, и исповедает над ним все беззакония сынов Израилевых и все преступления их и все грехи их <…>, и понесёт козёл на себе все беззакония их в землю непроходимую, и пустит он козла в пустыню» (Лев 16: 21–22).

Акриды – саранча – пища Иоанна Крестителя в пустыне («Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих и ел акриды и дикий мёд» (Мк 1: 6)).

По верёвке жиденькой я спускался – Элитис не говорит, куда именно спускается герой, но этот образ проясняется в строках «белизны искал до предельной яркости / черноты». Здесь отчётливо видны алхимические символы: чернота – это нигредо, первая стадия получения философского камня, когда все компоненты становятся однородной чёрной массой. На второй стадии, альбедо, чёрная первоматерия трансформируется в белое вещество, уже обладающее магическими свойствами. Карл Юнг трактовал нигредо как спуск в подсознательное, за которым следует просветление (Jung C. G. Psychology of the Transference. Collected Works. Vol. 16. London, 1954. P. 279). Но в алхимическом мистицизме философский камень символизировал самого Бога: материя преображается, чтобы достичь бессмертного, божественного состояния.

И тогда наступило время прийти подмоге / жребий выпал ливням – Т. Лигнадис приводит цитату из псалма: «Обильный дождь проливал Ты, Боже, на наследие Твоё, и когда оно изнемогало от труда, Ты подкреплял его» (Пс 67: 10).

Чистота… пред тобою… – «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (Быт 2: 25).

Герой выходит из пустыни – человек выходит из небытия в бытие, – и на этом завершается сотворение мира: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт 1: 27). Сотворение женщины у Элитиса происходит из водной стихии («с высоты струящееся серебро… / влажные волосы девушки») – и тем самым указывается на её божественное происхождение, родственное морю и нереидам предыдущего гимна.

Главу рогатую солнца лик… восходил Бездвижный Великий Овен – смысл этих строк не вполне ясен; вероятно, Элитис имеет в виду вовсе не Откровение Иоанна Богослова и не созвездие Овна, как считал Лигнадис (σ. 81), а солярные символы дохристианского времени. Это может быть египетский бог солнца Амон-Ра, почитавшийся греками как Зевс-Аммон. Египтяне изображали его с головой барана, а эллины и римляне – с бараньими рогами.

Что добро? Что зло? – «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь» (Быт 2: 17). У Элитиса божественный Логос тоже предостерегает об опасности («а иначе уже ничего не будет»), но здесь она интерпретирована иначе: нельзя отклоняться от точки, на которой держится равновесие мира. Лигнадис приводит параллель из Т. Элиота: «At the still point of the turning World… Neither from nor torwards; at the still point, there the dance is…» (σ. 81). СозвездиеВесов служит ещё одним символом космического баланса.

Оттого что мгновения так же как дни вращались… – время тоже выстроено по принципу фрактала, повторяющихся подобий: дни равны месяцам, а мгновения – дням. Человек измеряет время своим существованием («я был стрелкой»). К этой теме Элитис тоже вернётся в позднем творчестве, и похожее перечисление дней недели (Вторник Среда Четверг) возникнет в элегии «Всегда по пятницам дождливо». Ирида – богиня радуги.

И одним движением пальца толкнул опасность – теперь, когда мир и человек уже созданы, они неумолимо движутся к грехопадению.

Фосфор, калий и марганец входят в органические соединения, необходимые для жизни. Герою показывают химическое строение плоти – а следовательно, и её смертность. Здесь нет алхимического символизма, опирающегося на какую-либо традицию.

Затрещала внутри меня древесина – предчувствие Распятия, но словом ξύλο, которое сегодня обозначает дерево как материал, раньше могло обозначаться и дерево как растение. Так Роман Сладкопевец называет древо познания (1.7.5). Т. Лигнадис приводит ещё несколько подобных цитат (σ. 86). Уханье сыча в греческом фольклоре, как и в славянском, возвещает о несчастье. Тот, кто был убит, – Христос, смывший кровью грехи человечества (в мир людской направив ручей кровавый).

Звезду трамонтаны – трамонтаной греческие моряки называют северный ветер и северное направление: Элитис имеет в виду Полярную звезду. Пейзаж, открывшийся глазам героя в этом видении, – остров Лесбос: оттуда были родом отец и мать Элитиса, и там будущий поэт проводил летние каникулы. По шершавой тропе Святого поднимается новомученик Феодор, покровитель Лесбоса, убитый турками в 1795 году. Гера – залив и область в юго-восточной части острова; затем Элитис перечисляет расположенные там сёла, и первым он упоминает Пападос – родину своей матери.

Другой стороне твоей – герою необходимо осознать последствия грехопадения в мире и в человеке («в почве и в человеческом теле»). Гибель, грех, несправедливость оказываются не изъянами, но полостями, создающими пространство для чуда и подвига («полость Смерти для Младенца Грядущего» и т. д.). Более того, и сама человеческая душа оказывается пустотой, которая должна быть заполнена другими людьми. Для этого она вновь погружается в темноту («ночь… заняла во мне место») и учится состраданию, вслушиваясь в страдания других («стуки плачи удары в грудь»).

Среди этих других герой видит воинов, монахинь-подвижниц с лампадками. Но Внутренний Логос предупреждает его о врагах. В чёрных рубашках ходят фашисты; на языке хирогриллов говорят, по всей видимости, люди с мелкими нравами (слово «хирогрилл» взято из книги Притчей Соломоновых: так названы маленькие пустынные зверьки – даманы). Поедание сырой пищи символизирует дикость. Неясно, кто назван Водными Дикарями, но Ненавистники Хлеба, Бледнолицые и Новостервятники (последнее слово образовано по аналогии с названиями политических партий) явно обозначают власть имущих. Вместе эти определения похожи на перечни варварских племён у древних авторов.

Четверица, или тетрактис, – пифагорейский символ мироздания в виде равнобедренного треугольника. Исследователи отмечали, что Элитис исказил это слово и назвал четверицу Тетрактидой (τετρακτίδος вместо τετρακτύος). Я полагаю, что это не ошибка, но звучание намеренно сближено с τετράχτιδος – четырёхлучевой. Тогда нужно читать так: «…оконечности креста Четырёхлучицы». Примечательно, что греческий писатель Никос Казандзакис однажды – уже после издания поэмы – назвал распятого Иисуса «пятилучевой молнией» («…Πεντάχτιδος κεραυνός, ο Ιησούς ο Σταυρωμένος». Καζαντζάκης Ν. Ο φτωχούλης του Θεού. Αθήνα, Εκδόσεις Καζαντζάκη, 2008. Σ. 356). Возможно, эту гипотезу кто-то уже выдвигал, но в известных мне книгах она не встречалась. Уверенности в ней у меня, впрочем, нет, и поэтому я перевожу просто «Тетрактида».

Пение петуха напоминает об отречении Петра от Иисуса: «Тогда он начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека. И вдруг запел петух» (Мф 26: 74); это символ предательства и, быть может, метафора объявления войны: недаром упоминаются казарменные бараки.

Прямые Колонны и Могучие Звери на Метопе – образ дорического храма, о котором Элитис писал как об идеальном воплощении «глубинного духа» древнегреческой религии. Звери и «несущие богопознание люди» на рельефе метопы едва ли обладают конкретным прототипом – скорее, Элитис хотел передать общее настроение архаической скульптуры.

Навек одесную меня – ср: «Всегда видел я пред собою Господа, ибо Он одесную меня» (Пс 15: 8).

Так вот же я – в последних строках гимна герой сливается воедино с направлявшим его Логосом и полностью осознаёт свою личность и своё предназначение.

Страсти

Так вот же я – «Бытие» завершается самоосознанием героя, а «Страсти» открываются метафизическим кредо. Оливковая листва, острова и юные Коры (очевидно, это и древние статуи девушек, и реальные возлюбленные) символизируют родину; неологизмы «солнцепийца» и «саранчебойца» указывают на служение светлому началу. Слово «саранчебойца» образовано по аналогии с эпитетом Аполлона «Σαυροκτόνος», «Истребитель ящериц». Саранча, как и ящерица, олицетворяет тёмные силы – ср. в Откровении Иоанна Богослова: «И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы» (9: 3). Все эти аллюзии подробно описывает Т. Лигнадис (σσ. 97–98).

Чёрные одеянья, как и в предыдущей части, обозначают фашистов-чернорубашечников.

Теснины – Элитис говорит о лишениях, которые приходится преодолевать его соотечественникам. Но в то же время это рельеф земной поверхности – ущелья и проливы, по которым может проникнуть враг (например, Фермопилы, где триста спартанцев во главе с царём Леонидом сражались до последнего солдата против армии персов). Зефир, плоды граната и поцелуи уже упоминались в четвёртом гимне «Бытия» («И миру сему потребно…»).

Ветер, развязавший крылья стихий, – Эол, бог воздуха: согласно мифу, он подарил Одиссею мех из бычьей кожи, в котором были зашиты ветры. Спутники Одиссея развязали его и тем самым вызвали страшную бурю. В русской поэзии этот образ тоже использовался как символ смуты и войны: «Кто развязал Эолов мех, / Бурь не кори, не фарисействуй» (Вяч. Иванов).

Родной мне дали греческую речь… – второй псалом «Страстей» полностью посвящён ландшафту родного языка. Этот ландшафт простирается и в пространстве, и во времени. Языческой древности соответствует в нём морская глубь, а христианской современности – обжитая, возделанная земля с её виноградниками и деревнями, где празднуют Пасху. Архаическое море гомеровской речи не только окружает поэта извне, но и заполняет его, как историческая память («всё чего только в сердце своём я не видел светящимся…»); эта образность ретроспективно придаёт новое значение «морским» отрывкам «Бытия».

С самой первой песней Сирены – Сирены были мифическими созданиями, завлекавшими мореплавателей прекрасным пением, чтобы затем погубить их. Так же завораживает поэта родная речь, и, возможно, в этой строке он намекает на то, о чём в позднем творчестве скажет напрямик: «Ах, Красота, ты предашь меня, как Иуда».

Смуглолицые боги, дядья и племянники – древние боги воспринимаются как родственники людей.

Лавры и вербы – символ Аполлона и символ Входа Господня в Иерусалим указывают на единство языческого и христианского, а кадило и ладан, благословляющие ружья и битвы, напоминают о священниках, участвовавших в войне за независимость 1821–1830 годов.

Под Гимном понимается национальный гимн Греции – «Гимн к Свободе», написанный Д. Соломосом.

Ещё в глине мой голос… – для своих «песнопений» Элитис избрал особую систему записи. Каждая строка начинается с заглавной буквы, что может показаться обычным делом, но отнюдь не всегда было присуще поэзии нашего автора, а цезура отмечается значком звёздочки, как в изданиях византийских гимнов, и в том числе кондаков Романа Сладкопевца. Здесь эти визуальные приёмы призваны подчеркнуть метрическую организацию стиха – несоизмеримо более строгую, нежели в «гимнах» и «псалмах», – и сфокусировать внимание читателя на внутренних и конечных рифмах, на мелодике, на структуре: графика становится своего рода нотным письмом, партитурой, обнажающей гармонические связи.

Первое песнопение «Страстей» начинается с образа глины, как и первый гимн «Бытия»: это вновь Адам, ещё не окончательно вылепленный из материи мира. Ламбда и эпсилон – буквы греческого алфавита, Λ и Ε. Вместе они образуют тот самый слог «эл», с которого начинаются слова «Эллада» и «ελευθερία» (свобода). Становится ясно, что «розовеющий плод» – это свобода и родина в их младенческом, хрупком и уязвимом, проявлении.

Пиррихий – воинский танец с оружием, восходящий ещё к античному времени. В культуре Новейшего времени такие танцы сохранились на Крите и в Малой Азии.

Образ зелёных созвездий будет появляться в творчестве Элитиса и потом (ср. стихотворение «Марина»). Быть может, это зеленоватое свечение должно символизировать общность земного и небесного начал.

Твой клинок беспощадный – в оригинале цитата из «Гимна к Свободе» более точная. «Σε γνωρίζω από την κόψη / του σπαθιού την τρομερή» («Узнаю клинок расплаты, / полыхающий грозой» в вольном переводе А. Тарковского) – первые строки гимна.

Дорога на фронт – как уже упоминалось, прозаические части имитируют чтения Евангелия на литургии. Все эти рассказы, кроме последнего, основаны на исторических событиях и следуют хронологии Второй мировой войны, как её пережила Греция: нападение фашистской Италии и греко-итальянская война 1940–1941 годов, вторжение гитлеровской Германии в 1941 году и совместная итало-немецко-болгарская оккупация (Элитис описывает только немецкую зону оккупации, где жизнь граждан была наиболее тяжёлой); движение Сопротивления; гражданская война 1946–1949 годов.

Итальянские войска вторглись на территорию Греции со стороны албанской границы утром 28 октября 1940 года. Операция под кодовым названием «Emergenza G» предполагала захват страны в три этапа: сначала планировалось захватить Эпир и острова Ионического моря, затем Западную Македонию и, наконец, остальные территории вместе с Афинами. Греческий генштаб немедленно направил на Албанский фронт Третью армию под командованием генерал-лейтенанта Г. Цолакоглу и другие войсковые формирования со всей страны. Итальянцы встретили неожиданно яростное сопротивление. На стороне оборонявшихся оказались и погодные условия, и труднопроходимый ландшафт эпирских гор. Планы итальянцев осуществить молниеносный прорыв обернулись неудачей. 14 ноября греческая армия перешла в контрнаступление и за полтора месяца заняла приграничные албанские города Корчу, Химару, Саранду. Греческое превосходство на фронте сохранялось до января 1941 года, когда фашистскому командованию удалось собрать мощное подкрепление и остановить продвижение греческих войск. В апреле в Грецию вступили немецкие войска, и с этого момента захват страны был предрешён.

Этот экскурс необходим для понимания Первого чтения. Элитис был призван на Албанский фронт в первый же день войны. В звании второго лейтенанта он участвовал в боевых действиях до 26 февраля 1941 года, когда, заболевшего брюшным тифом, его отправили в госпиталь и затем демобилизовали. «Дорога на фронт», основанная на этом опыте, стала самым автобиографическим из текстов поэмы. В первой строке содержится точная дата описываемых событий. Иоаннов день – праздник Собора Иоанна Предтечи, отмечаемый сразу после Богоявления, 7 января. Речь идёт о последней фазе наступления греческой армии. Химара и Тепелени – албанские города, в ходе тяжёлых боёв отбитые у фашистов в декабре 1941 года. Артинцы – бойцы 40-го Гвардейского полка Арты (Арта – город в Эпире), сражавшиеся на Албанском фронте.

Элитис намеренно использует разговорный стиль, полный просторечий и диалектизмов: тем самым он отдаёт дань уважения «Воспоминаниям» генерала Макриянниса, написанным таким же языком (Λιγνάδης, σ. 111).

Сержанты девяносто седьмого года или двенадцатого – имеются в виду Греко-турецкая война 1897 года и Первая Балканская война 1912–1913 годов.

Апелаты – бойцы независимых, стихийно сложившихся народных войск в приграничных районах Византийской империи, ср. русское и украинское казачество. Скутарий – «щитник» – пеший воин со щитом в византийской армии; так же назывались гвардейцы из личной стражи императора.

Совсем я молод но познал… – суровый и хмурый пейзаж, изображённый в первой строфе, напоминает горы Эпира (Λιγνάδης, σ. 114). Скрип древесины уже упоминался в последнем гимне «Бытия» как предвестие распятия, но здесь он интерпретирован совершенно иначе – как мирный шум соснового леса.

Невнятный рёв раздавленный – реалистически изображённый предсмертный хрип из предыдущей части мифологизируется и обретает новый масштаб: теперь эти звуки издаёт сама природа.

Иссиня-чёрные круги – называя глаза Богородицы «кругами», Элитис мгновенно воссоздаёт иконографию византийских мозаик и фресок: большие, широко распахнутые, тёмные глаза. Интересно, что образ «круглых глаз» (runde Augen) часто возникает в поэзии австрийского поэта Г. Тракля, причём исключительно в контексте невинности и чистоты.

Ты богатств никогда мне своих не давала… – из первых строк третьего псалма становится понятно, что он обращён к родине, которую разграбляют завоеватели («племенами земли расхищаемых изо дня в день»), в то же время лицемерно славящие Грецию как «колыбель европейской цивилизации» («и хвастливо изо дня в день прославляемых ими же»).

Гроздья и колосья – вино и хлеб – основополагающие символы в христианстве, кровь и плоть Христа. Т. Лигнадис приводит параллели из Нового Завета, литургических текстов и Романа Сладкопевца (σ. 118). Среди этих цитат нам наиболее важен богородичен (песнопение в честь Божией Матери) из последования ко Святому Причащению: «Земле благая, Благословенная Богоневесто, Клас прозябшая неоранный и спасительный миру». Неоранный клас, то есть невозделанный, без человеческого участия выросший колос, – это Христос, а Богородица предстаёт в образе земли. У Элитиса, наоборот, родина становится олицетворением Богоматери.

Но шершавую щёку свою опустил я на камень – подобно образам солнца и ветра, камень занимает в поэтике Элитиса одно из ключевых мест. Ландшафт Греции непредставим без обнажённых скал и каменистых склонов, и камень остаётся главным строительным материалом Средиземноморья, но для Элитиса это ещё и архетип первоосновы, фундамента: всего крепкого и незыблемого, без чего невозможно поддержание миропорядка. Ср. у Осипа Мандельштама: «Всё кругом поддаётся, все рыхло, мягко и податливо. Но мы хотим жить исторически, в нас заложена неодолимая потребность найти твёрдый орешек Кремля, Акрополя, всё равно, как бы ни называлось это ядро, государством или обществом…» Именно эту функцию выполняет камень в картине мира Элитиса. Кроме того, камень – единственный носитель информации, выдерживающий испытания тысячелетиями: статуи, надгробия и высеченные на камне надписи переживают любые рукописи. Это воплощение преемственности и единственная форма земной материи, в своём постоянстве приближающаяся к бессмертию. Потому Элитис изображает свою собственную историческую основу в виде каменного изваяния («образ мой ужасающий»), неизменного вопреки всем бедствиям («Топором тяжёлым его секут и зубилом твёрдым его грызут / и горючим резцом царапают камень мой»).

Последние строки стихотворения («Гнев усопших да будет вам страшен…») подражают пророчествам дельфийского оракула. Вместе с тем здесь содержится аллюзия на Откровение Иоанна Богослова: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (6: 9—10). У Элитиса разгневанные души усопших объединяются с разгневанной стихией земли (скал изваяния).

Дни свои сосчитал я и только тебя не нашёл… – лейтмотив второго псалма – одиночество, отвержение и неразрешимый конфликт с миром конформных, не выходящих за рамки обыденности, жизненных установок. Собеседником Элитиса остаётся божественное начало, то недосягаемое и возлюбленное Другое, что воплощается для поэта и в родине, и в свободе. В первых строках, как отметил Лигнадис (σ. 123), содержится перефразированная цитата из Песни песней: «На ложе моём ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его» (3: 1).

Кикеон – священный напиток из воды, ячменя и трав, который пили посвящаемые в Элевсинские мистерии. Таинства элевсинского культа были неразрывно связаны с темой смерти и воскресения, нисхождения в Аид и восхождения к вечной жизни.

Страсть к другим, ещё более белым, Еленам – имеется в виду спартанская царица Елена, из-за похищения которой началась Троянская война. Герой отрекается от земной любви и уютной обустроенной жизни «в доме с белой невестой и горшками цветочными» ради единения с предметами своей высшей, мистической, любви.

И за кровь отомстить мертвецов моих непогребённых – Т. Лигнадис (σ. 124) полагал, что этот мотив взят из трагедии «Антигона» Софокла: фиванский царь Креонт бросил мёртвое тело своего врага Полиника на съедение хищникам и под страхом смерти запретил гражданам прикасаться к нему, но сестра Полиника, Антигона, нарушила запрет и похоронила брата. Однако никакого отмщения в этом сюжете нет. Я подозреваю, что Элитиса вдохновил образ разгневанного Ахилла, спешащего отомстить за своего друга Патрокла. В «Илиаде» тело Патрокла остаётся непогребённым до исполнения мести.

Один я встал к рулю… —гимн одинокому героическому пути, этот текст почти не требует комментария. Орнаментальная симметрия строф, повторы и перечисления («однажды и дважды и трижды я…») восходят к византийской поэтике, но вместе с тем и к структуре народных песен. Перечень бедствий, где говорится о землетрясениях, опустошениях, злодеяния хврагов и родных, взят из ектеньи (просительной молитвы), читаемой на литургии: «Избавь, Господи, город сей и всякий город и страну от голода, мора, землетрясения… нашествия иноплеменников и междоусобной войны». В оригинале вместо опустошений назван голод.

Каменные зубы продолжают тему противостояния изменчивого времени и незыблемой основы.

Меч студёных вод – образ, заимствованный из 57-го кондака Романа Сладкопевца, но в корне переосмысленный: у Романа «влажный меч» и «студёное озеро» – орудие казни сорока Севастийских мучеников. Венец зноя как символ славы и святости имеет настолько широкое распространение в мировой культуре, что возвести его к одному источнику просто невозможно, но нельзя не отметить, что в этом кондаке Романа венец тоже упоминается.

Погонщики мулов – второе чтение, действие которого разворачивается в конце января – начале февраля 1941 года («спустя три цельных недели» после событий «Дороги на фронт»), начинается с прибытия на передовую продовольственных подвод (мулы служили основным транспортом для доставки провианта и боеприпасов). Из старой газеты фронтовики узнают о том, как легкомысленно был воспринят в тылу их подвиг («а вечером в театрах пели песни и представляли сцены из нашей жизни»). Далее следует фантастический, нарочито басенный, диалог между двумя солдатами. Имена героев выбраны неслучайно: Лефтерис – производное от Элефтериос («Освободитель»), а Зоис – мужской аналог имени Зоя, означающего «Жизнь».

Делвино, Агии Саранда, Корица – греческие названия албанских городов Дельвина, Саранда и Корча, отбитых у итальянских фашистов зимой 1940 года, а Превеза и Арта – города в Эпире.

Грозя им вслед раскрытой пятернёй – Зоис провожает скомканные газетные листки немыми ругательствами. Поднятая вверх рука с растопыренными пальцами – это «фаскело» или «мундза», оскорбительный жест, выражающий презрение и негодование.

Первая ласточка в небе… – поговорку «Одна ласточка весны не приносит» Элитис уже оспаривал устами внутреннего Логоса в одном из гимнов «Бытия». Теперь он возвращается к этому образу, на этот раз задействуя фольклорную поэтику (Т. Лигнадис приводит вероятные источники) и византийскую символику Благовещения: у Романа Сладкопевца ласточка поёт «Восстань, Адам, от смертного сна» (Λιγνάδης, σ. 135).

В предчувствии весны, каким его изображает Элитис, вновь объединяются христианские и языческие представления: возрождение умерших может быть отнесено к уже возникавшему мотиву Страшного суда, но в дохристианских религиях многих народов встреча весны была связана с культом предков. Так и в древних Афинах во время весеннего праздника Анфестерий поминали усопших и верили, что их души возвращаются на землю в эти дни.

Бога-Творца Элитис называет Первомастером. Так называли в народе начальника артели строителей, плотников или других мастеров, и, по всей видимости, выбор Элитиса был вдохновлён народными песнями. В песне «Артинский мост» маленькая птичка советует строителям принести человеческую жертву: «пока не сгубите души, держаться мост не будет, / но не губите сироту, ни странника, ни гостя, / а только первомастера красавицу-супругу» (Λιγνάδης, σ. 136).

Ты на кручах горных меня ваял – в этой строке, как и в последней («Ты в горах основал меня»), читается явная аллюзия на псалом 86: «Основания его на горах святых». К этому же образу Элитис обратится в следующем стихотворении.

Помнишь, волхвы забрали… – волхвы, первыми поклонившиеся новорождённому Христу, заменяют здесь учеников, предавших тело Христа погребению после распятия. Местом погребения у Элитиса оказываются одновременно и земля («в чёрной глуби колодца»), и море («в недрах морских зыбей») – то есть весь мир. Бездна символизирует сошествие Христа во Ад.

Повязал Ты поясом мне моря – ср. в псалмах: «И Ты обратил сетование моё в ликование, снял с меня вретище и препоясал меня веселием» (Пс 29: 12), «Бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь» (Пс 17: 33).

Основанья мои на горах… – намеченный в предыдущем стихотворении библейский мотив, полностью заимствованный из 86-го псалма, теперь раскрывается со всей полнотой. Неопалимая купина – в Пятикнижии пылающий куст, из которого Бог говорил с Моисеем: «И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнём, но куст не сгорает. Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает. Господь увидел, что он идёт смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей!» (Исх 3: 2–4). У Элитиса таким пылающим видением становится память народа.

Пинд – крупнейший горный хребет Греции, Афон – одна из высочайших горных вершин. В южной оконечности Пинда находится гора Парнас, обитель Аполлона и Муз, а Афон – главный центр православного монашества.

Вешает за ноги дни – Тасос Лигнадис высказал поразительно меткую догадку: в этой строке Элитис вспоминает об освежёванных пасхальных ягнятах, подвешенных головами вниз в мясной лавке (σ. 142). В следующей строке пожирающее свои жертвы Время «с шумом высасывает» мозг из костей. Агнец, как известно, символизирует Христа, но и любого невинно убиенного.

От лица небес бежали враги мои – «Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его» (Пс 67: 1).

По пяте узнающая воина… – перефразированное латинское выражение ех ungue leonem, «по когтю [узнавать] льва». Здесь имеется в виду пята Ахилла – его единственное уязвимое место. Т. Лигнадис считал, что Элитис подразумевает мужественную походку (σ. 143).

Певец облаков и прибоя, заснувший во мне… – от образа грозных гор Элитис переходит к образу не менее грозного, бушующего моря. Фракиец – это и северный ветер («фракийский ветер» древних географов), и Орфей – величайший певец греческой мифологии: о его фракийском происхождении сообщают многие античные авторы. Быть может, Элитис сравнивает свою дремлющую поэтическую мощь с Орфеем ещё и потому, что последний считался автором космогонической поэмы о происхождении мира и всего сущего. Ср. у Аполлония Родосского: «Пел он о том, как когда-то и суша, и небо, и море, / Раньше друг с другом в одну перемешаны будучи форму, / В гибельной распре затем отделились одно от другого / И средь эфира своё неизменное заняли место / Звёзды, а также луна и пути неуклонные солнца. / Пел он, как горы взнеслись…» (Apoll. Rhod. Argon., I, 496–501, перевод Г. Ф. Церетели).

В простую жестянку я кисти свои / все разом макаю и крашу… – поэт изображает себя одновременно иконописцем и корабельным маляром. Обмакивание кисти в краски напоминает седьмой икос 34-го кондака Романа Сладкопевца: «Потому что Плоть Моя, как ты видишь, становится для Меня хартией (бумагой) и Моя алая Кровь – чернилом, в которое макая и пишу отпущение грехов всему миру и дарую жизнь взывающим ко Мне». Глагол «макать» верно передан только в переводе архимандрита Амвросия (Погодина), который я и цитирую.

Святой Канарис, святой Миаулис, святая Манто – святыми заступниками греческого народа названы здесь герои морских сражений Освободительной войны: адмирал Константинос Канарис (1793–1877), адмирал Андреас Миаулис (1769–1835) и первая в Греции женщина, получившая звание генерал-лейтенанта, – Манто Маврогенус (1796–1840).

Пришли / притворившись друзьями… – смысл седьмого псалма совершенно прозрачен: Элитис говорит об иноземцах, и прежде всего о западноевропейцах, пытающихся насадить свою культуру и подчинить себе Грецию. Т. Лигнадис замечал, что Мудрец, Основатель и Геометр взяты из комедии Аристофана «Птицы»: там это Предсказатель, Законодатель и Землемер (σ. 150).

Дворцы и могучие башни / челны и другие суда – ср. у Аристофана: «От врагов, не от друзей же научились города / Крепостные строить стены и военные суда» (перевод С. К. Апта).

Пришли с золотыми петлицами… – в предыдущей части речь шла о бескровном порабощении. Теперь Элитис говорит о завоеваниях. Велик соблазн решить, что под «пернатыми чудищами Севера и хищными тварями Востока» понимаются одни только немецкие и болгарские фашисты, оккупировавшие Грецию во время Второй мировой войны, но, скорее всего, масштаб рисуемой поэтом исторической картины гораздо внушительнее. С востока на Грецию нападали персы, затем арабы и, наконец, турки; с севера – германские и славянские племена, рыцари-крестоносцы, венецианцы, генуэзцы. Именно поэтому Элитис не даёт врагам более конкретных определений: ему важно подчеркнуть их принадлежность к многовековым потокам захватчиков.

«Пусть их» сказали они «дымом жертвы покроет» – подразумевается всесожжение: жертва, которая должна быть целиком предана огню. Такую судьбу прочат завоеватели греческому народу.

Трижды выделанное предательство – аллюзия на отречение Петра. «Иисус сказал ему: истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоёт петух, трижды отречёшься от Меня» (Мф. 26: 34).

Клятва тайная во тьме – клятвы тайных обществ: это и «Филики этерия», главная организация национально-освободительного движения XIX века, и антифашистское подполье.

Лампадка звезды – заимствование из 14-го икоса первого кондака Романа Сладкопевца на Рождество Христово: «со светильником звезды… разыскивая, где родился Отрок юный, Превечный Бог». Элитис очень ценил этот отрывок и в своём эссе о Романе Сладкопевце включил его в число самых блестящих поэтических находок византийского гимнографа.

Видим силу и царство его – цитата из молитвы «Отче наш»: «ибо Твое есть Царство и сила и слава».

Со звёздною лампадкой… – здесь герой и сам уподобляется волхву из кондака Романа Сладкопевца, разыскивающему Христа среди «невежественных народов и неведомых языков». Четырёхлистный клевер, согласно поверьям многих народов, приносит счастье; у Элитиса это прежде всего символ выстраданного чуда.

Лучей вожатый… – Т. Лигнадис был уверен, что Элитис обращается к Луне (σ. 158). Это очень похоже на правду – Луна всегда была связана с гаданиями и магией, а в стихотворении упоминаются чародейство и знание будущего, – но странно и примечательно, что поэт использует исключительно мужской род (в греческом языке луна обозначается словами женского и среднего рода). Возможно, речь идёт о Веспере (греч. Αποσπερίτης) – Вечерней звезде, как называли видимую после захода солнца Венеру. Веспер считался покровителем влюблённых («Волхв опочивален»); в сборнике «Таро Эрота» Элитис называл его «таинственным» (μυστικέ μου Αποσπερίτη). Но есть вероятность, что мистический собеседник Элитиса вообще не имеет отношения к небесным телам; в целом этот отрывок остаётся неясным.

Сторукие гиганты – гекатонхейры Бриарей, Котт и Гиес, сыновья небесного бога Урана и богини земли Геи. Элитис изображает их находящимися не в Тартаре и не на дне Океана, как у древних авторов, но в глубине чёрного ночного неба.

Великий выход – взаглавии третьего чтения обыгрывается Великий вход: торжественное шествие на литургии, во время которого священнослужители входят в алтарь через царские врата, напоминая верующим о въезде Христа в Иерусалим. У Элитиса путь Христа повторяют участники демонстрации, проведённой жителями оккупированных Афин 25 марта 1942 года. На эту дату приходится главный национальный праздник Греции – День независимости, или, если переводить название более точно, День революции 1821 года («день, когда Народ по обычаю праздновал другое восстание»).

Гитлеровские войска захватили Афины 27 апреля 1941 года. Греческая столица вошла в зону немецкой оккупации, и условия жизни в ней стали крайне тяжёлыми. Имущество и продовольствие конфисковывались в пользу немецкой армии, так что вскоре в Афинах начался голод, за осень и зиму 1941–1942 годов унесший жизни более сорока тысяч человек. Несмотря на жесточайший контроль со стороны оккупантов и коллаборационистских властей, афинским антифашистам удалось создать Национально-освободительный фронт (ЭАМ), самую деятельную и эффективную организацию в движении греческого Сопротивления. 25 марта 1942 года члены молодёжных ячеек ЭАМ и другие антифашисты – всего около тысячи юношей и девушек – собрались на Марсовом поле и двинулись маршем по улицам города. Постепенно к ним начали присоединяться прохожие и жители окрестных домов; некоторые выходили с флагами. По воспоминаниям очевидцев, демонстранты пели песни греческой армии – партизанские в то время ещё не были сочинены – и национальный гимн. На площади Колонаки одна из девушек успела возложить венок к памятнику Эммануилу Ксанфосу, герою 1821 года. В этот момент в толпу ворвались конные и пешие жандармы. Завязался уличный бой. Демонстранты отступили к Афинскому университету, но там их уже ждали итальянские и немецкие солдаты, открывшие огонь на поражение (Ανταίος Π., Συμβολή στην Ιστορία της ΕΠΟΝ. Τ. Α/1. Αθήνα, 1977. Σσ. 189–199).

Юноши с распухшими ногами, которых обзывали беспутными – молодые антифашисты. Их ноги опухли от голода и авитаминоза, а «беспутными» их обзывают скептически настроенные сограждане, видящие в их деятельности бессмысленную и опасную авантюру. Тридцать человек – условное число, в реальности жертв было больше.

Солнце справедливости разумное… —Солнцем Правды православная традиция называет Христа: в церковнославянском языке слово «правда» значит «справедливость» (δικαιοσύνη), а не «истина» (αλήθεια). У меня была возможность сохранить устоявшийся церковнославянский перевод, но метрика и общая гармония строфы продиктовали другое, и я перевожу эту эпиклезу Христа так же, как переводит её митрополит Иларион во фрагменте «Беседы о кладбище и кресте» Иоанна Златоуста: «Ибо они были поистине тёмными, пока не сошло туда Солнце справедливости, не осветило и не сделало ад небом. Ибо где Христос, там и небо» (Игумен Иларион (Алфеев). Христос – Победитель ада. Тема сошествия во ад в восточно-христианской традиции. СПб.: Алетейя, 2001. С. 86). Мирт – священное дерево Афродиты и Деметры, символ чистоты и непорочности, перешедший в православную традицию как один из атрибутов Богородицы. Иными словами, герой обращается с молитвой к небу и к земле в любой религиозной трактовке, будь то христианской или языческой. Т. Лигнадис сравнивает эту строку с отрывком из трагедии «Семеро против Фив» Эсхила: «О Зевс, о мать-Земля, о боги города!..» (Aesch. Theb., 69, перевод С. К. Апта).

Чуть касаясь кромки Азии и на край Европы опершись едва – об этом пограничном и вместе с тем изолированном от остального мира положении Греции Элитис скажет потом в эссе «Возвращение из без малого Греции»: «Так, значит, мы – Остров. Усвоим же это как следует, чтобы не забыть на какой-нибудь скамеечке подсознания… Остров: и всё же каким-то образом два острова, соединённых в середине обручальным кольцом, драгоценным» (Ελύτης Ο. Εν λευκώ. Αθήνα, Ίκαρος, 2011. Σ. 475).

Друг на друга встают ветра – предвестие гражданской войны.

Так вот же он – / всегда невидимый наш собственный Иуда… – прозаическая часть повествования приближается к темам коллаборационизма и Гражданской войны, и Элитис вводит новый образ: внутреннего врага, предателя собственной нации. Семь ворот и семь ратей – речевые обороты народных сказок, ср. наше «за семью дверями дубовыми, за семью железными засовами». Жандармерия изображается здесь как охрана сказочного злодея.

На Елисейские поля и в Белые дома его относят – в Париж и в Вашингтон; разумеется, речь идёт о международных связях государственных чиновников.

Тигрицы господ Ликабеттских – богатые женщины из высшего света. У подножья холма Ликабетт расположены самые фешенебельные из центральных районов Афин.

В лицо ему сребреник бросив – Иуда предал Христа за тридцать серебряных монет.

В лицо мне смеялись юные александрийцы… – в стихотворении «Сидонские юноши» греческий поэт Константинос Кавафис представил своих современников в образе избалованных юнцов поздней Римской империи, не имеющих представления о доблести и гражданском долге. Элитис продолжает эту метафору, заменив Сидон на Александрию – столицу эллинистического и римского Египта, славившуюся роскошью и изысканностью быта. Его собственные современники, изнеженные ханжи, обвиняют героя-поэта в равнодушии к их заботам, насмехаются над его мистическим настроем («и великого таинства ищет в колючих зарослях солнца») и пытаются уличить в богохульстве («и на куст среди наших тревог полыхающий / лишь мочиться способен»). Неопалимой купиной Ветхого Завета они считают свои мелкие псевдорелигиозные чувства.

Вот этот мир наш этот… – Элитис возвращается к теме мироустройства. Стихотворение построено на ярких антитезах, декларирующих единство противоречий. Это основа философии Гераклита: «Они не понимают, как различное согласуется само с собою: гармония противоположностей, как у лука и лиры» (Heracl. Fr. B, 51). Экспрессивный, стремительный ритм передаёт кипение изменчивой материи, но последние строки нечётных строф намекают на её иллюзорность («и напрасный дым издалека»).

Кимвал – ударный музыкальный инструмент, похожий на современные тарелки. Апостол Павел использовал его как символ тщеты и суесловия: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий» (1 Кор 13: 1).

По вечерам с сирингами и по утрам с формингами – сиринга – духовой музыкальный инструмент, разновидность флейты, а форминга – род лиры. Духовые инструменты в античном мире были связаны с погребальными обрядами и хтоническими богами, тогда как струнные – с небесными. Ср. у Плутарха в трактате «Об „Е“ в Дельфах»: «Недавно флейта осмелилась зазвучать для радости, а в прежнее время она сопровождала траурные рыдания» (Plut. De E apud Delph., 55, перевод Н. Б. Клячко).

Наш широкоголовый и наш длинноголовый – Элитис говорит о двух основных формах человеческого черепа, продолговатой и округлой. Брахикефалия и долихокефалия входят в число главных признаков, характеризующих расы и антропологические типы. Общий и единый для всего человечества мир у Элитиса обладает обоими взаимоисключающими признаками одновременно.

Сын Хагит и Соломон – Адония, сын Хагит и царя Давида, был сводным братом царя Соломона, рождённого от другой матери, Вирсавии. После смерти Давида Соломон заподозрил брата в желании захватить царский престол и казнил его.

Пустырь с крапивой – четвёртое чтение продолжает и объединяет сюжетные линии предыдущих прозаических вставок: солдат Лефтерис, воевавший на Албанском фронте, оказывается одним из участников Сопротивления, организовавших демонстрацию 25 марта. По всей видимости, под «той зимой» понимается зима 1943–1944 годов, когда карательные операции гитлеровцев ужесточились и участились: 13 декабря в городке Калаврита было расстреляно около 800 человек, 18 декабря убито 130 человек из села Дракия на Пелионе, 17–19 января сожжено девять деревень близ Пеллы и т. д. Элитис намеренно не сообщает ничего конкретного о месте действия: события, аналогичные описанным, происходили в то время по всей стране. Тем не менее рассыпанные по тексту фактологические подробности весьма точны. Чёрные ботинки немецких солдат могут указывать на их принадлежность к горнострелковым дивизиям СС. Некто-Лишённый-Лица тоже не является выдумкой: во время опознания партизан немцы часто закрывали лица своим пособникам-полицаям, чтобы уберечь их от расправы. Три лычки на воротнике офицера свидетельствуют об его звании (от унтерштурмфюрера до гауптштурмфюрера).

Плевки и удары плетью, которые получает Лефтерис от полицая и немецкого командира, не могут не напомнить о бичевании Христа: «И воины, сплетши венец из тёрна, возложили Ему на голову, и одели Его в багряницу, и говорили: радуйся, Царь Иудейский! и били Его по ланитам» (Ин 19: 2–3).

А огромные ангельские часы били ровно двенадцать – в «Бытии» Элитис три раза упоминает точное время. «В первый час» начинается сотворение мира, в девять часов герой оказывается среди цветущего сада, населённого разными существами, а в одиннадцать он погружается в море. Эта символика обретает целостность только сейчас. В суточном цикле полдень и полночь – моменты верхней и нижней кульминации Солнца; в истории Лефтериса на двенадцать часов дня приходится кульминация его жизненного пути – его казнь. Теперь становится ясно, что все остальные упомянутые Элитисом часы были подсказками, отметками на этом пути и что Лефтерис – двойник главного героя, от лица которого ведётся повествование. Все последующие части «Страстей» будут описывать одновременно мысли живого героя-поэта и загробную участь убитого героя Лефтериса, идущего к вечной жизни, – точно так, как в более ранней «Песни героической…» описывается посмертное восхождение в Рай погибшего лейтенанта.

Сдерживая слёзы… – первая строка содержит цитату из пятого гимна «Бытия» («я прижал к груди подушку что было сил / сдерживая слёзы»): там это слёзы первого благоговения, а здесь – слёзы отчаяния. Люди в чёрных масках – полицаи из предыдущей главы;деревья будут обесчещены телами повешенных («готовят петли»). В колодцы часто сбрасывали трупы после расстрелов.

Урожай Господень – народ; вместе с тем Элитис говорит и о пшенице, которую забирали для своих нужд гитлеровцы. Рука, пишущая на стенах домов «хлеба и свободы», в реалистическом истолковании символизирует антифашистское подполье, но одновременно напоминает и знаменитый сюжет из Книги пророка Даниила: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала <…> И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твоё и положил конец ему» (Дан 5: 5, 25–26).

Где бы ни были вы… – призыв поэта, созерцающего ужасы войны, и завещание его убитого двойника, Лефтериса, объединяются в один монолог. Николаос Маврогенис, видный дипломат конца XVIII в., был выходцем с острова Парос и принадлежал к тому же знатному роду, что и Манто Маврогенус, уже упоминавшаяся Элитисом. На Паросе сохранилось несколько мраморных источников, построенных в 1777 году на средства Н. Маврогениса. В стихотворении этот образ трактуется аллегорически, как исполненный национального духа источник чистоты.

Сельджуки – тюркские племена, в xi веке захватившие часть византийских территорий в Малой Азии; у Элитиса это современные ему завоеватели. Каганы птицеголовые… скотоложцы и трупожоры и смертепоклонники – ср. в «Бытии»: «Ненавистники Хлеба, Бледнолицые, Новостервятники». Теперь Элитис использует более резкие эпитеты, подчёркивая изуверство врагов и их пособников.

Д. Соломос – греческий поэт, автор «Гимна к Свободе», а Ал. Пападиамантис – выдающийся прозаик, чьему творчеству Элитис посвятил большое эссе «Волшебство Пападиамантиса».

И в глубокую полночь… – полдень уже сыграл свою роль в поэме как момент исполнения предначертанного и слияния человеческой души с распинаемым Христом. Полночь – симметричная полудню точка нижней кульминации; это и предел безысходности, в которую погружается главный герой-поэт, и сошествие Христа во Ад, и мистическое нисхождение души убитого, за которым последует вознесение.

Вновь возникают простыни, упоминавшиеся в «Бытии» как символ ночного кошмара. Снова появляются Ветры, вестники богов: теперь герой умоляет их о помощи.

Дельфина пошлите – согласно мифу, когда певец Арион плыл на корабле из Тарента в Коринф, матросы решили ограбить его и убить. Арион встал на корме, исполнил гимн к Аполлону и сам бросился в море. В то же мгновение появился дельфин, который подхватил певца на спину и вынес его на берег.

Пусть…часы пробивают одиннадцать – мир должен вернуться в первозданное состояние, каким он был до грехопадения, до кровопролития и до Распятия. О том же и далее: «пусть он мчится вперёд и фигуру Креста размыкает / возвращая лесам древесину».

Киклады – архипелаг в Эгейском море.

Мне в сердце трезубцем ударьте / и с дельфином крест-накрест сложите – когда Посейдон и Афина спорили о том, кто из них будет покровителем Афин, Посейдон ударил трезубцем в скалу и в этом месте забил солёный источник. В такой же морской родник должно превратиться сердце поэта, и эта образность перекликается с источником Маврогениса из предыдущего стихотворения. Сложенные крест-накрест, дельфин и трезубец образуют христианский символ – но составленный из языческих элементов. Элитис вновь говорит о примирении древней и новой религий.

Беззаконием руки мои запятнаны… – Т. Лигнадис (σ. 194) обратил внимание, что первая строка отдалённо напоминает покаянную стихиру св. Кассии Константинопольской: «Грехов моих множество и судов Твоих бездны кто исследует, Душеспаситель, Спаситель мой?» (см.: Монахиня Кассия (Сенина). Кассия Константинопольская: жизнь и творчество.СПб.: Квадривиум, 2015. С. 277). Я вижу в ней ещё и отголосок псалма: «Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня» (Пс 17: 5). Настроения того же псалма угадываются и далее: «весь от края до края я чист»– «Воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня» (Пс 17: 21). Наконец, ещё одна явная аллюзия на Псалтирь возникает в строке «Так чего убоюсь я, сыны человеков?» – «Господь за меня – не устрашусь: что сделает мне человек?» (Пс 117: 6).

Сосуд непотребен – прямая цитата из Книги пророка Осии: «Ныне бысть во языцех яко сосуд непотребен» (Ос 8: 8; в синодальном переводе: «Теперь они будут среди народов как негодный сосуд»). Элитис придаёт этому образу положительную коннотацию: чистота и праведность ничем не могут послужить ни смерти, ни врагу.

Восходящий поток, наметившийся в настрое последних строк предыдущей части, набирает силу. Отчаяние и бедствия оборачиваются торжеством и победой. Лигнадис не зря отметил сходство строки «Столько света пролившей мне в кровь, что любовь моя стала как небо» с отрывком из «Песни героической…»: «Поднимается он, одинокий и весь в сиянии / Так напившись света, что виднеется сердце в его груди».

Соборы по подобию небес… —купол христианского храма символизирует небесное царство. В своей «Хронике одного десятилетия» Элитис писал: «Квинтэссенция православного христианства едва ли не исчерпывающим образом передана в очертаниях купола» (Ελύτης Ο. Ανοιχτά χαρτιά. Αθήνα, Ίκαρος, 2017. Σ. 451). Вкупе с кривыми маленькими лесенками, парусами и морскими ветрами, Мистралем и норд-остом, эти храмы воссоздают атмосферу греческих островов и утраченной мирной жизни.

Мне не совсем понятно, был ли какой-то источник у девяти бастионов, которыми человеческий рассудок отделил землю от небес, или этот образ целиком изобретён Элитисом; возможно, число девять взято по аналогии с кругами дантовского ада или входом в ад из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», которую Элитис очень ценил: «Граница Ада; накрепко её / Хранят девятистворные Врата» (пер. А. Штейнберга). Если так, то функцию «ада» в этом отрывке поэмы выполняет человеческий мир.

Чёрный щебень и гром возвещают о приближающемся возмездии: ср. оракул из третьего псалма: «Гнев усопших да будет вам страшен и скал изваяния!»

Облака оставляя за спинами… —пространство, которое и прежде описывалось как живое и одухотворённое, теперь исполняется действенной силы: сами скалы встают на защиту будущего. Упоминание облаков и изваяний в одной строке может, как полагал Лигнадис (σ. 199), отсылать к трагедии Еврипида «Елена»: там «изваянием облачным» назван призрак. У меня нет уверенности, что Элитис сознательно заимствовал у афинского драматурга это словосочетание. Грифы-стервятники уже фигурировали в поэме.

Страны мира в цехах засекреченных… —реалистичный образ военной индустрии обращается картиной почти религиозного служения злу («ненавистное кормят чудовище»).

Будто стон из Аида извергнулся… – дохристианский Аид, справедливый бог загробного мира, и христианский Ад, олицетворение вечных мучений, обозначаются в греческом языке одним и тем же словом. Обыгрывая эту тонкость, Элитис обращается сразу к двум источникам, языческому и византийскому. С одной стороны, его строка восходит к Эсхилу, у которого Аид сострадает прикованному Прометею: «Чёрные недра гудят Аида / И стонут потоки рек священных / От состраданья» (Aesch. Prom., 432–434, перевод С. К. Апта). С другой стороны, этот стон можно истолковать как бессилие побеждённого ада, и такая трактовка сразу же отсылает к Роману Сладкопевцу: «Так возглашал ад, стеная» (44.9.1). Русскому читателю эти игры смыслов не столь очевидны, но увидеть в Аиде архетип подземного царства, применимый в том числе и к христианству, ему будет легче, чем преодолеть негативный оттенок слова «ад». Поэтому я перевожу здесь и далее как «Аид».

Черепичные кровли рассыпались… – ср. в четвёртом чтении: «…Сотряслись жалкие хибары вокруг, и во многих местах попадали листы толя, и стало видно, как вдалеке, за спиной у солнца, на коленях рыдают женщины посреди пустыря…» Материя рассыпается, как декорация, и обнажается судьба народа: в четвёртом чтении она выглядит трагической, а теперь – победоносной.

Тьму хватать и вывёртывать враз с лицевой наизнанку – преображать гибель в новую жизнь.

Овечий хлев – последнее в хронике исторических событий, пятое чтение посвящено Гражданской войне в Греции. Столкновения между коммунистическим Национально-освободительным фронтом (ЭАМ) и другими военизированными организациями начались ещё во время оккупации. Противниками коммунистов были в первую очередь коллаборационисты (т. н. «Батальоны безопасности») и националистические группировки. Вывод гитлеровских войск из страны, начавшийся летом 1944 года, сопровождался тяжёлыми боями между партизанами и коллаборационистами.

Освобождённая Греция вошла в сферу британского влияния, и правительство Г. Папандреу, сформированное в октябре 1944 года, полностью зависело от Лондона. Партизанская армия воспринималась британцами как «коммунистическая угроза»; было вынесено решение о её немедленном разоружении. 3 декабря при неясных обстоятельствах полиция и военные расстреляли протестную демонстрацию ЭАМ в Афинах, что привело к тридцатитрёхдневным боям, в ходе которых британцы произвели бомбардировки жилых районов. 12 февраля 1945 года правительство и командование ЭАМ подписали соглашение об урегулировании конфликта, но оно так и не было соблюдено. Поляризация сил нарастала. Курс правительственной политики неуклонно двигался к тому, что было охарактеризовано оппозицией как «монархический фашизм». Коммунисты, в свою очередь, начали создание новой армии на базе прежних партизанских отрядов. 31 марта 1946 года в стране должны были состояться парламентские выборы. Советское правительство рекомендовало Коммунистической партии Греции пойти законным путём и принять в них участие, но генеральный секретарь Н. Захариадис предпочёл в ночь с 30 на 31 марта начать вооружённые нападения на жандармерию. Эта дата считается началом гражданской войны, продлившейся три года и приведшей к большим потерям, чем бои на Албанском фронте. Жертвами её стало более 30 000 человек.

Все эти события Элитис описывает полубиблейским, полуфольклорным языком. Страна становится «овечьим хлевом», а народ – паствой, обречённой на заклание, и образ жертвенного агнца, часто появлявшийся прежде, обретает окончательную полноту. Крестные муки может претерпеть не только отдельный человек, но и община – коллективная, соборная личность народа. Строка «и не было слышно овечьего голоса, кроме как из-под ножа» вдохновлена словами пророка Исаии: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, ведён был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис 53: 7).

Плесницы – сандалии. По всей видимости, Элитис отталкивался от мифологического и фольклорного мотива «волшебной обуви» (крылатые сандалии Гермеса, которые надевал Персей, или сапоги-скороходы народных сказок), но здесь это волшебство служит злым целям.

Тридцать месяцев и три – тридцать три дня продолжались городские бои в Афинах зимой 1944–1945 годов. Гражданская война длилась более тридцати шести месяцев. Как и в «Бытии», Элитис ставит знак равенства между разными временными интервалами.

Обагрила мне душу кровь любви… – песнопение вновь обращено к Богородице, родине и свободе. Строфическая структура текста наследует византийским кондакам, и каждая строфа оканчивается характерным припевом (в византийской традиции его исполняли хором все прихожане). Слова этого припева – Далёкая Матерь  Неувядаемая Роза моя – основаны на тексте Великого акафиста: «Радуйся, отрасли неувядаемыя розго».

Бомбардирский трёхмачтовик – военный трёхмачтовый корабль для артиллерийского боя; такие корабли строились с XVII по первую половину XIX вв. Картина морского сражения снова напоминает о событиях 1821–1830 годов.

Раз июльским днём… – Элитис уже дважды упоминал июль в тексте поэмы. Любимый месяц поэта, в котором он видел время торжества света и солнца, фигурирует и в более ранних произведениях, чем «Достойно есть», и в более поздних – вместе с солнцем, морем, камнем и другими священными символами своей личной религии, Элитис пронесёт образ июля через всё своё творчество. В этом месяце, 17-го числа, греческая церковь празднует и память св. Марины.

Боже мой Ты меня возжелал… – это первое из стихотворений поэмы, в котором герой напрямую обращается к Богу, не используя иносказаний, намёков и обходных путей, и строй текста здесь как никогда близок к псалмам Давида. Первая строка вызывает в памяти стих «Я желаю исполнить волю Твою, Боже мой, и закон Твой у меня в сердце» (Пс 39: 9), и мотив непреклонности («Извинения я не просил / уговоров не принял») перекликается с продолжением того же псалма: «Правды Твоей не скрывал в сердце моём… не утаивал милости Твоей и истины Твоей пред собранием великим» (Пс 39: 11).

Отары деревьев веду я к объятьям Твоим… Холмы с крепостями и морские просторы с садами / на ветру закрепляю я… Я траву поднимаю… —герой исповедуется в тщетности своих усилий. Три образа, к которым он прибегает, обратно симметричны сотворению мира-человека из «Бытия». Герой пробует обновить мир, пересоздать его так же, как Логос созидал моря, сушу, холмы с крепостями, деревья и травы, – но всё, что он может сделать, оказывается уязвимым и иллюзорным.

Я камень мечу из пращи и он ударяет меня – возможно, Элитис вспоминает о поединке Давида с Голиафом: «И опустил Давид руку свою в сумку и взял оттуда камень, и бросил из пращи и поразил Филистимлянина в лоб» (1 Цар 17: 49), но в таком случае Давид и Голиаф у него – один и тот же человек, сражающийся с самим собой.

Спозаранку я страсти свои разбудил… – утренний пейзаж первых строк кажется мне исполненным того же самого настроения, что и последние части «Песни героической…»: «Походкой утренней ввысь по растущей зелени / Поднимается он, одинокий и весь в сиянии… Нынче страсти вокруг сияют, что были прежде / Затеряны в одиночестве греха».

Прямо в море вошёл я ладонь простирая вперёд – простёртая вперёд рука свидетельствует о том, что Элитис говорит о Моисее, а не о идущем по водам Иисусе, как полагал Лигнадис (σ. 217). В Библии: «И простёр Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды» (Исх 14: 21).

Трёхчастная композиция (посмотрел я в грядущие годы и месяцы… раскопал я в земле час вины моей тяжкой… повалил я на ложе любви темноту…) повторяет схему предыдущего стихотворения. Каждая из этих трёх квазистроф посвящена особому духовному этапу: их можно было бы определить как страх смерти, раскаяние и деятельное приятие мира, но метафизика Элитиса едва ли укладывается в такие пересказы. Гораздо важнее заметить, что все метаморфозы происходят медленно – ср. строку Еврипида: «Всё медлит он. Бессмертных нрав таков» (Eur. Orest., 402, перевод И. Ф. Анненского).

В Монахи постригусь… – смысл этого стихотворения, обладающего весьма сложной и изысканной метрикой, исключительно прост и прозрачен: герой-поэт выбирает путь священнического служения чистоте и божественному миру.

Смоковница (инжир) – одно из самых характерных деревьев греческих садов; у меня нет уверенности, что Элитис отталкивался в этом отрывке от какой-то традиционной символики, а не от собственного наития.

Буцефал – любимый конь Александра Македонского. Плутарх в «Жизнеописании Александра» рассказывает, что никто не мог объездить великолепного строптивого жеребца, но молодой Александр укротил его с помощью одних лишь наблюдательности и ласки, не применяя силы. У Элитиса Буцефал – неистовая мощь жизненной энергии.

И вот в шестом часу возвысившихся лилий – последней в поэме упоминалась полночь, и это было время предельного отчаяния. Теперь должен наступить новый рассвет и начаться новый цикл личностного, исторического и космического бытия. Лилия – один из символов Богородицы.

Неназванная заповедь – в оригинале «одиннадцатая заповедь». Мне пришлось пожертвовать точность ритму и аллитерации.

Пророчество – последнее чтение, как и предваряющий его стихотворный текст, обращено в будущее. Это эсхатологический миф, вдохновлённый Откровением Иоанна Богослова, предвещающий гибель старого мира и рождение нового.

Содрогнётся Аид, и дощатый настил проломится под тяжестью великого солнца. Поначалу оно скроет свои лучи… – ср.: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница» (Отк 6: 12).

Филиппы и Роберты – Т. Лигнадис (σ. 226) полагал, что имена выбраны случайно. Мне так не кажется. Прилагательное «красивые» (ωραίοι) напоминает о французском короле Филиппе IV и об испанском короле Филиппе I – оба они имели прозвище «Красивый» (Ωραίος). У нормандского герцога Роберта Великолепного было и второе прозвище – Дьявол. Хотя Элитис намеренно затемнил этот отрывок, подражая неясности древних оракулов и предсказаний, я не исключаю, что он говорил о будущих правителях. Перстни, надетые наоборот, интерпретируются однозначно – это аллюзия на легенду, пересказанную Платоном в «Государстве». Однажды лидийский пастух Гиг нашёл мёртвого великана, снял с его руки драгоценный перстень и надел на свой палец. Через некоторое время он нечаянно повернул перстень камнем к ладони и стал невидимым. Убедившись, что имеет дело с волшебством, Гиг воспользовался находкой в самых низких целях: совратил царицу, подговорил её убить царя и захватил власть. Перекрёсток трёх дорог тоже связан с магией. И в античности, и в Средневековье, и в сохранившихся до наших дней народных поверьях это особое место, наиболее подходящее для тёмных ритуалов. Черепа на груди дополняют цепочку колдовских образов, и, быть может, расчёсывание волос гвоздём – видоизменение какого-то фольклорного сюжета (гребень испокон веков наделялся волшебными свойствами). Иными словами, Элитис рисует харизматичных и обладающих властью людей, чьё поклонение злу граничит с чернокнижием (ср. «трупожоры и смертепоклонники»).

Мухи – один из символов дьявола; так показана нечистота корыстолюбия. Блудница, разумеется, заимствована из Откровения Иоанна, но Элитис представляет её не инфернальной сущностью, а жертвой, судящей своих тиранов. Т. Лигнадис очень уместно вспоминает здесь евангельский стих: «Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперёд вас идут в Царство Божие» (Мф 21: 31).

Гиметт – горный массив в Аттике, к востоку от Афин. Он образован известняками и мраморами и весь покрыт зеленью. Мирто – одно из любимых женских имён Элитиса (очевидно, потому, что оно происходит от слова «мирт», а это растение было очень дорого поэту). Сикинос – остров в Кикладском архипелаге, а Агора с источниками и <…> львами напоминает об острове Делос, месте рождения Аполлона и Артемиды. На Делосе сохранились четыре площади-агоры, посвящённый нимфам источник и священная дорога, вдоль которой были установлены статуи львов – пожертвование жителей Наксоса. Эрехтейон – ионический храм на афинском Акрополе, посвящённый Афине и Посейдону. Его южный портик поддерживают знаменитые Кариатиды – статуи юных жриц или богинь. «Птичий» у Элитиса всегда означает «воздушный», «небесный»: ср. «послужу собору певчих птиц» из предыдущего стихотворения.

И произнесёт последний человек своё первое слово, чтобы поднялись высокие травы, и чтобы женщина вышла к нему… – в этом фрагменте слышны отголоски древнегерманской мифологии. Во время Рагнарёка – конца света – выживут два человека, девушка и юноша, которых будут звать Лив и Ливтрасир – «Жизнь» и «Влюблённый в жизнь» (Egilsson S.. Lexicon Poëticum Antiquæ Linguæ Septentrionalis. Copenhagen, 1860. P. 517). От них родятся новые люди, и земля снова будет заселена человечеством. Вместе с тем изображённый Элитисом очищенный и светлый новый мир вновь отсылает к Откровению Иоанна Богослова: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их» (Отк 21: 1–3).

Уста отверзаю я… – всё стихотворение заимствует свою структуру у первого ирмоса акафиста Пресвятой Богородице: «Отверзу уста моя, и наполнятся Духа, и слово отрыгну Царице Матери и явлюся светло торжествуя, и воспою радуяся Тоя чюдеса». Т. Лигнадис разбил греческий текст на строки и полустишия, показав, что Элитис в точности скопировал его метрическую схему (σ. 230).

Тюлени взяты из маленького рассказа-притчи Ал. Пападиамантиса «Плач тюленя», опубликованного в 1908 году. В нём говорится о судьбе нищей старухи, похоронившей пятерых своих детей, и о том, как её девятилетняя внучка упала с обрыва в море и утонула – но бабка, погружённая в свои горькие воспоминания, не заметила этого. Настроение рассказа служит настолько прекрасной иллюстрацией к строфе, что я не могу не перевести его последние строки:

…А тюлень, выбравшись на мелководье, нашёл маленькое утопленное тельце бедной Акривулы и, прежде чем приняться за свою вечернюю пищу, ползал вокруг и оплакивал его. Плач тюленя перевёл на человеческий язык один старый рыбак, хорошо знакомый с безгласным тюленьим наречьем, и говорилось в нём примерно следующее: «То Акривула здесь лежит, / то внучка старой Лукены. / Трава морская ей венец, / приданое ракушки ей… / А бабка плачет до сих пор / по своим прежним детушкам. / Ах, кабы был конец и край / Страданьям человеческим».

Обручами становятся – Элитис говорит о старинной игре, где дети подгоняли обруч палочкой, заставляя его катиться и не падать.

Мертвецов моих тайных там я хороню тела – ср. «и за кровь отомстить мертвецов моих непогребённых». Теперь, после победы, герой может проститься с мучившими его образами жертв. И обрезаю им шнур… – под шнуром здесь подразумеваются и пуповина, и военный аксельбант.

Теперь я отправляюсь в новый путь (XVII) – два заключительных псалма «Страстей» вновь перекликаются с настроением последних строф «Песни героической…» Христос воскресает, убитый герой Лефтерис шествует в рай, а герой-поэт, пройдя через все испытания, отправляется служить непорочности и красоте, исполняя обет, о котором сказал в песнопении «В монахи постригусь…»

Воздушные создания – едва ли просто воспоминания о возлюбленных, как считал Лигнадис (σ. 234); скорее, здесь имеются в виду нимфы и духи родной земли, вроде Ветров, русалок и других малых божеств, упомянутых в поэме.

Источник Елены – может быть, этот образ был вдохновлён целебным источником близ Коринфа, где, по народному преданию, купалась Елена Троянская. Трезубец с дельфином уже упоминались в псалме «И в глубокую полночь…»

Осанна поющими благословен ты грядущий! – так описывается в Евангелии от Матфея вход Господень в Иерусалим: «Множество же народа постилали свои одежды по дороге, а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге; народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: осанна Сыну Давидову! благословен Грядущий во имя Господне! осанна в вышних!» (Мф 21: 8–9). Пальмовыми ветвями народ приветствовал Иисуса.

Глубь морскую Марины – имя Марина переводится с латыни как «морская», и всё женственное Элитис связывает с образом моря.

Эпитет «невечерние» взят из пятого ирмоса канона Сретению: «Провидех бо воплощаема Бога, Света невечерня, и миром владычествующа». Слово «невечерний» значит «незаходящий», «немеркнущий».

Теперь я отправляюсь в новый путь (XVIII) – зачин стихотворения симметричен предыдущему. Все псалмы «Страстей» образуют пары, где одна часть перекликается с другой и дополняет её, но здесь эта взаимосвязь выделена особо. Приближаясь к финалу, Элитис придаёт ритмике своей речи всё более ясные, чеканные формы. Если сравнить строй этих двух текстов с музыкой, они напомнят двойную фугу, и зачин служит в ней общей экспозицией.

Лазоревые девушки – те же нимфы или русалки из предыдущего стихотворения; каменные жеребята ассоциируются сразу и с древними статуэтками-лошадками, и с многочисленными рельефами, где изображены кони, а солнечное колёсико у них на лбу – дань традициям микенского и геометрического искусства: на лбу священного животного часто изображался солярный символ (как золотой цветок на лбу быка из гробницы IV в Микенах). В позднем стихотворении «Исчезнувшая Коммагена» Элитис применит этот образ к человеку: «К Невозможному рвутся племена и народы сквозь время / С металлическим отблеском на исстрадавшихся лбах…» Князь Лилейный – окружённый цветами лилий юноша-жрец с одного из полихромных рельефов Кносского дворца. У Элитиса он символизирует и Христа, и светлых богов дохристианской религии. На другой минойской фреске, с острова Санторин, изображены девушки, собирающие шафран. Сегодня это растение используется в основном как пряность, но в минойской культуре оно считалось священным.

И на огненно-красных камнях проступают слова / ныне и присно и достойно есть – вновь возникает архангел из афонского предания, чертящий на камне слова песнопения. Этот камень оказывается наследником белой извести минойских фресок, где поэт записывает законы гармонии и чистоты. В последних строках «Страстей» уже звучат первые слова «Славы».

Слава

Достойно есть сие: свет и на камне / начертанная первая в мире молитва… – три больших раздела «Славы» организованы следующим образом: песнопения, прославляющие мироздание целиком, начинаются со слов «Достойно есть». Они перемежаются с песнопениями, посвящёнными отдельным аспектам мира; эти части состоят из трёх строф и заканчиваются перечислением имён. Каждый раздел завершается гимном. Первое из песнопений открывается практически так же, как первый гимн «Бытия»: «В начале свет». Следом появляется уже многократно упоминавшийся архангел, а затем солнце; мощь зверя – это мощь коней, запряжённых в колесницу бога Гелиоса.

Рука горгоны / держащая шхуну… – в греческом фольклоре существует предание о том, что сестра Александра Македонского нечаянно пролила «бессмертную воду», благодаря которой её брат мог бы жить вечно, и с горя бросилась в море, но не погибла, а превратилась в русалку-горгону. Иногда она является морякам и спрашивает их, жив ли царь Александр. Если те отвечают, что он умер, горгона поднимает ужасную бурю и топит корабль, если же моряки говорят, что Александр жив и царствует, их ждёт спокойное и безопасное плавание. Есть множество произведений народного искусства – деревянных рельефов, гравюр, мозаик, – где горгона изображена с кораблём в руке. В сознании простого народа образ морской владычицы горгоны часто соединялся с образом Божьей Матери. Эти верования вдохновили лесбосского писателя Ст. Миривилиса, издавшего в 1949 году роман «Богородица горгона».

Кадуцей – жезл бога Гермеса, подаренный ему Аполлоном. Он сделан из древесины лавра или оливы, и его обвивают две змеи.

Майстра – летний северо-западный ветер, левант – восточный, гарбий – сухой и горячий юго-западный, грегаль – северо-восточный, дующий со стороны Чёрного моря, пунент – западный;сирокко – сильный и тёплый юго-восточный ветер, несущий пыль из пустыни Сахара, острия – южный, влажный и более мягкий, чем сирокко, а трамонтана – холодный северный. Элитис следует терминологии греческих моряков, привыкших называть средиземноморские ветры их итальянскими, арабскими, испанскими названиями.

Словом «неседальный» обычно называется церковное песнопение, которое исполняют стоя, то есть акафист. Элитис применяет его к птице, летающей над водой.

Бом-кливер – передний из косых треугольных парусов, закреплённых над бушпритом корабля, мельтем – сезонный летний ветер в Эгейском море. Либеччо – ещё одно средиземноморское название юго-западного ветра. Идти в фордевинд для парусного корабля значит двигаться при попутном ветре, направленном в корму. Элитис использует выражение «πόντζα-λαμπάντα». Оно обозначает несколько другое: поворот через фордевинд, то есть манёвр, при котором корма судна пересекает линию ветра и корабль меняет направление движения, не теряя скорости. После нескольких экспериментов с этой строкой мне пришлось признать, что дословный перевод будет очень тяжеловесным, и немного упростить этот образ, сохранив специализированную морскую терминологию, которую использует автор. Острова становятся у него парусными судами, маневрирующими в море.

Аморгос, Алонисос, Сифнос и т. д. – названия островов Эгейского и Ионического морей.

Имя Мирто Элитис уже упоминал в тексте «Пророчество» (см. примечание к нему).

Гера – высшая небесная богиня, супруга Зевса. Элитис видит её изваяние в стволе векового дерева.

Пенелопа, царица Итаки и супруга Одиссея, десять лет ждала возвращения своего мужа после окончания Троянской войны. Местные юноши убеждали её выйти замуж во второй раз, но Пенелопа не теряла надежды увидеть Одиссея и отвечала им, что прежде она должна соткать погребальные одежды для своего пожилого свёкра Лаэрта. Днём она ткала, а ночью распускала всё сделанное за день, оттягивая тем самым момент объяснения со своими женихами. Элитис заменяет ткацкий станок на прялку, придавая древнему мифу крестьянский, сказочный оттенок.

Память святых Кирика и Иулитты, матери и сына, убитых во время гонений Диоклетиана, греческая церковь празднует 15 июля. Элитис вновь обращается к своему любимому времени года, разгару лета.

Радуйся, Горящая, и радуйся, Цветущая… – первый гимн «Славы», посвящённый Богородице, родине и всему, что видел Элитис в божественном женском начале, выстроен по образцу хайретизмов – восхвалений, начинающихся со слова «Радуйся». В византийской гимнографии они были неотъемлемой структурной частью акафиста. Но византийская традиция предполагает наличие шести пар хайретизмов в каждом икосе акафиста, а у Элитиса их семь. В тексте много военно-морских эпитетов и атрибутов: бушприт – это наклонный брус, выступающий над носом корабля (в оригинальном тексте нос корабля и меч объединены в один образ, το πρωραίο σπαθί), и далее: Хранительница якорей, мечеострая. Великая Богиня Элитиса всегда отождествляется со Свободой и водной стихией. Вероятно, Пятизвёздной поэт называет её по аналогии с созвездием Кассиопеи, но здесь может скрываться и другой символизм.

Минеи – богослужебные книги, содержащие службы на каждый день года.

Змееносец – крупное созвездие, в Северном полушарии лучше всего наблюдаемое летом. Древние греки видели в нём бога Аполлона, борющегося со змеем, а в римское время оно было отождествлено с Асклепием, богом врачевания. Пояс напоминает о другом звёздном скоплении – Поясе Ориона.

Дедалическим в археологии и искусствоведении называется стиль, сложившийся в греческой скульптуре в VII в. до н. э. Монументальный, строгий и вместе с тем экспрессивный, он заимствовал многие приёмы из древнеегипетского искусства. Элитис, по всей видимости, вспоминает о статуях богинь – корах, исполненных в этом стиле.

Достойно есть сие: сырая земля… – первый раздел начинался с образа неба, а второй открывается образом земли. Запах серы можно трактовать одновременно реалистически, как вулканические газы, и иносказательно, как веяние из подземного мира.

Скарабей, крупный чёрный жук, был священным насекомым в древнеегипетской религии. Т. Лигнадис называет смысл этой строки «тёмным» (σ. 257); это действительно так, если толковать слово ρόπτρο как дверной молоток, но у меня есть внутренняя уверенность, что Элитис имел в виду его второе древнее значение – ударный музыкальный инструмент, схожий с бубном. Тогда имеются в виду звуки, издаваемые летящим жуком. Лёт скарабеев происходит весной.

Астрагал – в данном случае растение астрагал узколистный, Astragalus angustifolius. Это колючий карликовый кустарник.

Имя Мнесарета известно прежде всего благодаря двум знаменитым аттическим надгробиям из музейных собраний. Т. Лигнадис (σ. 259) был уверен, что речь идёт о памятнике из Мюнхенской глиптотеки. Это поистине выдающийся образец аттической скульптуры, но покойная изображена на нём смотрящей вниз, со смирением и кроткой скорбью на лице. Второго памятника, находящегося в Лувре, Лигнадис не упомянул. На этом надгробии представлена усопшая супружеская чета: Мнесарета и её муж Фенипп. Мнесарета держит супруга за руку и смотрит ему в лицо; она выглядит уверенной, исполненной достоинства и даже радостной – очевидно, потому, что вновь встретилась с ним в загробном мире. Учитывая слова «не ягнячий» – а они явно указывают на отсутствие смирения во взгляде – и тот факт, что в период работы над поэмой Элитис провёл много времени в Париже, я склоняюсь к мысли, что его вдохновило именно луврское надгробие.

В разумном верховом, едущем посадить распутное время на кол, Т. Лигнадис (σ. 260) видит разумное Солнце справедливости из «Страстей», которое победит смерть. Я не могу с ним не согласиться.

Аретуса – главная героиня романа в стихах «Эротокрит», написанного в начале XVII века критским поэтом венецианского происхождения В. Корнаросом. Царская дочь, она вынуждена была по воле отца разлучиться со своим возлюбленным Эротокритом. Роман заканчивается их счастливым воссоединением, но Элитис черпает вдохновение из самого его начала, где Аретуса слушает у окна песни Эротокрита. Дальше он цитирует Сапфо, не меняя ни одного слова, – существует фрагмент утраченного стихотворения, где о боге любви Эросе говорится «низошедший с небес облачённым в багряную ризу», ἐλθόντ᾿ ἐξ ὀράνω πορφυρίαν περθέμενον χλάμυν (Sapph. Fr., 64).

Созвездие Плеяд получило своё название в честь семи нимф, дочерей титана Атланта и океаниды Плейоны. По одной версии мифа, они стали звёздами после того, как покончили с собой, не выдержав боли за своего отца, приговорённого вечно держать на плечах небосвод. По другой, Зевс превратил их в звёзды, чтобы избавить от Ориона, влюбившегося сразу во всех сестёр. Среди имён, упомянутых Элитисом, нужно особо отметить Эрсу – дочь первого афинского царя Кекропа, Роксану – жену Александра Македонского, Кинфию – возлюбленную римского поэта Проперция и Анну – мать Девы Марии. Поэт намеренно выбрал вполне распространённые, по сей день используемые имена, но за каждым из них стоит своя легенда.

Аригнота – таинственная девушка, которую Сапфо упоминает в стихах именно как утерянную грёзу: она покинула Лесбос и рассталась со своей возлюбленной, чтобы уехать в Сарды, и теперь блещет там своей незабываемой красотой, которая сравнивается с восходящей луной над морем (Sapph. Fr., 96, 1—23).

Гипербореями в древности называли разные мифологические и исторические племена, жившие к северу от Греции. Образ, изобретённый Элитисом, может быть основан на множестве мифов о священных стадах – быках Гелиоса, быках Гериона и т. д. Здесь корабли становятся «стадом» легендарных северных народов. Имя Эвадна носили две дочери Посейдона, а Никофоей звали одну из Гарпий – злых духов в облике полуптиц-полудевушек. У Элитиса они олицетворяют положительную и отрицательную стороны морского дела, его красоту и смертельную опасность.

Рожцы – одно из старинных русских обозначений плодов рожкового дерева.

Названия кораблей, написанные в носовой части, сравниваются с именами святых на иконах. Среди упомянутых судов легко различить военные корабли (Полярный, Бесстрашный), гражданские (Царица моря) и совсем маленькие рыбацкие лодки, которые и сегодня часто называют в честь родителей, детей или любимых девушек (Ангелика, Маруся). Я намеренно славянизирую последнее имя, в полном осознании того, что меня могут упрекнуть в грубом нарушении формальных правил, – но они не кажутся мне важнее образа, который создал Элитис этой уменьшительно-ласкательной формой.

Марина какой была она до рожденья… – Элитис описывает житие св. Марины: в виде чёрной собаки ей явился бес, которого она насмерть забила молотком.

Олива – священное дерево Афины, девственной богини.

Третья длань – образ невидимого, сверхъестественного и инобытийного орудия созидания; возможно, в какой-то мере он вдохновлён иконой Богородицы Троеручицы из сербского монастыря Хиландар на Афоне. Третья рука Божьей Матери выполнена из серебра, а две «обычные» руки написаны красками. Может быть, поэтому Элитис назвал третью длань невыцветающей.

Он – Смерть неумолимая и слово Жизни – он… – второй гимн посвящён великому мужскому началу: на уровне Вселенной это умирающий и воскресающий Бог, созидающий мир и своей жертвой дарующий ему бессмертие, а на земном, человеческом уровне это поэт, следующий божественному пути. Элитис снова выстраивает текст на антитезах, напоминающих о Гераклите с его диалектическим единством противоположностей.

Ион – легендарный родоначальник ионийцев, одного из четырёх главных племён древнегреческого народа. Пигмалион, согласно преданию, был скульптором и однажды создал настолько прекрасную статую девушки, что беззаветно полюбил её. Афродита пожалела его и превратила изваяние в живую девушку, которая вышла замуж за Пигмалиона. Может быть, антитеза этого двустишия заключается в сопоставлении двух форм созидания: рождения, отцовства (Ион) и творчества (Пигмалион).

Коридор незримый через Аид пробитый – разумеется, путь через смерть к воскресению; божественное начало само является и орудием (запал от динамита), и результатом преодоления смерти.

Разбойник взят из Нового Завета: это Дисмас, который был распят рядом с Христом, раскаялся на кресте и уверовал в Бога. Элитис полностью переосмысливает этот образ.

Змей, который со Спикой сочетается… – у Элитиса: αυτός ο Όφις που με τον Στάχυ ενώνεται. Т. Лигнадис (σ. 268) считал, что речь идёт о колосе как символе жизни, с которым сочетается в любви змей как фаллический символ. Я интерпретирую эту строку астрономически: образы созвездий присутствуют и в первом гимне, и в последнем, так что было бы логично ожидать их появления и здесь; подходящая по смыслу символика (например, обвитые змеями снопы в руках Деметры) встречается в иконографии богинь, а не богов; взаимное расположение созвездия Змеи (Όφις) и Спики (Στάχυς), ярчайшей звезды в созвездии Девы, вполне согласуется с моей версией. Кроме того, Змееносца, связанного с созвездием Змеи общим мифом, Элитис уже упоминал.

Достойно есть сие – превращение волчьей морды… – третий раздел начинается с образа человека: он сочетает в себе небесную природу и земную. Девять ступеней – это «Эннеады», сборники сочинений философа и богослова Плотина, жившего в III в. н. э. Каждый из них содержит девять произведений.

Ахерон – река, отделяющая мир живых от загробного мира.

Переходя к образу гор, сыгравшему фундаментальную роль в «Страстях», Элитис придаёт им черты греческих горцев: чабаны… в чёрных кафтанах и с платками – это эпирские пастухи в народной одежде. Первым Элитис упоминает Пинд, где происходили сражения греко-итальянской войны, а затем перечисляет крупнейшие горные хребты и отдельные горы Греции.

Тростинка – героиня народной песни, безвременно умершая юная девушка (её имя в буквальном переводе значит «гибкая и тоненькая»; для сохранения фольклорного духа я использую устоявшееся слово из русской традиции, где с тростинкой или былинкой сравнивается тонкая и изящная фигура). В одной из сохранившихся версий песни она просит трёх добрых молодцев, решивших сбежать из царства мёртвых, взять её с собой – но те отказывают, объяснив, что в мире живых никто её не ждёт. Никакая песня там не упоминается. П. Букалас посвятил этой строке Элитиса отдельную статью (Μπουκάλας Π. «Μια σελίδα που γράφτηκε κάτω από το χώμα»: Η Λυγερή του Άδη στο Άξιον Εστί / Δεκαέξι κείμενα για το Άξιον Εστί. Αθήνα, Ίκαρος. 2011. Σσ. 104–106) и пришёл к выводу, что Элитис переосмыслил фольклорный сюжет.

Резные чудища на деревянном иконостасе, напротив, совершенно реальны: алтарные преграды и другие деревянные элементы церковного убранства часто украшаются резными изображениями фантастических животных. Коры уже упоминались в тексте несколько раз, это архаические статуи богинь, а сравнение шеи с морским берегом Элитис через двадцать лет после написания «Достойно есть» развил в небольшой поэме «Монограмма»: «Только Бог согласился направлять мою руку / То туда, то сюда, осторожно по кругу / Побережья, лица, вдоль проливов, сдвигая / Пряди тёмных волос на холмах…»

Я думаю, что знаю, почемуЭлитис слышал в громе слова Гераклита. Лигнадис полагал, что поэт подразумевал тёмный стиль древнего философа и сравнивал его с атмосферой грозы (σ. 275), но сохранилось изречение «Всем правит Молния» (τὰ δὲ πάντα οἰακίζει Κεραυνός, Heracl. Fr., 64). Молния в философии Гераклита была одним из проявлений вечной огненной первостихии – и эти идеи оказали немалое влияние на «солярную метафизику» Элитиса.

Рука, возвращающаяся после человекоубийств – это рука человека, прошедшего испытания войной, рука Каина, скрывающегося в каждом человеке, как написал об этом Т. Лигнадис (σ. 275). Грехопадение становится для него главным онтологическим уроком, в котором он постигает божественную сущность мира и осознаёт разницу между вечным и преходящим.

НЫНЕ зверёныш миртовый Ныне призывы мая… – это последний гимн поэмы, и строится он на тех же словах «ныне, и присно, и во веки веков, аминь», которыми завершается главная христианская молитва «Отче наш». Временное и вечное, смертное и нетленное, изменчивое и постоянное воспеваются в нём как противоборствующие, неразделимые и в равной мере прекрасные, но не в равной мере бытийствующие аспекты мироздания: подлинно суще только вечное и неизменное.

Миртовый зверёныш и призывы мая символизируют становление и рост, страсть и хтоническую сущность материи.

Арго – созвездие, названное в честь корабля Ясона, на котором тот плавал за золотым руном. Это созвездие было разделено позднейшими астрономами на три (они называются Киль, Паруса и Корма). Элитис пишет только о созвездии Киля, но на языке оригинала эта часть корабля называется исконно греческим и древним словом, совершенно органично встраивающимся в строку, по-русски же она только нарушает гармонию неуместной технической сухостью.

Чешуйчатокрылые движущиеся тучи – тучи бабочек или мотыльков; здесь определённо есть общий мотив с мандельштамовским «Шестируких летающих тел / Слюдяной перепончатый лес», хотя этого стихотворения Элитис не знал. Оба отрывка восходят к одному и тому же архетипическому образу роящегося скопления насекомых, вызывающего инстинктивный ужас, но Мандельштам отталкивался от библейской саранчи, а на что опирался Элитис, мне пока неясно.

Пятая стихия, или квинтэссенция, – эфир. В разных философских, научных и эзотерических учениях это слово трактовалось по-разному, но применительно к тексту поэмы важно прежде всего изначальное, мифопоэтическое толкование: это чистое, нетленное вещество, которым дышат боги.

Беспросветный Знак – у Элитиса вместо знака αριθμός, число. Недреманный Зрак – всевидящее око Бога.

Попрание Богов едва ли подразумевает смену религий, как писал Лигнадис (σ. 276). Речь идёт, скорее всего, о человеческой гордыне (вдвойне неоправданной и нечестивой, поскольку смертность делает человека подобным праху), но ничего из того, что лежит в пределах времени, не бытийствует. Здесь нельзя не вспомнить Плутарха: «Если изменения в природе измерять категориями времени, то окажется, что ничто в ней не остаётся неизменным и вообще не существует, но всё рождается и гибнет в соответствии с делением времени. Вследствие этого неблагочестиво говорить о сущем, что оно было или будет. Ведь это только какие-то отклонения и изменения кажущегося постоянства, воплощённого в бытии. Но бог существует (нужно ли об этом говорить), и он существует вне времени, от века неподвижно, и безвременно, и неизменно, и ничего нет ни раньше него, ни позже него» (Plut. De E apud Delph., 19–20, перевод Н. Б. Клячко).

Истинный мир внутри человека и вне его равнозначен бессмертному Логосу. К нему и обращается поэт в последней строке: и Присно – мир, сей малый и великий!

Димитрис Яламас. О переводе Ипполита Харламова

За последние 25 лет ко мне неоднократно обращались самые разные переводчики, как молодые, так и опытные, которые хотели перевести «Достойно есть» на русский язык. Многие из них показывали мне свои попытки перевода, несомненно, очень талантливые, но я понимал, что это всё не то.

Тексты некоторых непростых авторов, среди которых, например, К. П. Кавафис, А. Эмбирикос и даже другие произведения самого Элитиса, допускают разные варианты перевода, но поэма «Достойно есть» может существовать в единственном переводе, и это одна из главных ее особенностей. Попытка здесь возможна только одна, поэтому необходимо заранее быть уверенным в результате.

Я уже думал, что на моем веку это чудо не произойдет, пока однажды Д. С. Ицкович, генеральный директор издательства «ОГИ», не обратил мое внимание на плод кропотливой десятилетней работы Ипполита Харламова. Читая его перевод, я сразу понял, что это тот самый единственный шанс увидеть «Достойно есть» на русском языке именно такой, какой она должна быть.

Этот вдохновенный перевод раскрывает читателю всю мощь и красоту оригинала, сохраняя при этом волшебство поэзии Элитиса, и убеждает читателя, что книга, которую он держит в руках, является одним из немногих истинных шедевров мировой литературы.

Примечания

1

Σαββίδης Γ. Π. «Άξιον εστί» το ποίημα του Ελύτη // Ταχυδρόμος (10.12.1960). Σελ. 14–15.

2

Elytis O. The Axion Esti. Τrans., annot., with an introduction by G. Niketas. University of Georgia, 1967.

3

Elytis O. The Axion Esti. ed. by g. Savidis, trans. by E. Keeley. University of Pittsburg Press; Annotated Edition, 1974.

4

The Collected Poems of Odysseus Elytis. Trans. by J. Carson, N. Sarris. Johns Hopkins University Press, 1997. P. 119–134.

5

Elytis O. To Axion Esti – gepriesen Sei. Übertr. und Nachwort von G. Dietz. Hamburg // Düsseldorf, Claassen, 1969.

6

Elitis O. Dignum est. Τrad.: cr. carandell. Barcelona, Orbis, 1985.

7

Elytis O. El Axion Estí. Τrad., notes: M. Castillo Didier. Santiago de Chile, Ediciones Tácitas, 2010.

8

Elytis O. Dignum est. Τrad., introd., notes: J. Páramo Pomareda. Santafé de Bogotá (Colombia), Instituto Caro y Cuervo, 1994.

9

Elytis O. Lo digno. Τrad.: E. Huber. Buenos Aires, Sudamericana, 1982.

10

Elytis O. Axion Esti. Trad.: X. Bordes et R. Longueville, introd.: X. Bordes. Paris, Gallimard, 1987.

11

Elytis O. 理所当然. [Trad.]: Liu Ruihong. Nanjing, Yilin Press, 2008.

12

Elytēs O. Ylistetty olkoon. Suomentanut M. Pääskynen. Helsinki, WSOY, 2010.

13

Елитис О. Достойно ест. Превод: Ц. Панициду & В. Берверов. София, Народна Култура, 1987.

14

Elytis O. Louvada seja. trad.: m. resende. Lisboa, Assírio & Alvim, 2004.

15

Elytis O. Lovad vare / Axion Esti. [Trad.]: I. Rhedin. Stockholm, Bonnier, 1979.

16

Elytis O. The Axion Esti. [Trad.]: A. Margalit. Tel Aviv, Sifriat Poalim, 1987.

17

Elytis O. Verdig det er. Oversatt med innledning og kommentarer av T. Frost og E. A. Wyller. Oslo, Cappelen, 1983.

18

Elytes O. Akushion esuti tataerareyo: shishu. [Trad.]: Hideya Yamakawa. Kyoto, Jimbun Shoin, 2006.

19

Elitis O. Xige on. Τõlge: K. Kasemaa. Tallinn, Perioodika, 1980.

20

Elytis O. To Axion Esti. Τrad.: R. J. Montañes. Valencia, Alfons el Magnànim, 1992.

21

Elýtis O. Lof zij. [Trad.]: H. Hokwerda & A. M. Stathi-Schoorel. Amsterdam, Bert Bakker, 1991.

22

См. Яламас Д. А. К истории русских переводов новогреческой литературы (1934–2006). М., Пашков дом, 2011. С. 114.

23

Там же. С. 119.

24

Elitis O. Monogramma nel mondo. Roma, Donzelli, 2006.

25

Ελύτης Ο. Εν λευκώ. Αθήνα, Ίκαρος, 2011. Σ. 207.

26

Λιγνάδης Τ. Το Αξιον Εστί του Ελύτη. Αθήνα, Πορεία, 1999. Σ. 19.

27

Loulakaki I. Odysseus Elytis’ use of Romanos the Melodist: a case of «modernization and distortion»? // Dialogos, 8 (2001). P. 66–68.

28

Ελύτης Ο. Εν λευκώ. Αθήνα, Ίκαρος, 2011. Σσ. 52–53.

29

Λιγνάδης Τ. Ibid.

30

Vitti M. Οδυσσέας Ελύτης. Κριτική μελέτη. Αθήνα, Ερμής, 2000. Σ. 228.

31

Ελύτης Ο. Ανοιχτά χαρτιά. Αθήνα, Ίκαρος, 2017. Σσ. 449–450.

32

Ελύτης Ο. Ανοιχτά χαρτιά. Αθήνα, Ίκαρος, 2017. Σ. 451.

33

Vitti M. Οδυσσέας Ελύτης. Κριτική μελέτη. Αθήνα, Ερμής, 2000. Σ. 224.

Content

Одиссеас Элитис
Достойно есть

Димитрис Яламас. От редактора

Достойно есть

Бытие

Страсти

Слава

Ипполит Харламов. Аутопсия: послесловие и комментарии переводчика

Бытие

Страсти

Слава

Димитрис Яламас. О переводе Ипполита Харламова

Примечания