Майкл Льюис

Отмененный проект

Michael Lewis

THE UNDOING PROJECT

© Michael Lewis, 2017

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Дачеру Келтнеру, моему главному проводнику в джунглях

Сомнение неприятно, но состояние уверенности абсурдно.

Вольтер

Предисловие. Проблема, которая никуда не делась

В 2003 году я опубликовал книгу под названием «Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную лигу в мире»[1] о бейсбольной команде «Окленд атлетикс». О том, как искали новые способы отбора игроков и переоценили стратегию самой игры.

По сравнению с другими командами у «Атлетикс» было меньше денег на игроков, поэтому руководство клуба попыталось переосмыслить игру. Используя статистические данные, проанализированные людьми, далекими от спорта, они открыли некое новое знание о бейсболе. Это знание позволило им заткнуть за пояс менеджмент прочих бейсбольных команд. Руководители «Атлетикс» нашли достоинства в игроках, которых другие отбраковали или просмотрели, и обнаружили много глупости в том, что раньше считалось бейсбольной мудростью.

Книга вызвала раздражение у некоторых бейсбольных экспертов – маститых тренеров, известных скаутов и журналистов, однако читателям эта история показалась столь же интересной, как и мне. Многие извлекли из приемов построения бейсбольной команды более масшатабный урок. Если высокооплачиваемые знаменитости бизнеса, существующего с 1860-х годов, могут так ошибаться, то кто не ошибается? Если рынок игроков в бейсбол оказался таким неэффективным, то, возможно, и с другими не все в порядке? Если свежий аналитический подход привел к новым знаниям в бейсболе, то почему он не может этого сделать в других областях человеческой деятельности?

За прошедшее десятилетие методы сбора данных и их анализа с целью выявления рыночной неэффективности, примененные «Окленд атлетикс», для многих стали образцом для подражания. Я читал статьи о том, как эти подходы использовали в образовании, киноиндустрии, страховой медицине, гольфе, сельском хозяйстве, книгоиздании (!), президентской кампании, государственном управлении, банковском деле и так далее.

«Мы стали «оклендить» своих форвардов», – жаловался один из тренеров «Нью-Йорк джетс» в 2012 году. А когда законодательный орган Северной Каролины принял чертовски сложные для понимания афроамериканцев законы, основанные на анализе численных данных, комик Джон Оливер[2] назвал это «оклендским расизмом».

Но энтузиазм при замене старого – экспертного – подхода на новый – цифровой – часто был довольно поверхностным. И когда новые методы не приводили к немедленному успеху (а порой и когда приводили), их критиковали и от них отказывались. В 2004 году «Бостон ред сокс» воспользовался методикой «Окленд атлетикс» и выиграл мировую серию впервые за почти сто лет. Используя те же приемы, они повторили свой успех в 2007 и 2013 годах. Однако в 2016-м, после трех неудачных сезонов, они объявили, что отходят от цифровых методов и возвращаются к оценкам бейсбольных экспертов. «Пожалуй, мы чересчур сильно полагались на цифры», – сказал владелец команды Джон Генри.

Писатель Нейт Сильвер несколько лет с потрясающим успехом прогнозировал результаты выборов президента США для New York Times, используя статистические методы, которым он научился, когда писал о бейсболе. Увы, Сильвер не смог предсказать взлет Дональда Трампа, и цифровой подход для предсказания электоральных результатов оказался под вопросом, причем в той же самой New York Times.

«Ничто не заменит старомодную журналистику, ведь политика – это, по сути, человеческая деятельность и потому не обязана следовать прогнозам и обоснованиям», – писал колумнист Times поздней весной 2016 года. И неважно, что несколько вполне старомодных журналистов предсказывали успех Трампа, а Сильвер позже признал, что Трамп оказался чересчур уникальным и он сам допустил слишком много субъективизма в расчетах.

Да, в критике людей, которые попытались применить цифровой подход в своей отрасли и не преуспели, есть доля правды. И все же особенности человеческой психики, использованные «Окленд атлетикс» для получения преимуществ – голод на специалиста, который знает нечто с определенностью в ситуации, когда определенность невозможна, – никуда не делись. Знаете, как в фильме ужасов: чудовище уже давно должно быть убито, но каким-то чудом остается в живых в ожидании финальной схватки.

Когда страсти вокруг книги, наконец, улеглись, один из отзывов на нее показался мне более важным и показательным, чем другие. Рецензия двух ученых из Чикагского университета – экономиста Ричарда Талера и профессора права Касса Санстейна – опубликованная 31 августа 2003 года в журнале New Republic, была щедрой одновременно и на похвалу, и на критику.

Ученые согласились: было интересно увидеть, как бедная команда вроде «Окленд атлетикс» смогла побить самых богатых конкурентов, используя несовершенство рынка игроков. Но, по их мнению, автор книги не раскрыл глубинных причин этого несовершенства, а они напрямую связаны с особенностями мыслительного процесса людей.

Причины, по которым эксперт может недооценить бейсболиста – каким образом экспертное мнение может быть искажено сознанием самого эксперта, – были описаны несколько лет назад израильскими психологами Даниэлем Канеманом и Амосом Тверски. Моя книга не явилась откровением. Зато стала иллюстрацией идей, которые витали в воздухе десятилетиями и еще не были в должной мере оценены людьми. В частности, мною.

До сего момента я и не подозревал о существовании Канемана и Тверски, хотя один из них умудрился получить Нобелевскую премию по экономике. И я действительно не задумывался о психологических аспектах, когда писал свою книгу.

Рынок профессиональных бейсболистов полон недостатков. Но почему? Менеджеры «Окленд атлетикс» говорили об «искажениях» в оценке спортсменов. Например, значение скорости переоценено, потому что ее легко увидеть. А достоинства запасного подающего, как правило, недооценивают, потому что кажется, что главное его занятие – вообще ничего не делать. Полного игрока, скорее всего, оценят невысоко; стоимость красивого и стройного наверняка будет завышена. Список подобных искажений я вынес из общения с менеджментом «Окленд атлетикс», но не пошел дальше и не спросил себя, откуда они берутся.

Я хотел рассказать историю о том, как работает или не работает рынок, особенно когда он связан с оценкой людей. Однако где-то внутри этого оказалась похоронена еще одна история, которую я пропустил, не исследовал и не рассказал. История о том, как работает или не работает человеческий разум, формируя суждения и принимая решения.

Когда мы сталкиваемся с неопределенностью – в сфере инвестиций, людей или чего-нибудь еще, – как мы приходим к решениям? Как влияют на этот процесс объективные данные: счет матча, отчет о доходах, результаты испытаний, показатели медицинских осмотров, тесты на скорость? Как работает ум человека (даже если этот человек – отличный специалист), когда приводит его к явным просчетам? Просчетам, которые используют к своей выгоде другие люди, те, кто проигнорировал экспертов и сделал упор на данные?

И как два израильских психолога смогли так много рассказать об этих вопросах, словно предполагая, что десятилетия спустя будет написана книга об американском бейсболе? Что заставило их сесть и попытаться выяснить, как работает сознание человека, когда он хочет оценить игрока в бейсбол, успешность инвестиций или кандидата в президенты? И как так получилось, что психолог получил Нобелевскую премию по экономике?

Отвечая на эти вопросы, я нашел для вас совсем другую историю. Вот она.

Глава 1. Мужские Сиськи

Никогда не знаешь, что может сказануть во время собеседования молодой парень. Но вот дело сделано, вы ошеломлены и выведены из состояния привычной полудремы. А так как вы слушаете внимательно, этот разговор вы запомните гораздо лучше, чем любой другой. Некоторые самые неожиданные моменты на собеседованиях Национальной баскетбольной ассоциации просто не укладываются в голове. Порой создается впечатление, что игрок нарочно пытается опорочить себя в ваших глазах.

Например, когда скаут «Хьюстон рокетс» спросил одного игрока, готов ли он пройти тест на наркотики, парень широко раскрыл глаза, схватился руками за стол и уточнил: «Сегодня?!»

Как-то на собеседование пришел игрок из университетской команды, который был арестован по обвинению (впоследствии снятому) в домашнем насилии и чей агент утверждал, что это было простое недоразумение. Когда у парня спросили об этом «недоразумении», он хладнокровно объяснил, что «устал от нытья подруги, поэтому просто обхватил руками ее шею и сжал. Ведь нужно было ее как-то заткнуть».

Запомнился разговор с Кеннетом Фаридом, форвардом из Университета Морхед Стейт. Когда на интервью его спросили, какое обращение к себе он предпочитает – Кеннет или Кенни, – Фарид ответил: «Называйте меня Манимал»[3]. Он хотел, чтобы его называли Манимал. И думайте что хотите.

Примерно три четверти черных американских игроков, которые приходили на интервью в НБА, не знали отца. «На вопрос, кто из мужчин оказал на них самое большое влияние, нередко следовал ответ: «мама», – рассказывает директор по персоналу «Хьюстон рокетс» Джимми Паулис. И добавляет: – А один сказал, что Обама».

А Шон Уильямс? Двухметровый игрок в 2007 году был отстранен от игр в команде Бостонского университета после ареста за хранение марихуаны. Он сыграл только пятнадцать игр на втором курсе и за это время заблокировал 75 бросков. Болельщики называли игры с его участием «Вечеринки блоков Шона Уильямса».

Шон Уильямс должен был стать звездой НБА, и предполагалось, что его возьмут в первом же раунде драфта. Ведь результаты, которые он показывал, явно говорили, что с пристрастием к наркотикам давно покончено. Перед драфтом 2007 года он прилетел в Хьюстон, чтобы по просьбе своего агента потренировать навыки для будущего интервью. Агент предложил: Уильямс будет говорить с «Рокетс» и только с ними, а те в ответ дадут ему рекомендации, как выглядеть более убедительным на собеседовании.

Все шло довольно хорошо, пока не коснулись темы марихуаны. «Вот вы попадались на курении травки на первом и втором курсах, – сказал представитель клуба. – А что случилось потом?» Уильямс покачал головой и ответил: «Проверки прекратились. И если вы не намерены сейчас тестировать меня на наркотики, я бы курнул!»

После этого агент Уильямса решил вообще не пускать Шона на собеседования. Что не помешало спортсмену быть задрафтованным в первом же раунде «Нью-Джерси нетс» и после 137 игр в НБА уехать играть в Турцию.

При этом речь идет о миллионах долларов, ведь на сегодняшний день игроки НБА – самые высокооплачиваемые спортсмены в командных видах спорта. Будущий успех «Хьюстон рокетс» зависел от этих собеседований. Молодые люди, рассказывая о себе, давали информацию, которая, в теории, должна была помочь принять решение об их спортивной судьбе. Но частенько было трудно понять, что с этой информацией делать.

Интервьюер «Рокетс»: Что вы знаете о «Хьюстон рокетс»?

Игрок: Я знаю, что вы в Хьюстоне.

Интервьюер: Какую ногу вы повредили?

Игрок: Я всегда говорю, что правую.

Игрок: Мы с тренером не сходились во взглядах.

Интервьюер: На что?

Игрок: На игровое время.

Интервьюер: А еще на что?

Игрок: Он был меня ниже.

Дэрил Мори, генеральный менеджер «Хьюстон рокетс», за десять лет провел множество собеседований с очень высокими людьми. И убедился в необходимости противостоять давлению, которое создает межличностное взаимодействие, ведь оно способно повлиять на его решение. Работа интервьюера сродни магическому шоу: нужно постоянно бороться со своими чувствами к этим парням, особенно если ты сам, да и все остальные вокруг, от них в полном восторге.

Очень высокие люди обладают невероятным обаянием. «Это как пухлый ребенок на игровой площадке», – говорит Мори. Беда в том, что под маской очарования могут скрываться расстройства личности, наркомания, травмы и заурядная лень.

Они запросто доведут вас до слез рассказами о своей любви к игре и о тех трудностях, что им пришлось преодолеть. «У всех них есть история, – говорил Мори. – У каждого из парней». И когда вы слышите о невероятной стойкости кандидата перед превратностями судьбы, трудно не испытывать к нему симпатию, трудно не создать в своем воображении ясную картину его будущего успеха в НБА.

Дэрил Мори верит – если он вообще во что-то верит – в статистически обоснованный подход к принятию решений. И самое важное решение для него – кого взять в команду. «Ваш мозг должен находиться в состоянии постоянной обороны от всей той хрени, которой вас пытаются ввести в заблуждение. Поэтому мы всегда стараемся выяснить, что правда, а что уловка. Когда мы смотрим на голограмму, мы понимаем, что это только иллюзия; так и эти интервью для меня проходят по разряду хрени, которой нас пытаются обмануть».

«Вот почему я хочу присутствовать на каждом собеседовании, – говорит Мори. – Допустим, мы возьмем игрока, а потом выяснится, что у него ужасные проблемы, и владелец команды спросит у меня: «А что он сказал в интервью по этому поводу?» А я такой: «Мне не удалось поговорить с ним, прежде чем мы отвалили ему полтора миллиона долларов». И все, я уволен!»

Итак, зима 2015 года. Мори и пять его сотрудников сидят в конференц-зале в Хьюстоне, штат Техас, и ждут очередного гиганта. В комнате для интервью ничего достойного внимания. Большой стол, несколько стульев, окна закрыты жалюзи. На столе стоит одинокая кружка кофе с логотипом «Национальное общество сарказма: можно подумать, нам нужна ваша поддержка».

Гигант был… ну, никто толком ничего о нем не знал, за исключением того, что ему всего девятнадцать и что он огромен даже по меркам профессионального баскетбола. Кто-то из агентов нашел его пять лет назад в пенджабской деревне: четырнадцатилетнего, ростом два метра тринадцать сантиметров и босого. Или же его обувь оказалась настолько изодранной, что виднелись стопы.

Возможно, родители парня были такими бедными, что не могли себе позволить купить ему обувь. А может, они решили, что ее бессмысленно покупать, раз его ноги так быстро растут. Или вся эта история вообще выдумана агентом. В любом случае в сознании присутствующих мгновенно сформировался образ: четырнадцатилетний двухметровый мальчик стоит босой на индийской улице.

Они не знали, как мальчик выбрался из Индии. Кто-то – вероятно, агент – устроил ему поездку в Соединенные Штаты, чтобы он научился говорить по-английски и играть в баскетбол. Для НБА он был темной лошадкой. Никакого видео, как парень играет в баскетбол, – да он и не играл, насколько «Рокетсы» смогли выяснить. И не принимал участия в драфт-комбайне НБА – формальном кастинге для непрофессиональных игроков.

И только в утро собеседования его удалось обмерить. У него был 58-й размер ноги, а длина ладони, от кончиков пальцев до запястья – около тридцати сантиметров, самый большой размер, который когда-либо попадался тренерам. Босой он был ростом два метра двадцать сантиметров и весил сто сорок кило. И его агент утверждал, что парень продолжает расти.

Последние пять лет он провел на юго-западе Флориды, обучаясь баскетболу, с недавних пор в спортивной школе, где любителей превращали в профессионалов. Хотя никто не видел его игру, несколько человек уже о нем говорили. Например, Роберт Апшоу, крепкий центровой, который покинул команду Вашингтонского университета и собирался на собеседование в НБА. Несколькими днями ранее он тренировался с индийским гигантом в одном зале. Услышав от скаута «Рокетсов», что, возможно, ему предстоит с ним играть, Апшоу широко раскрыл глаза, просветлел лицом и сказал: «Этот чувак – самый большой человек, которого я когда-либо видел. И легко закидывает трехочковые. Просто безумие какое-то».

Еще в 2006 году, когда Дэрил Мори возглавил «Хьюстон рокетс», он задумался: как определить, какие игроки нужны команде, а какие нет? В итоге он – зануда и умник – стал первым в своем роде королем баскетбола.

Он заменил привычную форму принятия решений, зависящую от интуиции баскетбольных экспертов, на другую – построенную, главным образом, на анализе данных. Дэрил не обладал серьезным опытом игры в баскетбол и не хотел выставлять себя баскетбольным знатоком. Его образ мышления опирался на уверенность, что цифры правильнее и точнее по сравнению с эмоциями.

Применением статистических данных для прогнозирования Дэрил увлекся еще в юности. «Это всегда было для меня самой крутой штукой на свете: использовать цифры и делать на их основе прогнозы. Мне удавалось это лучше, чем другим». Он создавал прогнозные модели, как другие дети – модели самолетов. «Конечно же, я пытался предсказывать спортивные результаты. А что еще мне было прогнозировать? Разве что свои оценки».

В шестнадцать лет интерес к спорту и статистике привел его к книге Билла Джеймса «Краткий очерк истории бейсбола». Билл Джеймс популяризировал применение статистических подходов для принятия решений в бейсболе. После успеха «Окленд атлетикс» такие методы произвели настоящую революцию. В итоге едва ли не каждая команда в Главной лиге бейсбола обзавелась собственными занудами-аналитиками.

В 1988 году, когда он наткнулся на книгу Джеймса в книжном магазине, Мори и понятия не имел, что люди с математическим талантом могут прогнозировать спортивные достижения лучше профессиональных менеджеров. Причем не только в спорте, но и в других сферах, где цена решения чрезвычайно высока. И может быть, баскетбол ждет именно его, чтобы развиваться дальше, а признанные эксперты знают свое дело не так хорошо, как кажется?

Серьезные подозрения по этому поводу появились у Мори годом раньше, в 1987-м, когда Sports Illustrated поместил его любимую бейсбольную команду «Кливленд индианс» на обложку как будущего победителя в мировой серии. «Причем без тени сомнения, – вспоминает Мори. – «Индианс» проигрывали много лет, а теперь, мол, непременно победят. В результате они показали худший результат в Высшей лиге. Если все должно было быть так хорошо, то почему все оказалось так плохо?» Именно в тот момент Мори подумал: «Возможно, специалисты не знают, о чем говорят».

Затем он открыл для себя Билла Джеймса и тоже решил использовать данные для более точных прогнозов. Если уметь предсказывать результативность профессиональных спортсменов, то можно создать успешную спортивную команду.

Всю жизнь Мори мечтал приводить к успеху спортивные команды. Вопрос в том, кто позволит ему это сделать? В колледже он отправлял десятки писем в профессиональные спортивные клубы, надеясь получить хоть какую-то работу, и не дождался ни одного ответа. «Я не видел способа попасть в мир профессионального спорта. Поэтому решил, что должен стать богатым. Если я буду богатым, то просто куплю команду – и сделаю ее успешной».

Его родители были представителями среднего класса. Он не был знаком ни с одним богатым человеком. Не самый успешный студент Северо-Западного университета, он, тем не менее, решил заработать достаточно денег, чтобы купить профессиональную спортивную команду и самостоятельно решать вопросы ее состава. «Каждую неделю Дэрил брал лист бумаги и писал вверху: «Мои цели», – вспоминала его тогдашняя подруга, а ныне жена Элен. – Главной целью было «когда-нибудь иметь собственную профессиональную спортивную команду».

«Я поступил в бизнес-школу, – рассказывает Мори, – полагая, что именно туда надо сначала попасть, чтобы затем разбогатеть». После выпуска в 2000 году он обошел несколько консалтинговых фирм, пока не нашел ту, которая в оплату своих услуг получала акции компаний. Фирма консультировала айти-компании в период интернет-пузыря – вроде бы быстрый способ разбогатеть. Потом пузырь лопнул, и акции обесценились. «Мое решение оказалось не самым лучшим», – вспоминает Мори.

Впрочем, из опыта работы финансовым консультантом он вынес кое-что ценное. Выяснилось, что большая часть его деятельности заключалась в том, чтобы симулировать абсолютную уверенность в вопросах, где уверенности не может быть в принципе. Во время собеседования в «Маккинзи»[4] ему отказали потому, что он был недостаточно тверд в своем мнении. «И я сказал – так это потому, что ситуация неопределенная», – рассказывает Мори. И услышал в ответ: «Мы выставляем своим клиентам счета на пятьсот кусков в год; нельзя сомневаться в том, что говорите».

В консалтинговой фирме, куда Мори в конце концов взяли на работу, его тоже постоянно просили демонстрировать уверенность. Причем в тех случаях, когда такая уверенность граничила с мошенничеством. Например, ему советовали говорить клиентам, что он может прогнозировать цены на нефть. «Это бред! – возмущался Мори. – Никто не может предсказать цену на нефть в долгосрочной перспективе».

Как теперь понимает Мори, большая часть экономических и финансовых прогнозов является липой. Эксперты просто делают вид, что знают нечто о том, о чем знать невозможно. В мире существует много вопросов, единственно честным ответом на которые будет: «Нельзя сказать наверняка». И прогноз цены на нефть – один из таких вопросов. Это не значит, что ты заранее сдаешься, просто ответ должен быть сформулирован в вероятностных понятиях.

Позже, когда в поисках работы к нему стали приходить баскетбольные скауты, в каждом из них он искал черту, которую считал необходимой: понимание того, что они ищут ответы на вопросы без точных ответов и что любое их решение может оказаться ошибочным. «Я всегда спрашиваю скаутов: «Как вы ошибались? Какую будущую суперзвезду вы забраковали? В какой будущий провал уверовали? И если не получаю ответа, то отправляю их к черту».

К счастью, консалтинговая фирма, где работал Мори, разрабатывала аналитику для группы, которая пыталась купить «Бостон ред сокс». Им это не удалось, но интерес к профессиональному спорту остался, и в итоге они приобрели баскетбольную команду «Бостон селтикс». В 2001 году Мори предложили бросить консалтинг и поработать на «Селтикс», где, как он говорит, «мне дали возможность разбираться с самыми сложными проблемами».

Он помог собственникам нанять новый менеджмент и определить цену билетов. Наконец, ему было предложено поработать над проблемой отбора спортсменов на драфте. Вопрос «Как этот девятнадцатилетний парень будет выступать в НБА?» был похож на вопрос «Какой будет цена на нефть через десять лет?» Идеального ответа не существует, но статистика, во всяком случае, могла дать хоть какие-то ориентиры, что уже лучше, чем просто гадание.

У Мори уже имелась статистическая модель для оценки игроков-любителей. Он выстроил ее сам, для собственного удовольствия. В 2003 году «Селтикс» вдохновили Мори использовать ее, чтобы выбрать игрока в самом конце драфта, когда редко попадалось что-то стоящее. Брэндон Хантер – малоизвестный форвард из Университета Огайо стал первым игроком, выбранным при помощи математического уравнения[5].

Два года спустя Мори позвонили из кадрового агентства и заявили, что «Хьюстон рокетс» ищет нового генерального менеджера. «Сказали, что ищут кого-то в стиле «Окленд атлетикс», – вспоминает он. Владелец «Рокетсов» Лесли Александер разочаровался в способностях своих баскетбольных экспертов.

«Они принимали не самые лучшие и не самые точные решения, – говорит Александер. – Но у нас были компьютеры, и мы могли анализировать статистику и использовать современные подходы. Я нанял Дэрила, потому что хотел, чтобы кто-то делал нечто большее, чем просто смотрел на игроков в обычном режиме. Я даже не был уверен, что мы правильно подходим к игре».

Чем большее вознаграждение получали игроки, тем дороже обходились Лесли неправильные решения. Он считал, что аналитический подход Мори обеспечит ему преимущество на рынке дорогостоящих талантов, и был достаточно равнодушен к общественному мнению, чтобы дать ему шанс. «Кого волнует, что думают другие? – заявлял Александер. – Это же не их команда».

Во время собеседования Мори был впечатлен социальным бесстрашием и образом мышления Александера. «Он спросил меня: «К какой религии ты принадлежишь?» Я еще подумал, что не предполагал услышать такой вопрос. И ответил уклончиво: мол, в моей семье были и англикане, и лютеране… А он остановил меня и говорит: «Просто скажи, что ты не веришь во всю эту хрень».

Равнодушие Александера к общественному мнению вскоре пригодилось. Узнав, что тридцатитрехлетний «ботаник» будет руководить «Хьюстон рокетс», болельщики и баскетбольные знатоки испытывали в лучшем случае недоумение, а в худшем – враждебность. Ребята с местного хьюстонского радио сразу же дали ему прозвище Дип Блю, по имени шахматного суперкомпьютера. «Баскетбольное сообщество отреагировало так бурно, потому что я к нему не принадлежу… – рассказывает Мори. – Они молчат в периоды успеха, зато шумят, когда чувствуют слабость».

В последовавшее десятилетие «Рокетс» показали третий результат из тридцати команд НБА, следом за «Сан-Антонио сперс» и «Даллас маверикс», и выходили в плей-офф чаще других. Они никогда не проигрывали сезон.

Весной 2015 года, когда «Хьюстон рокетс» со второй позицией в НБА отправились на финал Западной конференции против «Голден стэйт уорриорз», бывшая звезда баскетбола, а ныне телевизионный обозреватель Чарльз Баркли, комментируя игру, разразился четырехминутной тирадой: «…Я не беспокоюсь о Дэриле Мори. Он один из тех идиотов, которые верят в аналитику… Я всегда считал, что аналитика – это чушь собачья… Послушайте, я не узна́ю этого Мори, если прямо сейчас он сюда придет… НБА – это про талант, а об аналитике талдычит заурядная кучка парней, которые никогда не играли в баскетбол и не добивались девочек в школе. Они просто хотят быть в деле».

Люди, не знавшие Дэрила Мори, могли предположить, что поскольку ему предназначено сделать баскетбол более умным, то он и сам должен быть всезнайкой. На самом деле его образ мышления предполагал обратное – понимание того, как трудно что-то знать наверняка. Он был уверен лишь в своем подходе к принятию решений. Он никогда не следовал первому порыву и придумал новое определение зануды: человек, который знает собственный ум достаточно хорошо, чтобы ему не доверять.

Приехав в Хьюстон, Мори сразу сделал то, что считал самым важным – внедрил свою статистическую модель для прогнозирования будущих результатов баскетболистов. Модель также стала инструментом для получения новых знаний о баскетболе. «Знание – это в буквальном смысле предсказание, – говорил Мори. – Оно усиливает вашу способность предвидеть результат. Все норовят сделать правильное предсказание, однако большинство делает это подсознательно».

Модель позволяла исследовать качества баскетболиста-любителя, которые приводили к профессиональному успеху, и определять, какое значение имеет каждое из них. Если у вас есть база данных тысяч бывших игроков, вы вполне можете найти корреляцию между их показателями в колледже и последующей профессиональной деятельностью. Очевидно, что такие данные могут многое рассказать о будущем спортсмене. Но какие именно данные?

Вы, вероятно, полагаете – как и многие, – что главное в игре баскетболиста – это набирать очки. Таким образом, способность забивать много мячей в колледже должна предсказывать будущий успех в НБА. Это мнение было протестировано и получило короткий ответ – неверно.

Уже из ранних версий своей модели Мори понял, что традиционные данные игровой статистики – очки, подборы и передачи за игру – могут вводить в заблуждение. Были игроки, набиравшие много очков, но мешавшие другим игрокам; были и такие, что забивали мало, но являлись ценным активом команды. «На компьютерную модель не влияет человеческий субъективизм, она заставляет вас задавать правильные вопросы, – рассказывает Мори. – Почему некий игрок очень высоко оценивается скаутами, а в модели у него низкий рейтинг?»

Он не считал, что модель будет давать «правильные ответы» и тем более «лучшие ответы». И отнюдь не предполагал, что компьютерная программа подберет игроков в команду сама по себе. Модель, очевидно, нуждалась в настройке и наблюдении, хотя бы потому, что могут появиться сведения, в которые она не посвящена. Если игрок, например, сломал себе шею в ночь перед драфтом, было бы неплохо это знать. Но если бы вы спросили Дэрила Мори в 2006 году, что он выберет – свою модель или кучу баскетбольных скаутов, – он выбрал бы модель.

Считается, что все началось в 2006 году. Мори увидел, что до него никто еще не использовал модель для оценки баскетболистов и никто не удосужился собрать необходимую статистическую информацию. И тогда он отправил людей в офисы Национальной ассоциации студенческого спорта в Индианаполисе копировать кипы документов каждой игры каждого колледжа за последние двадцать лет. Все эти данные затем вручную ввели в систему.

Теперь у них было двадцать лет баскетбольной истории. Новая база данных позволяла сравнивать игроков с похожими на них игроками в прошлом и приходить к важным выводам.

Все, что делали тогда «Хьюстон рокетс», сейчас звучит просто и очевидно. Это тот же подход, что и у трейдеров с Уолл-стрит, руководителей американской президентской кампании и любого современного предприятия, которое пытается использовать данные о вашем поведении в Интернете, чтобы предсказать, что вы могли бы купить или посмотреть. Но для 2006 года в этом не было ничего простого. А многое из того, в чем нуждался Мори, еще и не было доступно.

«Рокетс» начали собирать свои собственные оригинальные данные, пытаясь измерить то, что раньше не измерялось. Вместо количества подборов у игрока, например, стали считать количество реальных возможностей для подбора и сравнивать его с фактическим. Они также отслеживали счет в игре, когда данный игрок был на площадке, в сравнении с тем, когда он оставался на скамейке запасных. Количество очков, подборов и перехватов за игру было не очень информативно, а вот за минуту – имело большое значение. Потому что 15 очков, если вы отыграли только половину игры, – это больше 15 очков за всю игру.

А из студенческих массивов информации можно было выудить и темп, в котором играли различные команды колледжей. Сопоставление игровой статистики игрока с темпом игры его команды давало ценную информацию. Очки и подборы за игру, в которой было сделано 150 бросков, – это одно, а когда 75 – совсем другое. Поправка на темп давала более ясную картину достижений игрока.

Мори собирал такие данные на баскетболистов, которые раньше вообще никого не интересовали; даже не обязательно связанные с баскетболом. Задавался вопросами о жизни игроков и ее параметрах. Хорошо ли для игрока иметь двух родителей? Преимущество ли быть левшой? Имеют ли склонность к баскетболу выпускники колледжей с сильным тренером? Помогает ли наличие в родословной игрока НБА? Имеет ли значение, если он сначала учился в двухгодичном колледже? А если его тренер играл в зонной защите? Хорошо ли для молодого спортсмена то, что в колледже он играл на разных позициях? Важно ли, какой вес он берет в жиме лежа?

«Почти все, что мы узнали, стало неожиданностью», – говорит Мори. Но не все. Число подборов за минуту оказалось полезным в прогнозировании будущих успехов больших парней, перехваты за минуту – для невысоких. Рост был не так важен, как та высота, до которой игрок мог дотянуться руками, – их длина играла более важную роль.

Первое испытание на драфте НБА модель Мори прошла в 2007 году (в 2006 году «Рокетс» свои права на отбор молодых спортсменов обменяли). Появился шанс сравнить трезвый, несентиментальный и доказательный подход с интуитивным опытом. В том году «Хьюстон рокетс» получила 26-й и 31-й номера очередей. По расчетам Мори, шансы добыть хорошего игрока НБА с таких позиций были, соответственно, 8 % и 5 %. Шанс найти будущую звезду – примерно один на сотню. И они взяли Аарона Брукса и Карла Лэндри. Это был невероятно богатый улов[6].

«Нас это убаюкало». Мори знал, что его модель в лучшем случае чуть менее ущербна, чем люди, выносившие суждения о кандидатах. Ощущался серьезный недостаток достоверных данных. «У нас есть кое-какая информация – жаловался он, – но часто всего за один год в колледже. И даже с той проблемы: разные игры, с разными тренерами. А игроку всего двадцать. Он сам понятия не имеет, что из себя представляет. Мы же должны угадать». Однако Мори надеялся что-нибудь придумать. А потом пришел 2008-й.

В этом году «Рокетс» получили 25-е место на драфте и забрали Джоуи Дорси из Университета Мемфиса. На собеседовании забавный и симпатичный Дорси заявил, что, когда закончит играть в баскетбол, обязательно станет порнозвездой. После драфта Дорси отправился в Санта-Круз на товарищеский матч против других новичков. Мори поехал посмотреть на него. «В первой игре он выглядел ужасно, – вспоминал Мори. – И я такой: ну что за хрень!!!»

Джоуи Дорси был из рук вон плох; Дэрил Мори не мог поверить, что смотрит на парня, которого сам же и выбрал. Возможно, подумал Мори, он не принимает всерьез товарищеский матч. И долго говорил Дорси о важности играть с полной самоотдачей, произвести хорошее впечатление и так далее. «Я думал, что в следующей игре он будет рвать и метать, – вспоминает Мори. – А он снова все провалил».

Довольно быстро Мори понял: проблема серьезнее, чем Джоуи Дорси. Проблема – его модель. Ведь у нее Дорси получил самые высокие показатели.

В том же году модель отклонила как не заслуживающего серьезного внимания центрового из Техасского университета A&M Деандре Джордана. И не важно, что остальные команды НБА, используя более традиционные методы оценки, тоже проглядели его. Пока он, наконец, не был взят в «Лос-Анджелес клипперс». Столь же быстро, как Джоуи Дорси показал себя полной неудачей, Деандре Джордан утвердился в качестве доминирующего центрового НБА и стал лучшим игроком всего драфта после Расселла Уэстбрука[7].

Подобное случалось всегда и со всеми. Каждый год скауты упускали будущих звезд и переоценивали слабых игроков. Мори не считал свою модель идеальной, однако не мог поверить, что она так вопиюще плоха. Знание – это предсказание, но если вы не смогли предсказать столь очевидные вещи, как провал Джоуи Дорси или успех Деандре Джордана, то что это за знания? Вся жизнь Мори была сфокусирована на одной идее: как использовать цифры для более точных прогнозов. Реалистичность этой идеи теперь оказалась под вопросом.

Первой ошибкой было недостаточное внимание к возрасту. «Джоуи Дорси был безумно старый. Ему исполнилось двадцать четыре года, когда мы задрафтовали его». А успехи Дорси в команде колледжа казались такими впечатляющими, потому что он был намного старше ребят, против которых играл. Это было, по сути, избиение младенцев.

Корректировка значения возраста в компьютерной модели тут же понизила перспективы Дорси и, что более показательно, улучшила рейтинги других игроков в базе данных.

К тому же Мори понял: существует целый класс баскетболистов, которые намного лучше играют со слабыми противниками, чем с сильными. Что-то вроде хулиганов от баскетбола. Модель должна учитывать такой фактор, придавая большее значение результатам игрока в борьбе против сильного соперника и меньшее – против слабого.

Мори мог или думал, что мог, понять, как его модель была «обманута» Джоуи Дорси. Но более тревожным сигналом явилась ее слепота к Деандре Джордану. Парень отыграл год в команде колледжа и особых успехов не продемонстрировал. Оказалось, что в школе он показывал сенсационные результаты, но в колледже возненавидел своего тренера и даже хотел бросить учебу. Как может модель предсказывать будущее игрока, который сам себя «сливает»? Это было невозможно сделать по итогам игр в колледже, а школьной статистики в то время еще не было.

И до тех пор, пока учитываются только результаты выступлений спортсменов, модель будет упускать таких, как Деандре Джордан. Его могли заметить лишь глаза старомодных баскетбольных экспертов. Так случилось, что Джордан вырос в Хьюстоне под наблюдением скаутов «Рокетс» и один из них решил привлечь парня в команду в силу его несомненных физических данных. То есть один из скаутов Мори увидел то, что упустила модель.

Мори, как истинный зануда, хотел проверить, есть ли какие-либо закономерности в прогнозах, сделанных его сотрудниками. Он лично нанял многих из них и думал, что они – настоящие знатоки, хотя пока еще не увидел доказательств, что кто-то лучше, чем другие, способен определять, какой из игроков покажет себя в НБА. Если и существует на свете эксперт по баскетболу, который может предсказать будущий талант, Мори его не нашел. Да он и не думал, что такие есть. «Опора на собственную интуицию не ставит крест на моем интеллекте. Я не доверяю своему чутью. Существует множество доказательств, что инстинкты работают не очень хорошо».

В итоге Мори решил, что необходимо сводить воедино и анализировать данные, на которые раньше не обращали серьезного внимания. Нужно знать не только, как высоко игрок прыгает, но и как быстро он отрывается от земли. Измерять не только скорость, но и быстроту первых двух шагов.

То есть модель должна стать еще более насыщенной данными. «Когда дела идут плохо, – размышлял Мори, – люди возвращаются к тому, что помогло достичь успеха в прошлом. Нужно вернуться к началу. Если физические данные спортсмена столь важны, давайте проверим их тщательнее, чем когда-либо ранее. Весомость таких данных в модели повысим, а значение показателей выступлений в колледже понизим».

Но как только вы начинаете интересоваться физическими данными, тем, что парень может и чего не может делать на игровой площадке, вы сразу сталкиваетесь с ограничениями в понимании полезности даже объективных, поддающихся измерению данных. Нужны эксперты, чтобы определить, какие физические данные востребованы в тех или иных игровых ситуациях. Нужны скауты, чтобы оценить способности игрока выполнять различные действия на баскетбольной площадке: броски, завершения, перехваты, подборы и так далее. Нужны специалисты. Так или иначе, ограничения компьютерной модели вынуждали прибегать к мнению экспертов.

Так начался процесс, который оказался для Мори наиболее сложным из всего, что он делал. Процесс совмещения субъективных человеческих суждений и компьютерной модели. Проблема была не только в том, чтобы создать лучшую модель; проблема заключалась в необходимости слышать голос экспертов и «голос» данных одновременно. «Надо выяснить, чем хороша и чем плоха модель и что люди делают лучше, а что хуже», – размышлял Мори. Люди иногда имели доступ к информации, которая являлась недоступной для модели. Например, модель была плохой, когда не знала, что Деандре Джордан провалил первый год в колледже, потому что не старался. Люди были плохи в… Вот этот вопрос Дэрил Мори хотел изучить более конкретно.

Открыв для себя информацию, которая может стать полезной при оценке игроков в баскетбол, он вместе с тем обнаружил, что и сам бывал обманут теми самыми иллюзиями, что изначально сделали модель столь ценным инструментом.

Например, в 2007-м Марк Газоль принимал участие в драфте и очень нравился компьютерной модели. Скауты где-то раздобыли его фотографию без рубашки. Двадцатидвухлетний центровой из Европы был пухловат, с детским лицом и женоподобной грудью. Сотрудники «Рокетс» дали Марку прозвище: Мужские Сиськи. Мужские Сиськи то, Мужские Сиськи се…

«Это был мой первый драфт, и я еще побаивался», – вспоминает Мори. Он позволил всеобщим насмешкам по поводу телосложения Марка Газоля заглушить оптимизм его модели о будущем баскетболиста. И вместо того чтобы спорить со своими сотрудниками, он смотрел, как «Мемфис гриззлис» взяли Газоля под 48-м номером. Шанс получить будущего игрока «Всех звезд» с 48-го номера в драфте был ниже, чем один на сотню. 48-й номер обычно не попадал в НБА даже на скамейку запасных, но Марк Газоль оказался редким исключением[8]. Ярлык, которые скауты повесили на спортсмена, явно повлиял на то, как они его оценили – имя имеет значение. «После этого я внедрил новое правило, – говорил Мори. – Я запретил прозвища».

Внезапно возникла та самая чехарда, которую Мори и его модель должны были устранить. Но хотя ему не удалось полностью исключить человеческий разум из процесса принятия решений, Дэрил, по крайней мере, осознавал его уязвимые места.

Пример: перед драфтом можно выпустить игрока на площадку вместе с другими и проверить его в деле. Вы ведь хотели бы посмотреть, как он играет? Однако, по мнению Мори, если вы заинтересованы в его реальной оценке, это рискованно. У отличного шутера может быть неудачный день, хорошего подборщика могли оттолкнуть. А если вы все же смотрите, то должны быть готовы не придавать слишком большого значения увиденному. Для парня, что забрасывал 90 процентов штрафных бросков, играя в колледже, даже шесть промахов на тренировке не имели особого значения.

Мори говорил своим подчиненным: увиденное на тренировках не должно подменять то, что им известно. Не многие найдут в себе силы отделить одно от другого, словно привязывая себя к мачте, чтобы послушать песни сирен.

Однажды скаут пришел к Мори и сказал:

– Дэрил, я думаю, что мы должны прекратить испытания на площадке.

– Просто постарайся удержать перспективу, – предложил Мори. – Не переоценивай то, что видишь.

– Дэрил, я не могу. Это как наркотик.

Вскоре Мори заметил кое-что еще: скаут, наблюдая за игроком, как правило, формировал почти мгновенное впечатление, а потом «встраивал» туда все остальные данные. «Предвзятость» – так это называется. Человеческий разум не видел того, чего не ожидал, зато стремился увидеть то, что совпадало с его точкой зрения. «Предвзятость – самая коварная штука, потому что вы даже не понимаете, что с вами это происходит!» – сетовал Мори.

Если у скаута сложилось мнение об игроке, он будет потом подгонять доказательства. «Классика жанра. Если вам кажется, что игрок неперспективный, вы говорите, что у него нет позиции на площадке. Если вы считаете, что у него есть будущее, вы говорите, что он может играть на разных позициях. Нравится игрок – вы сравниваете его с кем-то хорошим, не нравится – с плохим».

Проблемы обострялись, когда скауты оценивали игроков, которые напоминали им себя в молодости. «Мои спортивные увлечения, разумеется, не имеют отношения к моей профессиональной деятельности. И все-таки я люблю парней, которые дерутся, нарушают правила и ведут себя дерзко. Типа Билла Лэймбира. Потому что так играл я». Вы видите кого-то, кто напоминает вам самого себя, – и ищете причины, по которым он вам приглянулся.

В заблуждение мог ввести даже тот факт, что игрок физически напоминает кого-то из звезд баскетбола. Десять лет назад светлокожий парень смешанных кровей, ростом немногим больше метра восьмидесяти, с талантом к дальним броскам, не замеченный командами крупных колледжей и игравший непонятно за кого, не вызвал бы особого интереса. Такого типа не существовало в НБА; по крайней мере, он не имел большого успеха. А потом появился Стефен Карри и всколыхнул НБА, выведя «Голден стэйт уорриорз» вперед. Откуда ни возьмись, целая армия метких защитников-полукровок потянулась на собеседования в НБА, заявляя, что играют в стиле Стефена Карри. И были задрафтованы просто потому, что напоминали успешного игрока[9].

Тогда «Рокетс» взяли в команду Аарона Брукса, в последующие пять лет они увидели много парней, которые сравнивали себя с Аароном. Просто потому, что невысоких защитников довольно много. И тогда Мори запретил скаутам проводить сравнения внутри расы: «Сравнивать одного игрока с другим можно, только если они представляют разные расы». Если обсуждался, например, афроамериканец, скаут мог утверждать, что он похож на другого игрока, лишь в том случае, если этот другой – белый, или азиат, или латиноамериканец, или эскимос, только не черный.

Удивительно: когда люди возводят в своем сознании расовый барьер, они перестают видеть аналогии. Их разум сопротивляется скачку.

Возможно, самый хитрый трюк человеческого мозга – это внушить своему владельцу чувство уверенности в отношении вещей, по сути своей неопределенных. Снова и снова во время драфтов в умах баскетбольных экспертов возникали кристально ясные картины, впоследствии оказывавшиеся миражами. Например, картина, которая рисовалась в умах практически всех баскетбольных экспертов по поводу Джереми Лина.

Ныне всемирно известный американский атакующий защитник китайского происхождения окончил Гарвард в 2010 году и вышел на драфт. «Наша модель, – вспоминает Мори, – рекомендовала брать его с 15-го номера. Такая рекомендация не совпадала с мнением экспертов, считавших его не очень перспективным».

Мори, пока еще не вполне доверяя своей модели, поосторожничал и не стал брать Лина. Через год после этого «Рокетс» начали измерять скорость первых двух шагов у баскетболистов. И Джереми оказался самым быстрым из всех спортсменов, данные по которым удалось получить. Мало того, он и изменить направление движения мог гораздо быстрее, чем большинство игроков НБА. «Джереми невероятно подготовлен, – признал Мори. – Однако реальность такова, что каждый придурок, включая меня, считал его недостаточно перспективным. И лишь по одной причине: он азиат».

Каким-то странным образом люди, по крайней мере когда они оценивают других людей, с легкостью воспринимают то, что ожидали увидеть, и с большим трудом то, чего не видели раньше.

Когда Джереми Лин «взорвал» Мэдисон-сквер-гарден, тренер «Нью-Йорк никс» выпустил его на площадку лишь потому, что остальные игроки были травмированы. А до этого он вообще планировал его выгнать. Да и сам Джереми Лин решил для себя, что расстанется с баскетболом, если его уволят из команды.

Итак, проблема оказалась очень серьезной: великолепному игроку даже не предоставили шанса показать себя – просто потому, что мозги баскетбольных экспертов не дали ему объективной оценки. Сколько других джереми линов они пропустили?

После того как «Хьюстон рокетс» и другие команды не оценили Джереми Лина на драфте (он подписал договор позднее, как свободный агент), деятельность НБА была приостановлена. Спор между игроками и владельцами клубов привел к локауту. А Мори поступил в Гарвардскую школу бизнеса и взял курс по поведенческой экономике. Он слышал о такой дисциплине («я же не идиот!»), но никогда ее не изучал.

В начале первого занятия профессор попросила всех записать последние две цифры своего телефона на листе бумаги. Затем велела на этом же листе написать свои предположения по поводу количества африканских стран в ООН. А потом собрала все бумаги и показала им, что люди, чьи телефонные цифры были больше, как правило, указали и более высокое число стран. После этого профессор продемонстрировала еще один пример, вначале предупредив: «Сейчас будет то же самое. Смотрите не облажайтесь!» Несмотря на предупреждение, все повторилось. Итак, просто знать о предвзятости недостаточно, чтобы преодолеть ее.

Мори сделал еще одно тревожное открытие. Прямо перед драфтом «Торонто рэпторс» предложили ему обменять свой высокий номер в первом раунде драфта на распасовщика «Рокетс» Кайла Лоури. Мори обсудил это предложение со своими подчиненными, и они уже собирались отказываться, когда кто-то сказал: «А знаете, если бы у нас был хороший номер на драфте и мы хотели его поменять на игрока, а нам предложили взамен Лоури, мы ведь не стали бы даже рассматривать это предложение».

Тогда они проанализировали ситуацию более подробно. Получалось, что возможный потенциал нового драфта в их глазах заметно перевешивался ценностью игрока, которого нужно было отдать взамен. Тот факт, что они владели Лоури, явно искажал их суждения о нем[10]. Вспоминая предыдущие пять лет, Мори с сотрудниками теперь поняли, что систематически переоценивали своих игроков, когда другая команда пыталась их купить. Особенно когда взамен предлагали более высокие номера на драфте. Стало ясно, что они отказывались от предложений, которые стоило бы принять. Почему? Несознательно.

Так Мори познакомился с тем, что поведенческие экономисты называют «эффектом владения». Для борьбы с этим эффектом он заставил своих скаутов и свою модель перед походом на драфт определять драфтовую ценность каждого из игроков.

В следующем сезоне, перед началом периода обмена игроками, Мори выступил перед сотрудниками и составил на доске список всех предубеждений, которые, по его мнению, могли извратить их оценки: эффект владения, предвзятость подтверждения и другие.

Фигурировали в списке и «предвзятость настоящего» – тенденция при принятии решений недооценивать будущее по отношению к настоящему, – и «эффект знания задним числом» – склонность полагать, что случившееся было предсказано и ожидалось. Модель была для Мори антидотом для этих причуд человеческого мышления, но в 2012 году она, казалось, приблизилась к пределу своих возможностей. «Каждый год мы говорили, что нужно из нее убрать, а что добавить, – сокрушался Мори. – И каждый год то, что получалось, по-прежнему удручало».

Работа над совершенствованием профессиональной баскетбольной команды превратилась в нечто совсем иное, чем предполагалось поначалу. Как будто Мори поручили разобрать дьявольски сложный будильник и выяснить, почему он не работает, а выяснилось, что важная часть часового механизма находится внутри его собственного ума.

Для Мори и его сотрудников не в диковинку были высокие и крупные мужчины. Но зимой 2015 года даже они были шокированы видом индийского юноши, который вошел в комнату для интервью. Он был одет в спортивные штаны и светло-зеленую футболку, на шее висело несколько железных жетонов. Сама шея, руки, ноги, голова и уши были так карикатурно огромны, что вы бессознательно блуждали взглядом по его телу, вполне заслуживающему попадания в Книгу рекордов Гиннесса.

За «Рокетс» однажды играл китайский центровой Яо Мин ростом почти два метра тридцать сантиметров. Его размеры порой вызывали странные реакции у людей; увидев его, они могли повернуться и убежать, или рассмеяться, или заплакать. Индиец был на несколько сантиметров ниже Яо, но во всех других отношениях – крупнее. С трудом верилось, что можно так вырасти всего в девятнадцать лет. Мори попросил сотрудников найти его свидетельство о рождении. Агент индийца заявил, что в деревне, где он был рожден, не вели записей о рождении.

Услышав это, Мори вспомнил слова Дикембе Мутомбо, защитника высотой почти два метра двадцать сантиметров, который попал из Конго в «Рокетс» с остановками в пяти других командах НБА. Всякий раз, когда из-за рубежа появлялся какой-нибудь огромный парень и объявлял себя много моложе, чем выглядел, тот говорил: «Нужно отпилить ему ногу и посчитать кольца».

Индийца звали Сатнам Сингх. Во всем, кроме своих размеров, он выглядел юным, да и вел себя с неуверенностью подростка, оказавшегося вдали от дома. Он нервно улыбнулся и сел на стул во главе стола.

– У тебя все в порядке? – спросил интервьюер «Рокетс».

– Да, я есть хорошо! – прозвучал не голос, а сирена. Причем такая гортанная, что потребовалось несколько секунд, чтобы понять сказанное.

– Мы хотим познакомиться с вами поближе. Расскажите нам о своем агенте и почему вы выбрали его.

Сатнам Сингх нервно грохотал пару минут. Что он говорит, понять было трудно. Очевидно, с четырнадцати лет о парне заботились люди, которые видели его будущее в НБА.

– Расскажите, откуда вы и ваша семья, – попросил интервьюер.

Его отец работал на ферме. Его мать была поваром.

– Я приехал сюда, я не мог говорить по-английски. Я не мог говорить ни с кем. Это было очень тяжело для меня. Ничего. Ноль.

Пока он отчаянно пытался изложить невероятную историю своего путешествия из небольшой индийской деревни к кабинету для собеседований «Хьюстон рокетс», его глаза искали среди собравшихся ободрения. Но руководство баскетбольного клуба не подавало ему никаких знаков.

– Назовите ваши сильные стороны в игре. В чем вы лучший?

Интервьюер следовал опроснику. Ответы Сингха будут введены в базу данных баскетбольного клуба, чтобы их можно было сравнить с ответами тысяч других игроков и изучить его особенности. «Рокетс» все еще цеплялись за надежду, что однажды смогут измерить характер спортсмена или, по крайней мере, понять, как бедный ребенок будет вести себя, когда получит миллионы долларов и по обыкновению окажется на скамейке запасных. Будет ли он прилагать усилия? Будет ли прислушиваться к тренерам?

Мори не нашел человека – ни из баскетбольной среды, ни вне ее, – кто смог бы ответить на эти вопросы, хотя встречал множество психологов, заявлявших, что способны решить эти проблемы. «Рокетс» нанимали их десятками. «Это был кошмар. Ужасный опыт. Каждый год мы находили нового специалиста с каким-то другим подходом. И каждый раз зря. А на следующий год все снова. Я начинаю думать, что все психологи – шарлатаны».

Последний из череды психологов утверждал, что способен предсказывать поведение игроков при помощи личностного теста Майерса – Бриггса. А затем пытался постфактум убедить Мори, что защитил его от множества невидимых проблем. Это напомнило Дэрилу шутку: «Один парень все время ходил с бананом в ухе. И люди спрашивали – зачем ты это делаешь? А он в ответ – чтобы отпугивать крокодилов. – Так у нас нет никаких крокодилов! А он: вот видите! Помогает!»

Индийский гигант между тем заявил, что его сильные места – игра под кольцом и броски со средней дистанции.

– Вы нарушали какие-либо правила команд, когда тренировались в школе баскетбола? – спросил интервьюер.

Сингх смутился. Он не понял вопроса.

– Никаких проблем с полицией? – пришел на помощь Мори.

– Дрались? – спросил интервьюер.

Лицо Сингха прояснилось:

– Никогда! – воскликнул он. – Никогда в моей жизни. Даже никогда не пробовал. Если я попробую, то кто-то умрет.

Руководители «Рокетс» интересовались и телосложением Сингха.

– Вы всегда были таким высоким? – не по опроснику спросили его. – В каком возрасте вы начали расти быстрее?

Сингх объяснил, что в девять лет он был ростом метр восемьдесят и два метра шестнадцать сантиметров – в пятнадцать. Это характерно для его семьи. Бабушка была ростом два метра.

Мори заерзал в кресле. Он хотел вернуться к вопросам, способствующим прогнозу.

– Что вы можете делать лучше, чем, скажем, два года назад?

– Я чувствую себя хуже, на мой взгляд. Мой разум…

– Извините, я имею в виду баскетбольные навыки. То, что на площадке.

– Под кольцом. – Он рассказывал что-то еще, но никто не понял что.

– А кто вам больше всего нравится в НБА, на кого вы похожи в плане игры? – спросил Мори.

– Жоумен и Шкилони, – сказал Сингх, не моргнув глазом.

Воцарилась тишина. Наконец, Мори понял:

– О, Яо Мин!

Опять пауза. Кто второй? Что за «Шкилони»? Кто-то предположил:

– Шак?

– Шак, да, – согласился Сингх, и все вздохнули с облегчением.

– Шакил О'Нил, – вздохнул Мори, наконец поняв, о ком идет речь.

– Да, такое же телосложение и игра под кольцом, – подтвердил Сингх.

Большинство игроков сравнивают себя с теми, на кого они и на самом деле похожи. С другой стороны, не было ни одного игрока НБА, который был бы похож на Сатнама Сингха. Если бы такой существовал, то он стал бы первым индийцем в лиге.

– Что у вас на шее? – спросил Мори.

Сингх уставился на свою грудь.

– Это моя фамилия. – Он взял в руки один жетон. Затем поднял второй и прочитал, что там было написано. – Я люблю мяч. Мяч – это моя жизнь.

То, что он нуждался в таком напоминающем жетоне, было не самым лучшим знаком. Многие большие парни играли просто потому, что к этому обязывал рост. Когда-то давно тренер или родители вытолкнули их на баскетбольную площадку, а социальное давление там их удерживало. По сравнению с невысокими игроками они реже упорно трудились, чтобы добиться высоких результатов, чаще получали деньги и исчезали. Они не обманщики, нет – скорее большие дети, которые играют в баскетбол, чтобы угодить другим, и достаточно практичны, чтобы говорить людям то, что от них хотят слышать.

Наконец Сингх покинул комнату для собеседований.

– Есть ли у нас подтверждения, что он вообще играл в баскетбол? – спросил Мори, когда индиец ушел. Вы не можете контролировать то, что вы чувствуете по отношению к игроку после интервью, но вы можете использовать данные, чтобы оценить влияние этих чувств.

– Говорят, он играл в баскетбольной школе во Флориде.

Мори тридцать минут наблюдал за тренировкой Сингха, но решение уже было принято. Они не имели о нем никаких сведений. Без данных нечего было анализировать. Индиец, так же, как Деандре Джордан, был пазлом, в котором не хватало кусочков. «Хьюстон рокетс» пропустит Сингха на драфте НБА и с удивлением узнает, что во втором раунде его взяли в «Даллас маверикс»[11].

За десять лет использования статистической модели Мори игроки, которых отобрали в «Хьюстон рокетс», показали лучшие результаты, чем три четверти игроков, набранных в другие команды НБА. Подход Мори оказался таким эффективным, что и конкуренты начали его применять. Он даже мог определить момент, когда в первый раз почувствовал имитацию. Это случилось во время драфта 2012 года, когда игроков отбирали почти в той же последовательности. «Они идут прямо по нашему списку, – удивился Мори. – Лига действует по нашему образцу».

И все-таки даже Лесли Александер, единственный владелец команды, у которого хватило стойкости и воображения, чтобы нанять кого-то вроде Мори еще в 2006 году, разочаровался в его вероятностном взгляде на окружающий мир. «Он хочет от меня определенности, а я ему твержу, что ее никогда не будет», – сказал Мори.

Лесли хотел стать крупье за столом игры в блэкджек, но такая аналогия может сработать только до определенного момента. Как и крупье, он играл в азартную игру. Как и крупье, он немного менял шансы в свою пользу. Однако, в отличие от крупье, он играл с небольшим количеством игроков. Ведь задрафтовать можно было всего несколько человек в год. А при таких раскладах может случиться все что угодно – даже если твои шансы лучше.

Порой Мори задумывался, какие обстоятельства позволили ему – совершенно постороннему для спорта человеку, предложившему своему работодателю лишь немногим лучшие шансы на успех, – руководить профессиональной баскетбольной командой. Ему не понадобилось становиться богатым, чтобы ее купить; не понадобилось и что-то менять в самом себе. Отношение к принятию решений в спорте изменилось так сильно с тех пор, когда он был юношей, что его пригласили в профессиональный баскетбол, чтобы ускорить эти изменения.

Доступность постоянно дешевеющих вычислительных мощностей и рост аналитики данных во многом сделали мир более восприимчивым к подходу Дэрила Мори. Изменился и типаж людей, достаточно богатых, чтобы купить профессиональные спортивные франшизы.

«Владельцы часто делают деньги в тех сферах, где большая часть того, что называется житейской мудростью, оказывается полной чушью», – говорил Мори. Эти люди обычно осознают ценность даже небольших информационных преимуществ и открыты для идеи использования данных. Но возникает вопрос: почему большая часть этой житейской мудрости оказалась чушью? И не только в спорте, но и во всем обществе. Почему существует так много того, что должно быть отменено?

Особенно странно было то, что даже такой внешне конкурентный рынок, как рынок высокооплачиваемых спортсменов, мог оказаться столь неэффективным. Странно, что, когда человек потрудился объективно и в полной мере измерил происходящее на игровой площадке, выяснилось, что прежде подобные измерения делались неправильно и никого это не беспокоило. А самое удивительное, что вообще стало возможным совершенно постороннему человеку прийти в профессиональный спорт, привнести новые подходы к оценке баскетболистов и вынудить принять свои методы.

В основе трансформации процессов принятия решений в профессиональном спорте, да и не только в нем, лежали идеи о человеческом мышлении, о том, как оно работает, когда сталкивается с неопределенными ситуациями. Этим идеям потребовалось некоторое время, чтобы просочиться в культуру, но сейчас они в воздухе, которым мы дышим. Они требуют нового осознания различных систематических ошибок, которые допускают и люди, и целые отрасли, если привычные суждения остаются непроверенными.

По этим причинам баскетбольные эксперты могли не понять, что Джереми Лин рожден для НБА, могли не оценить значения Марка Газоля из-за одной фотографии и никогда не увидеть следующего Шакила О'Нила, если бы ему случилось родиться индийцем.

«Так рыба не знает, что дышит водой, пока кто-то ей об этом не расскажет», – говорил Мори об осознании людьми своих собственных мыслительных процессов. Кто-то должен объяснить им, как это происходит.

Глава 2. Аутсайдер

Дэнни Канеман сомневался во многом, но, пожалуй, самое любопытное, что он сомневался в собственной памяти. Он читал целые семестры лекций из головы, без единой заметки. Его студентам казалось, что он знает наизусть все учебники, и он не стеснялся требовать от них того же. Но когда его спрашивали о каком-то событии в прошлом, он отвечал, что не доверяет своей памяти. И вам не советует.

«В нем вообще сильны сомнения, – вспоминал один из бывших студентов Канемана. – И это очень полезно. Потому что это заставляло его идти все дальше и дальше». А может быть, он просто хотел выстроить еще одну линию обороны против тех, кто хотел бы его разгадать. В любом случае он держался на большой дистанции от сил и событий, которые его же сформировали.

Канеман мог не доверять своим воспоминаниям, однако о некоторых рассказывал. Например, он вспоминал, как однажды, в конце 1941-го или начале 1942 года, во время немецкой оккупации Парижа, он был пойман на улице после комендантского часа. Новый закон обязывал евреев носить желтую звезду Давида на верхней одежде. Такой знак вызывал у него столь глубокий стыд, что он старался приходить в школу на полчаса раньше, чтобы другие дети его не видели. А после школы, выходя на улицу, надевал свой свитер наизнанку.

Как-то идя домой слишком поздно вечером, он заметил приближающегося немецкого солдата. «Он был одет в черный мундир, которого, как мне сказали, нужно бояться больше всего – такие носили солдаты СС, – вспоминает Канеман в своей автобиографии для Нобелевского комитета. – Я попытался проскочить мимо, но, оказавшись рядом, заметил, что солдат пристально на меня смотрит. Затем он поманил меня, поднял и обнял. Я был в ужасе, что он заметит звезду на внутренней стороне моего свитера. Солдат что-то говорил мне по-немецки с большим жаром. Потом опустил меня, открыл свой бумажник, показал фотографию мальчика и дал немного денег. Я пошел домой, более чем когда-либо уверенный в правоте матери, утверждавшей, что люди бесконечно сложны и интересны».

Канеман также помнил, когда отец попал в большую облаву в ноябре 1941 года. Тысячи евреев были схвачены и отправлены в лагеря. У Дэнни были непростые отношения со своей матерью, но отца он буквально обожал. Отец попал в пересыльную тюрьму в Дранси, пригороде Парижа. Там в помещениях, рассчитанных на семьсот человек, разместили семь тысяч евреев.

«Я помню, как мы с матерью шли смотреть на эту тюрьму, – рассказывал Дэнни. – Она была какая-то розово-оранжевая. Множество людей, но лиц не разобрать. Слышались голоса женщин и детей. Помню охранника. Он сказал: «Здесь тяжело. Их кормят очистками».

Для большинства евреев Дранси был лишь остановкой на пути в концлагерь: после прибытия сюда многих детей разлучили с родителями и отправили поездами для уничтожения в газовых камерах Освенцима.

Отца Дэнни освободили через шесть недель благодаря помощи Эжена Шюлле – основателя и директора гигантской французской косметической компании «Лореаль», где отец Дэнни работал химиком. Через много лет после войны Шюлле будет разоблачен как один из организаторов помощи нацистам в выявлении и уничтожении французских евреев. Каким-то образом тот сделал особое исключение для своего замечательного химика: он убедил немцев, что отец Дэнни важен для его военных проектов, и того отправили обратно в Париж.

Дэнни помнил этот день в подробностях: «Мы знали, что он вернется, поэтому пошли по магазинам купить еды. Когда мы вернулись, отец уже был дома и открыл нам дверь. В своем лучшем костюме. Он весил сорок пять килограммов – кожа да кости. И он ничего не съел. Это произвело на меня сильное впечатление. Он ждал нас, чтобы поесть вместе».

Понимая, что даже Шюлле не в состоянии обеспечить их безопасность в Париже, отец Дэнни собрал семью и бежал. К 1942 году все границы перекрыли, и непонятно было, где можно скрыться. Дэнни, его старшая сестра Рут и его родители – Эфраим и Рахиль – отправились на юг, где формально еще держался режим Виши. Они ночевали в сараях, и каким-то чудом им удалось пробраться без осложнений. Дэнни вспоминал, что в фальшивых документах, которые отец как-то смог раздобыть в Париже, содержалась опечатка.

Дэнни, его сестра и мать получили фамилию Коде, а его отец – Годе. Чтобы избежать провала, Дэнни должен был называть отца «дядей». Ему также приходилось прикрывать маму, потому что ее основным языком был идиш и она все еще говорила по-французски с акцентом. Ей трудно давалось молчание. Она всегда много говорила. И обвиняла мужа во всем, что с ними случилось.

Они остались в Париже только потому, что отец поддался воспоминаниям о Первой мировой войне. Тогда немцы не дошли до Парижа, вот он и решил, что и в этот раз не доберутся. Мать не соглашалась. «Я помню, что моя мама предвидела ужас задолго до того, как он случился, она была беспокойной пессимисткой, а отец солнечным и оптимистичным». Дэнни чувствовал, что он очень похож на мать и совсем не похож на отца. Его чувства к себе были сложными.

В начале зимы 1942 года они оказались в прибрежном городке Жуан-ле-Пен. Теперь у них был собственный дом с химической лабораторией, так что отец Дэнни мог продолжать работать. Чтобы смешаться с местным обществом, Дэнни отправили в школу с предупреждением не говорить лишнего и не выглядеть слишком умным: «Они боялись, что так во мне определят еврея».

Сколько он себя помнил, Дэнни всегда воспринимал себя развитым не по годам книгочеем. Он был настолько плох в спорте, что одноклассники обзывали его «живым трупом». Учитель физкультуры как-то воспротивился высшим оценкам Дэнни со словами «всему есть предел!» Думая, кем может стать, когда вырастет, Дэнни не сомневался, что будет интеллектуалом. Это был его образ самого себя: мозг без тела.

Теперь у него появился новый образ: кролик на кроличьей охоте. Целью стало просто выжить.

Десятого ноября 1942 года немцы двинулись на юг Франции. Солдаты в черной форме вытаскивали мужчин из автобусов и сдирали с них одежду, проверяя, не обрезаны ли они. «Любой, кого поймали, был обречен», – вспоминал Дэнни.

Его отец не был сильно верующим. Именно утрата веры вынудила его, юного отпрыска прославленного раввинского рода, покинуть Литву и уехать в Париж. Дэнни еще не был готов отказаться от идеи, что во вселенной есть какая-то невидимая и заботливая сила. «Я спал под одной москитной сеткой с родителями. Они были в большой кровати, я маленькой. Мне было девять лет. И я молился Богу. И молитва была такой: я знаю, что ты очень занят и что времена нынче тяжелые и все такое. Я не буду просить многого, я прошу еще один день».

Спасаясь, они вновь бежали, в этот раз в город Кань-сюр-Мер на Лазурном Берегу, в имение, принадлежавшее полковнику старой французской армии. В течение следующих нескольких месяцев Дэнни не мог выходить на улицу и коротал время с книгами. Он читал и перечитывал «Вокруг света за восемьдесят дней» и полюбил все английское, особенно Филеаса Фогга. Французский полковник оставил после себя длинные полки, наполненные отчетами об окопной войне под Верденом. Дэнни прочел их все и стал кем-то вроде эксперта по этой теме.

Его отец все еще работал в химической лаборатории на побережье и приезжал на автобусе к семье в выходные дни. По пятницам Дэнни сидел с матерью в саду, наблюдал, как она штопает носки, и ждал приезда отца. «Мы жили на холме и могли видеть автовокзал. Мы никогда не знали, придет ли отец. С тех пор я возненавидел ожидание».

При поддержке правительства Виши и частных охотников за головами немцы стали более успешно выслеживать евреев. Отец Дэнни страдал от сахарного диабета, но сейчас для него было опаснее искать лечение, чем жить с заболеванием. Они снова бежали. Сначала прятались в гостинице, потом в курятнике. Курятник находился за сельским баром в маленькой деревне под Лиможем.

Здесь не было немецких войск, только милиция – полувоенная организация, помогавшая немцам охотиться на евреев и бороться с французским сопротивлением. Как его отец нашел это место, Дэнни не знал, но, должно быть, основатель компании «Лореаль» мог иметь к этому отношение. Так же как и к регулярно приносимым пакетам с едой. Они возвели перегородку посредине помещения, чтобы сестра Дэнни могла побыть наедине. Зимой в курятнике было так холодно, что дверь примерзала наглухо. Его сестра пыталась спать на печи и как-то раз проснулась в обгоревшем халате.

Чтобы сойти за христиан, мать и сестра Дэнни стали ходить по воскресеньям в церковь. Десятилетний Дэнни вернулся в школу; предполагалось, что так он будет вызывать меньше подозрений. Ученики в сельской школе оказались еще менее способными, чем в Жуан-ле-Пен.

Единственный урок, который Дэнни запомнил, был об одном событии в жизни учителя. Детали рассказа показались ему настолько нелепыми, что он счел его выдумкой: «Я сказал, что это совершенно невозможно! И спросил об этом маму. Она ответила, что так случается». Все-таки он им не поверил. Но однажды ночью, когда Дэнни, как обычно, спал со своей матерью в одной кровати, ему понадобилось выйти в туалет. Когда он перелезал через нее, она проснулась – и обнаружила над собой сына. «Моя мать испугалась. И тогда я подумал: в конце концов, всякое бывает».

Даже в детстве Дэнни испытывал почти теоретический интерес к другим людям: почему они думают то, что думают, почему они поступают так, а не иначе? Его личный опыт в этой сфере был ограничен. Он ходил в школу, однако избегал контактов с учителями и одноклассниками. Он ни с кем не сдружился. Даже случайное знакомство могло стать смертельной угрозой. С другой стороны, находясь на определенной дистанции, он был очевидцем многих интересных поступков.

Дэнни считал, что его учитель и владельцы бара не могли не понимать, что он еврей. По какой еще причине умный городской мальчик десяти лет сидит в классной комнате, наполненной деревенскими недотепами? Зачем его явно состоятельная семья поселилась в курятнике? Но они ни разу даже не намекнули на свое знание. Учитель ставил ему высокие оценки и даже приглашал к себе домой. Мадам Андрие, хозяйка бара, обращалась к нему за помощью, давала советы (совершенно бесполезные) и даже пыталась обсудить с матерью перспективу совместного открытия борделя. А многие другие люди, вполне очевидно, вообще ничего не подозревали.

Дэнни особенно запомнился молодой французский нацист, сотрудник милиции, который безуспешно ухаживал за сестрой Дэнни. Ей было девятнадцать, и она стала красавицей. (После войны она с большим удовольствием дала знать нацисту, что он влюбился в еврейку.)

В ночь на 27 апреля 1944 года – эту дату Дэнни никогда не забудет – отец позвал его на прогулку. У отца появились темные пятна во рту. В свои сорок девять лет он выглядел стариком. «Он сказал мне, что я должен стать ответственным, – вспоминал Дэнни. – Он сказал мне, чтобы я считал себя единственным мужчиной в семье. Он рассказал, как удержать ситуацию с моей матерью под контролем и что я – самый нормальный человек в семье. Я дал ему книгу своих стихов. В ту ночь он умер».

О смерти отца у Дэнни осталось мало воспоминаний, за исключением того, что мать заставила его провести ночь с месье и мадам Андрие. Она знала еще одного еврея, прячущегося в этой деревне, и позвала его на помощь. Умершего похоронили по еврейскому обряду, однако Дэнни не пригласили, наверное, потому, что это было слишком опасно. «Я очень разозлился на отца из-за его смерти, – говорил Дэнни. – Он был хорошим. Но он не был сильным».

Шесть недель спустя в Нормандию вошли союзники. Дэнни так и не увидел ни одного солдата. Через его деревню не проезжали американские танки, пехотинцы не раздавали конфет детишкам. Просто однажды он проснулся с ощущением радости в воздухе. Членов милиции расстреливали или арестовывали, многие женщины ходили с обритыми головами – наказание за то, что спали с немцами. К декабрю фашисты были полностью изгнаны из Франции, а Дэнни и его мать смогли поехать в Париж и посмотреть, что осталось от их дома и имущества.

Дэнни взял с собой записную книжку, озаглавленную «Что я пишу о том, что думаю». В Париже ему попался на глаза один из учебников его сестры, где он прочитал эссе Паскаля. Оно вдохновило его написать в тетрадь собственные размышления.

Немцы начали свою последнюю контратаку, чтобы вернуть Францию. Дэнни и его мать жили в страхе, что они прорвутся. А Дэнни писал эссе, в котором пытался объяснить потребность человека в религии. Он начал с цитаты из Паскаля: «Вера – это бог, ощущаемый сердцем» и добавил от себя: «Как верно!» Дальше последовали его собственные строки: «Соборы и органы – это искусственный способ создавать такое же чувство».

Дэнни больше не думал о Боге как о сущности, которой мог бы молиться. Позднее он испытывал одновременно и гордость, и стыд, обращаясь к своим детским религиозным исканиям. Его незрелое эссе было «глубоко связано в моем сознании с тем, что я еврей, с тем, что у меня сильный ум и слабое тело, и с тем, что я никогда не ладил с другими мальчиками».

Они остались в своей старой парижской квартире. Впервые за пять лет Дэнни ходил в школу, не скрывая, кто он такой. И на многие годы у него сохранились нежные воспоминания о завязавшейся там дружбе с парой статных русских аристократов.

Через много лет он решил проверить свою память, разыскал братьев и связался с ними. Один из братьев стал архитектором, другой врачом. Они ответили, что прекрасно помнят его, и прислали снимок, где их сфотографировали вместе. Но не Дэнни был на этой фотографии. Братья его с кем-то перепутали. Дружба оказалась воображаемой.

Канеманы чувствовали себя в Европе неуютно и в 1946 году покинули ее. Вся родня отца осталась в Литве и вместе с шестью тысячами других евреев в их городе была убита. Выжил только дядя Дэнни, раввин, который во время вторжения немцев оказался вне страны. Он, как и семья матери Дэнни, поселился в Палестине. Так они и переехали в Палестину.

Переезд запомнился Дэнни лишь одним: стаканом молока, принесенным дядей. «Я до сих пор помню, какое оно белое. Мой первый стакан молока за пять лет». Дэнни, его мать и сестра перебрались к родственникам матери в Иерусалиме.

Там годом позже, в тринадцать лет, Дэнни принял окончательное решение относительно Бога: «До сих пор помню, где это произошло – на улице в Иерусалиме. Я мог представить себе, что Бог есть, но не мог поверить, что его беспокоит, занимаюсь ли я онанизмом. И я пришел к выводу, что Бога нет. Так закончилась моя религиозная жизнь».

И это все, что Дэнни Канеман помнил – или решил помнить – о детстве. В возрасте семи лет ему велели никому не доверять, и он не доверял. Его выживание зависело от того, насколько успешно он закроется от других людей. Ему суждено было стать одним из самых влиятельных мировых психологов и невероятно глубоким знатоком человеческих ошибок.

Его работы, среди прочего, будут исследовать роль памяти человека в формировании суждений. Как, например, память французской армии о немецкой военной стратегии в прошлой войне могла привести к недооценке стратегии вермахта в новой войне. Как память человека о поведении немцев в прошлом могла привести его к неправильной оценке намерений немцев в будущем. Или как память о маленьком мальчике в Германии помешала эсэсовцу, обученному выслеживать евреев, опознать еврея в мальчике, которого он обнял на парижской улице.

Свои собственные воспоминания, впрочем, Канеман считал несущественными. И настаивал, что прошлое оказало мало влияния на то, как он смотрит на мир, или в конечном итоге на то, как мир смотрит на него. «Говорят, что детство оказывает большое влияние на дальнейшую жизнь человека, – сказал он однажды, когда его прижали вопросами. – Сомневаюсь». Он никому не рассказывал о своем опыте выживания во время войны. И только после получения Нобелевской премии, когда журналисты начали выискивать подробности, старые друзья Дэнни узнали о его прошлом из газет.

Осенью 1947 года проблема Палестины перешла от Великобритании к Организации Объединенных Наций, которая 29 ноября приняла резолюцию, формально разделившую эту землю на две страны: новое еврейское государство площадью примерно с Коннектикут и арабское – немного меньше размером. Иерусалим и его святые места не отошли никому. Любой человек, живущий в Иерусалиме, становился «гражданином» Иерусалима. На практике был арабский Иерусалим и еврейский Иерусалим, и жители каждого из них делали все возможное, чтобы друг друга убить. Квартира, где жил Дэнни со своей матерью, находилась возле неофициальной границы между двумя частями города. Однажды пуля прошла сквозь спальню Дэнни. Лидер его скаутского отряда был убит.

«И все же, – говорил Дэнни, – жизнь там не казалась мне особенно опасной. Все было по-другому, все было гораздо лучше. Потому что мы сражались. Я не хотел быть жертвой. Я не хотел быть кроликом».

Поздней ночью в январе 1948 года он с ощутимым трепетом увидел первых еврейских солдат: тридцать восемь молодых бойцов собрались в подвале его здания. Арабские боевики заблокировали несколько еврейских поселений на юге маленькой страны. Тридцать восемь еврейских солдат уходили из подвала Дэнни, чтобы спасти поселенцев. По дороге трое вернулись обратно – один подвернул ногу и двое его сопровождали. Поэтому группа стала известна как «35».

Они планировали пробраться к цели под покровом темноты, но не успели, и солнце застало их на марше. Бойцы встретили арабского пастуха и решили отпустить его, по крайней мере, именно так слышал эту историю Дэнни. А пастух сообщил о них арабским солдатам, которые устроили засаду, убили тридцать пять юношей и изуродовали их тела. «Вы знаете, почему они были убиты? – спрашивал Дэнни. – Они были убиты, потому что не могли заставить себя пристрелить пастуха».

Несколько месяцев спустя колонна врачей и медсестер под знаком Красного Креста ехала из еврейской части города к горе Скопус, где находятся Еврейский университет и больница. Скопус располагался за арабской чертой, еврейский остров во враждебном море. Единственный путь проходил по полуторамильной узкой улице, безопасность передвижения по которой обеспечивали англичане. Обычно поездки проходили без приключений, но в тот день взрыв бомбы остановил передний грузовик. Арабы открыли пулеметный огонь по автобусам и машинам «Скорой помощи», ехавшим следом.

Нескольким машинам удалось развернуться и уехать, однако автобусы с пассажирами оказались в ловушке. Когда стрельба прекратилась, семьдесят восемь человек были мертвы, а тела так сильно обгорели, что хоронить их пришлось в братской могиле. Среди них был Энцо Бонавентура, психолог, приглашенный в Еврейский университет из Италии девять лет назад, чтобы создать кафедру психологии.

«Это выглядело невероятным – то, что мы хотели победить пять арабских стран, – но почему-то мы не беспокоились. Там действительно не было чувства обреченности, насколько я помню. Да, гибли люди и все такое, но для меня после Второй мировой войны это был пикник». Мать Дэнни, очевидно, была иного мнения: она подхватила своего четырнадцатилетнего сына и бежала из Иерусалима в Тель-Авив.

Четырнадцатого мая 1948 года Израиль провозгласил себя независимым государством, и на следующий же день английские солдаты покинули страну. А армии Иордании, Сирии, Египта, Ирака и Ливана начали боевые действия. На многие месяцы Иерусалим попал в осаду, да и в Тель-Авиве жизнь была далека от нормальной. Минарет на пляже рядом с местом, где сейчас гостиница «Интерконтиненталь», стал гнездом для арабского снайпера. Он стрелял по еврейским детям на пути в школу и обратно. «Пули летали везде», – вспоминал Шимон Шамир, будущий посол Израиля в Египте и Иордании.

Шамир стал первым настоящим другом Дэнни. «Другие дети в классе чувствовали некоторую дистанцию между собой и им, – вспоминает Шамир. – Он не хотел быть в группе. Он был очень избирателен, ему хватило одного друга». Дэнни не говорил на иврите, когда приехал в Израиль, однако к моменту приезда в Тель-Авив общался на нем уже свободно. А по-английски говорил лучше всех в классе. «Он считался лучшим, – вспоминает Шамир. – Я дразнил его: «Хочешь стать знаменитым?» Уже тогда было ощущение, что его ждет большое будущее».

Дэнни не пытался выглядеть необычным; он просто таким был. «Единственный в нашем классе, кто пытался выработать правильный английский акцент, – рассказывает Шамир. – Нам всем казалось, что это очень смешно. Он отличался от остальных, в какой-то степени даже был аутсайдером. Причем именно из-за особенностей личности, а не потому, что он беженец».

«Он всегда был поглощен какой-то проблемой или вопросом, – вспоминает Шамир. – Помню, однажды он показал мне длинное эссе, написанное для себя, и это было очень странно, потому что эссе – это обязанность, которая выполнялась только для школы, на заданную учителем тему. Идея очень длинного эссе, никоим образом не связанного с учебной программой, написанного просто потому, что ему самому было интересно, меня весьма впечатлила. Он сравнивал личности английского джентльмена и греческого аристократа времен Геракла». Дэнни искал в книгах и собственном разуме то, что большинство детей получают от людей вокруг них. «Я думаю, что он искал идеал, – предполагает Шамир. – Образец для подражания».

Война за независимость продолжалась десять месяцев. Еврейское государство увеличилось до размера чуть больше штата Нью-Джерси. Десять тысяч арабов погибли, три четверти миллиона палестинцев были перемещены. После войны мать с Дэнни вернулись в Иерусалим. Там Дэнни нашел своего второго близкого друга, мальчика английского происхождения по имени Ариэль Гинзберг.

В Тель-Авиве жили бедно, а в Иерусалиме еще беднее. Мало у кого был фотоаппарат, или телефон, или даже дверной звонок. Если вы хотели увидеть друга, нужно было идти к нему домой и стучать в дверь или свистеть. Дэнни приходил к дому Ариэля и свистел, Ариэль спускался к нему, и они направлялись в ИМКА[12] плавать и играть в пинг-понг. Дэнни казалось, что все просто замечательно, Гинзберг напоминал ему Филеаса Фогга. «Дэнни был другой, – вспоминает Гинзберг, – и держался обособленно. Я был его единственным другом».

За несколько лет после войны за независимость еврейское население того государства, что теперь называется Израиль, удвоилось – с 600 000 до 1,2 миллиона. У еврея, только что приехавшего в страну, не было другого места на земле для столь легкой и поддерживаемой государством ассимиляции с местным населением.

Дэнни в глубине души не ассимилировался. Люди, к которым он тяготел, чаще были рождены в Израиле, чем иммигрировали. Но сам себе он не казался израильтянином. Как и многие израильские мальчики и девочки, он вступил в скауты, потом бросил их, когда они с Ариэлем решили, что группа – это не для них. Хотя он выучил иврит с невероятной скоростью, дома он и его мать говорили по-французски, часто на повышенных тонах. «Он не был счастлив в семье, – говорит Гинзберг. – Его мать была суровой женщиной. Его сестра при первой возможности стала жить самостоятельно». Дэнни не принял новую расфасованную идентичность, которую ему предложил Израиль, а стал создавать собственную.

Идентичность, которую сложно определить. Потому что Дэнни затруднялся с самоопределением. Так, он, похоже, не проявлял особенного интереса к выбору места жительства. К своим увлечениям он относился как к временным и его не связывающим. Рут Гинзберг, с которой тогда встречался и на которой позднее женился близкий друг Дэнни, говорит: «Дэнни очень рано решил, что не намерен брать на себя обязательств. У меня было ощущение, что он рационализирует свою неукорененность. Он хотел быть человеком, который не нуждается в корнях. Чтобы смотреть на жизнь как на череду совпадений – это произошло таким-то образом, но могло случиться и иначе. Вы просто делаете то, что можете, в данных вам обстоятельствах».

Отсутствие у Дэнни потребности принадлежать месту или группе было особенно заметно среди людей, жаждущих земли и народа. «Я приехал в 1948 году, и я хотел быть как они, – вспоминал Йешу Колодны, профессор геологии в Еврейском университете, ровесник Дэнни, чья семья была уничтожена во время холокоста. – Это значит, что я хотел носить сандалии и шорты и знать имя каждой чертовой вади (долины) или горы, а больше всего я хотел потерять мой русский акцент. Мне было немного стыдно за свою историю. Я приехал сюда, чтобы поклониться героям моего народа. Дэнни смотрел на эту землю свысока, он не чувствовал ее своей».

Дэнни был эмигрантом в том же смысле, что и, к примеру, Владимир Набоков. Эмигрант, который сохраняет дистанцию. Свою манеру поведения. И отстраненный взгляд на местных жителей. В возрасте пятнадцати лет он прошел профессиональный тест, который определил его как будущего психолога. Неудивительно[13]. Он всегда чувствовал, что станет кем-то вроде профессора, а вопросы о человеческом поведении интересовали его больше всего.

«Психология – это способ заниматься философией, – говорит он. – Понять мир через осознание, почему люди, особенно я, видим мир таким, каким мы его видим. Вопрос о том, существует ли Бог, оставил меня равнодушным. Зато вопрос, почему люди верят в Бога, показался очень увлекательным. Мне неинтересны понятия «правильно» и «неправильно». Но мне интересно негодование. Вот что такое психолог!»

Большинство израильтян после окончания средней школы призывали в армию. Дэнни, определенному в разряд интеллектуально одаренных юношей, разрешили перейти сразу в университет для соискания степени в области психологии. Сделать это было затруднительно, потому что единственный кампус находился на арабской территории, а планы университета на создание факультета психологии были расстреляны в арабской засаде.

И вот осенним утром 1951 года семнадцатилетний Дэнни Канеман сидит на уроке математики в Иерусалимском монастыре – одном из нескольких временных домов для Еврейского университета. Большинство студентов пришли сюда после трех лет в армии, и многие из них участвовали в сражениях.

Следующие три года Дэнни, по сути, учил себя тому, чего ему не могли дать преподаватели. «Мне нравилась преподаватель статистики, – вспоминал Дэнни. – Правда, она не знала предмет, и мне приходилось изучать его по книгам». Его профессора были не командой специалистов, а, скорее, коллекцией характеров, как правило, из числа европейских эмигрантов, которые захотели жить в Израиле. «В основном все было организовано вокруг харизматических учителей, людей, которые имели биографии, а не просто учебный план, – вспоминал Авишай Маргалит, который уедет из Еврейского университета и станет профессором философии в Стэнфорде. – Они прожили большую жизнь».

Самым ярким из них был Йешаягу Лейбович – его Дэнни боготворил. Лейбович приехал в Палестину из Германии через Швейцарию в 1930-х годах с учеными степенями в медицине, химии, философии и, по слухам, еще в нескольких других областях. При этом он так и не смог получить водительские права, хотя семь раз пытался. «Вы бы видели, как он ходил по улицам, – вспоминает одна из его бывших студенток, Майя Бар-Хиллел. – Штаны задирались едва ли не под шею, у него были сутулые плечи и гигантский подбородок. Он разговаривал сам с собой и размахивал руками. Но его разум привлекал молодежь со всех уголков страны».

Что бы Лейбович ни преподавал – а казалось, нет такого предмета в университете, которому он не смог бы учить, – он никогда не упускал возможности превратить урок в шоу. «Конечно, я учился у него тому, что называлось биохимией, но это было в основном про жизнь, – вспоминает еще один студент. – Большая часть занятий посвящалась объяснению, какой идиот Бен-Гурион». Речь шла о Давиде Бен-Гурионе, первом премьер-министре Израиля.

Одной из любимых историй Лейбовича была про осла на равном расстоянии от двух вязанок сена. Осел не может решить, какой пучок сена ближе к нему, и умирает от голода. По словам Лейбовича, какое бы решение осел ни принял, в какую из сторон ни пошел бы, он пришел бы к сену и съел его. А вот когда решения принимаются людьми, то они становятся гораздо более сложными. И добавлял: «Что происходит со страной, когда осел принимает решения, которые должны делать люди, вы можете ежедневно узнавать из газет». Его класс всегда был полон.

Лейбович славился не только тем, что говорил, но и звуком, который издавал кусок мела в его руке. Он стучал им по доске, когда хотел обратить внимание на то, что написано там. Получалось, как будто стреляли.

Даже в столь юном возрасте и в тех условиях можно было определить направление в сознании Дэнни, которому он сопротивлялся. Повсюду витал дух Фрейда, но Дэнни не хотел, чтобы кто-то врал на его кушетке, и не хотел врать сам на кушетках других. Он решил не придавать особого значения опыту своего детства и даже своим собственным воспоминаниям: почему его должны беспокоить другие люди?

К началу 1950-х многие психологи полагали, что следует отказаться от амбиций по изучению внутренней работы человеческого разума. Если вы не можете наблюдать за тем, что происходит в сознании, невозможно даже делать вид, что вы изучаете его. Достойным научного внимания было признано то, что могло быть подвергнуто научному изучению – поведение живых существ.

Доминирующей научной школой стал бихевиоризм. Его король, Б. Ф. Скиннер, во время Второй мировой войны был нанят ВВС США, чтобы обучить голубей направлять бомбы[14]. Скиннер научил голубей, посаженных в специально созданные бомбы, долбить клювами по изображению цели, тем самым направляя к ней бомбу. При попадании клювом в нужное место птицы получали корм. (Их энтузиазм испарялся, когда зенитки открывали ответный огонь, поэтому до боевого применения не дошло.)

Успех Скиннера с голубями положил начало невероятно популярной идее, что поведение животных объясняется не их мыслями и чувствами, а внешними поощрениями и наказаниями. Он запирал крыс внутри того, что он называл «камерой оперантного обусловливания» (она вскоре стала известна как «ящик Скиннера») и учил их двигать рычаги и нажимать на кнопки. Он учил голубей танцевать, играть в пинг-понг и наигрывать «Возьми меня на игру»[15] на пианино.

Бихевиористы предполагали, что все, что они выяснили про крыс и голубей, применимо и к людям. Просто с ними по разным причинам менее удобно проводить эксперименты. «Для читателя, обеспокоенного идеей распространения опытов на человеческие объекты, слова предостережения в порядке вещей, – писал Скиннер в эссе «Как учить животных». – Мы должны приступить к программе, в которой будем в одних случаях применять соответствующие подкрепления, а в других – нет. При этом мы, вполне вероятно, сможем создать (в людях) эмоциональные эффекты. К сожалению, мы в состоянии формировать поведение, но пока не в состоянии измерять эмоции».

Привлекательность бихевиоризма заключалась в том, что в науке называется «чистотой»: стимулы наблюдаемы, ответы зафиксированы. Это выглядело «объективно». Не нужно было полагаться на чьи-то слова о том, что человек подумал или почувствовал. Все важные вещи были наблюдаемыми и измеримыми. Есть шутка по поводу безукоризненно чистого духа бихевиоризма, каторую сам Скиннер любил рассказывать. Пара занимается любовью; когда все заканчивается, один из них говорит: «Тебе понравилось. А мне?»

Все ведущие бихевиористы были белыми американцами, и это не осталось незамеченным молодежью, приходящей в психологию в 1950-х годах. Сторонний наблюдатель науки того времени с удивлением обнаружил бы существование двух совершенно не связанных дисциплин: «Белая психология» и «Еврейская психология». Белые маршировали в белых халатах, несли в руках блокноты, придумывали новые пытки для крыс и избегали большого мокрого месива человеческого опыта. Евреи беспорядок воспринимали как должное, жаждали «объективности» и искали способы измерения человеческих эмоций.

Дэнни тоже стремился к объективности. Особенно его заинтересовала гештальт-психология[16]. Созданная немецкими евреями в начале ХХ века в Берлине, она стремилась научными методами исследовать тайны человеческого разума. Гештальт-психологи сделали карьеру, выявляя интересные феномены и демонстрируя их с отменным вкусом: свет выглядит ярче, когда его окружает темнота, серый кажется зеленым в окружении фиолетового и желтым – среди голубого. Если вы скажете человеку «Не наступайте на банановую горку!» он будет уверен, что вы произнесли не «горку», а «корку».

Гештальтисты показали, что нет однозначной связи между внешним стимулом и его восприятием в сознании человека. Ум находит массу любопытных способов вмешаться. Дэнни был особенно поражен тем, что гештальт-психологи в своих трудах проводят читателей через опыты, которые дают возможность прочувствовать на себе загадочную внутреннюю работу сознания.

Если в ясную ночь мы смотрим на небо, одни звезды сразу воспринимаются как составные части группы звезд, другие – сами по себе. Как созвездие Кассиопеи, например, а Большая Медведица – совсем по-другому. На протяжении веков люди видели как группы, так и отдельные звезды, да и сейчас детям не нужна инструкция для того, чтобы воспринимать их точно так же. Аналогично, на рисунке 1 читатель видит перед собой две группы пятен.

Рис. 1. Вольфганг Кёлер. Гештальт-психология (1947; репринт, Нью-Йорк: Liveright, 1992. С. 142.)

Почему не просто шесть пятен? Или две другие группы? Или три группы по два пятна в каждой? При случайном взгляде на этот шаблон все всегда видят две группы из трех пятен каждая.

Центральный вопрос, который поставили гештальт-психологи и проигнорировали бихевиористы: как мозг создает смысл? Как он превращает фрагменты, собранные с помощью органов чувств, в целостную картину реальности? Почему эта картина так часто кажется навязанной сознанием окружающему миру, а не наоборот? Как человек превращает кусочки воспоминаний в связную историю жизни? Почему понимание человеком того, что он видит, меняется вместе с контекстом, в котором он это видит? Почему, говоря более широко, когда режим, направленный на уничтожение евреев, приходит к власти в Европе, некоторые евреи видят его таким, какой он есть, и бегут, а другие остаются на заклание?

Подобные вопросы привели Дэнни в психологию. На такие вопросы не смогла бы ответить даже самая одаренная крыса. Ответы на них, если они вообще существуют, могли быть найдены только в человеческом разуме. Позднее Дэнни будет определять науку как форму общения. И если так, то психология была шумной вечеринкой, где гости говорили невпопад, меняли темы с головокружительной частотой и не слушали друг друга. Гештальт-психологи, бихевиористы, психоаналитики – все сбились в одну компанию в здании с мемориальной доской на фронтоне, где написано «Кафедра психологии».

Все здесь было не так, как в физике или даже экономике. Психологии не хватало убедительной теории, чтобы организовать саму себя или хотя бы согласовать набор правил для дискуссии. Ее ключевые фигуры могли сказать о работах других психологов: «В основном все, что вы делаете и говорите, – полная чушь» без какого-либо заметного влияния на поведение этих психологов.

Частью проблемы было дикое разнообразие людей, мечтавших стать психологами, – гремучая смесь персонажей с набором разнообразных мотивов. Стремление обосновать собственное несчастье. Убежденность в глубоком понимании человеческой натуры. Потребность в применении математических навыков после того, как был забракован факультетом физики. Простое желание избавить людей от боли.

Другой проблемой было качество научной среды, напоминавшей бабушкин чердак. Образно выражаясь, в психологию сбросили множество несвязанных и вроде бы нерешаемых проблем. «Можно найти двух компетентных и высокопродуктивных ученых-психологов, которые, оказавшись за одним обеденным столом, были бы вынуждены обсуждать шансы футбольных команд или шоу талантов, потому что их знания и интересы в психологии слишком мало пересекаются», – писал психолог Миннесотского университета Пол Мил в своем знаменитом эссе 1986 года «Психология: есть ли что-то общее у наших предметов изучения?».

Тесты показали, что Дэнни в равной степени подходят гуманитарное направление и наука, но он хотел заниматься только наукой. Он также хотел изучать людей. Впрочем, вскоре стало ясно, что юноша не вполне уверен, чем будет заниматься. На второй год в Еврейском университете он выслушал речь заезжего немецкого нейрохирурга, который утверждал, что повреждение мозга вызывало у людей потерю способности к абстрактному мышлению. Заявления впоследствии оказались ложными, однако в тот момент Дэнни решил отбросить психологию и получить медицинское образование – чтобы ему позволили покопаться в человеческом мозге и посмотреть, какие еще эффекты он может порождать.

Профессор, в конце концов, убедил Дэнни, что пройти мучительный путь к медицинскому диплому, если не мечтаешь стать врачом, будет безумием. Но это явилось первым проявлением его модели поведения: схватиться за какую-то идею с большим энтузиазмом, а потом отказаться от нее, разочаровавшись. «Я был убежден, что идей вокруг – полным-полно, – говорил он. – Если что-то не получается, незачем рьяно бороться, просто найди себе другую».

В обычном обществе вряд ли кому-то удалось бы обнаружить выдающуюся практическую пользу от Дэнни Канемана. Но Израиль не был нормальным обществом. Окончив Еврейский университет, который наделил его степенью по психологии, Дэнни был обязан отслужить в израильской армии. Мягкий, отстраненный, неорганизованный, избегающий конфликтов и физически слабый, Дэнни не был идеалом солдата. Лишь дважды он едва не принял участие в настоящем сражении, и оба случая оставили яркий след в его памяти.

Первый раз взводу, которым он командовал, приказали атаковать арабскую деревню. Им надлежало окружить поселение и устроить засаду для арабских боевиков. Годом раньше, после того как израильское подразделение устроило резню арабских женщин и детей, Дэнни и его друг Шимон Шамир обсуждали, что они будут делать, если им прикажут убивать мирных арабов. И решили, что откажутся выполнять приказ.

Сейчас Дэнни был, как ему казалось, очень близок к получению такого приказа. «Мы не должны были входить в деревню, – рассказывал он. – Это предстояло сделать другим. Никто не говорил им убивать мирных жителей. Но никто и не говорил не убивать. И я не мог спросить, потому что это было не мое задание». В дальнейшем приказ отменили, и его подразделение отвели в тыл, прежде чем они соприкоснулись с врагами. Только позже он узнал почему. Другие солдаты попали в засаду, которую устроила иорданская армия, и погибли.

В другой раз его отправили ночью устроить засаду для иорданских солдат. Во взводе было три отделения; двум из них Дэнни велел занять предписанные позиции, а третье к иорданской границе повел сам. Его командир (поэт Хаим Гури) говорил, что он должен двигаться, пока не достигнет знака «Граница. Стоп». В темноте Дэнни этот знак пропустил. Когда взошло солнце, первое, что он увидел, был вражеский солдат, стоявший на холме спиной к нему. Отделение вторглось в Иорданию. («Я почти начал войну».) Участок земли под холмом перед ними идеально подходил для того, чтобы иорданские снайперы перестреляли его солдат. Дэнни повернулся, чтобы увести отделение обратно в Израиль, но заметил, что один из его людей оставил где-то ранец. Представляя взбучку, которую он получит за брошенный в Иордании ранец, Дэнни вместе со своими солдатами долго искал его в опасной зоне. «Это было невероятно рискованно. И очень глупо. Но мы не остановились бы, пока не нашли его, потому что я боялся услышать вопрос: «Как ты мог оставить ранец?!» Вот такой вот идиотизм». В конце концов ранец нашли и вернулись. После возвращения начальство отругало Дэнни, но не за ранец: «Они сказали: почему вы не стреляли?»

Армия отняла у Дэнни привычную роль стороннего наблюдателя. Год командования взводом, как он вспоминал позже, «стер оставшиеся следы всепроникающих чувств уязвимости, физической слабости и некомпетентности, которые преследовали меня во Франции». Однако Дэнни был рожден не для того, чтобы стрелять в людей. В конце концов его приставили к армейскому психологическому отделу. Причем в 1954 году в отделе не было психологов. А новым начальником Дэнни оказался химик.

Так Дэнни, двадцатилетний эмигрант из Европы, проведший значительную часть своей жизни в подполье, оказался экспертом израильской армии по психологическим вопросам. «Он был худой, некрасивый и очень умный, – вспоминает Тами Виз, служившая вместе с Канеманом. – Мне было девятнадцать, ему – двадцать один. Сейчас я думаю, что он флиртовал со мной, но я тогда этого не поняла. Он не был «нормальным» парнем, но люди его любили». Они также нуждались в нем, хотя насколько сильно, могли оценить, конечно, не сразу.

Новое государство столкнулось с серьезной проблемой: как организовать безумно разных людей в единую боевую силу. В 1948 году Давид Бен-Гурион объявил Израиль открытым для любого еврея, который хотел туда приехать. В течение следующих пяти лет государство приняло более 730 000 иммигрантов из разных культур, говорящих на разных языках.

Многие из молодых людей, вступивших в армию обороны нового Израиля, уже пережили неописуемые ужасы. Везде, где бы вы ни оказались, встречались люди с вытатуированными номерами на руках. На улицах израильских городов матери неожиданно сталкивались с собственными детьми, которые, как они думали, были убиты немцами. Вспоминать о пережитом во время войны не любили. «Те, кто имел посттравматический синдром, считались слабаками», – говорил один израильский психолог. Израильскому еврею следовало если не забыть, то хотя бы сделать вид, что забыл незабываемое.

Израильское государство еще только формировалась, его армия находилась в состоянии едва контролируемого хаоса. Солдаты были плохо обучены, подразделения – не скоординированы. Командир танковой дивизии не говорил на одном языке с большинством своих подчиненных. В начале 1950-х официальной войны между арабами и евреями не было, но бессмысленное систематическое насилие проявило уязвимость израильских военных. Солдаты обращались в бегство при первых признаках опасности, а офицеры старались вернуть их обратно. Пехота устроила ряд неудачных ночных налетов на арабские форпосты, в ходе которых израильские военные заблудились в темноте и не достигли цели.

В одном случае, после того как отправленный на операцию взвод провел всю ночь, блуждая кругами, его командир просто застрелился. Когда же им удавалось вступить в бой, результаты часто были катастрофическими. В октябре 1953-го израильское подразделение, которое то ли получило, то ли нет указание не нападать на мирных жителей, ворвалось в иорданскую деревню и убило шестьдесят девять человек, в том числе женщин и детей.

Начиная с Первой мировой войны задача отбора и оценки молодых призывников перешла к психологам в основном потому, что некоторые амбициозные психологи убедили армию США отдать им эту работу. Однако если нужно быстро превратить десятки тысяч молодых мужчин в эффективную боевую силу, не сразу понятно, что вам тоже нужен именно психолог. Особенно если в вашем распоряжении только 21-летний выпускник двухлетней программы, которую он более или менее освоил самостоятельно. Сам Дэнни, когда ему предложили эту работу, считал себя неготовым. Тем более что он уже сталкивался с трудностями в определении подходящих для людей специальностей, когда начальство просило его оценить кандидатуры для обучения в офицерской школе.

Молодые люди, претендующие на офицерские звания, получали странные задания. Например, переместиться с одной стороны стены на другую, не касаясь стены и используя только длинный шест, который, в свою очередь, не должен был прикасаться к стене или земле. «Мы отмечали, кто брал на себя ответственность, кто пытался руководить и был отвергнут, как сотрудничал каждый солдат с другими и какой вклад внес в усилия группы, – писал Дэнни. – Мы увидели, кто оказался упрямым, покорным, высокомерным, терпеливым, вспыльчивым, настойчивым или ленивым. Мы увидели соревновательную злость, когда кто-то, чьи идеи были отвергнуты, саботировал усилия группы. И мы увидели реакцию на кризис… Мы считали, что под давлением событий проявляется истинная природа человека. Характер каждого кандидата становился ясным и понятным, как цвет неба».

У него не было проблем с определением, какие люди станут хорошими офицерами, а какие нет: «Мы вполне уверенно заявляли: этот никогда не добьется успеха, этот – посредственность, а вот этот будет звездой». Проблемы начались, когда Дэнни сравнил свои прогнозы с результатами. Когда посмотрел, как различные кандидаты на самом деле проявили себя в офицерской подготовке. Предсказания оказались неверными.

Ситуация напомнила ему знаменитую оптическую иллюзию Мюллера – Лайера.

Рис. 2. Оптическая иллюзия Мюллера – Лайера

Представлены две линии равной длины, но глазу кажется, что одна из них длиннее другой. Даже после доказательства с линейкой в руках иллюзия сохраняется, и люди настаивают, что одна линия по-прежнему выглядит длиннее. Если восприятие способно подавлять реальность в таком простом случае, насколько сильным оно может стать в более сложных ситуациях?

Командиры Дэнни считали, что для каждого рода войск армии обороны Израиля необходимо разработать набор нужных характеристик солдата. Тип «летчик-истребитель», тип «танкист», «пехотинец» и так далее. Они хотели, чтобы Дэнни определял, к какому роду службы лучше всего подходит тот или иной рекрут.

Дэнни решил создать личностный тест, который позволил бы эффективно рассортировать все население Израиля по соответствующим категориям. Он начал составлять список черт характера, которые, по его мнению, наиболее очевидно коррелировались с пригодностью мужчин для военной службы: самолюбие, пунктуальность, коммуникабельность, чувство долга, способность к самостоятельному мышлению. «Такого списка раньше не существовало, – рассказывал он впоследствии. – Пришлось придумать. Профессионалам потребуются годы, чтобы доделать его, используя предварительные тесты и опробовав несколько версий».

Самое трудное, по воспоминаниям Дэнни, было получить точный результат по каждой из черт характера в ходе обычного собеседования. Коварные сложности, возникающие, когда одни люди оценивают других, описаны еще в 1915 году американским психологом Эдвардом Торндайком. Он попросил офицеров армии США оценить своих подчиненных по некоторым явственным признакам (телосложение, например), а затем дать оценки другим, менее осязаемым качествам (интеллект, лидерство и так далее). Выяснилось, что впечатление создается первыми заполненными строчками. Если офицер считал, что солдат физически хорошо подготовлен, он ставил высокие отметки и в других характеристиках. При изменении порядка оценки возникала та же проблема: если человек сначала получал высокие показатели, то они сохранялись и в дальнейшем. «Несомненно, ореол очевидных характеристик распространялся на особые способности и наоборот», – заключил Торндайк, убедившийся, что «даже очень способный мастер, работодатель, учитель или начальник не в состоянии увидеть личность как соединение отдельных качеств и оценить значимость каждого из них вне связи с другими». Так родилось понятие «эффект ореола» или «гало-эффект».

Дэнни знал про эффект ореола. И видел, как интервьюеры израильской армии становились его жертвами. Потратив двадцать минут на каждого нового призывника, они готовы были сформулировать общее мнение о характере призывника, причем часто ошибочное. Дэнни стремился избежать скороспелых решений. Если уж на то пошло, он вообще не хотел полагаться на человеческие суждения. Как раз потому, что не доверял им.

Пол Мил, тот же ученый, кто удивлялся отсутствию единства в сфере психологии, в книге «Клинический прогноз против статистического» показал, что психоаналитики, пытавшиеся предсказать течение болезни невротичных пациентов, делали это хуже, чем простой алгоритм. Опубликованная в 1954 году – ровно за год до того, как Дэнни пересмотрел систему оценки молодежи израильской армией, – книга разозлила психоаналитиков, полагавших, что их клинические суждения и прогнозы имеют решающее значение. Она также подняла более общий вопрос: если эти предполагаемые эксперты могут ошибаться в прогнозах, то кто не может?

Канеман обучил армейских интервьюеров – в основном молодых женщин, – как составить список вопросов для каждого новобранца, чтобы свести к минимуму эффект ореола. Он рекомендовал им задавать очень конкретные вопросы, призванные определить не то, что человек думает о себе, а как он себя ведет на самом деле. Задачей было не только узнать факты, но и выявить то, что скрыто. В конце каждого блока вопросов, прежде чем перейти к следующему, интервьюер ставил новобранцу оценку от 1 до 5, что соответствовало разбросу от «никогда не демонстрирует такой тип поведения» до «всегда демонстрирует такой тип поведения».

Например, при оценке общительности они ставили «5» человеку, который «показывает близкие социальные отношения и полностью идентифицирует себя со всей группой», и «1» тому, кто «полностью изолирован». Даже Дэнни видел все несовершенство своей методики, однако у него не было времени слишком уж беспокоиться об этом. Так, он недолго мучился над тем, кому ставить оценку «3»: тому, кто очень общителен по случаю, или тому, кто в меру общителен постоянно? Пусть будут оба – решил он.

Главное, интервьюер должен был оставить свое личное мнение при себе. Важно не «что я о нем думаю?», а «что он сделал?» Решения о том, кто и куда попадал в израильской армии, производились по алгоритму Дэнни. «Интервьюеры возненавидели меня, – вспоминал он. – Вспыхнул мятеж. Я до сих пор помню, как они говорили – ты превратил нас в роботов! Они считали, что способны определить характер человека, а я у них это отнимал».

Затем Дэнни вместе с помощником отправился в поездку по стране, чтобы общаться с офицерами. Он просил назвать характерные черты своих солдат, а потом сравнивал отметки с их реальными достижениями. Найдя характеристики, которые особенно подходят для того или иного рода войск, можно было двигаться дальше. Находить новобранцев с такими же чертами характера и отправлять их на службу туда, где они могли проявить себя лучше всего.

Пообщавшись с боевыми офицерами, Дэнни понял, что был отправлен на дурацкое задание. Идея военных типажей оказалась ложной. Не было никаких особых различий между личностями, добившимися успеха в разных родах войск. Солдаты, которые преуспели в пехоте, добились бы того же, стоя у артиллерийского орудия или сидя в танке.

Баллы личностного теста Дэнни, тем не менее, кое-что прогнозировать могли. Вероятность того, что новобранец добьется успеха в любом месте службы и в любом роде войск. Тесты дали израильской армии лучший инструмент, чем тот, который она планировала получить, когда хотела выяснить, кто из будущих солдат сможет стать офицером или бойцом элитных подразделений, а кто нет. Тесты также были способны предвидеть, кто может угодить в тюрьму.

Еще более удивительным оказалось то, что результаты тестов только отчасти коррелировались с интеллектом и образованием. То есть они содержали в себе информацию, которая не исчерпывалась такими простыми понятиями. Этот эффект неформально стал известен как «счет Канемана». Его использование позволило целому народу улучшить свои военные показатели, более эффективно отбирать новобранцев и армейское командование.

Процессы, запущенные Дэнни, показали такую эффективность, что израильские военные использовали их вплоть до нынешних дней, с незначительными корректировками: когда стали призывать женщин, то «мужская гордость» в тесте стала просто «гордостью». «Однажды они попытались изменить тесты, – говорит Реувен Галь, автор книги «Портрет израильского солдата», в течение пяти лет прослуживший главным психологом Армии обороны Израиля. – Но сделали только хуже, так что вернулись к прежним».

После ухода из армии в 1983 году Галь стал членом-корреспондентом Национальной академии наук в Вашингтоне. Однажды ему позвонил один из американских генералов и пригласил для разговора. Галь прибыл в Пентагон и оказался в комнате, полной армейских генералов. Они задавали разные вопросы по разным поводам, но как потом говорил Галь: «Вопрос был один и тот же: пожалуйста, объясните, почему вы, используя такие же винтовки, танки и самолеты, что и у нас, побеждаете во всех сражениях, а мы нет? Очевидно, дело не в оружии, дело в психологии. Как вы выбираете солдат для боя?» В течение следующих пяти часов они выпытывали у Галя одно – израильскую систему отбора военнослужащих.

Запрос израильских военных определить личностные типажи, которые подходят для разных родов войск, оказался бессмысленным. Зато Дэнни ответил на другой, более плодотворный вопрос: как мы можем помешать интуиции интервьюеров извратить оценку призывников? Его просили предсказать характер молодежи Израиля. Вместо этого он узнал кое-что о людях, пытавшихся предугадать характеры других людей. Уменьшил влияние их чувств и улучшил качество их оценок.

Он взялся за узкую проблему и обнаружил широкое решение. «Разница между Дэнни и другими 999 999 психологами в том, что он способен найти и объяснить явление таким образом, который позволит использовать его и в других ситуациях», – сказал Дейл Гриффин, психолог из Университета Британской Колумбии.

Обычного человека такой опыт наполнил бы уверенностью в себе. В двадцать один год Дэнни Канеман повлиял на израильскую армию – организацию, от которой зависело выживание его страны, – сильнее, чем любой другой психолог до или после него. Очевидным следующим шагом было получить докторскую степень и стать ведущим экспертом Израиля по отбору и оценке персонала. Однако Дэнни продолжил обучение. Гарвард был домом для многих ведущих фигур в психологии, но Канеман решил, что он недостаточно ярок для Гарварда, и даже не удосужился туда обратиться. Вместо этого он поехал в Калифорнийский университет в Беркли.

В 1961 году молодым доцентом он вернулся в Еврейский университет, вдохновленный исследованиями личности психолога Уолтера Мишела. Тот создал удивительно простые тесты для детей, ставшие известными как «зефирный эксперимент».

Мишел оставлял трех-, четырех– и пятилетних детей в комнате наедине с их любимым лакомством – печеньем или зефиром – и говорил, что они могут его съесть сразу, но если сдержатся и подождут несколько минут, то получат вторую порцию. Способность ребенка ждать, как оказалось, коррелируется с его уровнем интеллекта, семейными обстоятельствами и некоторыми другими показателями. Прослеживая дальнейшую жизнь детей, Мишел обнаружил, что чем лучше пятилетний ребенок справился с «зефирным тестом», тем выше его будущие отметки и самооценка, тем ниже вероятность лишнего веса и какой-либо зависимости.

Охваченный энтузиазмом, Дэнни провел множество экспериментов, подобных «зефирному тесту». И даже придумал название для того, что он делает: психология одного вопроса. Он, например, устраивал для израильских детей туристические походы, чтобы спросить у ребенка, где он будет спать: в одно-, двух– или восьмиместной палатке? По мнению Дэнни, ответы кое-что расскажут о способности детей быть частью группы. Увы, идея не принесла никаких выводов, которые повторились бы в последующих экспериментах. И он сдался.

«Какой же из меня ученый, если я не могу повторить свои результаты? Я не мог повторить себя». Снова засомневавшись в себе, он отказался от изучения личности, решив, что у него нет к этому таланта.

Глава 3. Инсайдер

Амнону Рапопорту было всего восемнадцать лет, когда новая система отбора израильской армии выявила в нем задатки лидера. Его назначили командиром танка. «Я даже не знал, что у нас были танковые войска», – говорил он.

Октябрьской ночью 1956 года Амнон вел свой танк в Иорданию, чтобы отомстить за убийство нескольких израильских граждан. В таких рейдах трудно сказать заранее, какие мгновенные решения придется принимать. Стрелять или нет? Убить или оставить в живых? Жить или умереть? Несколькими месяцами ранее израильский солдат возраста Амнона был захвачен сирийцами. Он решил убить себя прежде, чем его могли допросить. Когда сирийцы вернули тело, израильтяне нашли записку под ногтем: «Я не предал».

В ту ночь первым решением Амнона стало прекращение огня. Ему надлежало обстреливать второй этаж здания иорданской полиции, пока израильские десантники штурмовали цокольный. Он беспокоился о том, чтобы случайно не убить своих. Из рации танка доносились сообщения атакующих. «И вдруг меня поразило: это не приключение с героями и злодеями, играющими свои роли. Люди гибнут по-настоящему».

Подразделение десантников – элиты армии Израиля – несло в рукопашной схватке тяжелые потери, однако доклады с поля боя звучали спокойно, почти обыденно. «Паники не было, – вспоминал Рапопорт. – Я не слышал изменений в интонации, проявления каких-то чувств». Эти евреи стали спартанцами. Каким образом? Он задумался, как бы проявил себя в рукопашной. Он тоже стремился быть воином.

Спустя две недели Рапопорт вел свой танк в Египет. В суматохе боя его танк обстреляли не только египетские, но и израильские военные самолеты. Самым ярким воспоминанием стало, как египетский МИГ-15 пикирует прямо на танк, а он, высунувшись из люка, чтобы лучше видеть поле боя, отдает водителю приказ произвести маневр и выйти из-под удара. Ему казалось, что у МИГа было особое задание – снести ему голову.

Спустя несколько дней отступающие египетские солдаты в полном отчаянии выходили к танку Амнона с поднятыми руками. Они молили о воде и защите от бедуинов, охотившихся на египтян ради их винтовок и ботинок. Еще вчера он убивал этих людей, теперь же чувствовал к ним жалость. Он опять поразился: «Как легок переход от эффективной машины для убийства до сочувствующего человека и каким образом такой переход происходит?»

После войны Амнон решил сменить занятие. «Я немного одичал за два года в танке, – говорил он. – И хотел убраться как можно дальше. Но улететь из страны было слишком дорого». В 1950-е годы израильтяне не говорили о военных стрессах, они только начинали ими заниматься. И Амнон устроился работать на медный рудник в пустыне к северу от Красного моря, по слухам, являвшийся частью легендарных копей царя Соломона. Его математические способности были лучше, чем у остальных работников, большинство из которых составляли заключенные, так что он стал бухгалтером рудника.

В плане удобств копи царя Соломона были не в состоянии обеспечить ни туалета, ни даже туалетной бумаги. «Я пошел, извините, посрать, – вспоминал Амнон. – И увидел на газете, которую взял, чтобы вытереть зад, заметку. В ней говорилось об открытии кафедры психологии в Еврейском университете». Ему было двадцать лет. Все, что он знал о психологии, были имена Фрейда и Юнга, но тема его заинтересовала. Он не мог сказать почему. Натура бросила вызов – психология ответила.

Поступление на первый факультет психологии в Израиле, в отличие от большинства других факультетов Еврейского университета, происходило на соревновательной основе. Через несколько недель после того, как он прочитал объявление в газете, Амнон стоял в очереди, ведущей к монастырю, где находился университет. Его ожидала череда нелепых испытаний, в том числе одно, составленное лично Канеманом. Он написал страницу текста на выдуманном языке, чтобы претенденты попытались расшифровать его грамматическую структуру.

Очередь растянулась на целый квартал. На двадцать мест нового факультета претендовало несколько сот человек. Удивительное количество молодых израильтян в 1957 году хотели знать, что движет людьми. Одаренность студентов также была невероятной: из двадцати принятых девятнадцать стали докторами и только один – мужчина, – получив весьма высокие оценки на выпускных экзаменах, отказался от карьеры ради детей. Израиль без психологии был как Алабама без футбольной команды.

В очереди рядом с Амноном стоял солдат – невысокий, бледный, с детским лицом. Он выглядел лет на пятнадцать и смотрелся почти нелепо в высоких ботинках, форме с иголочки и красном берете десантника. Новый спартанец. Затем он начал говорить. Его звали Амос Тверски. Амнон не помнит точно, что он сказал, зато запомнил, что почувствовал: «Я не был так умен, как он. Я сразу понял это».

Для своих соотечественников Амос Тверски всегда был квинтэссенцией Израиля и одной из самых неординарных личностей. Его родители бежали от русского антисемитизма в начале 1920-х годов для построения сионистского государства. Его мать, Женя Тверски, политический деятель, член первого израильского парламента и последующих четырех, пожертвовала своей личной жизнью для общественного служения и не сильно страдала по поводу своего выбора. Она часто уезжала, а два года в раннем детстве Амоса провела в Европе, помогая американской армии освободить концентрационные лагеря и переселить выживших. Да и вернувшись, она проводила больше времени в кнессете в Иерусалиме, чем дома.

Сестра была старше Амоса на тринадцать лет, так что фактически он рос как единственный ребенок. Его воспитанием занимался отец, ветеринар, который большую часть времени тратил на лечение рогатого скота. (Израильтяне не могли позволить себе домашних питомцев.) Иосиф Тверски, сын раввина, презирал религию, любил русскую литературу и обожал общение с друзьями. Он отказался от карьеры в медицине, потому что, как Амос объяснял друзьям, «думал, что животные чувствуют боль сильнее, чем люди, а жалуются намного меньше».

Иосиф Тверски, очень серьезный человек, обожал брать сына на колени и со смехом рассказывать ему о работе и жизни, делясь опытом и пониманием. «Посвящаю работу моему отцу, который научил меня удивляться», – напишет Амос в начале своей докторской диссертации.

Амос немного шепелявил и был очень бледен – кожа почти просвечивала. Когда он говорил или слушал, его светло-голубые глаза метались взад и вперед, будто в поисках подходящей мысли.

Даже в покое Амос производил впечатление постоянного движения. Он не был атлетом в общепринятом смысле. Маленький, но гибкий, нервный и невероятно пластичный, он обладал почти звериной способностью быстро бегать вниз и вверх по горам. Один из его любимых трюков – взобраться на высокую поверхность, будь то камень, стол или танк, и прыгнуть лицом к земле. Его тело падало совершенно горизонтально, но в последний момент он каким-то образом ухитрялся встать на ноги. Он любил ощущение падения и взгляд на мир сверху.

В 1950 году, вскоре после переезда его родителей из Иерусалима в приморскую Хайфу, Амос оказался в плавательном бассейне с другими детьми. У бассейна была десятиметровая вышка для прыжков в воду. Дети подначивали его спрыгнуть. Амосу исполнилось двенадцать, однако плавать он не умел – в Иерусалиме во время войны за независимость не было воды для питья, не то что для бассейнов. Тогда он подошел к самому старшему из детей и сказал, что он собирается спрыгнуть, но его потом нужно будет достать из бассейна. И спрыгнул. И начал тонуть. Старший мальчик его вытащил.

При переходе в старшую школу Амосу, как и всем израильским детям, требовалось решить, будет ли он специализироваться в математике и естественных науках или в гуманитарном направлении. Все, кто могли, шли изучать математику и науки – вот где был статус и будущая карьера. Дар Амоса к математике проявлялся, пожалуй, ярче, чем у всех его одноклассников. И он, один из самых способных в классе, приводит всех в замешательство – выбирает гуманитарные науки.

Рискованный прыжок в неизвестность объяснялся тем, что математику Амос, по его мнению, мог выучить и сам. Но не мог отказаться от редкой возможности получить в преподаватели гуманитарных наук Баруха Курцвайля[17]. «В отличие от большинства учителей, которые распространяют скуку и поверхностный подход, я полон удовольствия и удивления на его уроках литературы на иврите и философии», – писал Амос своей старшей сестре Рут, переехавшей в Лос-Анджелес. Амос писал для Курцвайля стихи и планировал стать поэтом или литературным критиком[18].

У него завязались глубокие и, вероятно, романтические отношения с новой ученицей Далией Равикович. После смерти отца девушка жила в кибуце, который ненавидела, потом неудачно прошла через несколько приемных семей. Она представляла собой образец социального неблагополучия, во всяком случае, его израильскую версию 50-х годов. И все же Амос, самый популярный парень в школе, сблизился именно с ней. Другие дети не знали, что и думать.

Амос еще выглядел мальчиком, Далия – уже почти взрослой женщиной. Он любил природу и игры, она… ну, когда остальные девушки отправлялись в спортзал, она сидела у окна и курила. Амосу нравилось находиться среди людей, Далия была одиночкой. Только позже, когда поэзия Далии получит высшие литературные премии Израиля и она станет мировой сенсацией, люди скажут: «О, понятно, два гения!»

Это было и так, и не так. Амос всегда был невероятно жизнерадостным человеком. Далия, как и Курцвайль, попыталась покончить жизнь самоубийством. (Курцвайлю это удалось.)

Как и многие еврейские дети Хайфы в начале 1950-х годов, Амос вступил в левое молодежное движение «Нахаль» и вскоре стал его лидером. Слово «Нахаль» было аббревиатурой еврейского выражения, означающего «Молодежь – первопроходцы и бойцы», а сама организация являлась ступенью перемещения молодых сионистов из школы в кибуцы. Идея заключалась в том, что пару лет они будут служить солдатами и охранять кибуцы, а потом и сами станут в них жить и работать.

В последний год учебы Амоса в школе в Хайфу приехал лихой израильский генерал Моше Даян, чтобы поговорить с учениками. Мальчик, которому довелось оказаться в зале, вспоминал: «Он говорит – все, кто идет в Нахаль, поднимите руки! Поднимается огромное количество рук. И тогда Даян сказал – вы все предатели. Мы не хотим, чтобы вы выращивали помидоры и огурцы. Мы хотим, чтобы вы сражались». В следующем году каждой молодежной группе в Израиле было предложено выбрать двенадцать детей на каждую сотню, чтобы служить своей стране не фермерами, а десантниками. Амос напоминал скорее бойскаута, чем элитного солдата, но тут же вызвался. Слишком легкий, чтобы пройти отбор, он пил воду, пока не набрал нужный вес.

В школе десанта Амос и другие молодые люди превратились в символы новой страны, в воинов, в машины для убийства. После того как они доказали, что могут прыгать на землю с пятиметровой высоты, ничего не ломая, их загружали в старый деревянный самолет времен Второй мировой. Пропеллер находился на том же уровне, что и двери, но прямо перед ними, так что сильный порыв ветра мог отбросить человека назад в момент десантирования. Лампа над дверью горела красным. Они проверяли снаряжение друг друга до тех пор, пока не загорался зеленый свет, и один за другим двигались вперед. Того, кто замешкался, выталкивали силой.

Первые несколько раз многие молодые мужчины колебались, им требовался небольшой толчок. Парень из группы Амоса отказался прыгать и стал изгоем на всю оставшуюся жизнь. Амос не колебался. «Он всегда был полон энтузиазма, когда нужно было прыгать с самолета», – вспоминал его сослуживец Ури Шамир. Он прыгал раз пятьдесят, если не больше. Он прыгал в тыл врага. Он прыгал в 1956 году во время Синайской кампании.

После окончания университета в 1961 году Амос улетит в США учиться в аспирантуре – впервые в жизни на самолете без парашюта. Когда воздушное судно окажется на земле, он с неподдельным любопытством посмотрит вниз и скажет соседу: «Я еще никогда не приземлялся».

Вскоре Амос стал командиром взвода. «Удивительно, как быстро человек может приспособиться к новому образу жизни, – писал он сестре в Лос-Анджелес. – Парни моего возраста, от которых я не отличаюсь ничем, кроме двух полосок на рукаве, теперь отдают мне честь и выполняют каждый мой приказ: хоть бегать, хоть ползать. Причем эти отношения кажутся мне естественными». Письма, которые писал Амос, цензурировались и сохраняют только отблеск его реального боевого опыта.

Он терял людей и спасал их. «Во время одного из заданий я спас своего солдата и получил награду, – писал он сестре. – Я не считаю, что сделал что-то героическое, я просто хотел, чтобы мои солдаты благополучно вернулись домой».

Были и другие испытания, о которых он редко рассказывал. Высокопоставленный израильский офицер-садист хотел проверить, как долго способны передвигаться солдаты без воды. Эксперимент закончился, когда один из десантников умер от обезвоживания. Амос дал показания против этого офицера на военно-полевом суде.

Однажды ночью подчиненные Амоса набросили одеяло на голову другого офицера-садиста и зверски его избили. Амос не участвовал в избиении, но в ходе последующего расследования помог солдатам избежать наказания. «Когда вам будут задавать вопросы, просто утомляйте их большим количеством несущественных деталей, и они отстанут», – посоветовал он. Сработало.

К концу 1956 года Амос был не просто командиром взвода, но и обладателем одной из высших в израильской армии наград за отвагу. Во время учений в присутствии генерального штаба Армии обороны Израиля один солдат должен был проделать проход в заграждении из колючей проволоки при помощи удлиненного подрывного заряда. От момента, когда он потянет шнур, активируя взрыватель, у солдата было двадцать секунд, чтобы убежать в укрытие. Солдат толкнул заряд под заграждение, дернул шнур, потерял сознание и рухнул прямо на взрывчатку.

Командир Амоса закричал, чтобы все оставались на местах, обрекая потерявшего сознание солдата на смерть. Амос проигнорировал приказ, рванул из-за стены, служившей прикрытием для взвода, подхватил солдата, оттащил его на несколько метров, бросил на землю и упал сверху. Осколки от взрыва останутся в его теле на всю жизнь. Когда Моше Даян, который видел весь эпизод, протянул Амосу награду, он сказал: «Это было очень глупо и очень смело. В следующий раз ты так легко не отделаешься».

Подчас людям, видевшим Амоса в деле, казалось, что он скорее боялся прослыть недостаточно мужественным, чем был храбрым на самом деле. «Он всегда отличался самоотверженностью, – вспоминает Ури Шамир. – По-моему, это своеобразная компенсация за то, что он такой тонкий, слабый и бледный». Да если и так: он понуждал себя быть храбрым, пока храбрость не вошла в привычку. «Я не могу отделаться от ощущения, что ты почти не знаешь меня сегодняшнего, – писал Амос сестре. – Письмам не передать, как изменился парень в военной форме, которого ты встретишь. Он будет сильно отличаться от маленького мальчика в шортах цвета хаки, что провожал тебя в аэропорт пять лет назад».

Если Амос и вспоминал о своем армейском опыте в прессе или разговорах, то лишь какую-нибудь забавную историю. Например, как во время Синайской кампании его батальон захватил обоз с египетскими боевыми верблюдами. Амос никогда не катался на верблюде, но, когда военные действия закончились, он выиграл конкурс на право отвести верблюдов домой. Его укачало уже через пятнадцать минут, так что следующие шесть дней он пешком сопровождал караван через Синай.

Или как его солдаты отказывались надевать каски, ссылаясь на жару и слова типа: «Ну, если на пуле написано мое имя…» Амос отвечал так: «А как насчет тех пуль, на которых написано: «Всем, кого это может касаться?»

«При встречах он почти всегда начинал разговор со слов: «Я рассказывал вам эту историю?» – вспоминает израильский математик Самуэль Саттах. – Причем рассказы были не о себе. Например: «А вы знаете, что на заседаниях израильского университета каждый рвется выступить, потому что боится, что кто-то другой может сказать то, что он собирался. А в американском университете все молчат, потому что надеются, что кто-то догадается и скажет то, что они хотели…»

И Амос переходил к обсуждению различий между американцами и израильтянами. Как американцы верят, что завтра будет лучше, чем сегодня, а израильтяне уверены, что завтра будет только хуже. Как американские дети всегда приходят на занятия подготовленными, в то время как израильские никогда не готовятся к занятиям, но это же израильские дети, у которых неизменно найдутся смелые идеи, и так далее…

«Ты вообще мог только молчать, – рассказывает одна израильтянка, его давний друг. – Мы ничего так не любили, как снова и снова слушать его рассказы». Курьезные истории Амоса часто посвящались людям, которых он считал слишком самоуверенными.

Услышав, как американский экономист утверждает, что такой-то и такой-то дурак и такой-то и такой-то глупец, он заявил: «Все экономические модели предполагают, что люди умны и рациональны, но они, как вы знаете, по-прежнему идиоты». Как-то при нем Марри Гелл-Манн, лауреат Нобелевской премии по физике, с видом знатока рассуждал обо всем на свете; когда он закончил, Амос сказал: «Знаете, Марри, в мире нет ни одного человека, который был бы так же умен, как вы, по вашему мнению». Однажды после того как Амос выступил с докладом, к нему подошел английский статистик: «Обычно я не люблю евреев, но вы мне нравитесь». Амос ответил: «Обычно мне нравятся англичане, но вы – нет».

Еще больше историй можно рассказывать о том впечатлении, которое Амос производил на окружающих. Для физика, получившего премию Вольфа, Тель-Авивский университет устроил вечеринку. Эта премия является второй по значимости в мире физики, ее победители часто получают и Нобелевскую премию. Поэтому на вечеринке присутствовало большинство ведущих физиков страны. Но лауреат почему-то большую часть вечера провел в углу с Амосом, который недавно заинтересовался черными дырами. На следующий день лауреат позвонил организаторам с вопросом: «Кто был тот физик? Он не назвался». После долгих расспросов выяснилось, что тот имеет в виду Амоса, психолога. «Это невозможно, – сказал лауреат, – он был умнее всех физиков».

Авишай Маргалит, философ из Принстона: «Что бы вы ни обсуждали, складывалось впечатление, что Амос полностью в теме. В ясности и глубине его реакции на любую интеллектуальную проблему было что-то умопомрачительное. Он сразу оказывался в центре любой дискуссии». Ирв Бидерман, психолог из Университета Южной Калифорнии: «Физически он был непримечателен. В комнате, полной людей, он был бы последним, на кого вы обратили бы внимание. Но только до тех пор, пока он не начинал говорить. Тогда каждый думал, что это самый умный человек, которого он когда-либо встречал».

Дик Нисбетт, психолог Университета штата Мичиган, после знакомства с Амосом разработал тест на интеллект из одной строчки: чем раньше вы поймете, что Амос умнее вас, тем умнее вы сами. «Он входил в комнату, – вспоминает математик Варда Либерман, его близкий друг и соратник. – Сам невзрачный, невзрачно одетый. И сидел тихо. А потом начинал говорить. И в мгновение ока становился светом, к которому слетались все бабочки; все начинали смотреть на него и прислушиваться к тому, что он скажет».

Большинство историй, которые рассказывали об Амосе, связаны с его необычным образом жизни. Он существовал в режиме вампира. Ложился спать, когда солнце всходило, и просыпался во второй половине дня. Ел соленые огурцы на завтрак и яйца на ужин.

Он свел к минимуму житейские задачи, которые считал пустой тратой времени. Мог проснуться в полдень и поехать на работу, а в машине по дороге бриться или чистить зубы, глядя в зеркало заднего вида. «Он не следил за временем суток, – рассказывает его дочь Дона. – Это не имело значения. Он жил в своем мире, и вы просто случайно могли с ним там столкнуться». Бог в помощь тому, кто пытался затащить его в музей или на заседание правления.

«Для тех, кто любит вещи такого рода, это именно то, что им нужно», – повторял Амос, цитируя роман «Мисс Джин Броди в расцвете лет» Мюриэль Спарк. «Он пропускал семейные праздники, – говорит его дочь. – То есть приходил, если ему хотелось. В противном случае не приходил». Дети не принимали это на свой счет: они любили отца и знали, что он любит их. «Он любил людей, – сказал его сын Орен. – Ему просто не нравились социальные нормы».

На многое, немыслимое для большинства людей, Амос не обращал внимания. Например, если он хотел бегать – он бегал. Не разогреваясь предварительно, не надевая спортивного костюма… Просто снимал штаны и в одних трусах мчался до тех пор, пока не мог больше бежать. «Амос считал, что люди платят слишком высокую цену, чтобы избежать неловкости, – говорит его друг Авишай Маргалит. – И для себя давно решил, что оно того не стоит».

Он обладал сверхъестественным даром делать только то, что делать хотел. Варда Либерман вспоминает, как однажды пришла к нему и увидела на столе недельную почту. Небольшие стопки, по одной на каждый день, посягавшие на время Амоса. Запросы, вакансии, предложения почетных званий, приглашения на лекции, обращения за помощью с какой-то заумной проблемой, счета… Когда приходила почта, Амос открывал то, что его заинтересовало, а остальное складывал на стол. Каждый день новая корреспонденция отодвигала старую все дальше и дальше. Когда письма достигали края стола, Амос сваливал их, не открывая, в поджидающее мусорное ведро. «В неотложном одно хорошо, – любил говорить он. – Если подождать достаточно долго, оно перестает быть неотложным».

«Если я сетовал Амосу, что должен сделать и то, и се, – вспоминает его старый друг Йешу Колодны, – он неизменно отвечал: нет, ты не должен. И я думал: счастливый человек!»

Прекрасная ясность взаимоотношений с Амосом заключалась в том, что все его симпатии и антипатии непосредственно проявлялись в его поступкках. Дети Амоса хорошо запомнили, как их родители поехали в кинотеатр смотреть фильм, который выбрала их мать. А через двадцать минут отец вернулся. Амос решал, стоит ли смотреть фильм, в первые пять минут. (Если речь не шла о «Блюз Хилл-стрит» (его любимый сериал), или «Субботним вечером в прямом эфире» (он никогда не пропускал это шоу), или игры НБА (он был одержим баскетболом). Затем он снова поехал в кинотеатр и, когда фильм закончился, привез жену домой. «Они уже взяли мои деньги, – объяснял Амос. – Должен ли я отдать им еще и свое время?»

Если по какой-то нелепой случайности он оказывался в окружении человеческих существ, с его точки зрения, непривлекательных, он становился невидимым. «Он входил в комнату и решал, хочет ли он иметь что-то общее с этими людьми, и если нет, то отходил на задний план и просто исчезал, – говорит Дона. – И он никогда не принимал социальной ответственности, очень грациозно, очень изящно, но не принимал».

Порой люди обижались на Амоса. Одних бегающих светло-голубых глаз было достаточно, чтобы сбить с толку людей, которые его не знали. Складывалось впечатление, что он не слушает; на самом деле проблемы зачастую начинались тогда, когда он вслушивался слишком внимательно. «Если он решил, что ты скучен и тебе нечего сказать, – говорит Авишай Маргалит, – он запросто оборвет тебя на полуслове».

Ему и в голову не приходило, что кто-то, с кем он хотел бы провести время, не захочет того же. «Он считал себя неотразимым, – говорит Самуэль Саттах. – Что было странно для столь умного человека». «Он как бы приглашал любить себя, – вспоминает Йешу Колодны. – Если вы пользовались расположением Амоса, любить его было легко. Люди боролись за его внимание». Окружающие спрашивали себя: я знаю, почему он мне нравится, но почему ему нравлюсь я?

Амнон Рапопорт не испытывал недостатка в поклонницах. Прославленный участник боевых действий, храбрец. Израильские женщины, впервые увидев его светлые волосы, загорелую кожу и точеные черты, часто решали, что он самый красивый мужчина, которого они когда-либо встречали. К тому же он получил докторскую степень в математической психологии и стал профессором, которого высоко ценили в лучших университетах мира.

И даже он, почувствовав симпатию Амоса, удивился: «Я знаю, что тянуло меня к Амосу – его интеллект. Но не понимаю, что привлекало его ко мне. То, что я очень красивый?» Вне зависимости от источника взаимного притяжения, возникшее чувство было сильным. С момента встречи Амнон и Амос стали неразлучны. Они сидели рядом в учебных аудиториях, провели лето в пеших прогулках по стране. «Я думаю, некоторые люди считали нас гомосексуалистами или что-то вроде того», – говорил Амнон.

Еврейский университет в конце 1950-х требовал, чтобы студенты выбрали две области для концентрации усилий. Амос остановился на философии и психологии. Но он рассматривал свою интеллектуальную жизнь стратегически, словно это были месторождения нефти, до которых нужно добуриться, и после двух лет занятий объявил, что философия оказалась сухой скважиной.

Амнон хорошо помнит его слова. Амос сказал: «Нам нечего делать в философии. Платон сделал чересчур много. Там слишком много умных ребят и слишком мало проблем, и проблемы эти не имеют решения». Хороший пример – взаимодействие разума и тела. Как ментальные явления человека – то, во что он верит, что думает, – связаны с его физическим состоянием? Какая связь между телом и умом? Эти вопросы со времен Декарта так и не получили ответа, по крайней мере в философии.

Проблема философии, по мнению Амоса, заключалась еще и в том, что она не играла по правилам науки. Философ проверял свои теории природы человека на размере выборки одного субъекта – самого себя. Психология, по крайней мере, была похожа на науку. Она хотя бы одной ногой опиралась на достоверные данные. Психолог в состоянии проверить свою теорию на репрезентативной выборке. Его соображения могут быть проверены другими учеными, его результаты могли быть воспроизведены. Если психолог споткнулся об истину, он мог сделать из нее посох.

Для ближайших израильских друзей Амоса интерес к психологии был вполне объясним. Вопросами, почему люди себя ведут так, как они себя ведут, и думают, как они думают, был пропитан воздух, которым они дышали. «Мы никогда не говорили об искусстве, – вспоминает Авишай Маргалит. – Мы обсуждали людей. Вездесущая и постоянная загадка – что заставляет людей действовать? – коренится в еврейских местечках. Евреи всегда были мелкими торговцами. Они постоянно должны были оценивать других людей. Кто опасен? Кто не представляет опасности? Кто будет погашать долг, который не возвращают?.. Люди сильно зависели от собственных психологических суждений».

И все же многие не понимали, что делает столь ясный разум, как Амос, в такой неясной сфере, как психология. Как этот бесконечно оптимистичный человек, с его трезвым и логическим умом, с «нулевой терпимостью» к чуши, попал в среду, наполненную несчастными душами и мистикой?

Когда Амосу было уже за сорок и многие талантливые умы хотели у него учиться, он разговаривал с профессором психиатрии из Гарварда Майлзом Шором. Шор спросил, как он стал психологом. «Трудно понять, как люди выбирают курс в жизни, – ответил Амос. – Серьезный выбор мы делаем практически случайно. Маленький выбор, наверное, расскажет о нас гораздо больше. Выбор сферы деятельности часто определяется тем, какой школьный учитель нам встретится. С кем мы вступим в брак, может зависеть от того, кто оказался рядом с нами в нужный момент жизни. С другой стороны, маленькие решения более систематичны. То, что я стал психологом, пожалуй, не очень показательно, а вот какое направление в психологии я выбрал, может отражать более глубокие черты».

Какое же направление он выбрал? Значительная часть психологии показалась Амосу не особо интересной. После изучения детской, клинической и социальной психологии он пришел к выводу, что массив знаний в этих сферах можно благополучно проигнорировать. И уделял им поразительно мало внимания. Его однокурсница Амиа Либлих стала свидетелем беззаботности Амоса, получившего задание профессора провести тест на интеллект пятилетнего ребенка: «Вечером накануне отчета Амос повернулся к Амнону и сказал: «Амнон, ляг на диван, я собираюсь задать тебе несколько вопросов. Притворись, что тебе пять лет». И это сошло ему с рук!»

Амос был единственным студентом, который никогда не вел конспекты. Когда приходило время сдавать тест, Амос просто просил у Амнона почитать его записи. «Он только один раз просматривал мой конспект – и знал материал лучше, чем я, – жаловался Амнон. – Точно таким же образом он мог встретиться с физиком на улице, поговорить с ним в течение тридцати минут, ничего не зная о физике, а потом сказать о физике что-то такое, о чем сам физик понятия не имел. Я сначала думал, что он потрясающе поверхностный человек, что это такой трюк, – и ошибался. Потому что это не трюк».

К сожалению, многие преподаватели учили, казалось, как бог на душу положит. Парень, приехавший из Шотландии преподавать историю психологии, был отправлен обратно, когда выяснилось, что он подделал докторскую степень. Другой – польский еврей, который пережил холокост, скрываясь в лесах, – пришел провести занятие по тестированию личности и бежал из класса в слезах после вопросов Амоса и Амнона. «В сущности, мы вынуждены были преподавать психологию сами себе», – вспоминает Амнон.

Амос сравнивал клиническую психологию – а она была на подъеме и вызывала величайший интерес у его сокурсников, большинство из которых надеялись стать психотерапевтами, – с медициной. Если бы вы обратились к врачу в семнадцатом веке, скорее всего, вам стало бы хуже, чем до визита. К концу девятнадцатого века ваши шансы были бы 50 на 50: могло стать хуже, но могло и лучше. Амос утверждал, что клиническая психология похожа на медицину в семнадцатом веке, и у него было много доказательств в поддержку такой позиции.

Однажды в 1959 году, на второй год обучения в Еврейском университете, Амнон наткнулся на статью под названием «Теория принятия решений» Уорда Эдвардса, профессора психологии в Университете Джонса Хопкинса. Она начиналась словами: «Многие социальные ученые пытаются объяснить поведение отдельных лиц. Экономисты наработали теорию и несколько экспериментов, которые имеют дело с индивидуальным принятием решений. Тип решений, которыми занимается эта теория, может описываться так: дано два положения – A и Б, одно из которых человек должен выбрать. Например, ребенку, стоящему перед прилавком с конфетами, предлагается два варианта: в А он получает 25 центов и никаких конфет, в Б – 15 центов и конфету стоимостью в 10 центов. Экономическая теория принятия решений занимается предсказанием подобного рода выбора».

Далее Эдвардс продолжил излагать проблему. Экономическая теория, создание рынков, государственная политика и многое другое зависят от того, как люди принимают решения. Но психологи – люди, наиболее подходящие для проверки этих теорий и определения, как люди на самом деле принимают решения, – никогда не обращали на это внимания.

Эдвардс не противопоставлял экономике себя или свою теорию; он лишь предполагал, что психологи будут приглашены или, возможно, заинтересуются сами и проверят предположения и прогнозы экономистов. Экономисты предполагали, что люди ведут себя «рационально». Что они имели в виду? По меньшей мере, что люди понимают, чего хотят. Получив некоторый набор возможных вариантов, они делают выбор, руководствуясь своей логикой или своим вкусом.

Например, людям вручают меню с тремя горячими напитками, и они говорят, что в один момент они предпочитают кофе чаю, а в другой чай горячему шоколаду. Тогда логично предположить, что они предпочтут кофе горячему шоколаду. Если они выбрали А по отношению к Б и Б по отношению к В, то должны предпочесть и А по отношению к В. На академическом жаргоне они «транзитивны».

Если же люди не в состоянии сформулировать свои предпочтения логично, как может нормально функционировать рынок? Если человек предпочел кофе чаю и чай горячему шоколаду, а потом взял и выбрал горячий шоколад вместо чашки кофе, он никогда не определится с напитком, а лишь застрянет в этом безумном бесконечном цикле, оплачивая переход от напитка, который у них есть, к тому, который им понравится больше.

Такой прогноз экономистов, по мнению Эдвардса, могли бы проверить психологи. Транзитивны ли люди? Если в какой-то момент они предпочли кофе чаю и чай – горячему шоколаду, предпочтут ли они кофе горячему шоколаду? В последнее время несколько ученых заинтересовались подобными проблемами. Среди них Эдвардс отметил математика Кеннета Мэя. В ведущем экономическом журнале Econometrica Мэй описал, насколько логично его собственные студентки определялись с выбором спутника жизни.

Он представил им трех потенциальных партнеров, ранжированных по трем качествам: красоте, уму и богатству. Ни один из трех потенциальных супругов не был откровенно беден, глуп или некрасив. У каждого были свои достоинства и недостатки. Каждый занимал самое высокое место в одной категории, второе – в следующей и последнее – в третьей. Студентки Мэя, делая выбор, никогда не сталкивалась с тремя потенциальными брачными партнерами одновременно. Вместо этого им предлагали пары и просили выбрать между ними. Например, между самым умным и симпатичным, но бедным, и тем, кто был самым богатым, неглупым, но не красавцем.

Когда суматоха, связанная с этим проектом, улеглась, оказалось, что более четверти студенток показали себя иррациональными, по крайней мере, с точки зрения экономической теории. Они решили, что предпочли бы выйти замуж скорее за Джима, чем за Билла, и скорее за Билла, чем за Гарри, однако тут же предпочитали Гарри Джиму. Если бы люди могли покупать и продавать супругов, как горячие напитки, многие из них никогда бы не остановились на одном супруге, а продолжали бы платить за обновление. Почему?

Не предложив полного объяснения, Мэй сделал некоторое предположение. Так как Джим, Билл и Гарри имеют сильные и слабые стороны, их трудно сравнивать. «Как раз потому, что варианты несопоставимы, выбор и представляет интерес, – писал Мэй. – Сравнение альтернатив, в которых один лучше другого во всех отношениях, делает выбор простым, однако довольно тривиальным».

Амнон показал статью Уорда Эдвардса Амосу, и тот весьма воодушевился. «Амос чуял золото раньше всех, – сказал Амнон. – И он почуял золото».

Осенью 1961 года, через несколько недель после того, как Амнон прилетел в Университет Северной Каролины, Амос покинул Иерусалим и отправился в Мичиганский университет. Именно там оказался Уорд Эдвардс после увольнения из Университета Джонса Хопкинса: считалось, что он слишком много занимался саморекламой в ущерб преподаванию. И Амнон, и Амос мало что знали об американских университетах. Амнону, которого комитет стипендии Фулбрайта[19] отправил в Северную Каролину, пришлось смотреть в атлас мира, чтобы найти ее.

Амос читал на английском, но почти не говорил, так что, когда он сказал, где намерен продолжать учебу, многие сочли это шуткой. «Как он там выживет?» – спрашивала себя его подруга Амиа Либлих. Но и Амос, и Амнон считали, что у них не было другого выбора. «Нас никто толком не учил в Еврейском университете, – говорил Амнон. – Нам нужно было уезжать». Они оба предполагали, что переезд будет временным – они изучат все, что возможно в новой теории принятия решений в США, а потом вернутся в Израиль, чтобы работать вместе.

Первые впечатления от Амоса в Соединенных Штатах были неожиданными для всех, кто его знал. Однокурсники видели молчаливого послушного студента, который аккуратно вел конспекты, и поглядывали на него с жалостью. «Мое первое воспоминание – он был очень, очень, очень тихий, – вспоминает выпускник университета Пол Словик. – Что забавно, потому что потом он был совсем не тихий».

Видя, что Амос пишет справа налево (как пишут евреи), один из студентов предположил, что он страдает неким психическим расстройством. Лишенный силы речи, Амос был совершенно не похож на самого себя. Намного позже Пол Словик понял: в первые месяцы вдали от дома Амос просто выжидал. До тех пор, пока он не понял, что говорить, он не говорил ничего.

К середине первого года обучения Амос уже знал, что говорить. И с этого момента его история становится быстрой и насыщенной. Началось с того, что он вошел в кафе в Анн-Арборе и заказал гамбургер с приправами. Официант сказал, что приправ нет. Тогда Амос попросил сделать гамбургер с помидорами. Оказалось, что помидоров тоже нет. «Можете ли вы мне сообщить, чего еще у вас нет?» – спросил Амос. А как-то раз он с опозданием явился на изнурительный зачет профессора статистики Джона Милхолланда, который всем внушал ужас. Амос проскользнул на свое место, когда занятие уже заканчивалось. В аудитории царила мертвая тишина, студенты были встревожены и напряжены. Когда Милхолланд подошел к своему столу, Амос повернулся к студентам, сидевшим рядом, и продекламировал: «Прощай же навсегда, Милхолланд Джон! / И если встретимся, то улыбнемся; / А если нет – так мы расстались хорошо», – вольно цитируя слова, сказанные Брутом Кассию в шекспировской драме «Юлий Цезарь» (акт 5, сцена 1). Зачет он сдал.

Мичиганский университет требует, чтобы все аспиранты, изучающие психологию, сдали экзамены на владение двумя иностранными языками. Как ни странно, иврит иностранным языком не считался, но один из экзаменов можно было заменить на математику. Хотя в математике Амос был полным самоучкой, он выбрал ее и сдал экзамен. Вторым языком он выбрал французский. На экзамене требовалось перевести три страницы из книги. Студент выбирал книгу, экзаменатор – страницы для перевода. Амос пошел в библиотеку и откопал французский учебник по математике, в котором не было ничего, кроме уравнений. «Разве что слово «donc»[20] там попадалось», – вспоминал его сосед по комнате Мэл Гайер. В итоге Мичиганский университет засвидетельствовал, что Амос Тверски владеет французским языком.

Амос хотел исследовать, как люди принимают решения. Для этого нужны были достаточно бедные испытуемые – кто бы еще отреагировал на крохотные финансовые стимулы, которые он мог предложить? И Амос их нашел – в блоке строгого режима тюрьмы Джексона. Он предложил заключенным (с IQ более 100) различные азартные игры на конфеты и сигареты. И то и другое являлось в тюрьме своеобразной валютой, и все знали, сколько они стоят, – пачка сигарет и пакетик конфет в тюремном магазине стоили по 30 центов или примерно недельную зарплату. Заключенные могли либо принять азартную игру, либо продать право на нее Амосу, то есть получить верный выигрыш.

Как выяснилось, заключенные тюрьмы Джексон, выбирая между азартными играми, имели много общего со студентками Кеннета Мэя, выбиравшими себе мужей. После того как они заявили, что предпочли бы А по отношению к Б и Б по отношению к В, они вполне могли предпочесть В по отношению к А. Когда же их спрашивали прямо, действительно ли они сделали такой выбор, они настаивали, что никогда так не поступали.

Некоторые считали, что Амос подстроил результаты, но это не так. «Он не обманывал заключенных, подталкивая их к нарушению транзитивности, – говорит Рич Гонсалес, профессор Мичиганского университета. – Он использовал прием, сильно напоминающий старую поговорку про лягушку в кастрюле с кипящей водой. Так как температура увеличивается медленно, лягушка не в силах это определить. Очевидно, что лягушка легко обнаружит переход от 40 градусов к 100 – но не с шагом в один градус. Некоторые наши биологические системы устроены так, чтобы чувствовать большую разницу, другие – маленькую. Скажем, щекотка против пинка. И если люди не могут обнаружить небольших различий, они могут нарушать транзитивность».

Очевидно, обнаружение небольших различий являлось общечеловеческой проблемой. И заключенных, и студентов Гарварда, с которыми Амос тоже проводил эксперименты. Он написал статью о своих исследованиях и даже показал, как можно предсказывать человеческую нетранзитивность.

Вместо того чтобы делать грандиозные выводы о неадекватности существующих постулатов о человеческой рациональности, Амос выразился кратко: «Иррационально ли такое поведение? Склонен усомниться… Когда люди сталкиваются со сложными многомерными альтернативами, такими как предложения о работе, азартными играми или кандидатами на выборах, крайне трудно использовать должным образом всю доступную информацию». Не то чтобы они на самом деле предпочитали А по отношению к Б и Б по отношению к В, а потом передумывали и выбирали В вместо А. Им трудно понять различия между предложениями. Амос не думал, что реальный мир устроен так, чтобы дурачить людей и вынуждать их противоречить самим себе, как в разработанных им экспериментах.

Уорд Эдвардс, человек, чья статья вытащила Амоса в Мичиган, на бумаге оказался более привлекательным, чем во плоти. Уволенный из Университета Джонса Хопкинса, он нашел место в Мичигане, но и там его положение было ненадежным, так же, как он сам. Студентам, приехавшим работать с ним, он давал небольшую напыщенную лекцию – они назвали ее «ключевой» лекцией. Эдвардс держал в руке ключ от двери небольшого дома, который служил ему лабораторией, и сообщал студенту, какая честь для него быть хранителем этого ключа и, как следствие, сотрудничать с Эдвардсом. «Вы получали этот ключ в конце речи, – говорил Пол Словик. – Значение и символ ключа – все это было немного странно. Обычно если кто-то дает вам ключ, то говорит, чтобы вы не забыли закрыть дверь, когда будете уходить».

Эдвардс устроил вечеринку в своем доме в честь некоего именитого гостя и выставил приглашенным счет за пиво. Он послал Амоса провести для него исследование, а потом не оплачивал его расходы до тех пор, пока Амос не возмутился. Он настаивал на том, что любая работа Амоса, сделанная в его лаборатории, по крайней мере частично – собственность Уорда Эдвардса и, следовательно, на всех статьях Амоса должно стоять и имя Эдвардса. Амос любил говорить, что и жадность, и щедрость заразительны, но так как щедрость приносит больше счастья, то надо избегать скаредных людей и проводить больше времени с щедрыми.

В Мичиганском университете были и другие психологи, проявлявшие интерес к теории принятия решений, и Амоса притянуло к одному из них – Клайду Кумбсу. Кумбс проводил различия между типами решений, в которых больше было определенно лучше, и более тонкими решениями.

Как человек решает, где ему жить, или на ком жениться, или, если на то пошло, какое варенье купить? Гигантская продуктовая компания «Дженерал миллз» наняла Кумбса в надежде, что он создаст для них инструменты для измерения чувств клиентов к своей продукции. Но как измерить силу чувств по отношению к хлопьям для завтрака? Какую шкалу использовать? Один человек может быть в два раза выше другого, но может ли ему что-то нравиться в два раза больше? Одно место может быть на десять градусов жарче другого, но могут ли чувства одного человека к хлопьям на завтрак быть на 10 градусов жарче, чем у другого? Чтобы предсказать, какое решение примет человек, необходимо измерить его предпочтения. Как?

Кумбс предполагал решать проблему в первую очередь путем разработки серии сравнений между двумя вещами. В математической модели, которую он построил, выбор между, скажем, двумя потенциальными супругами стал многоступенчатым процессом. Человек имел в сознании некоего идеального супруга или набор черт, которые он хотел бы в нем найти. Он сравнивал каждый из вариантов супруга в реальном мире с идеалом и выбирал того, который наиболее похож на идеал.

Кумбс просто пытался создать инструмент, который помог бы предсказать, как будут поступать люди, когда столкнутся с необходимостью выбрать нечто из большого массива. Чтобы объяснить, что он задумал – и, возможно, сделать так, чтобы это выглядело менее нелепо, – Кумбс использовал пример с чашкой чая. Как человеку определить, сколько сахара нужно положить в чай? Ну, ведь он имел некоторое понятие идеала сладости чая; и он добавлял сахар в чай, пока он не приближался максимально близко к этому идеалу. Многие жизненные решения, по мнению Кумбса, принимались так же, только более сложным путем.

Возьмем выбор потенциального супруга. Предположительно люди держат в своем сознании какое-то смутное представление об идеальном супруге – набор признаков, которые они считают важными, хотя, возможно, не в равной степени – и выбирают человека из доступного им набора, который наиболее близко напоминает идеал. Чтобы понять решение, очевидно, нужно выяснить, какое значение люди уделяют различным чертам характера. Насколько важен для мужчины интеллект по сравнению с внешним видом? А красота по сравнению с финансовым положением?

Также нужно выяснить, как человек оценивает эти качества с первого взгляда. Как женщина в поисках мужа, скажем, сравнивает условный идеал супруга с мужчиной, с которым она только что познакомилась? Как в реальной жизни женщина решает, схожее ли чувство юмора у парня, сидящего с ней за столом для быстрых знакомств, с ее идеалом чувства юмора? Наши решения, по мнению Клайда Кумбса, могут рассматриваться как набор суждений о сходстве между двумя вещами: идеалом в нашей голове и предложенным объектом.

Амос, так же как Кумбс, был увлечен вопросом: как измерить то, что не могло быть наблюдаемо? Увлечен настолько, что самостоятельно изучал нужную для этого математику. Но он также видел, что попытки измерить эти предпочтения поднимают другой вопрос. Если вы собираетесь принять за свою (возможно, нереалистичную) рабочую гипотезу утверждение, что люди делают выбор, сравнивая какой-то идеал в голове и версию в реальном мире, необходимо понимать, как люди делают такие суждения.

Психологи назвали их «суждениями о сходстве». Что происходит в сознании, когда оно оценивает, насколько одна вещь похожа или не похожа на другую? Процесс имеет настолько фундаментальное значение для нашего существования, что мы едва ли задумываемся об этом. «Это процесс, который постоянно формирует наше восприятие мира и обратную реакцию, – говорит Дачер Келтнер, психолог из Калифорнийского университета в Беркли. – Прежде всего это то, как вы классифицируете вещи. Я пересплю с ним или нет? Я ем это или нет? Это мальчик или девочка? Это хищник или добыча? Если вы раскроете, как этот процесс работает, вы поймете, как мы узнаем вещи, постигнете, как все устроено в мире. Это как нить, из которой соткано все в вашем сознании».

Господствующие психологические теории о том, как люди делают суждения о сходстве, имели кое-что общее: они были основаны на физическом расстоянии. Когда вы сравниваете две вещи, вы спрашиваете, насколько они близки друг к другу. Два объекта, два человека, две идеи, два чувства: в психологической теории они существовали в сознании, словно на карте или в другом физическом пространстве, как точки с фиксированным положением по отношению друг к другу.

Амос много об этом думал. Он читал статьи Элеоноры Рош, психолога из Калифорнийского университета в Беркли, которая в начале 1960-х исследовала, как люди классифицируют объекты. Что делает стол столом? Что делает цвет цветом? В своей работе Рош просила респондентов сравнивать цвета и оценивать, насколько они похожи друг на друга.

Люди давали довольно странные ответы. Например, они говорили, что пурпурный цвет похож на красный, но красный не похож на пурпурный. Амос обратил внимание на такие противоречия и попытался их обобщить. Он спросил у людей, не кажется ли им, что Северная Корея похожа на коммунистический Китай. Они ответили: да. Но когда он спросил их, похож ли Китай на Северную Корею, они сказали: нет. Люди считали, что Тель-Авив – это как Нью-Йорк, однако Нью-Йорк – совсем не как Тель-Авив. Люди думали, что цифра 103 – близка к 100, но 100 далека от 103. Люди думали, что игрушечный поезд очень похож на настоящий, но настоящий не похож на игрушечный.

Люди часто думают, что сын похож на отца, но когда их спрашивают, похож ли отец на сына, они смотрят на вас странно. «Направленность и асимметрия отношений сходства особенно заметны в сравнениях и метафорах, – писал Амос. – Мы говорим «турки сражаются, как тигры», а не «тигры дерутся, как турки». Поскольку тигр славится своим боевым духом, он используется в качестве объекта, а не субъекта сравнения. Поэт пишет: «моя любовь глубока, как океан», но не «океан глубок, как моя любовь», потому что океан олицетворяет глубину».

Когда люди сравнивают один предмет с другим – двух людей, два места, два числа, две идеи, – они не обращают особого внимания на симметрию. Из этого простого наблюдения Амос сделал вывод, что все теории, выдуманные интеллектуалами, чтобы объяснить, как люди делают сравнительные суждения, являются ложными. «Амос пришел и говорит – вы, ребята, задаете неправильные вопросы, – вспоминает Рич Гонсалес, психолог из Мичиганского университета. – Что такое дистанция? Дистанция – это симметричность».

Нью-Йорк находится от Лос-Анджелеса на таком же расстоянии, что и Лос-Анджелес от Нью-Йорка. И Амос сказал: «Хорошо, давайте проверим!» Если на некоей ментальной карте Нью-Йорк находится на определенной дистанции от Тель-Авива, то и Тель-Авив должен находиться точно на такой же дистанции от Нью-Йорка. Однако расспросите людей, и вы увидете, что это не так: Нью-Йорк не так похож на Тель-Авив, как Тель-Авив – на Нью-Йорк. «Амос определил: что бы ни происходило, это не связано с дистанцией, – говорит Гонсалес. – Одним махом он принципиально отверг все теории, которые использовали это понятие. Если в вашей теории была концепция дистанции, она автоматически становилась неправильной».

У Амоса была своя собственная теория, которую он назвал «черты сходства»[21]. Он утверждал, что, когда люди сравнивают две вещи и судят об их сходстве, они, по сути, составляют список черт. Они замечают особенности, общие для двух объектов. Чем больше их доля, тем больше вещи похожи, чем меньше – тем более они непохожи. Не все объекты имеют одинаковое число заметных черт: в Нью-Йорке их больше, чем в Тель-Авиве, например. Амос построил математическую модель для описания того, что он имел в виду, и пригласил других ученых, чтобы проверить свою теорию и указать на ошибки.

Многие пробовали. Прежде чем отправиться в Стэнфорд в 1980-х годах для работы над докторской степенью, Рич Гонсалес несколько раз прочитал «Черты сходства». По прибытии он пришел в офис Амоса, представился и спросил, что тот думает по поводу убийственного вопроса: «Как насчет трехногой собаки?» Две трехногие собаки, очевидно, более похожи друг на друга, чем трехногая собака на четырехногую. При этом трехногая собака имеет такое же количество черт сходства с четвероногой собакой, как и с другой трехногой. Следовательно, вот исключение из теории Амоса!

«Я вошел с мыслью, что уел Амоса, – вспоминает Гонсалес. – А он просто посмотрел на меня, типа – правда? Лучше ничего не мог придумать?.. Впрочем, потом он был довольно вежлив: «Отсутствие особенностей – есть особенность». Об этом в первоначальной работе Амоса сказано так: «Сходство возрастает при добавлении общих черт и/или удалении отличительных особенностей».

Из теории Амоса о том, как люди приходят к суждениям о сходстве, следовали и другие интересные выводы. Если сознание, сравнивая две вещи, по сути, подсчитывает особенности, замеченные в каждой из них, оно также может оценить, насколько эти вещи похожи или непохожи друг на друга по сравнению с другой парой вещей. Они могут иметь как много общего, так и множество различий.

Любовь и ненависть, веселье и грусть, серьезность и глупость… Внезапно стало видно, как они чувствуются и как тонки их взаимоотношения друг с другом. Они были не просто противоположностями в неизменном ментальном пространстве; они могли рассматриваться как схожие в некоторых своих чертах и отличные в других. А еще теория Амоса предлагала свежий взгляд на то, что может происходить, когда люди нарушают транзитивность и таким образом делают, казалось бы, иррациональной выбор.

Когда человек предпочел кофе чаю, а чай – горячему шоколаду, а потом взял горячий шоколад, он не сравнивал напитки в рамках целостного подхода. Горячие напитки не существуют, как точки некоей ментальной карты на фиксированном расстоянии от какого-то идеала. Они – набор особенностей. Эти черты могут стать более или менее заметными, их значение для сознания зависит от контекста, в котором они восприняты. И выбор создает свой собственный контекст. Различные характеристики могут приобретать большее значение для сознания, когда кофе, например, сравнивают с чаем (кофеин), чем когда с горячим шоколадом (сахар). А что верно для напитков, вполне может быть справедливым и в отношении людей, идей и чувств.

Когда люди принимают решения, они также приходят к суждениям о сходстве некоторого объекта в реальном мире с тем, что они в идеале хотят. Они делают эти заключения, по сути, подсчитывая черты, которые замечают. И так как заметностью черт можно управлять, выделяя и усиливая некоторые из них, то и суждением о сходстве двух вещей можно манипулировать.

Например, если вы хотите, чтобы два человека считали себя более похожими друг на друга, чем они в противном случае могли бы, их необходимо поставить в контекст, который подчеркивает общее для них свойство. Двое американских студентов колледжа в Соединенных Штатах могут смотреть друг на друга как на чужаков; те же двое студентов за границей обнаружат, как удивительно они похожи, ведь они оба американцы!

Путем изменения контекста, в котором сравниваются две вещи, одни черты вы опускаете, а другие поднимаете на поверхность. «Принято считать, что классификация определяется сходством объектов, – пишет Амос и предлагает противоположной подход: «Сходство предметов изменяется способом, которым они классифицируются. Таким образом, сходство имеет два вида: обычный и производный. Оно служит основой для классификации объектов, но также зависит от принятой классификации».

Банан и яблоко кажутся более похожими, чем могли бы быть, потому что мы договорились называть их фруктами. Вещи группируются по причине сходства; но после того как они сгруппированы, сам факт группирования приводит к тому, что они становятся более похожими друг на друга. То есть акт классификации укрепляет стереотипы. Если вы хотите ослабить какие-то стереотипы, устраните классификацию.

Теория Амоса не только вносила свой вклад в существующий разговор о том, как люди приходят к суждениям о сходстве; она касалась всего разговора. Все, кто присутствовал на этой вечеринке, обступили Амоса и стали слушать. «Подход Амоса к научной работе не был поэтапным, – говорит Гонсалес. – Он буквально ворвался в науку. Он брал существующую там парадигму, находил общие положения этой парадигмы – и уничтожал их. Он часто использовал слово «отрицательно». Между прочим, весьма действенный способ развития общественных наук».

С этого Амос начал – с исправления ошибок. Как выяснилось, разные люди делали разные ошибки.

Глава 4. Ошибки

Амос вернулся в Израиль осенью 1966 года, после пятилетнего отсутствия. Старые друзья, естественно, стали сравнивать вернувшегося Амоса с Амосом из своих воспоминаний. И заметили несколько отличий.

Амос, который приехал из Америки, показался им более серьезным и профессиональным. Теперь он был доцентом Еврейского университета и имел собственный кабинет, который содержал в привычном для себя спартанском духе. На столе ничего не лежало, кроме авторучки и одинокой папки с описанием текущего проекта.

Когда Амос уезжал в США, у него не было костюма. Когда он появился в Еврейском университете в светло-голубом костюме, друзья были в шоке, и не только из-за цвета. «Так не одеваются, – говорит Авишай Маргалит. – Галстук – символ буржуазии. Я помню, как первый раз увидел своего отца в костюме и галстуке, – все равно что встретил его со шлюхой».

В остальном Амос не изменился: последним ложился спать ночью, был в центре каждой вечеринки, светом, к которому слетались все бабочки, и самым свободным, счастливым и интересным человеком. Он по-прежнему делал только то, что хотел. Даже привязанность к костюму происходила скорее из прагматизма, чем из буржуазности. Амос выбрал его, руководствуясь исключительно количеством и размером карманов пиджака. Вместе с интересом к карманам Амосом овладело нездоровое влечение к портфелям, и он покупал их десятками. После пяти лет нахождения в самой меркантильной на земле культуре он вернулся с потребностью только в тех вещах, которые помогали ему упорядочить окружающий мир.

Наряду с новым костюмом Амос обзавелся женой. В Мичиганском университете тремя годами раньше он познакомился со студенткой Барбарой Ганс, будущим психологом. Через год они начали встречаться. «Он сказал мне, что не хочет возвращаться в Израиль один, – рассказывает Барбара. – И мы поженились».

Она выросла на Среднем Западе и никогда не покидала Соединенные Штаты. То, что европейцы обычно говорят об американцах – как о дико неформальных и склонных к импровизации людях, – было для нее еще более верно в отношении израильтян. «Все, что ломалось, они чинили при помощи резинок и изоленты», – вспоминает она. В материально бедном Израиле Барбара чувствовала себя богатой в другой сфере. Израильтяне – по крайней мере, евреи – стремились заработать примерно такую сумму денег, которой хватало бы для удовлетворения основных жизненных потребностей.

Обходились без излишеств. У них с Амосом не было телефона и машины, но их не было и у большинства знакомых. Магазинчики стояли маленькие и конкретные: точильщик ножей, камнерез, продавец фалафеля… Если вам требовался плотник или маляр, звонить было бессмысленно, даже если вы знали их номер телефона, потому что они никогда не брали трубку. Нужно было отправляться в город во второй половине дня в надежде на них наткнуться. «Все отношения носили личностный характер. Стандартная шутка того времени: человек выбегает из горящего дома, чтобы спросить у прохожих, знают ли они кого-нибудь в пожарной части».

Телевидения не было, зато везде стояли радиоприемники, и, когда включали Би-би-си, каждый, чем бы он ни занимался, останавливался, чтобы послушать новости. Потребность в новостях ощущалась как жизненная необходимость. «Все были начеку», – вспоминает Барбара. Напряжения и раздоров, как в Соединенных Штатах во время войны во Вьетнаме, не было вообще. В Израиле опасность чувствовалась постоянно. Было ощущение, что если арабы на всех границах перестанут грызться между собой, то в считаные часы захватят страну и убьют тебя.

Студенты в Еврейском университете, где Барбара преподавала психологию, показались ей агрессивными и неуважительными, настроенными в основном ловить преподавателей на ошибках. Один студент оскорбил американского интеллектуала, прерывая его выступление насмешливыми комментариями; руководство университета потребовало, чтобы он нашел американца и извинился. «Мне жаль, если я вас обидел, – сказал студент, посетив оскорбленного, – но понимаете, то, что вы говорили, было неправильно».

Для окончательного экзамена по психологии старшекурсникам вручили часть опубликованного исследования и попросили найти в нем изъян. На втором занятии у Барбары через десять минут после начала лекции студент в конце зала закричал: «Неправда!» – и никого это не удивило. Выдающийся профессор Еврейского университета выступил с докладом под названием «Что не есть что в статистике», после чего один из студентов в аудитории довольно громко заявил: «Это гарантирует ему место в справочнике «Кто не есть кто в статистике».

И в то же время в Израиле к профессуре относились гораздо более серьезно, чем в Америке. Считалось, что израильские интеллектуалы дают дополнительные возможности для выживания еврейского государства, и интеллектуалы отвечали, хотя бы притворно, вовлеченностью в жизнь страны. В Мичигане Барбара и Амос жили исключительно в рамках университета и проводили время, как правило, с другими учеными. В Израиле, смешиваясь с политиками, генералами, журналистами, они принимали непосредственное участие в управлении страной. В первые несколько месяцев после возвращения Амос много рассказывал о достижениях в теории принятия решений генералам израильской армии и израильских военно-воздушных сил, несмотря на то, что практическое применение теории было, мягко говоря, неочевидным. «Я никогда не видела страны, где должностные лица так сильно стремятся быть в курсе научных событий», – писала Барбара своей семье в Мичиган.

И конечно, все состояли в армии, даже профессора, и поэтому самый утонченный интеллектуал не мог оградить себя от угроз, нависших над обществом. Все были в равной степени подвержены прихоти диктаторов. Эта правда постучалась в дверь дома Барбары через шесть месяцев после ее приезда, 22 мая 1967 года, когда президент Египта Гамаль Абдель Насер объявил, что он закрывает Тиранский пролив для израильских судов. Большинство израильских торговых путей проходило через проливы, и такое объявление было воспринято как начало войны. «Амос пришел однажды домой и сказал, что скоро его призовут в армию», – вспоминает Барбара. Он порылся в доме и нашел мешок со своей старой формой десантника. Она все еще ему подходила. В десять часов вечера его призвали в армию.

Прошло пять лет с тех пор, как Амос прыгал с парашютом; теперь ему дали командовать пехотным подразделением. Вся страна готовилась к войне и в то же самое время пыталась понять, какой эта война будет. В Иерусалиме те, кто помнил войну за независимость, боялись новой осады и опустошали полки магазинов. Людям трудно установить связь между вероятностями и возможными результатами: война с Египтом, вероятно, будет трудной, но успешной; война с объединенными арабскими государствами может привести к полному поражению. Израильское правительство спокойно разрешило использовать общественные парки для массовых захоронений.

Вся страна мобилизовалась. Личные автомобили запускали по автобусным маршрутам, так как автобусы реквизировали. Школьники доставляли молоко и почту. Израильские арабы, которым не разрешалось служить в армии, добровольно приходили на работу, оставленную еврейскими призывниками. Со стороны пустыни дул апокалиптический ветер. Таких ощущений Барбара никогда не испытывала. Независимо от того, сколько вы выпили, хотелось пить; независимо от того, насколько влажным было белье, оно высыхало через тридцать минут. При температуре в тридцать пять градусов, стоя посреди пустынной бури, вы едва ли ощущали жару.

Барбара поехала в кибуц на границе, чтобы помочь рыть окопы. Мужчина сорока лет, руководивший добровольцами, потерял ногу в войне за независимость и носил протез. Он был поэтом и ковылял по округе, читая вслух сочиненную поэму.

Прежде чем начались боевые действия, Амос побывал дома дважды. Барбара была поражена тем, как небрежно ее муж бросил «узи» на кровать, отправляясь в душ. Ничего страшного! Страна находилась в состоянии паники, но Амос был невозмутим. «Он сказал мне: «Нет никаких причин для беспокойства. Все зависит от военно-воздушных сил, а они у нас есть. Наши ВВС уничтожат их самолеты», – вспоминает Барбара.

Утром 5 июня израильские ВВС нанесли внезапный удар по армии Египта, сосредоточенной вдоль израильской границы. За несколько часов израильские летчики уничтожили четыре сотни самолетов – практически все египетские ВВС. Затем израильская армия вторглась на Синайский полуостров. К 7 июня Израиль воевал на три фронта: против Египта, Иордании и Сирии.

Позднее стало известно, что перед войной президент Насер говорил с Ахмедом Шукейри, основателем недавно образованной Организации освобождения Палестины. Насер предложил евреев, которые переживут войну, вернуть в страны, откуда они приехали. Шукейри ответил, что об этом не стоит тревожиться, так как не будет никаких выживших евреев. Война началась в понедельник. В следующую субботу по радио объявили, что война закончилась.

Израиль добился такой убедительной победы, что многим евреям она показалась не итогом современной войны, а скорее чудом из Библии. Страна стала вдруг в два раза больше, чем была ранее, и взяла под контроль старый город Иерусалима вместе со всеми святыми местами. За неделю до этого Израиль был размером с Нью-Джерси – теперь он превосходил штат Техас. Радиостанции прекратили транслировать боевые сводки и крутили радостные еврейские песни о Иерусалиме. Израиль отличался от Соединенных Штатов еще и тем, что его войны были короткими и победоносными.

В четверг Барбара получила сообщение от солдата, служившего в подразделении Амоса: ее муж жив. В пятницу Амос усадил жену в армейский джип, и они поехали по завоеванному Западному берегу. По пути им попадались странные и удивительные знаки: в старом Иерусалиме тепло встречались арабские и еврейские торговцы, разделенные с 1948 года, толпы арабских мужчин ходили в обнимку по бульвару Руппин в Еврейском квартале, останавливаясь на перекрестках, чтобы поаплодировать… светофорам.

Западный берег был завален сгоревшими иорданскими танками и джипами – и пустыми консервными банками, оставленными израильтянами, которые уже приезжали сюда на пикник. Муж привез Барбару в Восточный Иерусалим, в наполовину построенный летний дворец короля Иордании Хусейна, где Амос квартировался вместе с парой сотен других израильских солдат. «Дворец меня поразил, – писала Барбара своей семье в Мичигане. – Он сочетает в себе худшее из арабского стиля и худшее из стиля Майами-Бич».

Позже пришли похоронки. «Сегодня утром в газете напечатали, что погибло 679 и ранено 2563 человека, – писала домой Барбара. – Цифры вроде бы небольшие, но это в стране, где у каждого кто-то из друзей погиб». Амос потерял одного из своих людей, когда они атаковали монастырь на вершине холма в Вифлееме. В другом месте на поле боя его товарищ был сражен снайпером, были убиты и несколько преподавателей Еврейского университета. «Я выросла во время вьетнамской войны и не знала никого, кто уехал во Вьетнам, и тем более тех, кто там погиб, – говорила Барбара. – Зато я знала четырех человек, которых убили в ходе шестидневной войны, хотя я там только шесть месяцев».

В течение примерно недели после войны Амос находился в летнем дворце короля Хусейна. Затем его ненадолго назначили военным губернатором Иерихона. Еврейский университет был превращен в лагерь для военнопленных. Однако 26 июня снова начались занятия в университете, и преподавателям, которые принимали участие в войне, надлежало без лишней суеты приступить к исполнению своих обязанностей. Среди них был и Амнон Рапопорт, присоединившийся к Амосу на факультете психологии Еврейского университета и занявший привычное место его ближайшего друга.

Когда Амос возглавил пехотное подразделение, Амнон забрался в танк. Его танки совершили прорыв линии фронта в Иордании. На этот раз Амнон признался самому себе, что переход в состояние войны дался ему болезненно: «Как это возможно? Они берут молодого доцента, и в двадцать четыре часа я начинаю стрелять в людей и становлюсь машиной для убийства. Я не знаю, как это совместить. Уже несколько месяцев меня беспокоят кошмары. Как примирить эти две стороны жизни: преподаватель и убийца?»

Они с Амосом всегда предполагали, что будут совместно изучать, как люди принимают решения, но Амос был плоть от плоти Израиля, а Амнон вновь захотел уйти. Его проблемой была не только постоянная угроза войны. Идея работы с Амосом потеряла свою привлекательность. «Он был слишком интеллектуально доминирующим. Я понял, что не хочу всю жизнь оставаться в его тени». В 1968 году Амнон перебрался в Соединенные Штаты, стал преподавателем в Университете Северной Каролины и оставил Амоса без понимающего собеседника.

В начале 1967 года Авишаю Хенику был двадцать один год, и он работал в кибуце на Голанских высотах. Сирийцы постоянно обстреливали кибуц из артиллерии, но Ави не слишком тревожился. Он только что закончил службу в армии и, хотя был не лучшим учеником в средней школе, планировал поступать в университет. Однако в мае 1967 года израильская армия снова призвала молодого человека на службу. И Ави предположил, что скоро начнется война. В его подразделении было сто, может быть, сто пятьдесят десантников, большинство из которых он никогда раньше не встречал.

Спустя десять дней началась война. Прежде Ави в боях не участвовал. Сначала его командиры сказали, что их десантируют на Синай для сражений с египтянами. Затем они передумали и приказали подразделению Ави ехать на автобусах в Иерусалим, где открылся второй фронт с Иорданией. В Иерусалиме было два места для атак на иорданские войска, которые окопались недалеко от Старого города. Солдаты Ави проскользнули сквозь линию фронта без единого выстрела. «Иорданцы нас даже не заметили». Несколько часов спустя второй отряд израильских десантников последовал за ними – и был разбит наголову. Подразделению Ави повезло, его отряд приблизился к стенам Старого города.

Началась стрельба. Накануне Ави познакомился с молодым парнем по имени Мойша. Мойшу поразила пуля. «Через минуту он умер, – вспоминает Ави, который тогда испытывал ощущение, что в любой момент тоже может умереть. – Было очень страшно».

Его отряд с боем проложил путь через Старый город, по пути потеряв убитыми больше десяти человек. «Один упал здесь, другой там». Ави запомнил образы и драматические моменты: лицо Мойши, иорданский мэр Иерусалима, размахиващий белым флагом, солдаты возле Стены Плача… Невероятно! Ави видел ее только на картинках, а теперь стоял рядом! Повернувшись к командиру, он поделился своим счастьем, а командир ответил: «Ну, Авишай, ты не будешь счастлив завтра, когда узнаешь, сколько ребят мы потеряли». Ави нашел телефон, позвонил маме и просто сказал: «Я жив».

Для Ави шестидневная война на этом не закончилась. Уцелевших десантников отправили на Голанские высоты воевать с сирийцами. По дороге к ним подошла женщина средних лет и спросила: «Вы – десантники, кто-нибудь видел моего Мойшу?» Ни один из них не набрался смелости сказать, что случилось с ее сыном.

В тени Голанских высот им сообщили новое задание: подняться на вертолетах, десантироваться и атаковать сирийские войска в их окопах. Услышав это, Ави почувствовал странную уверенность, что он близок к смерти. «У меня было ощущение, что если я не умер в Иерусалиме, то погибну на Голанских высотах. Не может быть, чтобы повезло дважды». Ави предстояло бежать в передней линии израильских десантников, пока он не будет убит или ранен.

В утро перед атакой израильское правительство объявило о прекращении огня в 18.30. На мгновение Ави показалось, что жизнь к нему возвращается. Однако командир настаивал на проведении операции. Ави набрался смелости спросить почему. Зачем идти в атаку, если война вскоре и так закончится? Офицер ответил: «Ави, ты такой наивный. Неужели ты думаешь, что мы не будем брать Голанские высоты лишь потому, что объявлено прекращение огня?»

Ави сказал себе: «Ладно, буду готовиться к смерти». Вместе с батальоном десантников он отправился на штурм Голанских высот и выпрыгнул из вертолета в сирийские окопы. Там не было солдат, окопы были пусты.

После войны Ави, которому уже исполнилось двадцать два года, наконец решил, что он будет изучать: психологию. Если бы его тогда спросили почему, он бы ответил: «Я хотел понять человеческую душу. Не разум. Душу». В Еврейском университете для него не нашлось места, поэтому он отправился в новый Университет Негева к югу от Тель-Авива. Кампус находился в Беэр-Шеве.

Ави договорился о двух курсах занятий с преподавателем по имени Дэнни Канеман; тот подрабатывал и здесь, потому что в Еврейском университете платили не так уж и много. Первым занятием стало введение в статистику. Тема звучала убийственно-нудно, однако на поверку таковой не оказалась. «Он воплотил ее в жизнь, приводя примеры из жизни, – вспоминал Ави. – Он не просто учил статистике. Он учил, какой в ней смысл».

Дэнни в то время помогал израильским ВВС обучать пилотов-истребителей. Инструкторы считали, что при обучении мужчин-летчиков критика более полезна, чем похвала. Они объяснили Дэнни: он нужен им только для того, чтобы посмотреть, что случается после того, как они хвалят пилота за хорошую работу или критикуют за плохую. Пилот, которого похвалили, в следующий раз показывал более низкие результаты, а пилот, которого раскритиковали, улучшал свои показатели. Дэнни понаблюдал немного, а затем объяснил, что на самом деле происходит. И летчик, который получил высокую оценку, потому что летал исключительно хорошо, и летчик, который был наказан после того, как летал исключительно плохо, просто имели тенденцию двигаться к средним показателям.

Они становились бы лучше (или хуже), даже если бы инструкторы вообще ничего им не говорили. Иллюзия разума обманула их – и, наверное, многих других, – что слова менее эффективны, когда они приносят удовольствие, чем когда они причиняют боль. Статистика – не просто скучные цифры, в ней содержатся идеи, которые позволяют увидеть глубокие истины о человеческой жизни.

На другом занятии Дэнни рассказывал о восприятии: как чувства интерпретируются, а иногда и вводят в заблуждение. «Знаете, уже после двух занятий было понятно, что этот парень – гений», – говорит Ави. Дэнни прочитал длинный отрывок из Талмуда, в котором раввины описали превращение дня в ночь и ночи в день, а потом спросил у класса: «Какие цвета эти раввины видели в тот момент, когда день превращается в ночь? Что психология может сказать о том, как раввины видели мир вокруг себя?»

Затем он рассказал им об эффекте Пуркинье, названном по имени чешского физиолога, который впервые описал его в начале девятнадцатого века. Пуркинье заметил, что цвета, которые кажутся человеческому глазу самыми яркими при дневном свете, выглядят наиболее темными в сумерках. Таким образом, то, что раввины увидели утром ярко-красным, вечером может показаться, по контрасту с другими цветами, почти бесцветным. Дэнни держал в своей голове не только каждое странное явление, когда-либо кем-то обнаруженное, но и умел описать его особым образом, заставляющим студента увидеть мир немного иначе. «И он приходил в класс без каких-либо записей или книг! – вспоминает Ави. – Он приходил и начинал говорить».

В глубине души Ави не мог поверить в спонтанность выступлений Дэнни. Он допускал, что Дэнни заучивает свои лекции наизусть и просто выпендривается. Это подозрение было развеяно в тот день, когда Дэнни вошел в класс и попросил о помощи. Он обратился к Ави и сказал: «Мои студенты в Еврейском университете хотят, чтобы я дал им что-то в письменном виде, а у меня ничего нет. Я видел, как вы писали заметки. Могу ли я их взять, чтобы передать другим?» Все было у него в голове!

Причем Дэнни ожидал того же и от своих студентов. Ближе к концу курса по восприятию Ави был призван в армию как резервист. Он подошел к Дэнни, желая сообщить, что, к сожалению, ему нужно патрулировать отдаленные границы, поэтому он не сможет совмещать службу с учебой и вынужден покинуть курс. Дэнни сказал ему: «Ничего страшного, просто изучайте книги». Ави спросил: «Что вы имеете в виду под изучением книг?» И Дэнни ответил: «Возьмите учебники с собой и запомните их».

Именно так Ави и поступил – и вернулся на курс как раз во время финального экзамена. Он запомнил книги. Раздав студентам результаты экзаменов, Дэнни попросил Ави поднять руку. Тот так и поступил, недоумевая про себя. А Дэнни заявил: «Вы получили 100 процентов. Если кто-то получает такую оценку, об этом следует сказать всем».

После обучения у совместителя из Еврейского университета Ави принял два решения: он сам станет психологом, и он будет учиться именно там. Он предположил, что Еврейский университет – волшебное место, где все преподаватели – гении, которые вдохновляют своих учеников подниматься к вершинам знаний.

В конце первого года учебы руководитель кафедры психологии Еврейского университета, опрашивая студентов, отвел Ави в сторону. «Как вам ваши учителя»? – спросил он. «Нормальные», – ответил Ави. «Нормальные? – удивился глава факультета. – Просто нормальные?» Ави смущенно произнес: «В Беэр-Шеве был один преподаватель…» Собеседник сразу понял, о ком речь. «Ах, – сказал он, – вы сравниваете их с Дэнни Канеманом. Так нельзя. Это несправедливо по отношению к ним. Канеман – особая категория. Нельзя обычных преподавателей сравнивать с ним. Между собой – пожалуйста, но не с Канеманом».

На занятиях Дэнни был гений, за пределами же аудитории… Ави был удивлен непостоянству его душевного состояния. Однажды в университетском городке он столкнулся с Дэнни, который пребывал в очень плохом настроении. Студент только что дал ему нелестный отзыв, и Дэнни казалось, что он уничтожен. «Он даже спросил меня, – вспоминает Ави, – я все тот же человек, верно?»

И Ави, и все остальные – кроме Дэнни – прекрасно понимали, что тот студент просто дурак. «Дэнни был лучшим преподавателем в Еврейском университете, – говорит Ави, – но попробуй убеди его в том, что один отзыв не имеет значения». Таков был лишь один из многих источников тревоги для Дэнни Канемана, склонного верить во все плохое, сказанное о нем. «Он был очень неуверенным в себе, – отмечал Ави. – Это черта его характера».

Тем, кто видел его каждый день, Дэнни казался непостижимым. Образ, который он создавал в глазах людей, постоянно менялся, словно картинки для экспериментов гештальт-психологии. «Он был непостоянным до крайности, – говорит его бывший коллега по факультету. – Вы никогда не знали, какого Дэнни встретите в следующий раз. Он был очень уязвим. Жаждал восхищения и привязанности. Очень обидчив. Очень впечатлителен». Выкуривал две пачки сигарет в день. Его жена родила сына и дочь, а Дэнни продолжал жить исключительно своей работой.

«Он был ориентирован на выполнение конкретных задач, – вспоминает Зур Шапира, студент Дэнни, который позднее стал профессором Нью-Йоркского университета. – Его трудно было назвать счастливым человеком». Настроение Канемана создавало дистанцию между ним и другими людьми, такую же, как сильная скорбь. «Женщины чувствовали желание заботиться о нем», – говорит Яффа Сингер, работавший с Дэнни в психологическом отделе израильской армии. «Он всегда пребывал в сомнениях, – говорит Далия Эцион, помощник Дэнни. – Я помню, как пришла к нему, а он грустно посетовал, что ему кажется, будто студенты его не любят. Я еще подумала: «Какое это имеет значение?» Вообще-то студенты его любили». Другой коллега определил: «Этакий Вуди Аллен, только без чувства юмора».

Впечатлительность Дэнни была его слабостью и, что менее очевидно, также и силой. Она непреднамеренно вела его к расширению кругозора. Он мог быть (и был) специалистом в разных направлениях психологии.

Теряя веру в свои способности к изучению личности, Дэнни создал лабораторию для изучения зрения. Там была скамья со специальным устройством для полного обездвиживания человека. Единственным способом понять, как работает такой механизм, как глаз, он считал изучение ошибок, которые глаз делает. Ошибки были не просто поучительными, они были ключом, который мог раскрыть глубинный характер механизма. «Как понять память? – спрашивал он. – Для этого не стоит изучать запоминание. Изучайте забывание».

В своей лаборатории Дэнни искал способы, при помощи которых глаза могут обманывать людей. При использовании исчезающе коротких вспышек света, например, воздействие, которое испытывают глаза, не находится в прямой связи с яркостью вспышек. Оно также зависело от длительности вспышек, фактически являясь продуктом сочетания времени вспышек и их интенсивности. Вспышку в одну миллисекунду с интенсивностью 10Х глаз не отличал от вспышки в десять миллисекунд с интенсивностью X. Но когда вспышки света были длиннее примерно 300 миллисекунд, яркость выглядела для людей одинаковой, вне зависимости от того, как долго продолжалась вспышка.

Смысл во всех этих открытиях был неочевиден даже для самого Дэнни, если не считать спроса на подобные вещи со стороны журналов по психологии. К тому же он считал, что измерения сами по себе хорошая тренировка. «Я занимаюсь наукой, – говорил он. – И очень обдуманно отношусь к своей работе. Я сознательно рассматриваю все, что я делаю, как заполнение пробелов в образовании».

Лаборатория по изучению зрения требовала точности, а Дэнни был столь же точным, как ветер пустыни. Помощник Дэнни так уставала от просьб найти ножницы в том хаосе, который царил в его кабинете, что привязала их веревкой к рабочему креслу. Даже интересы Дэнни были хаотичными. То он водил школьников по воображаемой пустыне, чтобы расспросить их, сколько людей они готовы терпеть в своей палатке, то зажимал лицо взрослых в тиски, чтобы изучить, как работают их глаза. Это выглядело странным даже с точки зрения других психологов.

Ученые, изучавшие личностные характеристики, искали свободные взаимосвязи между некоторыми чертами характера и поведением: выбор палатки и общительность, например, или IQ и производительность труда. Они не должны были быть точными, и им не требовались знания о людях как биологических организмах. Исследования Дэнни человеческого глаза выглядели скорее офтальмологией, нежели психологией.

Он вынашивал и другие идеи. Он хотел изучать то, что известно психологам как «перцептивная защита», а всем остальным как подсознательное восприятие. Волна тревоги поднялась в США в конце 1950-х благодаря книге Вэнса Паккарда «Тайные манипуляторы» – о том, как реклама меняет мнение людей, влияя на подсознание. Пик помешательства пришелся на Нью-Джерси, где некий маркетолог утверждал, что врезал незаметные короткие сообщения вроде «Голоден? Ешь попкорн!» и «Пей кока-колу» в фильм, чем создал всплеск спроса на попкорн и колу. Правда, позднее он признался, что все выдумал.

Психологи в конце 1940-х годов обнаружили – или утверждали, что обнаружили, – способность разума защищаться от того, что он не хотел воспринимать. Например, когда экспериментаторы показывали кратковременные изображения табуированных слов, испытуемые читали их как менее беспокойные слова. В то же время люди разными способами подпадали под влияние окружающего их мира, не полностью осознавая это. Идеи попадали в сознание без полного его контроля.

Как же эти бессознательные процессы работают? Как мог человек понять слово достаточно хорошо, чтобы тут же исказить его, не воспринимая в исходном смысле? Возможно, задействован не один механизм внутри сознания? Какая-то часть разума, допустим, воспринимала входящие сигналы, в то время как другая блокировала? «Меня всегда интересовал вопрос: есть ли другие способы понять ваш опыт? – говорил Дэнни. – Перцептивная защита была интересной, потому что показывала жизнь бессознательного при должных экспериментальных условиях».

Дэнни самостоятельно разработал несколько тестов, чтобы проверить – способны ли люди, как он подозревал, учиться подсознательно. Он показывал испытуемым серию картинок с игральными картами или числами, а затем просил их предсказать следующую. При этом в последовательности карт или чисел была трудно распознаваемая закономерность. Если испытуемые способны ощутить закономерность, они бы угадывали следующую карту или номер чаще и не знали бы почему! Они бы воспринимали шаблон, не осознавая его. Они бы научились чему-то подсознательно. Дэнни бросил свои эксперименты после того, как решил, что его участники так ничему и не научились.

Еще одной особенностью Дэнни, которую отмечали коллеги и студенты, было то, как быстро он бросал свои увлечения, как легко принимал отказ. Словно заранее его ожидал. Но он не боялся этого. И пробовал что-то новое. Словно получал удовольствие, когда менял свою точку зрения. «Я чувствую динамику и открытость, когда нахожу изъян в своем мышлении», – говорил он. Его теория по поводу самого себя отлично уживалась с переменчивостью настроения. В мрачном состоянии Дэнни становился фаталистом и поэтому не удивлялся и не беспокоился, когда терпел неудачу – ведь он оказался прав.

А порой был настолько полон энтузиазма, что, казалось, забывал о возможности провала и хватался за любую новую идею. «Он мог сводить людей с ума своим непостоянством, – вспоминала психолог Майя Бар-Хиллел. – Сегодня гений, а завтра посредственность, а потом опять – гений и посредственность». То, что сводило других с ума, помогало Дэнни оставаться вменяемым. Его настроения были смазкой для идей.

Если различные интеллектуальные поиски Дэнни и имели что-то общее, окружающим было трудно это обнаружить. «Он не способен понять, что пустая трата времени, а что нет», – говорит Далия Эцион. С подозрением относясь к психоанализу («я всегда думал, что это полный бред»), Дэнни, тем не менее, принял приглашение американского психоаналитика Дэвида Рапопорта провести лето в центре Остина Риггза в Стокбридже, штат Массачусетс.

Каждую пятницу утром психоаналитики центра – крупнейшие специалисты – собирались для обсуждения больного, которого они наблюдали уже месяц. Все эти эксперты писали отчеты по каждому пациенту. Поставив диагноз, они проводили с пациентом собеседование. В течение недели Дэнни наблюдал, как психоаналитики обсуждают молодую женщину. В ночь перед интервью она покончила жизнь самоубийством. Никто из психоаналитиков – экспертов мирового уровня, долго изучавших ее психическое состояние, – не высказывал мнения, что она может себя убить. Ни в одном из многочисленных отчетов не было и намека на риск самоубийства.

«Теперь все они были едины: как мы могли это упустить? – вспоминал Дэнни. – И оказалось, что все признаки такого исхода были! Им придали огромное значение после события. И так мало придавали значения до него». Даже слабый интерес, который Дэнни мог иметь к психоанализу, исчез.

В 1965 году он поступил в Мичиганский университет на постдокторское обучение к психологу Джералду Блюму. Блюм исследовал, как мощные эмоциональные потрясения меняют способность людей решать различные ментальные задачи. Для этого ему требовалось вывести испытуемых из эмоционального равновесия. Он прибегал к гипнозу. Сначала просил людей подробно описать какое-то ужасное жизненное переживание, затем давал им триггер, чтобы связать с событием – скажем, карточку с надписью «А100». Блюм вводил испытуемых в состояние гипноза, показывал им карточку (конечно же, они мгновенно начинали переживать свой жуткий опыт) и смотрел, как они выполняют некоторые сложные задачи, например, повторяют ряды цифр.

«Это было дико, – говорил Дэнни, хотя и научился гипнозу. – Я провел несколько сессий с нашим лучшим испытуемым – высоким худым парнем, чьи глаза полезли из орбит, а лицо покраснело, когда ему показали карточку «А100», которая вернула его к худшему эмоциональному переживанию в жизни». Однажды, незадолго до того, как Дэнни окончательно усомнился в адекватности всего предприятия, он задумался: а что выберут люди, если предложить им выбор между этим испытанием и несильным электрическим шоком?

Он полагал, что, выбирая между переживанием худшего опыта в своей жизни и электрическим током, все выбрали бы ток. Однако никто из пациентов не хотел получить электрический удар, все предпочли еще раз вернуться к ужасным воспоминаниям. «И тогда я понял, что это глупая игра, – сказал Денни. – Что это не может быть худшим опытом в жизни. Они притворяются. С меня было довольно».

В том же году Дэнни попалась на глаза статья психолога Экхарда Гесса в Scientific American. Гесс описал результаты проведенных опытов по измерению расширения и сужения зрачка в ответ на различные раздражители. Показываете мужчине картинку с едва одетой женщиной, и его зрачки расширяются. То же самое происходит, стоит показать женщине фотографию симпатичного мужчины. С другой стороны, если вы покажете испытуемым фото акулы, их зрачки сузятся. (Абстрактное искусство имеет тот же эффект, что любопытно.)

Если вы даете людям вкусный напиток, их зрачки расширяются, если неприятный (лимонный сок или хинин) – сужаются. Если испытуемые пробовали пять слегка отличающихся вкусов газированного напитка, их зрачки показывали, какую степень удовольствия они получили от каждого из них. Люди реагировали очень быстро, даже прежде чем полностью осознавали, что им понравилось больше всего. «Существенная чувствительность отклика зрачка – писал Гесс, – предполагает, что можно выявить предпочтения даже в тех случаях, когда вкусовые различия настолько невелики, что субъект не в состоянии их сформулировать».

Глаз может предложить окно в разум. В лаборатории гипноза вместе с психологом Джексоном Битти, которого он переманил у Блюма, Дэнни решил выяснить, как зрачок отреагирует на предложение выполнить различные задания, требующие умственных усилий: запомнить ряды цифр или отличить звуки различных тонов. Исследователи стремились понять, не обманывает ли глаза сознание и наоборот. Или, по их выражению, как «интенсивная умственная активность затрудняет восприятие». Они обнаружили, что не только эмоциональное возбуждение меняет размер зрачка; умственные усилия давали тот же эффект.

Из Мичигана Дэнни планировал вернуться на штатную работу в Еврейский университет. Когда университет отложил свое решение о предоставлении ему должности, он отказался возвращаться. «Я был очень зол. Я позвонил им и сказал – я не вернусь». Осенью 1966 года Дэнни уже учился в Гарварде. (Три года в Беркли убедили его, что он достаточно умен, чтобы играть в большой лиге.) Там он услышал выступление молодого британского психолога Энн Трисман, которое открыло ему еще одно направление для работы.

В начале 1960-х годов Трисман подхватила работу коллег-британцев Колина Черри и Доналда Бродбента в том месте, где они остановились. Черри, ученый-когнитивист, определил то, что стало известно как «эффект коктейльной вечеринки». Он заключался в способности людей фильтровать шум ради звуков, которые они хотели услышать, – так они поступали, когда прислушивались к кому-нибудь на коктейльной вечеринке.

Подобная проблема существовала у авиационных диспетчерских служб. Тогда в башнях управления полетами голоса всех пилотов, которые нуждались в указаниях, транслировались через громкоговорители. Авиадиспетчерам приходилось фильтровать голоса для идентификации наиболее важных самолетов. Предполагалось, что им следует игнорировать голоса, которые не играли большой роли, чтобы сосредоточиться на тех, которым требовалось их внимание.

Вместе с другим британским коллегой, Невиллом Мореем, Трисман решила изучить, как люди слушали, когда они слушали выборочно. «Никто до нас не проводил и сейчас не проводит каких-либо исследований в области избирательного прослушивания, – писала она в своих мемуарах, – так что мы могли полагаться только на себя».

Они с Мореем одевали людям наушники, прикрепленные к двухканальному магнитофону, и транслировали два разных отрывка прозы одновременно в разные уши. Трисман просила испытуемых запомнить и повторить ей только один из отрывков. Затем она спрашивала, что они запомнили из отрывка, который должны были игнорировать. Оказалось, что они не полностью пропустили его мимо ушей. Некоторые слова и фразы проникали в сознание, даже когда их туда не приглашали. Например, если в игнорируемом отрывке звучало имя человека, его часто слышали.

Это удивило Трисман, вынудив вместе с несколькими другими коллегами обратить внимание на внимание. «Тогда я думала, что внимание было только фильтрацией, – говорила Трисман, – но получается, что какой-то мониторинг продолжается. Возникает вопрос: как мы это делаем? Что, когда и как дает нам возможность воспринимать содержание?»

В своем гарвардском выступлении Трисман предположила, что внимание – не механический переключатель и люди замечают не только то, что следовало заметить. Существует более тонкий механизм, который выборочно ослабляет, но не блокирует полностью фоновый шум.

Энн Трисман приехала в Гарвард с коротким визитом, однако интерес к ней был настолько велик, что выступление пришлось перенести в большой лекционный зал за пределами кампуса. Дэнни покинул выступление, наполненный новым энтузиазмом. Он напросился к Энн в помощники, чтобы присмотреть за всей группой сопровождения, которая включала ее мать, мужа и двух маленьких детей, и провел с ними экскурсию по Гарварду. «Он очень хотел произвести впечатление, – вспоминала Трисман, – и поэтому я позволила себе быть впечатленной». Пройдут годы, прежде чем Дэнни и Энн, разорвав старые отношения, станут мужем и женой, но чтобы увлечься идеями Трисман, Дэнни не потребовалось много времени.

Осенью 1967 года Дэнни отошел от обиды и вернулся в Еврейский университет с обещанием должности и новой исследовательской программы. Появилась возможность, используя двухканальные магнитофоны, измерить, насколько хорошо люди канализируют свое внимание или переключают его с одного предмета на другой. Само собой, что некоторым людям это удается лучше, и такие способности могут давать им преимущество в отдельных сферах деятельности.

С этой мыслью Дэнни уехал в Англию по приглашению отделения прикладной психологии Кембриджа для тестирования профессиональных футболистов. Он надеялся обнаружить разницу в способностях к переключению внимания у игроков первой (премьер) лиги по отношению к игрокам четвертой лиги. Он надевал наушники магнитофона на игроков и проверял их способность переключаться с указаний по поводу игры, сказанных в одно ухо, на такие же указания в другое. И… ничего не обнаружил. По крайней мере, разница между игроками команд разного уровня было неочевидна. Талант футболиста не подразумевал особых способностей к переключению внимания.

«Тогда я подумал, что это может быть критически важно для пилотов», – вспоминал Дэнни. По опыту работы с летными инструкторами он знал, что курсанты иногда проваливали летную подготовку, потому что либо не могли распределить свое внимание между разными задачами, либо с опозданием воспринимали маловажные, на первый взгляд, а на самом деле критические фоновые сигналы. Дэнни вернулся в Израиль и занялся тестированием курсантов ВВС. На этот раз он нашел то, что искал – успешные летчики-истребители имели лучшие способности к переключению внимания, чем неуспешные; причем и те и другие были лучше, чем израильские водители автобусов. В итоге один из студентов Дэнни выяснил, что в зависимости от того, насколько эффективно водители автобусов переключали каналы внимания, можно предсказать вероятность их попадания в аварии.

Разум Дэнни отличался непреклонностью в переходе от понимания к применению. Психологи, особенно ставшие университетскими профессорами, редко известны своими практическими достижениями. Требования израильских реалий вынудили Дэнни проявить талант там, где он в других условиях, возможно, и не попытался бы. Его школьный друг Ариэль Гинзберг уверен, что именно израильская армия сделала Дэнни столь нацеленным на практические результаты. Создание новой системы собеседований и ее влияние на армию стали вдохновляющим примером.

Самыми популярными занятиями, которые Дэнни проводил в Еврейском университете, были семинары для дипломников под названием «Применение психологии». Каждую неделю он предлагал студентам использовать свои знания по психологии для решения той или иной реально существующей проблемы. Некоторые из них были решены благодаря многочисленным попыткам Дэнни сделать психологию полезной Израилю.

После того как террористы начали размещать бомбы в городских баках для мусора и одна из них взорвалась в кафетерии Еврейского университета в марте 1969 года, ранив двадцать девять студентов, Дэнни поставил вопрос: чем психология в силах помочь правительству, которое пытается минимизировать панику? (Прежде чем они нашли ответ, правительство убрало мусорные баки.)

Израильтяне в 1960-х годах жили в обстановке постоянных изменений. Иммигранты, приехавшие из городов, ехали работать в сельские кибуцы. Сами кибуцы проходили постоянное технологическое развитие. Дэнни разработал курс для инструкторов, которые обучали фермеров. «Реформы всегда создают победителей и проигравших, – объяснял Дэнни, – причем неудачники будут сопротивляться переменам сильнее, чем победители». Как убедить проигравшего принять новшества? Пока что преобладающей стратегией, не очень хорошо себя показавшей, было ругать или убеждать людей, которым необходимо измениться.

Психолог Курт Левин убедительно предлагал не уговаривать людей на какие-то изменения, а выявлять причины их сопротивления – и решать их. В качестве примера Дэнни предлагал студентам представить планку, которая удерживается на месте пружинами с обеих сторон. Как сдвинуть планку? Можно увеличить давление на одной стороне планки. А можно уменьшить его на другой. «В одном случае общее напряжение снижается, – говорил Дэнни, – в другом увеличивается». Очевидно, что для людей более предпочтительно снижение напряжения. В этом была ключевая идея – сделать изменения более легкими.

Дэнни также продолжал обучать инструкторов, тренирующих летчиков-истребителей. (Но только на земле – один раз его взяли в полет, и Дэнни вырвало в кислородную маску.) Как добиться от пилота, чтобы он запомнил ряд инструкций? «Мы начали составлять длинный список, – вспоминал Зур Шапира. – А Дэнни сказал нам – нет. И рассказал о «магическом числе семь».

«Магическое число семь, плюс-минус два: некоторые ограничения нашей способности обрабатывать информацию» – так называлась статья гарвардского психолога Джорджа Миллера, который показал, что люди способны удерживать в кратковременной памяти примерно семь предметов. Любая попытка заставить их запомнить больше бесполезна. Миллер полушутя предположил, что семь смертных грехов, семь морей, семь дней недели, семь основных цветов, семь чудес света и другие известные семерки имеют свои истоки в этой ментальной истине.

Так или иначе, самый эффективный способ научить людей воспринимать большие объемы информации – это скормить их мозгу маленькими порциями. К этому, вспоминает Шапира, Дэнни добавил свой собственный прием. «Он говорил, что, если вы хотите, чтобы курсанты запомнили несколько положений – дайте им их спеть». Дэнни нравилась идея «песни действия». На занятиях по статистике он просил студентов петь формулы. «Он заставлял нас решать реальные проблемы, – говорил Барух Фишхофф, его студент, который стал профессором Университета Карнеги – Меллона. – Даже если это были сложные задачи без простых решений. Он научил нас чувствовать, что мы в состоянии сделать что-то полезное в науке».

Многие проблемы, которые Дэнни предлагал ученикам, казались им высосанными из пальца. Он просил разработать дизайн валюты так, чтобы ее было трудно подделать. Какой вариант выбрать: сделать купюры разного достоинства похожими друг на друга, как в Соединенных Штатах, чтобы те, кто их принимал, вынуждены были внимательно их изучать, – или создать большое разнообразие цветов и форм, чтобы сложнее было копировать? Или предлагал студентам спроектировать максимально эффективное рабочее место. Тут, конечно, они должны были знать о психологических исследованиях, которые показали, что одни цвета стен заставляют работников быть более продуктивными, чем другие.

Некоторые из предложенных Дэнни задач были настолько заумными и странными, что ошарашенный студент думал: «Хм, мне нужно сходить в библиотеку и поискать ответ там». «Когда мы говорили это, – вспоминает Зур Шапира, – Дэнни отвечал слегка расстроенно, что мы завершили трехлетнюю программу в области психологии, что мы по определению профессионалы и должны использовать собственные знания».

Но что было делать, когда Дэнни приносил копию рецепта врача двенадцатого века, неряшливо написанного на языке, из которого вы не знаете ни слова, и просил его расшифровать? «Кто-то однажды сказал, что образование – это знать, что делать, когда вы не знаете, – говорит один из его учеников. – Дэнни подхватил эту идею и использовал ее». Однажды он принес несколько игр, где требовалось провести небольшой металлический шарик через деревянный лабиринт. И дал задание студентам: научить кого-то, как учить человека играть в эту игру.

«Никому и в голову не придет такому учить, – вспоминает один из студентов. – Хитрость была в том, чтобы разбить умение на компоненты навыков: научить устойчиво держать руки, научить слегка наклонять лабиринт вправо, влево и так далее, а потом, научив всему по отдельности, однажды собрать все навыки вместе».

Дэнни попросил студентов дать совет египтологу, который испытывает трудности в расшифровке иероглифов. «Он говорил нам, что парень работает все медленнее и медленнее и окончательно выдохся, – вспоминает Даниэла Гордон, студентка, которая потом станет научным сотрудником в израильской армии. – Никто из нас ничего не мог придумать. И тогда Дэнни сказал, что ему стоило бы вздремнуть!»

Студенты Дэнни покидали каждое занятие с чувством, что в мире бесконечное количество проблем. Дэнни находил проблемы там, где, казалось, их никогда не существовало. Словно он структурировал окружающий мир таким образом, чтобы он мог быть воспринят прежде всего как проблема. И на каждое занятие студенты приходили, предвкушая, какую проблему им преподнесут сегодня.

В один прекрасный день он привел студентам Амоса Тверски.

Глава 5. Коллизия

Дэнни и Амос находились в Мичиганском университете в одно и то же время в течение шести месяцев, но их пути пересекались редко, а умы – никогда. Дэнни в одном здании изучал зрачки людей, Амос в другом разрабатывал математические подходы к теории принятия решений. «У нас было мало общего», – признавал Дэнни.

Студенты на его семинаре в Еврейском университете весьма удивились, когда весной 1969 года увидели перед собой Амоса. Дэнни никогда не приглашал гостей, семинары были его личным шоу. Амос был настолько далек от применения психологии к реальным проблемам, насколько мог быть психолог. Да и вообще эти двое не сочетались. «У студентов складывалось впечатление, что между Дэнни и Амосом существовала конкуренция, – говорил один из участников семинара. – Оба были звездами факультета, но, так или иначе, они были очень разными».

Прежде чем уехать в Северную Каролину, Амнон Рапопорт почувствовал, что они с Амосом каким-то необъяснимым образом беспокоили Дэнни. «Мы думали, что он нас боится или что-то вроде этого, – говорил Амнон. – Подозревает нас». В свою очередь Дэнни признал, что Амос Тверски был ему интересен: «Наверное, я хотел узнать его получше».

Дэнни пригласил Амоса на семинар – поговорить, о чем он сам захочет. В то время работа Амоса была настолько абстрактной и теоретической, что он решил не поднимать эту тему на семинаре. Казалось бы, странно, что работа Амоса имела так мало общего с практической жизнью, в то время как сам Амос был столь сильно вовлечен в нее, – и наоборот, Дэнни с головой ушел в проблемы реального мира, хотя держал других людей на расстоянии.

Амос стал тем, кого немного стыдливо называли «математический психолог». Нематематические психологи вроде Дэнни рассматривали математическую психологию как серию бессмысленных упражнений, проводимых людьми, которые используют свои математические способности, чтобы скрыть, сколь малый вклад они могут внести в настоящую психологию. Математические психологи, со своей стороны, считали нематематических психологов слишком тупыми, чтобы понять важность того, чем они занимаются.

Амос работал с командой математически одаренных американских ученых над тем, что должно было стать трехтомным, густым, как патока, заполненным аксиомами учебником под названием «Основы измерений» – более тысячи страниц аргументов и способов, как измерять разные вещи. С одной стороны, этот труд являлся весьма впечатляющей демонстрацией чистого разума; с другой – затея напоминала известный психологический парадокс об упавшем в лесу дереве: если никто не услышал звука падения, было ли оно?

Амос стал рассказывать студентам Дэнни не о своей работе, а о передовых исследованиях, проводимых в лаборатории Уорда Эдвардса в Мичиганском университете. В частности, как люди, принимая решения, реагируют на новую информацию. Психологи показывали испытуемым два портфеля, наполненных фишками для покера. Каждый портфель содержал как красные, так и белые фишки. В одном из них 75 % фишек были белого цвета и 25 % – красного, в другом наоборот. Исследуемый выбирал один из портфелей в случайном порядке и, не заглядывая в него, начинал доставать по одной фишке. После извлечения каждой фишки он излагал психологам свои предположения, какими именно фишками заполнен взятый им портфель.

Красота эксперимента заключалась в том, что на вопрос с фишками существовал правильный ответ. Он определялся статистической формулой так называемой теоремы Байеса, которая, как ни странно, была обнаружена в бумагах Томаса Байеса только после его смерти в 1761 году. Правило Байеса позволяло вычислять истинные шансы после каждого новой фишки. До начала эксперимента портфель в ваших руках в равной степени вероятности мог содержать как большинство красных, так и большинство белых фишек. Но как смещались шансы после каждой новой фишки?

Это зависело в большой степени от так называемой базовой ставки: соотношение в процентах фишек одного цвета по отношению к другому (это соотношение предполагается известным). Так, если вы знаете, что один портфель содержит 99 % красных фишек, а другой – 99 % белых, первая же вытащенная фишка расскажет вам намного больше, чем если бы в каждом портфеле был только 51 % фишек красного или белого цвета. Но насколько больше? Включите базовую ставку в формулу Байеса и получите ответ.

В случае двух портфелей с соотношением 75 на 25 % вероятность того, что вы держите в руках портфель, содержащий в основном красные фишки, возрастает в три раза каждый раз, когда вы достаете красную фишку, и делится на три, когда достаете белую. Если ваша первая фишка красная, с вероятностью 3:1 (или 75 %) в вашем портфеле большинство красных. Вторая красная фишка подряд повышает шансы до 9:1, или 90 %. Но если третья фишка белая, вероятность падает до 3 к 1. И так далее.

Чем выше базовая ставка – известное соотношение красных фишек к белым, – тем быстрее шансы смещаются. Если первые три фишки окажутся красными в портфеле, где известно, что 75 % фишек должны быть красными или белыми, вы получите 27:1, или практически 96 %-ную вероятность, что у вас в руках портфель, наполненный в основном красными фишками.

Неискушенные испытуемые, таскавшие фишки для покера из портфеля, не должны были знать правило Байеса, иначе эксперимент потерял бы смысл. Им следовало угадать шансы, так, чтобы психологи могли сравнить предположения с правильным ответом. Ученые надеялись понять, насколько сильно происходящее в сознании людей напоминает статистический расчет, когда этому сознанию предоставлена новая информация. Являются ли люди хорошими интуитивными статистиками?

В ту пору такие эксперименты считались смелыми и захватывающими. По мнению психологов, их результаты могли раскрыть реальные проблемы всякого рода: как инвесторам реагировать на отчеты о прибыли, или пациентам на диагноз, или политтехнологам на опросы, или тренерам на счет игры.

У двадцатилетней женщины, получившей после одного обследования диагноз «рак молочной железы», вероятность ошибочной диагностики много выше, чем у сорокалетней, получившей такой же диагноз. (Базовые ставки разные: двадцатилетние женщины гораздо реже болеют раком молочной железы.) Чувствует ли она сама свои собственные шансы? Если да, то насколько ясно?

Жизнь полна азартных игр: как хорошо люди в них играют? Насколько точно они оценивают новую информацию? Как люди переходят от доказательств к оценкам о положении в мире? Известны ли им базовые ставки? Позволяют ли они только что произошедшему событию адекватно изменить их видение дальнейших событий?

Обстоятельный ответ на последний вопрос пришел от Мичиганского университета. И Амос сообщил студентам Дэнни: да, более или менее позволяют. Амос представил результаты исследования, проведенного в лаборатории Уорда Эдвардса: когда люди достают из портфеля красную фишку, они действительно предполагают, что он с большей вероятностью содержит преимущественно красные фишки. Если первые три фишки, изъятые из сумки, были красные, например, люди определяли шансы 3:1 на то, что в сумке большинство красных фишек.

Правда, по Байесу шансы были 27:1. Люди оценивали вероятности в правильном направлении, однако не в достаточной мере. Пытаясь сформулировать реакцию людей на новую информацию, Уорд Эдвардс сказал, что они «консервативнее Байеса».

Так и Эдвардс наряду со многими другими социальными учеными считал (и, казалось, хотел верить), что люди вели себя так, словно формула Байеса засела в их умах. Этот взгляд совпадал с подходом, который главенствовал в общественных науках. Лучше всего его выразил экономист Милтон Фридман.

В статье 1953 года Фридман писал, что человек играет в бильярд, не вычисляя ни углов на столе, ни силы, передаваемой от кия к шару, ни реакции одного шара на другой, как мог бы делать физик. Он просто ударяет по шару в нужном направлении с примерно необходимым приложением силы. Его сознание приходит к более или менее правильному ответу. Как это происходит, не имеет значения. Аналогичным образом, когда человек рассчитывает вероятность какой-то ситуации, он не нуждается в подробной статистике; он просто действует так, будто она у него есть.

Когда Амос закончил выступление, Дэнни был озадачен. Это что такое? «Амос описал исследование обычным образом, как описывают исследования, проведенные уважаемыми коллегами. Вы доверяете людям, которые его проводили. Когда вы смотрите на статьи, опубликованные в рецензируемых журналах, вы, как правило, принимаете все за чистую монету – вы уверены, что все, что говорят авторы, должно иметь смысл, иначе оно не было бы опубликовано». Однако эксперимент, описанный Амосом, показался Дэнни невероятно глупым.

После того как человек вытащил красную фишку из портфеля, он с большей вероятностью, чем прежде, думает, что там будут в основном красные фишки: ну да. Что тут еще можно подумать? Дэнни не имел представления о новых исследованиях того, как люди думали, когда они принимали решения. «Я никогда не думал много о мышлении», – признавался он. Он думал о мышлении в той мере, в какой думал о том, как люди видят вещи. Но эти исследования человеческого разума не имели никакого отношения к тому, что он знал о том, как люди на самом деле действуют в реальной жизни.

Гештальт-психологи, которых он так любил, делали карьеру на одурачивании людей с помощью оптических иллюзий. Даже те, кто знал, что это иллюзии, все равно на них попадались. Дэнни не верил, что мышление более надежно. Чтобы понять, что люди не интуитивные статистики, что их умы не тяготеют естественным путем к «правильному» ответу, достаточно посетить любое занятие по статистике в Еврейском университете. Студенты, например, затруднялись усвоить значение базовых ставок и были склонны делать такие выводы из небольшой выборки, как будто она большая.

Сам Дэнни, лучший преподаватель статистики Еврейского университета, выяснил только постфактум, что он провалил все, что узнал о предпочтениях израильских детей относительно размеров палаток, потому что полагался на слишком маленький размер выборки. То есть он опросил слишком мало детей, чтобы получить точную картину. Другими словами, несколько покерных фишек показали ему истинное содержание портфеля так же, как и несколько горстей, и поэтому он и не определил до конца, что же на самом деле в нем было.

По мнению Дэнни, люди не были статистиками консервативнее Байеса. Они вообще не были статистиками. Они часто делали серьезные выводы на основании малой информации. Мышление как форма своеобразной статистики, конечно, просто метафора. Однако метафора показалась Дэнни неправильной. «Я знал, что я был паршивым интуитивным статистиком, – сказал он. – Но не глупее других».

Психологи в лаборатории Уорда Эдвардса были интересны Дэнни во многом по той же причине, что и психоаналитики из центра Остина Риггза, удивленные самоубийством пациента. Еще интереснее была их неспособность принять свидетельства о собственной недальновидности. Эксперимент, который описал Амос, был убедительным только для того, кто уже полностью предан идее, что человеческое интуитивное суждение приближено к правильному ответу, что люди были, грубо говоря, хорошими статистиками по Байесу.

Большинство реальных жизненных суждений не предлагало вероятностей в столь ясной и познаваемой форме, как предположение, в каком из портфелей содержатся в основном красные фишки для покера. Такими экспериментами вы могли доказать лишь то, что люди – очень плохие интуитивные статистики.

Даже те, кто зарекомендовал себя экспертами, могут ошибаться, когда сталкиваются с прогнозами, в которых возможностей слишком много, чтобы знать их все. Например, оценивая, есть ли у некоторых зарубежных диктаторов оружие массового поражения. Вот что происходит, когда люди привязываются к теории, думал Дэнни. Они подбирают доказательства для теории, а не теорию для доказательств. Они перестают видеть то, что прямо у них под носом.

Везде, куда ни посмотри, находишь идиотизм, который обычно принимается в качестве истины только потому, что он вплетен в теории, на которых ученые построили свою карьеру. «Только подумайте, – говорил Дэнни, – на протяжении десятилетий психологи считали, что поведение определяется обучением, и они изучали обучение, глядя, как голодные крысы бегут по лабиринту в заветную ячейку. Некоторые считали, что это полная фигня, но они были не умнее и не более знающими, чем блестящие люди, которые посвятили свою карьеру тому, что мы сейчас считаем мусором».

В новой области, посвященной тому, как человек принимает решения, ученые начали поступать так же, ослепленные своей теорией. Консервативнее Байеса… «Это предполагает, что у людей есть правильный ответ, а они его ухудшают, – не самый реалистичный психологический процесс, – говорил Дэнни. – Что делают люди на самом деле, оценивая вероятность?» Амос был психологом, но в эксперименте, который он только что описал с очевидным одобрением или, по крайней мере, без очевидного скептицизма, не было психологии вообще. «Это напоминало упражнение по математике», – сказал Дэнни.

И тогда Дэнни сделал то, что делал каждый достойный студент или преподаватель Еврейского университета, когда он слышал глупость: он позволил Амосу получить по полной. «Выражение «Я прижал его к стенке» часто используется даже для разговоров среди друзей, – пояснил Дэнни. – Идея о том, что каждый имеет право на свое мнение, бытует в Калифорнии. У нас в Иерусалиме все иначе».

По окончании семинара Дэнни почувствовал, что Амос не испытывает большого желания с ним дискутировать. Канеман пришел домой и похвастался жене Ире, что выиграл спор с нахальным младшим коллегой. Во всяком случае, так Ира это запомнила. «Состязательность – важный аспект дискуссий в Израиле», – сказал Дэнни.

Амос редко проигрывал спор и еще реже менял свое мнение. «Вы никогда не могли сказать, что он не прав, даже если он не прав», – говорит его бывший студент Зур Шапира. В разговоре Амос был раскован и бесстрашно открыт для новых идей, хотя, возможно, чаще тогда, когда они не противоречили его собственным. Но он был прав так часто, что в любом споре положение «Амос прав» стало полезным допущением для всех причастных.

Когда лауреата Нобелевской премии, экономиста из Еврейского университета Роберта Ауманна попросили рассказать что-нибудь об Амосе, прежде всего он вспомнил, как сильно однажды был удивлен. «Помню, как он сказал: «Я не подумал об этом», – рассказывает Ауманн. – И помню именно потому, что Амос мало о чем не думал».

Позднее Дэнни пришел к выводу, что Амос на самом деле не очень серьезно относился к идее человеческого разума как некого олицетворения байесовской статистики – все эти штуки с портфелем и фишками для покера не были направлением его исследований. «Амос, вероятно, никогда ни с кем серьезно не обсуждал эту статью. А если и обсуждал, то никто не высказал серьезных возражений».

Человеческое мышление было в такой же мере байесовским, как и математическим. Если бы кто-то спросил Амоса «Вы считаете, что люди консервативные байесианцы?», он мог бы сказать что-то вроде: «Конечно, не каждый человек, но как описание среднестатистического человека – да».

Весной 1969 года Амос, по крайней мере, не отвергал категорически главенствующие теории в области общественных наук. Теории для Амоса были как ментальные карманы или портфели, места для хранения неких идей. Пока вы не можете заменить существующую теорию на ту, которая лучше объясняет происходящее, выбрасывать ее не стоит. Теории упорядочивали знания и позволяли делать более точные предсказания. В то время наилучшим образом работавшая теория гласила, что люди – рациональные или как минимум довольно интуитивные статистики. Они хороши в интерпретации новой информации и в оценках вероятности. Они, конечно, совершают ошибки, но их ошибки вызваны эмоциями, а эмоции случайны, а потому могут быть проигнорированы.

Однако в тот день что-то сдвинулось внутри Амоса. Он покинул семинар Дэнни в необычном для себя состоянии – в сомнениях. После семинара он стал относиться к теории, которая считалась более или менее правдоподобной, как к объекту подозрений.

Его близкие друзья предположили, что сомнения у Амоса были всегда. Например, порой он рассказывал о проблеме, с которой сталкивались офицеры израильской армии, когда вели войска через пустыню. Он и сам с ней сталкивался. В условиях пустыни глаз человека испытывает проблемы с оценкой форм и расстояний. Трудно ориентироваться. «Это очень беспокоило Амоса, – говорит его друг Авишай Маргалит. – В армии многое связано с ориентацией на местности. И хотя он был очень хорош в этом, даже у него возникали проблемы. Предположим, путешествуя ночью, вы видите свет – он далеко от вас или близко? Вам кажется, что источник воды на расстоянии мили или даже меньше, а на самом деле до нее нужно идти много часов».

Как воину защищать родину, если он ее не знает? А знать Израиль было сложно. Армия дала солдату карты, но карты порой бесполезны. Внезапная буря могла резко изменить пейзаж пустыни; сегодня долина здесь, а завтра она уже в другом месте. Когда израильские армейские командиры в 1950-х и 1960-х годах теряли ориентацию и сбивались с пути, они утрачивали и контроль над дисциплиной, так как солдаты понимали: между заблудившимся и мертвым всего один шаг. Амос удивлялся: если человеческие существа приспосабливались для жизни в своей окружающей среде, почему их восприятие этой среды все еще подвержено ошибкам?

Были и другие признаки того, что Амос не вполне удовлетворен взглядами своих коллег-теоретиков в сфере принятия решений. Всего за несколько месяцев до того выступления на семинаре Дэнни он был призван на сборы в армию и отправлен на Голанские высоты. Боевые действия в то время там не велись. Его заданием было просто командовать подразделением на новоприобретенной территории, наблюдать за сирийскими солдатами и по их передвижениям оценивать, планируют ли они напасть. Среди его подчиненных оказался Изя Кацнельсон, впоследствии профессор математики Стэнфордского университета. Как и Амос, Кацнельсон ребенком жил в Иерусалиме во время войны за независимость 1948 года. Сцены тех событий ясно запечатлелись в его памяти. Он вспоминал, как евреи вбегали в дома бежавших арабов и воровали все, что могли. Однажды он услышал шум внутри одного из арабских домов, вошел туда и обнаружил мальчиков из иешивы, разбивающих рояль на дрова. Кацнельсон и Амос не говорили об этом: те события лучше было забыть.

А говорили они о новом интересе Амоса к тому, как люди оценивают вероятность неопределенных событий, например, шансы нападения сирийской армии. «Мы стояли, глядя на сирийцев, – вспоминал Кацнельсон. – Амос говорил о вероятностях и о том, как мы их определяем. Его заинтересовало, что в 1956 году (до начала Синайской кампании) правительство получило два прогноза: один – что войны не будет пять лет, и другой – что, по крайней мере, лет десять. Амоса беспокоило, что никто не знает, как правильно вычислить вероятность.

Если после возвращения в Израиль в сознании Амоса действительно возрастало давление по линиям разлома, то столкновение с Дэнни вызвало землетрясение. Вскоре после того выступления на семинаре он налетел на Авишая Маргалита. «Амос пришел ко мне по-настоящему взволнованный, – вспоминает Маргалит, – и потащил меня в комнату. Заявил, что я не поверю в то, что с ним случилось. И рассказал о своем разговоре с Дэнни и как тот сказал ему: «Блестящее выступление, но я не верю ни одному твоему слову». А потом добавил: «Не может быть, чтобы суждение не соединялось с восприятием. Мышление – это не отдельный акт».

«Амос был привержен такому пониманию мира, в котором исследования Уорда Эдвардса имели смысл, – говорил Дэнни. – А в тот день он увидел притягательность другого мировоззрения, в котором это исследование выглядело глупо».

После семинара Амос и Дэнни несколько раз вместе позавтракали; затем их пути разошлись. Тем летом Амос уехал в США, а Дэнни – в Англию, чтобы продолжить изучение внимания. У него было много идей о возможном использовании новой работы. В танковых сражениях, например. Теперь Дэнни брал людей и запускал один цифровой поток в левое ухо, а другой – в правое, и выяснял, как быстро люди способны переключить внимание от одного уха к другому и как могут заблокировать разум от звуков, которые необходимо игнорировать.

«В танковом бою, как в перестрелке из вестерна, промежуток между определением цели и началом действий составляет разницу между жизнью и смертью», – говорил Дэнни. Он планировал использовать свой тест, чтобы решить, какие командиры танков лучше управляют своими органами чувств на высокой скорости, кто из них способен быстрее понять значимость сигнала и сосредоточить свое внимание на нем, прежде чем его разорвет на куски.

К осени 1969-го Амос и Дэнни вернулись в Еврейский университет. Когда оба бодрствовали, их обычно видели вместе. Дэнни был жаворонком, и поэтому все, кто хотел его застать, могли сделать это только до обеда. Каждому, кто имел желание пообщаться с Амосом, следовало подходить к нему поздно вечером. Нередко они запирались в конференц-зале, и тогда порой из-за двери слышалось, как они кричат друг на друга, но чаще всего из зала доносился все-таки смех.

В том, как они общались, тоже чувствовалось нечто сугубо личное, другие люди были явно не приглашены в их беседу. Причем разговор шел и на иврите, и на английском. Амос всегда переходил на иврит, когда начинал нервничать.

Студенты, которые когда-то удивлялись, почему две ярчайшие звезды Еврейского университета держатся на расстоянии друг от друга, теперь поражались, как две столь разные личности могут найти общий язык и тем более стать родственными душами. «С трудом представляю, как эта химия сработала», – говорит Дица Кефри, выпускница факультета психологии, которая училась у них обоих. Дэнни был ребенком холокоста, Амос – заносчивым сабра (сленговое название для коренных израильтян). Дэнни всегда сомневался в своей правоте – Амос всегда был уверен, что он прав. Амос был в центре каждой вечеринки – Дэнни на вечеринки не ходил. Амос был раскрепощенный и неформальный – Дэнни, даже пытаясь быть неформальным, производил впечатление, что он словно спустился с неких формальных вершин.

С Амосом можно было продолжить общение с того места, где вы остановились, и не имело значения, сколько времени прошло с тех пор, когда вы виделись в последний раз. С Дэнни приходилось каждый раз начинать сначала, даже если вы встречались с ним накануне. Амос, лишенный музыкального слуха, с удовольствием пел еврейские народные песни. У Дэнни был неплохой голос, однако он предпочитал его не демонстрировать. Амос походя расправлялся с нелогичными аргументами: Дэнни, услышав нелогичный аргумент, спрашивал – неужели правда?

Дэнни был пессимистом. Амос… Амос заставлял себя быть оптимистом, потому что однажды решил, что пессимизм – это глупо. «Если вы пессимист и все идет плохо, вы переживаете дважды, – любил говорить он. – Когда вы беспокоитесь о том, что может произойти, и когда это происходит».

«Совершенно разные люди, – рассказывает их коллега-преподаватель по Еврейскому университету. – Дэнни всегда был готов помочь. Он бывал раздражительным и вспыльчивым, но он хотел угодить. Амос не мог понять, почему кому-то нужно угождать. Он понимал любезность, но стремление угодить – зачем?» Дэнни воспринимал все очень серьезно: Амос многое в жизни превращал в шутку.

Когда Амос возглавил комитет Еврейского университета по оценке выпускников, он был потрясен тем, что выдавалось за дипломные работы в области гуманитарных наук. Вместо предъявления формальных возражений Амос просто говорил: «Если работа всех устраивает, то пусть. Надеюсь только, этот студент умеет обращаться с дробями».

«Люди боялись при нем свободно обсуждать идеи, – говорит его друг, – потому что он мог сразу ткнуть пальцем в недостаток, который они лишь смутно чувствовали». Аспирантка Рума Фальк так боялась, что Амосу не понравится ее манера езды, что, подвозя его домой, настаивала, чтобы он садился за руль.

И вот теперь он проводил все свое время с Дэнни, чья восприимчивость к критике была столь велика, что одно замечание слабого студента погружало его в пучину сомнений. С таким же успехом можно бросить белую мышку в клетку с питоном и, вернувшись позже, обнаружить питона, свернувшегося в углу и восхищенно слушающего выступление мыши.

Но было у них и кое-что общее. Оба оказались внуками восточноевропейских раввинов. Оба явно интересовались тем, как люди действуют, когда они находятся в «нормальном», неэмоциональном состоянии. Оба хотели заниматься наукой. Оба искали незамысловатые, мощные истины. Каким бы сложным ни был Дэнни, он все равно стремился заниматься «психологией отдельных вопросов». Какой бы сложной ни казалась работа Амоса, инстинкт вел его через бесконечную чепуху к простой сути вопроса. Два на редкость изобретательных ума. Два еврея в Израиле, которые не верили в Бога.

И все-таки кое-кто видел только различия. Наиболее наглядным проявлением глубокой разницы между ними было состояние их кабинетов. «У Дэнни в кабинете царил чудовищный беспорядок, – вспоминает Даниэла Гордон, которая стала его помощником. – Клочки бумаги с записями, разбросанные документы. Повсюду книги, причем раскрытые на том месте, где он остановился. Однажды я нашла свою диссертацию, открытую на странице тринадцать, и подумала – ага, немного прочитал… А потом вы спускаетесь в холл, заходите в кабинете Амоса и… там стерильная пустота. Карандаш на столе. В кабинете Дэнни вы не могли ничего найти, потому что там был жуткий бардак. В кабинете Амоса вы не могли ничего найти, потому что там ничего не было».

«Дэнни был человек с большими запросами, – вспоминает один из коллег. – Амос терпеть не мог людей с большими запросами. И все же они ладили. Удивительно».

Сначала Дэнни и Амос топтались вокруг предположения Дэнни, что люди – не байесианцы, не консервативные байесианцы и не статистики любого сорта. То, как люди решали проблему, не было статистикой, даже если давало статистически правильный ответ. Но как преподнести это аудитории профессиональных ученых, в той или иной степени ослепленных своей теорией? И как проверить?

Они решили придумать необычный статистический тест, отдать его самим же ученым и посмотреть, что получится. Полезный урок предполагалось извлечь из ответов на вопросы, предложенные аудитории людей, прошедших подготовку в области статистики и теории вероятности. Дэнни взял усложненные варианты вопросов о красных и белых фишках для покера.

Средний IQ у совокупности восьмиклассников в городе примерно 100. Вы взяли путем случайной выборки 50 детей для исследования их достижений в обучении. Первый ребенок, прошедший тест, показал IQ 150. Каким, по вашему мнению, будет средний IQ для выборки в целом?

В конце лета 1969 года Амос повез вопросы Дэнни на ежегодную встречу Американской психологической ассоциации в Вашингтоне, округ Колумбия, а затем на конференцию математических психологов. Там он опробовал тест на людях, чья карьера требовала владения статистикой; двое из тестируемых были авторами учебников по статистике. Затем Амос собрал заполненные тесты и улетел с ними в Иерусалим.

Они с Дэнни засели за работу. Кабинеты их были крошечными, поэтому они работали в небольшой аудитории для семинаров. Амос не умел печатать, а Дэнни печатать не хотел, так что они сидели с блокнотами. Они проходили каждое предложение по несколько раз и записывали, как правило, абзац или два в день. «Я чуствовал, что получится что-то необычное, – говорил Дэнни. – Потому что это было смешно».

Из того периода Дэнни ярче всего запомнился смех – тот, что люди слышали из конференц-зала. «Помню, как я опасно балансирую на задних ножках стула и смеюсь так сильно, что едва не падаю». Смех звучал немного громче, когда шутил Амос, но это только потому, что тот имел обыкновение смеяться над собственными шутками. В компании Амоса Дэнни было весело как никогда. В компании Дэнни Амос стал другим человеком: некритичным. Или, по крайней мере, некритичным к тому, что относилось к Дэнни.

Дэнни чувствовал себя в обществе Амоса уверенным в себе; пожалуй, впервые в жизни он играл в нападении. «Амос писал статьи в довольно агрессивной манере, – говорил он. – В подобной наглости есть что-то освобождающее, очень приятно чувствовать себя как Амос – умнее всех». В готовую статью тоже добавили самоуверенности Амоса, начиная с названия, которое он предложил: «Вера в закон малых чисел». Сотрудничество Дэнни и Амоса было настолько гармоничным и равным, что ни один из них не хотел ставить себя в качестве ведущего автора. Чтобы решить, чье имя будет стоять выше, подбросили монетку. Амос выиграл.

«Вера в закон малых чисел» выявила существование одной ментальной ошибки, которую допускали даже профессиональные статистики. Люди принимали малую часть за целое. Даже статистики, как правило, торопились сделать выводы из мало о чем говорящего количества данных. А все потому, – утверждали Амос и Дэнни, – что воспринимали любую выборку генеральной совокупности – не отдавая себе отчета – более репрезентативной, чем есть на самом деле.

Силу веры можно увидеть в том, как люди думают о совершенно случайных процессах, например, о тех, которые создает подброшенная монета. Люди знают, что монета с одинаковой вероятностью падает на орла или на решку. Но они полагают, что тенденцию того, как монета будет падать многократно, можно понять, подбросив ее несколько раз, – явление, известное как «ошибка игрока».

Люди верили, что если несколько раз подряд выпал орел, то, скорее всего, в следующий раз выпадет решка, как будто сама монета может поступать честно. «Даже самая честная монета, учитывая ограниченность своей памяти и нравственного чувства, не может быть настолько честной, как надеется игрок», – сказано в статье. В научном журнале эти строки расценили как прекрасную шутку.

Затем Дэнни и Амос перешли к демонстрации того, что даже подготовленные ученые – экспериментальные психологи – подвержены той же ментальной ошибке. Психологи, которых попросили угадать значение IQ выборки детей, в которой у первого ребенка IQ был определен в 150, чаще предполагали, что по выборке он был 100, то есть среднее значение из более крупной совокупности восьмиклассников. Они считали, что ребенок с высоким IQ был исключением, которое компенсируется исключением с чрезвычайно низким IQ, то есть что за каждым орлом последует решка. Однако правильный ответ по теореме Байеса – 101.

Даже человек, изучавший статистику и теорию вероятности, не в состоянии угадать, насколько сильно может отличаться маленькая выборка по отношению к генеральной совокупности. И чем меньше выборка, тем ниже вероятность, что она станет отражением общей картины.

Люди предполагали, что выборка подкорректируется и в конце концов будет отражать совокупность, из которой она взята. В большой совокупности закон больших чисел действительно гарантировал этот результат. Если подбросить монетку тысячу раз, вы с большей вероятностью получите равное выпадение орла и решки. Но людям почему-то кажется, что тот же результат будет и при десятикратном подбрасывании.

Эта слабость человеческой интуиции проявляется и в том, как люди идут по жизни, как делают оценки, как принимают решения. Однако статья Дэнни и Амоса, опубликованная в Psychological Bulletin, рассматривала последствия для общественных наук. Социальные научные эксперименты обычно привлекали небольшие выборки из большой совокупности и проверяли свои теории на ней. Скажем, психолог думает, что обнаружил связь: дети, которые в походах предпочитают спать в одноместной палатке, менее склонны к участию в общественной деятельности, чем дети, которые предпочитают восьмиместную палатку. Психолог провел тестирование на группе из двадцати детей и подтвердил свою гипотезу. Не каждый ребенок, который хотел спать в одиночестве, был асоциальным, и не каждый ребенок, который жаждал спать в компании, был очень общительным, но модель существовала.

Психолог, добросовестный ученый, набирает вторую группу детей, чтобы проверить, сможет ли он повторить результат. Но так как он недооценил, насколько большой должна быть выборка, чтобы адекватно отражать всю совокупность, он находится в зависимости от везения[22]. Учитывая врожденную вариабельность небольшой выборки, дети во втором случае могли быть нерезепрентативными или вообще непохожими на большинство детей. И все же ученый считал, что они могли подтвердить или опровергнуть его гипотезу.

Вера в закон малых чисел была интеллектуальной ошибкой. Дэнни и Амос подозревали, что ее допускали многие психологи, потому что Дэнни и сам ее допускал. Причем Дэнни гораздо лучше чувствовал себя в статистике, чем большинство психологов или даже большинство статистиков. Иными словами, весь проект коренился в сомнениях Дэнни в своей собственной работе и его желании, почти рвении, найти в ней промахи. В их совместном труде склонность Дэнни искать собственные ошибки стала самым фантастическим сырьем. Ибо не только Дэнни делал эти ошибки: все делали. Проблема кроется в человеческой природе. По крайней мере, таково было их предположение.

Тест, который они провели с психологами, подтвердил это предположение. При определении портфеля с преобладающим содержанием фишек одного цвета психологи были склонны делать большие выводы из небольшого количества фишек. В поисках научной правды они гораздо больше полагались на удачу, чем на свои знания. Более того, они настолько верили в силу небольших выборок, что склонны были рационализировать все, что там нашли.

Тест, созданный Амосом и Дэнни, спрашивал у психологов, что они посоветуют студенту, который проверяет психологическую теорию – правда ли, что люди с длинными носами склонны к вранью? Что следует сделать студенту, если эта теория оказалась верной в одной выборке людей, но неверной в другой? К этому вопросу Дэнни и Амос предложили профессиональным психологам несколько вариантов ответа. Например, посоветовать студенту увеличить размер выборки или быть более осмотрительными со своей теорией. Однако подавляющее большинство психологов отметили вариант, который гласил: «Он должен найти объяснение различию между двумя группами».

То есть он должен стремиться обосновать, почему в одной группе люди с длинными носами склонны лгать, а в другой – нет. Психологи так сильно верили в малые выборки, что считали все, что было извлечено из групп, в целом верным, даже если один результат противоречил другому. Экспериментальный психолог «редко ставил отклонение результатов от ожиданий в зависимость от различий между выборками, потому что он находил «объяснение» для любых расхождений, – писали Дэнни и Амос. – Поэтому он навсегда сохранит свою веру в закон малых чисел».

Амос отдельно добавил: «Эдвардс… утверждал, что человек не может извлечь достаточно информации или определенности из вероятностных данных; он назвал это безрезультативным консерватизмом. Наших респондентов вряд ли можно назвать консервативными. Скорее в соответствии с представленной гипотезой они извлекают из данных больше определенности, чем данные, по сути, содержат». («Уорд Эдвардс подставился, – говорил Дэнни. – И мы выстрелили в упор».)

В начале 1970-х годов, к тому времени, когда они закончили статью, Амос и Дэнни потеряли всякое представление о своих индивидуальных вкладах. Зато было ясно, кто нес ответственность за уверенный, почти наглый тон статьи. Дэнни всегда был нервным ученым. «Если бы я писал это один, то писал бы в предположительном тоне и с сотней ссылок и, наверное, сознался бы в том, что сам лишь недавно вылечился, – сказал он. – И люди не обратили бы на статью внимания. Она получила звездное качество благодаря Амосу».

Затем они дали почитать статью скептику, профессору психологии из Мичиганского университета Дэйву Кранцу. Кранц, серьезный математик, был одним из соавторов Амоса по нечитаемым и многотомным «Основам измерений».

«По-моему, получилось просто гениально, – вспоминает Кранц. – Я до сих пор считаю, что это одна из самых важных когда-либо написанных работ. Она противоречила всем исследованиям, где человеческое суждение объясняли, исправляя некоторые незначительные ошибки в байесовской модели. Она противоречила моим личным идеям. О вероятностных ситуациях людям следует думать статистически, но они думают не так. Испытуемые, искушенные в статистике люди, делали ошибки! В каждом вопросе статьи, где аудитория ошиблась, я тоже чувствовал соблазн ошибиться».

Этот вердикт – статья Дэнни и Амоса не только забавная, но и важная – в конечном итоге получит широкий резонанс за пределами психологии. «Экономисты снова и снова твердят: если доказательства свидетельствуют, что это правда, то и другие поймут, что это правда, – говорит Мэтью Рабин, профессор экономики Гарвардского университета. – Что люди, по сути, очень хорошие статистики. А если нет… ну, они не выживают. И если составлять список того, что важно, факт, что люди не верят в статистику, очень важен».

Дэнни не был бы Дэнни, если бы поторопился принимать комплименты. («Когда Дэйв Кранц сказал: «Это прорыв», я решил, что он не в своем уме».) Все-таки он и Амос нащупали что-то большее, чем аргументы об использовании статистики. Силе влияния небольшого объема доказательств поддавались даже те, кто знал, что должен сопротивляться. Человеческие «интуитивные ожидания управляются устойчивыми заблуждениями», – написали Дэнни и Амос в последнем абзаце. Заблуждения коренятся в человеческом сознании. И если сознание, приходя к вероятностным суждениям о неопределенном мире, не руководствуется интуитивной статистикой, то чем же тогда оно руководствуется? Если оно не делает того, что думают о нем ведущие социальные ученые, и того, что предполагает экономическая теория, то что оно делает?

Глава 6. Правила мышления

В 1960-м Пол Хоффман, профессор психологии Орегонского университета, убедил Национальный научный фонд дать ему шестьдесят тысяч долларов, чтобы он смог отойти от преподавательской деятельности и создать то, что описал как «центр фундаментальных исследований в области поведенческих наук». Ему никогда не нравилось преподавать, и он был разочарован тем, как медленно течет университетская жизнь, особенно что касается роста по карьерной лестнице.

Поэтому Хоффман уволился, купил здание в зеленом районе Юджина, где совсем недавно размещалась унитарная церковь, и переименовал его в Орегонский научно-исследовательский институт. Уникальный частный институт, посвященный исключительно изучению человеческого поведения, вскоре стал притягивать как любопытные задания, так и необычных людей. «Здесь умники, работая в соответствующей атмосфере, спокойно выполняют свою задачу – выясняют, что заставляет нас работать», – писала местная юджинская газета.

Расплывчатость этого репортажа стала типичной для описания Орегонского научно-исследовательского института. Никто толком не знал, чем там занимаются психологи. Точно о них было известно одно: они не могли больше говорить «я профессор». Позднее, когда Пол Словик покинул Мичиганский университет и присоединился к Хоффману, а его маленькие дети спросили, чем он зарабатывает на жизнь, он показал на плакат, изображавший разделение мозга на различные отделы, и ответил: «Я изучаю тайны разума».

Психология уже давно превратилась в интеллектуальную мусорную корзину для проблем и вопросов, которым по каким-то причинам не были рады в других научных дисциплинах. Орегонский научно-исследовательский стал практическим расширением этой корзины. Одно из первых заданий пришло от строительной компании, располагавшейся в Юджине, которую наняли, чтобы помочь в строительстве пары дерзких небоскребов в Нижнем Манхэттене. Их потом назовут Всемирным торговым центром. Башни-близнецы должны быть высотой в 110 этажей и построены из легких стальных конструкций.

Архитектор Минору Ямасаки боялся высоты и никогда не создавал зданий выше чем двадцать восемь этажей. Собственник – Портовое управление Нью-Йорка – планировал взимать более высокие ставки арендной платы за верхние этажи; инженеру, Лесу Робертсону, надлежало добиться, чтобы обитатели верхних этажей не чувствовали колебаний от порывов ветра. Понимая, что это скорее не техническая проблема, а психологическая, – как сильно должно сдвинуться здание, чтобы это почувствовал человек, сидящий за столом на девяносто девятом этаже? – Робертсон обратился к Полу Гоффману в Орегонский научно-исследовательский институт.

Хоффман арендовал другое здание в соседнем районе Юджина и построил внутри него комнату, двигающуюся на гидравлических роликах, которые использовали, чтобы закатывать бревна на орегонских лесопилках. Нажав кнопку, можно было заставить всю комнату тихо двигаться вперед и назад, словно вершина небоскреба при ветре. Все устроили втайне. Портовое управление не хотело пугать будущих жильцов, а Хоффман беспокоился о другом: если участники эксперимента узнают, что находятся в движущейся комнате, то станут более чувствительны к восприятию движения.

«Комнату построили, – вспоминает Пол Словик, – и возникла проблема: под каким предлогом привести туда людей?» Тогда Хоффман повесил объявление, что Орегонский центр зрения предлагает бесплатное обследование глаз для всех желающих. (Он нашел студента на кафедре психологии в Орегонском университете, который также оказался дипломированным оптометристом.)

Пока студент проводил обследования глаз, Хоффман включал гидравлические ролики и двигал комнату туда-сюда. Психологи вскоре обнаружили, что люди в комнате почувствовали, что с этим местом что-то не так, гораздо быстрее, чем кто-либо, включая архитекторов Всемирного торгового центра, мог себе представить. «Какая-то странная комната, – сказал один из участников эксперимента. – Или мне просто не по себе без очков?.. Очень странно». У студента, проверявшего зрение, к вечеру появились симптомы морской болезни[23].

Узнав о результатах Хоффмана, инженер Всемирного торгового центра, архитектор и представители Портового управления Нью-Йорка полетели в Юджин, чтобы испытать качающуюся комнату на себе. Впечатления были невероятными. Позже Робертсон вспоминал о своей реакции в New York Times: «Миллиард долларов вылетел в трубу». Потом он вернулся на Манхэттен и построил свою собственную качающуюся комнату, где повторил выводы Хоффмана.

В конце концов для придания зданиям жесткости он разработал и установил в каждом из них одиннадцать тысяч металлических амортизаторов. Дополнительные стальные конструкции позволили зданиям простоять достаточно долго, когда в них врезались авиалайнеры, подарив четырнадцати тысячам человек лишний шанс спастись до того, как небоскребы рухнули.

Для Орегонского научно-исследовательского института «дело» качающейся комнаты было непоказательным. Многие из психологов, которые пришли сюда, разделяли увлеченность Пола Хоффмана человеческими суждениями. Их также объединял необычный интерес к книге Пола Мила «Клинический прогноз против статистического» – о неспособности психологов превзойти алгоритмы при диагностике или предсказании поведения пациентов. Это была та самая книга, которую Дэнни Канеман прочитал в середине 1950-х, прежде чем заменил человеческую оценку израильских солдат на алгоритм, пусть и сырой.

Мил сам был клиническим психологом и продолжал настаивать, что у подобных ему психологов, конечно же, много глубоких озарений, которые не могут быть охвачены с помощью алгоритма. Однако в начале 1960-х годов появилась солидная кипа исследований, которые поддержали изначальный скептицизм Мила по поводу человеческих суждений[24].

Если человеческие суждения хуже даже простых моделей, то перед нами серьезная проблема: большинство сфер, где требуются экспертные суждения, не столь богаты данными или сторонниками данных, как психология. Большинству направлений человеческой деятельности не хватает данных для построения алгоритмов, которые могли бы заменить человеческое суждение. Люди часто вынуждены полагаться на мнение эксперта: врача, судьи, инвестиционного консультанта, государственного чиновника, должностного лица, руководителя киностудии, бейсбольного скаута, менеджера по персоналу и всех остальных, кто решает судьбы мира.

Хоффман и психологи, присоединившиеся к его институту, надеялись точно выяснить, что делают специалисты, когда выносят решения. «У нас не было особого видения, – утверждал Пол Словик. – Мы просто почувствовали, что это важно: как люди берут информацию и, неким образом ее обработав, приходят к мнениям и решениям».

Интересно, что они не собирались изучать, насколько плохо сработали специалисты, когда вынуждены были конкурировать с алгоритмом. Вместо этого психологи института решили создать модель того, что делают эксперты, когда формируют свои суждения. Как выразился Лью Голдберг, приехавший в 1960 году в Юджин из Стэнфордского университета, «чтобы определить, когда человеческое суждение имеет больше шансов ошибиться». Если бы удалось выяснить, где именно экспертные оценки допускали сбой, удалось бы закрыть разрыв между экспертом и алгоритмом. «Я думал, что, если мы поймем, как люди дают оценки и принимают решения, мы сумеем улучшить и то и другое, – говорит Словик. – Мы могли бы научить людей делать лучшие прогнозы и принимать лучшие решения. Такое у нас было чувство, хотя и несколько расплывчатое».

В 1960 году Хоффман опубликовал статью, где задался целью проанализировать, как специалисты делают выводы. Конечно, можно просто расспросить самих экспертов, но это был бы очень субъективный подход. Люди часто говорят, что они делают одно, когда на самом деле делают совершенно другое. Лучшим способом понять мышление экспертов, по мнению Хоффмана, было учесть различные параметры, которые они используют для принятия решений (он называл их «сигналами»), и определить весомость каждого такого параметра.

Например, если вы хотите узнать, как приемная комиссия Йеля решает, кто поступит в университет, вы просите список сведений о кандидатах, которые учитываются при принятии решения. Средний балл, спортивные достижения, связи с бывшими выпускниками, тип высшей школы и так далее. Потом вы наблюдаете, как приемная комиссия принимает решения, кого принимать, а кого нет. Исходя из многих решений комиссии, вы можете выделить процесс, который его члены используют для определения важности характерных черт абитуриентов. Вы можете даже построить модель взаимосвязи этих признаков в сознании членов комиссии, – если, конечно, у вас есть соответствующие математические навыки. (Комиссия могла уделять больше веса спортивным достижениям выпускников из государственных школ, чем, например, выпускников из частных школ.)

Математические навыки у Хоффмана были. «Параморфное представление врачебных решений» – так он назвал свою статью для Psychological Bulletin. Название, конечно, невразумительное, но это только потому, что, по мнению Хоффмана, все ее читатели и так знают, о чем он говорит. Он не питал особых надежд, что статью будут читать за пределами их мирка: что случалось в новом маленьком уголке психологии, как правило, там же и оставалось. «Люди, которые принимали решения в реальном мире, не пересекались с нами, – говорил Лью Голдберг. – Непсихологи не читают журналы по психологии».

Эксперты из реального мира, чье мышление орегонские исследователи стремились понять в первую очередь, были клиническими психологами. Однако исследователи полагали, что результаты будут применимы к любому человеку, профессионально принимающему решения – врачу, судье, метеорологу, бейсбольному скауту и так далее. «Мы понимали, – говорит Пол Словик, – что делаем что-то очень важное: пытаемся охватить цифрами то, что кажется сложным, таинственным и интуитивным».

В конце 1960-х годов Хоффман и его соратники пришли к некоторым неожиданным выводам. Они хорошо отражены в статьях, написанных Лью Голдбергом. Первую статью он опубликовал в 1968 году в научном журнале American Psychologist. Голдберг начал с указания на значительное количество исследований, продемонстрировавших, что экспертное заключение показало себя менее надежным, чем алгоритмы. «Я могу обобщить этот растущий корпус литературы, – писал Голдберг, – отмечая, что для довольно большого массива клинических задач (в том числе и тех, ради которых мы специально выбираем врача получше, а страховщика похуже) простые формулы могут быть настроены так, чтобы выполнять их на уровне не ниже, чем клинический эксперт».

Итак, что делает клинический эксперт? По мнению Голдберга, он, как и любой, кто сталкивается с проблемами – врач, например, когда диагностирует пациента, – должен мыслить комплексно. Далее Голдберг предположил, что любая модель, стремящаяся запечатлеть мышление, также должна быть комплексной. Например, психолог из Университета Колорадо, изучая, как его коллеги-психологи предсказывали, кто из молодых людей будет иметь проблемы с адаптацией к колледжу, записывал их разговоры друг с другом, смотрел, как они изучали данные о своих пациентах, а потом пытался написать сложную компьютерную программу, имитирующую мышление. Голдберг говорил, что предпочел бы начать с простого, и в своем первом проекте исследовал способ, каким врачи диагностируют рак.

Он рассказал, что Орегонский научно-исследовательский институт завершил исследование врачей. Группу радиологов спросили: как вы решаете, глядя на рентгеновский снимок желудка, есть ли у человека рак? Врачи ответили, что есть семь основных признаков, на которые они обращают внимание: размер язвы, форма ее границ, ширина кратера, которую она образует, и так далее. «Сигналы», как Голдберг назвал их следом за Хоффманом. Очевидно, существовало много различных комбинаций из семи «сигналов», и врачам приходилось искать их значение в каждом из многочисленных сочетаний. Размер язвы мог означать одно, если ее контуры были ровными, и совсем другое – если неровными. Голдберг указал на то, что специалисты, как правило, описывают свои мыслительные процессы как тонкие и сложные для моделирования.

Исследователи из Орегона начали с создания очень простого алгоритма, в котором вероятность того, что язва злокачественная, зависела от семи факторов, упомянутых врачами, в равной степени значения. Затем ученые попросили врачей оценить вероятность рака в девяносто шести различных случаях язв желудка по семибалльной шкале – от «определенно злокачественная» до «определенно доброкачественная». Не сказав врачам об этом, исследователи показали им каждую язву два раза, хаотично смешивая дубликаты так, чтобы врачи не заметили, что их попросили диагностировать одну и ту же язву дважды. Исследователи перенесли все данные на перфокарты и отправили в Лос-Анджелес, где их проанализировали на большом университетском компьютере. Цель исследователей заключалась в том, чтобы проверить, можно ли создать алгоритм, который будет имитировать принятие решений врачом.

Эта первая попытка, по мнению Голдберга, была просто отправной точкой. Алгоритму со временем предстоит стать более сложным, что потребует продвинутой математики – для учета тонкостей мышления врачей о «сигналах». Например, особенно большой размер язвы мог привести к пересмотру значений остальных шести параметров.

Но затем из Лос-Анджелеса пришли проанализированные данные, и история стала тревожной. (Голдберг описал результаты как «в целом ужасающие».) Во-первых, простая модель, которую исследователи создали в качестве отправной точки для понимания того, как врачи ставят свои диагнозы, уже могла исключительно хорошо предсказывать диагнозы врачей. Врачи хотели бы верить, что их мыслительные процессы очень тонкие и сложные, однако прекрасно справлялась и незамысловатая модель. Что не означает, что их мышление обязательно нетонкое и несложное, просто оно могло быть отражено даже незамысловатой моделью.

Удивительным было другое: эксперты не соглашались друг с другом. Картина стала совсем уж поразительной, когда сравнили диагнозы дубликатов одной и той же язвы. Каждый врач противоречил сам себе и ставил более чем один диагноз. Врачи, видимо, не могли договориться даже сами с собой. «Выводы предполагают, что диагностическое согласие в клинической медицине встречается ненамного чаще, чем в клинической психологии, – вот вам пища для размышлений перед следующим визитом к врачу», – писал Голдберг. Если врачи не согласны между собой, они, конечно же, не могут все быть правы.

Затем ученые повторили свой эксперимент. Психиатры предоставили клиническим психологам список факторов, которые учитываются при принятии решения, безопасно ли освободить пациента из психиатрической больницы. И вновь эксперты противоречили друг другу и самим себе. Еще более дико, что едва закончившие обучение юнцы были так же точны, как и их опытные коллеги (высокооплачиваемые профессионалы), предсказывая, что данный психиатрический пациент будет вытворять, если вы его отпустите.

Опыт эксперта, как оказалось, не имеет большого значения и при оценке, скажем, находится ли человек на грани самоубийства. Или, как сформулировал Голдберг, «точность ответа не связана с суммой профессионального опыта специалиста».

Голдберг пока не торопился обвинять врачей. Ближе к концу своего доклада он отметил, что проблема, возможно, в том, что врачи и психиатры редко могут судить о точности своего мышления и при необходимости изменить его. Что у них не было «мгновенной обратной связи». И он со своим коллегой по Орегонскому научно-исследовательскому институту Леонардом Рорером пытался предоставить эту обратную связь. Голдберг и Рорер дали двум группам психологов тысячи гипотетических случаев для диагностики. Одна группа получала немедленную обратную связь на свои диагнозы; вторая – нет. Исследователи хотели понять, будут ли те, кто получил обратную связь, улучшать свои показатели.

Результаты приводили в ужас. «Теперь выясняется, что наша первоначальная формулировка проблем обучения постановке клинических заключений была чересчур простой. Даже получение обратной связи ее не решает», – писал Голдберг. В какой-то момент один из его коллег сделал радикальное предложение. «Кто-то сказал, что модель, которую мы создали для прогнозирования действий врачей, на самом деле может быть лучше, чем сами врачи, – вспоминает Голдберг. – Я подумал, господи, какая глупость». Как могла их простая модель быть лучше, скажем, в диагностике рака, чем врач? Ведь модель была создана, по сути, врачами. Они дали исследователям всю информацию для нее.

Орегонские исследователи, тем не менее, проверили эту гипотезу. И она оказалась правдивой. Если вы хотите узнать, есть ли у вас рак, лучше использовать алгоритм, созданный учеными, чем расспрашивать рентгенолога, изучившего рентгеновский снимок. Простой алгоритм превзошел не просто группу врачей; он опережал даже лучшего врача. Вы могли убрать доктора, заменив его уравнениями, созданными людьми, которые ничего не знали о медицине и просто задали несколько вопросов специалистам.

Когда Голдберг сел писать следующую статью, которую он назвал «Человек против модели человека», он был явно менее оптимистичен, чем раньше, – как по отношению к специалистам, так и к подходам Орегонского научно-исследовательского института к пониманию их мыслей. «Моя статья… была отчетом о наших экспериментальных неудачах, неудачах, которые продемонстрировали сложность человеческого суждения, – писал он в более ранней публикации в American Psychologist. – После предыдущих рассказов, наполненных рассуждениями о сложных взаимодействиях, следовало ожидать, что эксперты переработают клиническую информацию. Мы наивно предполагали, что простая линейная комбинация сигналов будет явно уступать в прогнозировании интеллектуальными суждениями индивида и, следовательно, нам потребуется разработка более сложных математических выражений для представления стратегии индивидуальных суждений. Увы, этого не случилось».

Складывалось впечатление, что у каждого врача собственное представление о том, какого значения заслуживает каждая характерная черта язвы. Очевидно, на практике они не соблюдали свои же идеи, как лучше диагностировать язву, и в результате были побеждены ими же созданной моделью.

Последствия были очень серьезны. «Если эти выводы применимы для других проблем при вынесении суждений, – писал Голдберг, – то выходит, что человек по сравнению с моделью человека лишь в редких случаях имеет преимущество – если вообще имеет». Но как такое может быть? Почему суждение эксперта – профессионального врача! – уступает модели, созданной из знаний этого самого эксперта? Здесь Голдберг мог только развести руками.

«Врач – не машина, – писал он. – В то время как он всецело обладает знаниями и навыками генерации предположений, ему не хватает надежности машины. У него бывают «плохие» дни, его отвлекают скука, усталость, болезни, ситуационные и межличностные тревоги, – в результате чего повторяющиеся суждения в ситуациях с точно такой же конфигурацией параметров не идентичны… Если нам удастся снизить ненадежность человека и устранить случайные ошибки в его суждениях, мы тем самым повысим обоснованность получаемых прогнозов…»

Поздним летом 1970 года Амос Тверски по пути в Стэнфорд, где он планировал провести год, заехал в Юджин, чтобы навестить старого друга Пола Словика, с которым учился в Мичигане. Словик, бывший баскетболист колледжа, вспоминает, как они бросали мяч в корзину вместе с Амосом на своей подъездной дорожке. Амос не играл в баскетбольной команде колледжа и попадал в кольцо гораздо реже. Его бросок в прыжке больше напоминал гимнастику, чем игру. «Он бросал куда-то в сторону корзины», – вспоминает его сын Орен. И все же Амос как-то умудрился стать энтузиастом баскетбола.

«Некоторые люди любят ходить, когда они говорят. Амос любил бросать мяч, – говорит Словик, деликатно добавляя, что «он не походил на того, кто провел много времени под корзиной». Бросая мяч в корзину, Амос рассказал Словику, что они с Дэнни обдумывают некоторые идеи о внутренней работе человеческого разума, и выразил надежду на дальнейшее изучение того, как люди делают интуитивные суждения. «Он сказал, что они хотели бы найти место, где могли бы просто сидеть и разговаривать друг с другом целый день, не отвлекаясь на университет». У них были некоторые соображения, почему даже эксперты допускают серьезные систематические ошибки. И не только потому, что сегодня был «плохой» день. «Я поразился, насколько интересными были их идеи», – признал Словик.

Амос согласился провести 1970/71 учебный год в Стэнфордском университете и поэтому разлучился с Дэнни, который остался в Израиле. Они использовали этот год для сбора данных, целиком состоявших из ответов на придуманные ими любопытные вопросы. Эти вопросы были впервые представлены израильским старшеклассникам. Дэнни отправил около двадцати студентов Еврейского университета на такси рыскать по стране в поисках ни о чем не подозревающих израильских детей. («У нас в Иерусалиме кончились дети».) Студенты задавали подросткам, казалось бы, странные вопросы и для ответа на каждый давали несколько минут. «У нас был составной опросник, – говорил Дэнни, – потому что ни один ребенок не мог пройти его целиком».

Рассмотрим следующий вопрос:

В городе были обследованы все семьи с шестью детьми. В 72 семьях точный порядок рождения мальчиков и девочек был Д М Д М М Д.

Как вы оцениваете количество обследованных семей, в которых точный порядок рождения был М Д М М М М?

То есть, если в гипотетическом городе 72 семьи с шестью детьми, родившимися в следующем порядке – девочка, мальчик, девочка, мальчик, мальчик, девочка, – сколько семей с шестью детьми, по вашему представлению, имеют порядок рождения – мальчик, девочка, мальчик, мальчик, мальчик, мальчик?

Кто знает, как израильские школьники расценивали странный вопрос, но пятнадцать сотен из них предоставили ответы. А у Амоса возникли другие, столь же странные вопросы к студентам университетов в Мичигане и Стэнфорде. Например:

В каждом раунде игры 20 шариков распределяются случайным образом среди пятерых детей: Алан, Бен, Карл, Дэн и Эд. Рассмотрим следующее распределение:

При долгой игре каких результатов будет больше: типа I или типа II?

Исследователи пытались определить, как люди оценивают – или скорее недооценивают – шансы в ситуации, когда вероятность сложно или невозможно узнать. На все вопросы существовали правильные и неправильные ответы. Ответы, которые были получены от исследуемых, сравнивали с правильным ответом, и ошибки изучались для создания моделей. «Что делают люди? – говорил Дэнни. – Что на самом деле происходит, когда люди оценивают вероятность? Это очень абстрактная концепция. Что-то ведь они должны делать».

Амос и Дэнни не сомневались, что многие люди сочтут вопросы, которые они выдумали, неправильными, – потому что вопросы, или их версии, и получились неправильными. Точнее, Дэнни сделал ошибки, заметил их и начал размышлять о том, почему он их сделал. А Амос настолько увлекся как ошибками Дэнни, так и его восприятием этих ошибок, что по крайней мере сделал вид, будто ему интересно сделать то же самое. «Мы обмозговали это, и в центре внимания оказалась наша интуиция, – сказал Дэнни. – Мы решили, что ошибки, которые мы не сделали сами, нам неинтересны».

Раз они оба совершили одни и те же ментальные ошибки или испытывали искушение их совершить, они предположили – как оказалось, верно, – что большинство других людей тоже их совершат. Вопросы для студентов в Израиле и США, на подготовку которых соавторы потратили год, были не столько экспериментами, сколько маленькими спектаклями. Вот, смотрите, что неопределенность человеческого разума творит на самом деле.

В очень юном возрасте Амос научился выявлять людей, которые настойчиво усложняли себе жизнь, и обладал даром избегать тех, кого он называл «замороченными». И все равно регулярно нарывался на человека, обычно на женщину, чьи сложности его искренне привлекали. В старших классах он был очарован будущей поэтессой Далией Равикович, тесная дружба с которой поражала их сверстников. Его отношения с Дэнни имели тот же эффект.

Старый друг Амоса вспоминает: «Амос говорил, что люди не так уж сложны, гораздо сложнее отношения между людьми. А потом он делал паузу и добавлял: «За исключением Дэнни». Было в Дэнни что-то такое, что заставило Амоса ослабить бдительность и поменяло его характер.

В августе 1971 года Амос вернулся в Юджин с женой, детьми и кучей идей. Они въехали в арендованный у уехавшего в отпуск коллеги-психолога дом на холме. «Термостат был установлен на 30 градусов, – вспоминает Барбара. – Там были панорамные окна без занавесок. В стирке лежали горы белья – и ничего из одежды». Хозяева дома, как вскоре выяснилось, были нудистами. (Добро пожаловать в Юджин!)

Спустя несколько недель за другом последовал Дэнни – со своей женой, детьми и кучей идей. Он въехал в дом, еще более ужасный (с точки зрения Дэнни) – с газоном. Трудно было представить Дэнни, работающим во дворе. «Мои воспоминания о Юджине залиты ярким солнечным светом», – говорил он позже, хотя приехал из страны, где солнце сияло постоянно. Так или иначе, большую часть времени он проводил в помещении, разговаривая с Амосом. Они устроили себе офис в бывшей унитарной церкви и продолжили разговор, начатый в Иерусалиме. «Я чувствовал, что моя жизнь изменилась, – рассказывал Дэнни. – Мы понимали друг друга быстрее, чем сами себя. Процесс творческой работы заключается в том, что сначала вы что-то говорите, а позднее, иногда годы спустя, понимаете, что вы сказали. В нашем случае этот процесс был сокращен. Я говорил – и Амос понимал. Даже когда один из нас говорил что-то наобум, второй искал в этом смысл. Мы понимали друг друга с полуслова. И в то же время мы продолжали друг друга удивлять. У меня от этого по-прежнему мурашки по коже».

Впервые в их распоряжении имелось что-то вроде персонала. Кто-то другой распечатывал документы, собирал людей для экспериментов и добывал деньги на исследования. Им оставалось лишь говорить друг с другом.

Они получили некие представления о механизмах в человеческом сознании, которые приводят к ошибкам. Начала вырисовываться закономерность. Каждое утро Дэнни приходил на работу и анализировал ответы, предоставленные орегонскими студентами днем ранее. (Дэнни не верил в долгие размышления и выговаривал студентам, которые не смогли проанализировать данные в течение суток: «Это не способствует вашей научной карьере».) В полдень появлялся Амос, и друзья шли в ресторан есть рыбу с жареной картошкой, а затем возвращались и говорили до конца дня. «У них был такой стиль работы, – вспоминает Пол Словик, – они просто бесконечно друг с другом разговаривали».

Ученые Орегонского института, как ранее и преподаватели Еврейского университета, думали, что Амос и Дэнни обсуждают какие-то очень смешные темы, так как добрую половину времени они смеялись, переходя с иврита на английский и перебивая друг друга. Они были в Юджине, штат Орегон, в окружении бегунов, нудистов и хиппи, среди сосновых лесов. Но с таким же успехом они могли находиться в Монголии.

«Плевать им было, где они находятся, – говорит Словик. – Значение имели только идеи».

Окружающие отмечали и определенную закрытость их общения. До прибытия в Юджин Амос делал некоторые намеки Полу Словику о возможном сотрудничестве, но когда приехал Дэнни, Словику стало ясно, что он тут лишний. «Им никто не был нужен».

Работа для Амоса всегда была игрой; если она не приносила удовольствия, он просто не видел в ней смысла. Теперь работа стала игрой и для Дэнни. Раньше Дэнни напоминал ребенка, парализованного нерешительностью до такой степени, что, стоя перед чуланом, полным лучших в мире игрушек, он замучил себя до смерти, не зная, взять ли оттуда водяной пистолет или электрический самокат. Амос столкнулся с этой проблемой и сказал: «К черту, будем играть сразу со всеми этими штуками». Позднее наступит такой период, когда Дэнни погрузится в глубокую хандру, почти депрессию, будет ходить повсюду и ныть: «У меня нет идей». Амос даже это сочтет забавным. Их общий друг Авишай Маргалит вспоминает: «Услышав, что Дэнни жалуется – «я кончился, у меня нет идей», – Амос засмеялся: «У Дэнни больше идей за одну минуту, чем у ста человек за сто лет».

Когда они садились писать, почти сливались в единое целое, в одно создание; людям, которым довелось увидеть их в таком состоянии, это показалось очень странным. «Они сидели рядом перед пишущей машинкой, – вспоминает психолог из Мичигана Ричард Нисбетт. – Это трудно представить. Все равно что кто-то чистит тебе зубы». Дэнни говорил об этом так: «Мы делили ум».

Их первая работа, которую они задумали как шутку для научного мира, показала: люди, сталкиваясь с проблемой, которая имеет статистически правильный ответ, не думают как статистики. Даже статистики не думают как статистики. «Вера в закон малых чисел», очевидно, поставила следующий вопрос: если люди не используют статистические рассуждения, даже сталкиваясь с проблемой, которая может быть решена с помощью статистики, какие суждения они используют? Если во многих жизненных ситуациях, требующих оценки шансов, они не думают, как счетчик карт за столом в блэкджек, то как они думают?

Их следующая статья частично ответила на вопрос. Она называлась… Ну, у Амоса имелось собственное представление о заголовках. Он отказывался начинать работу над статьей до тех пор, пока не решал, как она будет называться. И все же заголовки их с Дэнни статей были малопонятны. Им следовало играть, по крайней мере вначале, по правилам научной среды, а в этой среде то, что было легко понимаемо, считалось нереспектабельным. Свою первую попытку описать, как люди формируют суждения, они назвали «Субъективная вероятность: суждение репрезентативности»[25].

Субъективная вероятность. То есть шансы, какими вы оцениваете ситуацию, когда пытаетесь угадать. Вы смотрите в полночь в окно, видите своего сына-подростка, который, покачиваясь, идет к дому, и говорите себе: «75 процентов вероятности, что он выпил» – это субъективная вероятность.

Но суждение репрезентативности… Что, черт побери, это такое? «Субъективные вероятности играют важную роль в нашей жизни, – пишут Амос и Дэнни. – Решения, которые мы принимаем, выводы, которые мы делаем, и объяснения, которые мы предлагаем, базируются на основе наших суждений о вероятности событий, таких как успех на новой работе, результаты выборов или состояние рынка». В этих и многих других неопределенных ситуациях ум, естественно, не в состоянии вычислить корректные вероятности. Что же он тогда делает?

Соавторы предложили ответ: заменить законы случайности «правилами большого пальца»[26]. Эти правила Дэнни и Амос назвали «эвристиками». И первое эвристическое правило, которое они исследовали, друзья назвали «репрезентативностью».

Когда люди приходят к суждениям, утверждали они, они сравнивают все, что требует оценки, с некими моделями в своем сознании. Как сильно эти облака напоминают мою ментальную модель приближающегося шторма? Насколько эта язва напоминает мою ментальную модель рака? Соответствует ли Джереми Лин моей ментальной картине будущего игрока НБА? Совпадает ли этот воинственный немецкий политический лидер с моим представлением о человеке, способном устроить геноцид?

Мир – не только театр. Это еще и казино, а наша жизнь – нечто вроде азартной игры. И когда люди просчитывают шансы в любой жизненной ситуации, они часто выносят суждения о сходстве или (странное новое слово!) репрезентативности. У вас есть набор понятий генеральной совокупности: штормовые тучи, язва желудка, диктатор, игрок НБА… И вы сравниваете конкретные случаи с этими понятиями.

Амос и Дэнни оставили без внимания вопрос о том, как именно люди формируют ментальные модели и как они выносят суждения о сходстве. Они сказали: давайте сосредоточимся на случаях, когда ментальные модели достаточно очевидны. Чем больше баскетболист напоминает ваш мысленный образ игрока НБА, тем вероятнее вы будете думать, что он и есть игрок НБА.

Соавторы подозревали, что люди, вынося суждения, не просто случайно ошибались, а систематически что-то делали неверно. Странные вопросы, которые Амос и Дэнни задавали израильским и американским студентам, были разработаны так, чтобы выделить модель человеческой ошибки. Проблема непростая. Правило большого пальца, которое они назвали репрезентативностью, не всегда ошибочно. Если подход сознания к неопределенности порой и вводил людей в заблуждение, то потому, что часто он был очень полезен. В большинстве случаев человек, который мог бы стать хорошим игроком НБА, довольно хорошо совпадал с ментальной моделью «хороший игрок НБА». И все же иногда не совпадал, что приводило людей к систематическим ошибкам и давало возможность рассмотреть природу этих правил.

Например, в семьях с шестью детьми порядок рождения М Д М М М М был примерно столь же вероятным, как Д М Д М М Д, но израильским детям, как и почти всем людям на планете, казалось, что Д М Д М М Д – более вероятная последовательность. Почему? «Последовательность с пятью мальчиками и одной девочкой не отражает соотношения мальчиков и девочек в совокупности», – объясняли они. Она менее репрезентативна.

Более того, если вы просили тех же израильских детей выбрать более вероятный порядок рождения в семье с шестью детьми: М М М Д Д Д или Д М М Д М Д, они в подавляющем большинстве случаев выбирали последний вариант. Но оба порядка рождения равновероятны. Так почему же люди почти повсеместно верят, что первый вариант намного более вероятен, чем второй?

Потому что, ответили Дэнни и Амос, люди воспринимают порядок рождения как случайный процесс и вторая последовательность выглядит более «случайной», чем первая.

Естественный следующий вопрос: в каких случаях наше правило большого пальца к оценке вероятности приводит к серьезным просчетам? Один из ответов таков: когда людей просят оценить что-либо со случайной компонентой. Недостаточно, чтобы оцениваемое неопределенное событие напоминало генеральную совокупность, писали Дэнни и Амос. «Событие также должно отражать свойства неопределенного процесса, по которому он был создан». То есть, если процесс носит случайный характер, его результаты должны казаться случайными.

Они не объясняли, как изначально образовалась ментальная модель народной «случайности». Они говорили: давайте рассматривать суждения, которые включают случайность, потому что мы, психологи, почти единодушно сходимся на ее ментальной модели в человеческом сознании.

Лондонцы во время Второй мировой войны считали, что немецкие бомбы кем-то направлялись, потому что некоторые части города бомбили неоднократно, в то время как другие вообще не пострадали. (Позже статистики доказали, что распределение было именно таким, какого стоит ожидать от случайных бомбежек.) Люди находят удивительным совпадение, когда два ученика в одном классе родились в один день, хотя вероятность того, что в группе из двадцати трех человек два ее члена рождены в тот же день, не так уж мала. Наш стереотип «случайности» отличается от истинной случайности. Стереотипу случайности не хватает знания закономерностей, которые происходят в истинно случайных последовательностях.

Если вы произвольно раздадите двадцать шариков пяти мальчикам, они скорее получат по четыре шарика (колонка II), чем комбинацию в колонке I. Но американские студенты настаивали, что неравное распределение в колонке I более вероятно, чем равное в колонке II. Потому что колонка II выглядит чересчур правильной для результата случайного процесса.

В статье Дэнни и Амос ставят вопрос: если наши умы могут быть введены в заблуждение ложным стереотипом о случайности, которая вполне поддается измерениям, как сильно они могут быть введены в заблуждение другими, более неопределенными стереотипами?

Средний рост взрослых мужчин и женщин в США, соответственно, 179 и 165 сантиметров. Обе группы обладают приближенно нормальным распределением со стандартным отклонением примерно в 6 см.[27]

Исследователь выбрал одну случайную популяцию и извлек из нее случайную выборку.

Как вы думаете, какова вероятность, что он выбрал мужскую совокупность, если:

1. Выборка состоит из одного человека, чей рост составляет 179 сантиметров?

2. Выборка состоит из 6 человек, чей средний рост составляет 173 сантиметра?

Участники эксперимента чаще всего выбирали вероятности: в первом случае – 8:1 и во втором – 2,5:1. Правильные вероятности были 16:1 – в первом случае и 29:1 – во втором. Выборка из шести человек давала намного больше информации, чем из одного. В то же время люди неправильно полагали, что один человек ростом 179 сантиметров окажется мужчиной с большей вероятностью, чем шесть человек более низкого роста.

Люди не просто просчитались в расчетах реальных шансов ситуации, они относились к менее вероятным предложениям так, словно они были более вероятными. И причина этого в том, по предположению Амоса и Дэнни, что они видели метр восемьдесят и думали: вот типичный мужчина! Стереотип закрыл от них вероятность того, что это могла быть высокая женщина.

В неком городе две больницы. В крупной больнице каждый день рождается около 45 детей, а в небольшой больнице – около 15. Как мы знаем, примерно 50 % всех младенцев – мальчики. Точный процент мальчиков, однако, меняется изо дня в день. Иногда он может быть выше 50 %, иногда ниже.

В течение года в каждой больнице зафиксировали дни, в которые более чем 60 % родившихся детей были мальчики. В какой больнице, по вашему мнению, таких дней больше?

___ В крупной.

___ В небольшой.

___ Примерно одинаково (то есть в пределах 5 % различий).

Люди снова ошиблись, типично утверждая «примерно одинаково». Правильный ответ: «небольшая больница». Меньше размер выборки и, следовательно, выше вероятность несоответствия более широкой совокупности. «Мы, конечно, не предполагали, что человек способен оценить влияние размеров выборки на исследуемые варианты, – писали Дэнни и Амос. – Людей можно научить корректным правилам, пусть и с некоторыми трудностями. Проблема в том, что люди не соблюдают правила, когда предоставлены сами себе».

Озадаченные американские студенты могли возразить: зачем все эти странные вопросы? Какое отношение они имеют к моей жизни? Амосу и Дэнни было что ответить. «В повседневной жизни, – писали они, – люди задают себе и другим вопросы вроде: каковы шансы, что из этого 12-летнего мальчика вырастет ученый? Какова вероятность того, что этот кандидат будет избран? Какова вероятность того, что эта компания обанкротится?»

Они признавали, что ограничили свои вопросы ситуациями, в которых вероятность может быть объективно рассчитана. Но у них было довольно отчетливое представление, что люди сделали бы те же ошибки, когда шансы было трудно определить или невозможно узнать. Когда, скажем, люди задумывались, кем станет маленький мальчик, они находились в рамках стереотипов. Если мальчик соответствовал их ментальному образу ученого, люди предполагали, что он станет ученым, пренебрегая предварительными шансами любого ребенка стать ученым.

Конечно, нельзя доказать, что люди недооцениют вероятность ситуации, когда шансы чрезвычайно сложно или даже невозможно узнать. Как доказать, что люди пришли к неправильному ответу, если правильного ответа не существует? Но если суждения людей искажаются репрезентативностью даже в ситуациях, когда шансы познаваемы, какими будут их суждения, если вероятности – полная загадка?

У Дэнни и Амоса была большая общая идея, что человеческое сознание имеет свои механизмы для вынесения суждений и принятия решений. Механизмы эти, как правило, полезны, однако способны генерировать серьезные ошибки. Следующая статья «юджинского периода» описала второй механизм, мысль о котором пришла к ним буквально через пару недель после первой статьи. «Дело не только в репрезентативности, – сказал Дэнни. – Происходит еще что-то. Дело не только в сходстве».

Название новой статьи опять озадачивало: «Доступность: эвристика для оценки частоты и вероятности». В очередной раз авторы появились с новыми ответами на вопросы, которые они задавали студентам, в основном из Орегонского университета, где у них теперь было огромное количество лабораторных крыс. Они собрали намного больше студентов в классах, попросили убрать словари и вообще любые тексты и ответить на странные вопросы:

Частота использования букв в английском языке известна. Выбран типичный текст, и записана относительная частота, с которой различные буквы алфавита появляются на первом и третьем месте в словах этого текста. Слова из менее трех букв исключены из подсчета.

Дано несколько букв алфавита, и вам необходимо оценить, где они чаще встречаются: на первом или на третьем месте в словах. А также оценить соотношение частоты, с которой они появляются на этих позициях…

Рассмотрим букву К.

На каком месте она более вероятно находится:

_____ На первом месте?

_____ На третьем месте?

(отметьте одно)

Моя оценка соотношения этих двух значений: ______:1

Если вы думали, что K, скажем, в два раза чаще является первой буквой английских слов, чем третьей, вы выбирали первую позицию и писали свою оценку как 2:1. В общем, именно так и поступал обычный человек.

Дэнни и Амос повторили опыт с другими буквами: R, L, N, и V. Все эти буквы чаще являлись третьими буквами в английских словах, чем первыми – в соотношении два к одному. И снова человеческие суждения были систематически ошибочными. И эти ошибки, по предположению Дэнни и Амоса, возникали из-за искажений памяти. Просто слова, которые начинаются на K, вспомнить легче, чем те, где К – на третьем месте.

Чем легче люди могут вызвать некий сценарий из памяти, тем скорее они сочтут его наиболее вероятным. Любой факт или случай, который был особенно ярким, или недавним, или всеобщим, или таким, что полностью захватил внимание человека, вспоминался с особой легкостью и потому оказывал преобладающее влияние на суждение. Дэнни и Амос заметили, как странно и зачастую неверно их собственные умы пересчитывали шансы в свете некоторых недавних или особо памятных впечатлений.

Например, миновав жуткую аварию на шоссе, они снизили скорость: их ощущение вероятности попасть в аварию изменилось. Посмотрев фильм, который драматизирует атомную войну, они стали больше беспокоиться о ядерной катастрофе. Человеческие суждения оказались весьма изменчивыми. Мнение о вероятности того или иного события может быть изменено за два часа в кинотеатре – что многое говорит о надежности механизма, который оценивает эту вероятность.

Авторы продолжили описывать девять других, не менее странных мини-экспериментов, демонстрирующих, какие уловки память может сыграть с человеком при вынесении суждения. Дэнни они напоминали оптические иллюзии гештальт-психологов, которые он любил в молодости. Уловки разума впечатляли его и Амоса сильнее, чем зрительные уловки, но эффект был схож, а материал для них оказался даже более обильным.

Студентам зачитывали списки людей. Тридцать девять имен, по две секунды на имя. Все имена легко распознавались как мужские или женские. Были очень известные имена – Элизабет Тейлор, Ричард Никсон и менее известные – Лана Тернер, Уильям Фулбрайт. Один список состоял из девятнадцати мужских имен и двадцати женских, другой – из двадцати женских и девятнадцати мужских. В первом списке, с преобладанием женских имен, было больше имен знаменитых мужчин, и наоборот. Ничего не подозревающим студентам, выслушав список, предстояло оценить, в каком списке больше женщин, а в каком – мужчин.

Ответы студенты давали почти всегда неверные: если в списке было больше мужских имен, но имена женщин были известны, они считали, что список содержит больше женских имен, и наоборот. «Каждая из задач имела объективно правильный ответ, – писали Амос и Дэнни после своих странных мини-экспериментов. – Все было не так, как во многих жизненных ситуациях, когда требуется оценка вероятностей. Каждая экономическая рецессия, каждый успех медицинской процедуры, каждый развод, по сути, уникальны, и их вероятность не оценить простым перебором примеров. Тем не менее к оценке может быть применена эвристическая доступность. Например, оценивая вероятность того, что будет разведена некая конкретная пара, вы невольно вспоминаете другие подобные пары. И чем больше вы знаете разведенных пар, тем выше вам покажется вероятность развода данной конкретной пары».

Суть не в том, что люди глупы. Правило, которое они используют для оценки вероятности (чем проще мне это извлечь из памяти, тем более оно вероятно), часто работало хорошо. Но если речь идет о ситуациях, когда память не дает подсказок, а отвлекающие аргументы легко приходят на ум, люди совершают ошибки. «Следовательно, – писали Амос и Дэнни, – использование эвристической доступности приводит к систематическим предубеждениям». Суждение человека искажалось… запоминаемым.

Определив, по их мнению, два механизма, с помощью которых сознание преодолевает сомнения, авторы, естественно, спросили себя: а есть ли иные механизмы? И прежде чем покинуть Юджин, набросали заметки о других возможностях. Одну из них назвали «эвристикой обусловленности». Оценивая степень неопределенности, люди, как заметили Амос и Дэнни, делали «негласные предположения».

«При оценке прибыли данной компании, например, люди склонны предполагать сохранение обычных условий деятельности, – говорится в заметках авторов. – Они не учитывают возможность, что условия могут резко измениться из-за войны, саботажа, депрессии или действий конкурентов». Здесь, очевидно, крылся еще один источник ошибок: люди не только не знают того, чего не знают, они не удосуживаются учитывать фактор своего незнания.

Другую возможную эвристику авторы назвали «привязка и корректировка». Сначала они инсценировали ее последствия, давая студентам пять секунд, чтобы угадать ответ на вопрос по математике.

Первую группу попросили провести умножение:

8 × 7 × 6 × 5 × 4 × 3 × 2 × 1

Вторую – решить:

1 × 2 × 3 × 4 × 5 × 6 × 7 × 8

На самом деле пяти секунд недостаточно, чтобы действительно произвести расчеты; студентам предстояло угадывать. Ответы двух групп должны были быть хотя бы приблизительно одинаковы – увы, даже приблизительно они не были одинаковыми. Средний ответ в первой группе был 2250. Во второй – 512. (Правильный ответ: 40 320.) Причина, по которой первая группа давала большее значение для последовательности, состояла в том, что вначале у них шло 8, в то время как во второй группе – 1.

Использовать этот странный трюк мозга было довольно легко. Люди часто привязываются к информации, которая не имеет никакого отношения к решаемой проблеме. Например, Дэнни и Амос предлагали участникам эксперимента крутануть колесо удачи с прорезями на нем, пронумерованными от 0 до 100. А потом просили оценить примерный процент африканских стран в Организации Объединенных Наций. Испытуемые, которым выпали более высокие числа на колесе, как правило, предполагали, что в Организации Объединенных Наций состоит более высокий процент африканских стран, чем те, кто получил более низкие цифры.

Что происходит? Еще одна эвристика, такая же, как репрезентативность и доступность? Или всего лишь ярлык, который люди используют, по сути, чтобы почувствовать удовлетворение, когда не смогли предугадать верный ответ? Амос думал так. Дэнни так не думал. Друзья не пришли к достаточному согласию, чтобы написать статью на эту тему, зато они вставили описание в краткий отчет о своей работе. «Результат был впечатляющим, – сказал Дэнни. – Однако в итоге у нас сложилось слишком смутное представление о том, что из себя представляет эта эвристика».

«Как описать концептуальный туман? – говорил Дэнни позднее. – У нас не было интеллектуальных инструментов, чтобы понять, что мы искали». Они исследуют предубеждения или эвристику? Ошибки или механизмы, которые производят ошибки? Ошибки позволяли предложить хотя бы частичное описание механизма; предубеждения были следами эвристики.

Предубеждения тоже скоро получат свои названия, такие как «эффект новизны» и «эффект яркости». Но в охоте на ошибки, которые они сами допустили, а потом отследили источник их происхождения в человеческом разуме, психологи наткнулись и на ошибки без видимых следов.

Дэнни и Амос никогда не пытались объяснить, как ум формирует модели, лежащие в основе эвристики репрезентативности, они оставили нерешенным и вопрос о том, почему человеческая память работает так, что эвристика доступности получает достаточную силу, чтобы ввести нас в заблуждение. Друзья полностью сфокусировались на различных уловках, которые они могли сыграть с человеком. По их предположению, чем более реалистичные ситуации предстояло оценить человеку, тем более коварную роль играла доступность.

Во многих сложных жизненных проблемах – решая, может ли Египет вторгнуться в Израиль, может ли муж оставить семью ради другой женщины, – люди строили сценарии. Истории, которые мы придумываем, коренятся в нашей памяти, эффективно заменяя вероятностные суждения. «Производство убедительных сценариев, вероятно, ограничит мышление, – писали Дэнни и Амос. – Есть много доказательств, показывающих, что, если однажды неопределенная ситуация была истолкована определенным образом, довольно сложно потом увидеть ее по-другому».

Причем истории, которые люди себе рассказывают, извращены доступностью материала, используемого для их изготовления. «Образы будущего определяются опытом прошлого», – писали соавторы, меняя смысл знаменитых строк Сантаяны о важности истории: те, кто не помнит прошлого, обречены его повторять. То, что люди помнят о прошлом, по мнению ученых, может деформировать их суждения о будущем: «Мы часто решаем, что некий исход крайне маловероятен или невозможен, потому что не в силах представить себе цепь событий, которые могли бы к нему привести. Дефект зачастую находится в нашем воображении»[28].

Истории, которые люди рассказывают себе, когда шансы либо неизвестны, либо непознаваемы, естественно, довольно заурядны. «Тенденция рассматривать только относительно простые сценарии, – пришли к выводу Амос и Дэнни, – может иметь особенно заметный эффект в конфликтных ситуациях. Свои собственные настроения и планы более доступны, чем настроения и планы соперника. Очень нелегко принять точку зрения противника на шахматную доску или поле боя».

Воображение, казалось, регулируется правилами. А правила ограничены человеческим мышлением. Еврею, живущему в Париже в 1939 году, гораздо проще было сконструировать историю о том, что немецкая армия будет вести себя так же, как в 1919 году, чем выдумать историю, в которой она будет поступать так, как поступала в 1941 году, вне зависимости от того, насколько убедительны доказательства, что в этот раз все будет по-другому.

Глава 7. Правила предсказаний

Амос любил говорить, что, если вас просят что-либо сделать – прийти на вечеринку, выступить с речью, поднять палец, – никогда нельзя соглашаться сразу, даже если вы хотите. Подождите день, и вы удивитесь, от какого количества предложений отказались бы, будь у вас время на раздумья.

Следствием сего правила справляться с посягательствами на свое время был подход Амоса к ситуациям, которых он хотел избежать. Человеку, застрявшему на каком-то скучном собрании или коктейльной вечеринке, бывает трудно придумать предлог, чтобы уйти. Правило Амоса гласило: всякий раз, когда вы хотите покинуть мероприятие, просто встаньте и уйдите. Вы сразу же найдете слова для оправдания.

Амос любил порядок и терпеть не мог ненужных вещей. «Если вы не заставите себя раз в месяц что-то выбросить, достаточно вам не выбросить», – говорил он. Все, что не казалось Амосу очевидно важным, он тут же выкидывал, и лишь самые интересные и необычные предметы сохранились в безжалостной выбраковке. Так, выжил один клочок бумаги с несколькими словами, почерпнутыми из бесед с Дэнни весной 1972 года, когда их пребывание в Юджине уже подходило к концу.

Люди прогнозируют, придумывая истории.

Люди предсказывают очень мало, а объясняют все.

Люди, хотят они того или нет, живут в условиях неопределенности.

Люди считают, что способны предсказывать будущее, если сильно постараются.

Люди принимают любое объяснение, если оно соответствует фактам.

Надпись на стене была, просто невидимыми чернилами.

Люди часто прилагают много усилий, чтобы получить информацию, которая у них уже есть, и избегают новых знаний.

Человек является детерминированным устройством, брошенным в вероятностную вселенную.

В этом матче ожидаются сюрпризы.

Все, что произошло, кажется неизбежным.

Строки, на первый взгляд напоминающие стихотворение, были набросками для статьи, которая станет их первой попыткой изложить свои размышления так, чтобы они могли напрямую влиять на мир за пределами своей дисциплины. Перед возвращением в Израиль друзья решили написать статью о том, как человек делает предсказания. Разница между суждением и прогнозом была не настолько очевидна для всех, как для Амоса и Дэнни.

Согласно их представлениям, суждение («он выглядит как хороший офицер израильской армии») подразумевает предсказание («он будет хорошим офицером израильской армии»), так же как и предсказание предполагает некоторое суждение – как вы будет прогнозировать без оценки? Но есть разница: предсказание – это суждение о том, что включает в себя неопределенность. «Адольф Гитлер является красноречивым оратором» – это суждение не дает вам ничего большего. «Адольф Гитлер станет канцлером Германии» – является, по крайней мере, до 30 января 1933 года прогнозом неопределенного события.

Свою следующую статью авторы назвали «О психологии предсказаний». «При составлении прогнозов и суждений в условиях неопределенности люди явно не следуют расчетам вероятности или статистической теории прогнозирования. Они полагаются на ограниченное количество эвристических правил, которые иногда дают сносные результаты, а иногда приводят к тяжелым систематическим ошибкам».

Рассмотренная в ретроспективе, статья примерно совпадает с экспериментами Дэнни в израильской армии. Люди, ответственные за подбор израильской молодежи, были не в состоянии предсказать, кто станет хорошим офицером. Люди, ответственные за офицерские школы, не могли предсказать, кто из курсантов добьется успеха в бою или даже в обычной повседневной деятельности войск. Дэнни и Амос однажды провели отличный вечер, пытаясь предсказать будущие профессии маленьких детей своих друзей, и сами были удивлены той легкости и уверенности, с какой они это проделали. Теперь они стремились проверить, как люди предсказывают; или, скорее, разобраться, как люди используют для прогнозирования то, что они теперь называли эвристикой репрезентативности.

Для прогноза требовалось найти тему. Дэнни и Амос решили предложить участникам эксперимента предсказать будущее поступающего в аспирантуру студента, идентифицированного только по некоторым чертам личности. На какой из девяти основных курсов для выпускников университетов в Соединенных Штатах ему стоит стремиться? Начали с вопроса, каков процент студентов на каждом из курсов. Средние показатели их догадок были:

Бизнес: 15 %

Компьютерные науки: 7 %

Инженерия: 9 %

Гуманитарные науки и образование: 20 %

Юриспруденция: 9 %

Библиотековедение: 3 %

Медицина: 8 %

Физические и естественные науки: 12 %

Общественные науки и социальная работа: 17 %

Тем, кто попытается предсказать, в какой области образования занимается данный человек, эти проценты должны служить базовой ставкой. То есть, если вы вообще ничего не знаете о конкретном студенте, но знаете, что 15 % всех аспирантов обучаются по специальностям делового администрирования, и вас попросили предсказать вероятность того, что студент находится в школе бизнеса, вам стоило предположить «15 %». Это был полезный способ осмысления базовой ставки, которую можно использовать для прогнозов при полном отсутствии информации.

Теперь Дэнни и Амос стремились получить наглядное представление о том, что происходит, когда ты даешь людям некоторую информацию. Но информацию какого рода? Дэнни провел день в Орегонском научно-исследовательском институте, обдумывая этот вопрос, и так увлекся своим заданием, что не спал всю ночь, создавая образ стандартного студента в области компьютерных наук. Он назвал его Том В.

Том В. имеет высокий интеллект, хотя ему не хватает настоящей креативности. Он нуждается в порядке и ясности, в чистой и аккуратной системе, где у каждой детали есть свое место. Его письма довольно скучны, лишь изредка оживляются банальными шутками и вспышками воображения на темы научной фантастики. Имеет сильную мотивацию для обучения. Малоэмоционален, не проявляет особых симпатий к другим людям и не испытывает удовольствия от общения. Эгоцентричен, тем не менее обладает глубоким нравственным чувством.

Одну группу испытуемых – ее назвали группой «сходства» – попросили оценить, насколько «похож» Том на студента в каждой из девяти областей. То есть определить, какая из специализаций наиболее «репрезентативна» Тому В.

Затем перешли ко второй группе – «группе предсказания» – и дали ей дополнительную информацию:

Предыдущий очерк личности Тома В. был написан психологом во время учебы Тома в выпускном классе средней школы на основе проективных тестов. В настоящее время он – студент. Пожалуйста, проранжируйте следующие девять областей специализации в порядке вероятности того, что Том В. сейчас учится именно в этой области.

Психологи не просто дали испытуемым очерк, но сообщили, что он далек от достоверного описания Тома В., что написан психологом для почина, а оценки сделаны годами ранее. Амос и Дэнни подозревали – протестировав этот пример на себе, – что люди, по сути, будут перескакивать от суждения сходства («тот парень похож на компьютерного ученого!») к собственно предсказанию («тот парень должен стать компьютерщиком!») и игнорировать как базовую ставку (только 7 % всех выпускников станут учиться компьютерным наукам), так и ненадежность описания.

Утром, когда Дэнни закончил свой очерк, на работу пришел исследователь Орегонского института Робин Доус. Доус хорошо знал статистику и отличался поразительной точностью мышления. Дэнни передал ему описание Тома В. «Он перечитал его несколько раз с лукавой улыбкой, как будто все понял, – вспоминал Дэнни. – А потом сказал: «Компьютерщик!» После этого я не беспокоился о том, как будут справляться орегонские студенты».

Орегонские студенты проигнорировали объективные данные, сделали упор на свое внутреннее чутье и с большой определенностью предсказали, что Том В. – компьютерный ученый.

Установив, что люди позволяют стереотипам искажать их суждения, Амос и Дэнни задались вопросом: если люди готовы делать иррациональные прогнозы, основанные на такого рода информации, какие предсказания они будут делать, если мы подсунем им совершенно неважную информацию?

По мере того как они играли с этой идеей – возможностью повысить уверенность людей в своих предсказаниях, давая им какую-либо информацию, пусть даже бесполезную, – смех, что слышался с другой стороны закрытой двери, становился все более громким. В конце концов Дэнни создал другого персонажа. И назвал его Дик.

Дик – 30-летний мужчина. Женат, детей нет. Человек способный и мотивированный, он обещает быть вполне успешным в своей сфере. Его любят коллеги.

Затем провели еще один эксперимент. Это была версия портфеля с фишками для покера, которую Амос и Дэнни обсуждали на семинаре Дэнни в Еврейском университете. Участникам эксперимента сообщили, что им предстоит иметь дело с пулом людей из 100 человек: 70 инженеров и 30 юристов. И спросили, какова вероятность, что выбранный человек – юрист? Испытуемые правильно рассудили, что вероятность составит 30 %. А потом их попросили сделать то же самое, но с группой людей из 70 юристов и 30 инженеров, и они совершенно правильно определили вероятность: 70 %, что отобранный персонаж – юрист.

Однако если им говорили, что речь идет не просто о каком-то безымянном человеке, а о парне по имени Дик и зачитывали его описание, которое не содержало никакой информации, что могла бы помочь угадать, чем Дик зарабатывает на жизнь, они приходили к выводу о равных шансах, что Дик юрист или инженер, вне зависимости от пропорций пула. «Очевидно, люди отвечают по-разному, когда у них нет конкретных данных и когда у них есть бессмысленные данные, – писали Дэнни и Амос. – Когда нет конкретных данных, априорные вероятности используется должным образом; когда есть бесполезные – априорные вероятности игнорируются»[29].

Всем этим Амос и Дэнни гораздо больше, чем, например, в статье «О психологии прогнозирования», показали: факторы, которые заставляют людей быть более уверенными в своих предсказаниях, также делают эти предсказания менее точными. И, в конце концов, это вернуло соавторов к проблеме, которая заинтересовала Дэнни, когда он впервые вызвался помочь израильской армии пересмотреть систему отбора и обучения новобранцев.

Инструкторы в летной школе проводят политику последовательного позитивного подкрепления, рекомендованную психологами: вербально ободряют пилота после каждого успешного выполнения полетного маневра. После некоторого опыта использования этого подхода к обучению преподаватели заявили, что, вопреки мнению психологов, высокая похвала за хорошее выполнение сложных маневров, как правило, приводит к ухудшению результатов при следующей попытке. Что психолог скажет в ответ?

Люди, которым они задавали этот вопрос, давали советы всякого рода. Они предположили, что похвалы инструкторов не работают, потому что делают пилотов самоуверенными. Что инструкторы не знают, что говорят. Никто не видел того, что видел Дэнни: пилоты, как правило, показывали хорошие результаты после особенно плохого маневра и плохие – после хорошего, вне зависимости от того, что им говорили.

Неспособность человека увидеть силу стремления к показателям среднего значения делает его слепым к природе окружающего мира, в котором нас часто вознаграждают за наказание других и наказывают за вознаграждение.

Первые свои статьи Дэнни и Амос писали, ни к кому конкретно не обращаясь, то есть не ориентировались на какую-то определенную целевую аудиторию. Их читали немногочисленные ученые, подписавшиеся на узкоспециализированные журналы по психологии. Три года – до лета 1972-го – Дэнни и Амос исследовали способы, при помощи которых люди выносят суждения и делают предсказания.

Примеры для иллюстрации идеи были взяты непосредственно из психологии или вытекали из странных, кажущихся искусственными тестов, что проходили старшеклассники и студенты. Но Амос и Дэнни не сомневались: их выводы применимы в любой точке мира, где люди оценивают вероятности и принимают решения.

Они чувствовали, что нужно расширить аудиторию. «Следующий этап проекта будет посвящен прежде всего применению этой работы на других, более высоких уровнях профессиональной деятельности, например, в экономическом планировании, технологическом прогнозировании, политических решениях, медицинской диагностике и оценке правовых доказательств», – написали они в предложении исследовательского проекта.

Авторы надеялись, что решения, принимаемые специалистами, «значительно улучшатся при информировании этих специалистов об их собственных предубеждениях и разработке методов противодействия предвзятости в суждениях». Они хотели превратить в лабораторию реальный мир. Уже не студентам предстояло стать их лабораторными крысами, а врачам, судьям, политикам. Вопрос был в том, как это сделать.

Во время работы в Юджине друзья не могли не почувствовать растущий интерес к своей деятельности. «В тот год мы поняли, что находимся на верном пути, – вспоминал Дэнни. – Люди начали относиться к нам с уважением». Ирв Бидерман, ставший потом приглашенным адъюнкт-профессором психологии в Стэнфордском университете, слышал рассказ Дэнни об эвристиках и предубеждениях в кампусе Стэнфорда в начале 1972 года. «Я помню, как пришел домой после разговора и сказал жене, что Дэнни получит Нобелевскую премию по экономике, – вспоминает Бидерман. – Психологическая теория об экономическом человеке… Что может быть лучше? Вот почему вы действуете иррационально и совершаете ошибки, – все это вытекает из внутренней работы человеческого разума».

Бидерман подружился с Амосом еще в Мичиганском университете и в то время преподавал в Университете штата Нью-Йорк в Буффало. Он знал, что Амос поглощен, возможно, важными, однако совершенно непостижимыми и нерешаемыми задачами в области измерений. «Я не пригласил его в Буффало, – говорит он, – там никто бы его не понял».

Однако новая работа Амоса, которую он делал с Дэнни Канеманом, была захватывающей. Она подтвердила мнение Бидермана, что большинство достижений в науке происходят не в моменты «Эврика!», а в ситуациях «хммм, забавно». Он убедил Амоса проехать через Буффало летом 1972-го, на пути из Орегона в Израиль. В течение недели Амос прочитал пять докладов о своей работе с Дэнни для разных групп ученых. Каждый раз конференц-зал был переполнен. И даже пятнадцать лет спустя, в 1987 году, когда Бидерман покинул Буффало ради Миннесотского университета, люди все еще вспоминали об этих выступлениях.

Амос посвятил доклады каждой из эвристик, которые они с Дэнни выявили, и еще одно – предсказаниям. Выступление, врезавшееся в память Бидермана, было пятым и заключительным: «Историческая интерпретация: решения в условиях неопределенности». Легким движением руки Амос показал аудитории, полной профессиональных историков, как человеческий опыт может быть переоценен свежим и новым образом, если рассматривать его сквозь призму, созданную им с Дэнни.

В ходе нашей личной и профессиональной жизни мы часто сталкиваемся с ситуациями, которые, на первый взгляд, выглядят загадочными. Нам не взять в толк, почему мистер Икс действовал определенным образом, мы часто не можем понять, как получились такие экспериментальные результаты, и т. д. Однако, как правило, в течение очень короткого промежутка времени мы способны придумать объяснение, гипотезу или интерпретацию фактов, которые сделают все ясным, согласованным или естественным. Такое же явление наблюдается в восприятии. Люди очень хорошо выявляют закономерности и тенденции даже в случайных данных. В отличие от нашего мастерства в придумывании сценариев, объяснений и интерпретаций, наша способность правильной или критической оценки явно недостаточна. Приняв однажды некую гипотезу или интерпретацию, мы чрезвычайно преувеличиваем ее значение и с огромным трудом способны посмотреть на события с другой точки зрения.

Амос был достаточно вежлив. Он даже не заявил как обычно: «Книги по истории удивительно скучны, учитывая, как много в них придумано». Но то, что он сказал, поразило аудиторию, наверное, еще сильнее: как и другие человеческие существа, историки были склонны к когнитивным искажениям, что они с Дэнни и описали. «Историческое суждение, – сказал он, – есть часть более широкой категории процессов, включающих интуитивную интерпретацию данных». То есть исторические суждения подвержены искажениям. В качестве примера Амос рассказал об исследовании, которое проводил тогда один из его аспирантов в Еврейском университете, Барух Фишхофф.

Когда Ричард Никсон объявил о своем намерении посетить Китай и Россию, Фишхофф попросил людей определить шансы возможных результатов – что Никсон встретится с председателем Мао, что Соединенные Штаты и Советский Союз создадут совместную космическую программу, что группа советских евреев будет арестована за попытку поговорить с Никсоном и так далее. После поездки Фишхофф вернулся и попросил тех же людей вспомнить, какой вероятностью они наделяли каждый результат. И эти воспоминания оказались сильно искаженными. Они все верили, что давали более высокую вероятность событиям, которые случились, и на самом деле это было не так.

Они сильно переоценили вероятность того, что выбрали сами, по сравнению с тем, что на самом деле произошло. То есть, узнав результаты, они решили, что они были гораздо более предсказуемыми, чем они предполагали ранее, когда пытались их предсказать. Через несколько лет после того, как Амос рассказал об этой работе аудитории в Буффало, Фишхофф назвал данное явление «ошибкой знания задним числом»[30].

В беседе с историками Амос описал профессиональную опасность: склонность принимать факты, которые они рассмотрели, пренебрегая многими фактами, которые они не успели или не смогли рассмотреть, и подправлять их, вписывая в достоверно звучащий рассказ.

Все мы слишком часто оказываемся не в состоянии предсказать, что произойдет. Зато постфактум мы объясняем все, что случилось, с большой долей уверенности. «Способность» объяснить то, что мы не смогли предсказать, даже при отсутствии какой-либо дополнительной информации представляет собой важный изъян в наших рассуждениях. Это приводит нас к вере, что все в мире не так уж неопределенно и мы в нем кое-что да значим. Ибо если мы можем завтра объяснить то, что не смогли предсказать сегодня, без всякой дополнительной информации, кроме знания фактического результата, значит, исход был предрешен заранее, и мы должны были его предсказать. Факт, что мы не смогли, считается скорее признаком ограниченности нашего разума, а не неопределенности мира. Мы слишком часто ругаем себя за неспособность предвидеть то, что позже представляется неизбежным. Вполне возможно, что надпись была на стене все время. Вопрос: были ли чернила видимыми?[31]

Это касалось не только спортивных комментаторов и политических аналитиков, которые настолько радикально перерабатывали свои сюжеты или сдвигали фокус, что их истории уже вроде бы и соответствовали тому, что произошло в игре или на выборах. Историки тоже навязывали ложный порядок случайным событиям, вероятно, даже не осознавая, что делают. Амос называл это «ползучим детерминизмом» и записал в своих заметках, что такой подход может дорого обойтись: «Тот, кто видит прошлое свободным от неожиданностей, получит будущее, полное сюрпризов».

Ложное представление о том, что произошло в прошлом, затрудняет возможность увидеть, что может произойти в будущем. Историки в его аудитории, конечно, гордились своей «способностью» выстроить из фрагментов некую предыдущую реальность, ясную связь событий, которые сделали ее, в ретроспективе, почти предсказуемой. Единственный вопрос, который остается после того, как историк объяснил, как и почему какое-то событие произошло, – почему люди в прошлом не видели того, что историк может видеть теперь.

«Все историки пришли на выступление Амоса, – вспоминает Бидерман, – и все ушли с серыми лицами».

Послушав объяснения Амоса о том, как ум комбинирует исторические факты таким образом, чтобы прошедшие события казались намного менее неопределенными и гораздо более предсказуемыми, чем они были на самом деле, Бидерман пришел к выводу, что их с Дэнни работа затрагивает любую дисциплину, где эксперты должны выносить суждения о шансах в неопределенной ситуации, то есть широко охватывает человеческую деятельность.

И все же идеи, которые Дэнни и Амос генерировали, ограничивались пока только научными кругами. Некоторые ученые, в основном из области психологии, слышали о них. И больше никто. Как два парня, работающие в относительной безвестности Еврейского университета, распространят слово о своих открытиях людям за пределами научной сферы?

В первые месяцы 1973 года, после возвращения в Израиль из Юджина, Амос и Дэнни приступили к работе над большой статьей, обобщавшей их выводы. Они хотели собрать главные тезисы из четырех статей, написанных ранее, и дать возможность читателям самим думать, что с этим делать. «Мы решили представить нашу работу тем, чем она, по сути, и была: психологическим исследованием, – говорил Дэнни. – Мы хотели оставить простор для других». Оба согласились, что журнал Science обеспечивает наилучшую возможность достучаться до людей за пределами психологии.

Их статья была скорее не написана, а построена. («Предложение в день было хорошим результатом», – говорил Дэнни.) И когда они строили свою статью, то наткнулись на ясное видение того, как их идеи могут прийти в повседневную жизнь человека. Дэнни и Амос были воодушевлены статьей «Решение засеять[32] ураган», написанной в соавторстве с профессором Стэнфордского университета Роном Ховардом. Ховард был одним из основателей новой научной области под названием «анализ решений». Его идея заключалась в том, чтобы обеспечить людей, принимающих решения, вероятностью результатов: сделать явным процесс размышления над решением, прежде чем оно будет принято.

Вопрос, как бороться с ураганами-убийцами, – пример проблемы, в которой политики могут использовать анализ решений. Ураган «Камилла» только что уничтожил большой участок на побережье Мексиканского залива и, очевидно, мог бы причинить больший урон, если бы попал, скажем, в Новый Орлеан или Майами. Метеорологи думали, что теперь у них есть метод – сброс йодида серебра, – чтобы уменьшить силу урагана и, возможно, даже изменить его путь. Засев урагана был, однако, непростой задачей. Момент, когда правительство вмешивалось в ситуацию, определялся тем, какой ущерб успела нанести стихия.

Общественность и суды вряд ли одобрят действия правительства, если ничего не случилось, но кто может с уверенностью сказать, что произошло бы, если бы правительство не вмешалось? Зато люди будут возлагать ответственность на руководителей за те повреждения, которые ураган нанесет, если правительство не вмешается в ситуацию. Статья Ховарда изучала, как правительству решать, что делать, и как использовать для этого оценку вероятности различных исходов.

Однако способ, каким аналитики решений извлекали вероятности из умов экспертов по ураганам, показался Дэнни и Амосу довольно причудливым. Аналитики просили экспертов представить себя за колесом удачи, на котором, скажем, треть слотов окрашена в красный цвет. И спрашивали: «Вы бы поставили на красный сектор в случае, если ураган принесет более 30 миллиардов долларов ущерба имуществу?» Они исходили из того, что эксперты обладают способностью правильно оценивать шансы весьма неопределенных событий.

Дэнни и Амос уже показали, что способность людей судить о вероятностях искажалась различными механизмами сознания, когда оно сталкивалось с неопределенностью. Они считали, что новое понимание систематических ошибок позволит скорректировать человеческое суждение и таким образом улучшит процесс принятия решений. Например, оценка вероятности урагана-убийцы, вызвавшего оползень в 1973 году, была связана с доступностью воспоминаний о недавнем урагане «Камилла». Но насколько точным было такое суждение? «Мы думали, что анализ решений завоюет мир, и хотели помочь», – сказал Дэнни.

Ведущие аналитики решений собрались вокруг Рона Ховарда в Менло-Парке, Калифорния, в месте под названием Стэнфордский научно-исследовательский институт. Осенью 1973 года туда полетели и Дэнни с Амосом. Но прежде чем они поняли, как именно воплотить свои идеи о неопределенности в реальном мире, неопределенность вмешалась в реальный мир. 6 октября армии Египта и Сирии – включая пехоту, авиацию и деньги девяти других арабских стран – начали атаку на Израиль.

Аналитики израильской разведки недооценили вероятность нападения любого рода, тем более такого скоординированного. Страну застигли врасплох. На Голанских высотах около ста израильских танков столкнулись с четырнадцатью сотнями сирийских. Возле Суэцкого канала гарнизон из пятисот израильских солдат и трех танков был быстро смят двумя тысячами египетских танков и ста тысячами пехотинцев. Холодным безоблачным утром в Менло-Парке Амос и Дэнни услышали новость о катастрофических потерях Израиля. Они помчались в аэропорт на первый же рейс домой – и смогли принять участие в еще одной войне.

Глава 8. Вот и слава пришла

Молодая женщина, которую его позвали осмотреть в тот летний день, находилась в состоянии шока. Насколько Дон Редельмейер понял, ее на «скорой» доставили в больницу Саннибрука после только что произошедшего лобового столкновения. У нее были множественные переломы лодыжек, ног, бедер и лицевой кости (переломы ребер при первичном осмотре пропустили). Но лишь после того как женщину доставили в операционную, врачи поняли, что что-то не так и с ее сердцем.

Саннибрук – первый и крупнейший в Канаде региональный травматологический центр, сооружение из красно-коричневого кирпича в тихом пригороде Торонто. Он начал свое существование как госпиталь для солдат, вернувшихся со Второй мировой войны, но ветераны умерли, и цели клиники изменились. В 1960-е годы правительство закончило строительство скоростной автомагистрали (в самом широком месте двадцатичетырехполосной), вскоре ставшей наиболее интенсивно используемой дорогой в Северной Америке, и один из ее самых оживленных отрезков как раз проходил возле больницы. Кровавое происшествие на трассе номер 401 вдохнуло в бывший госпиталь новую жизнь.

На рубеже двадцать первого века Саннибрук стал местом назначения не только для жертв автомобильных аварий, но и для тех, кто пытался покончить с собой, раненых полицейских, упавших стариков, беременных женщин с серьезными осложнениями, строителей с производственными травмами и людей, выживших после ужасных столкновений на снегоходах, их с удивительной частотой, доставляли при помощи авиации из северного канадского захолустья). Многие пострадавшие, попавшие в Саннибрук, имели далеко не одну травму.

По образованию терапевт, Редельмейер был человеком с широким кругом интересов. В травматологическом центре он занимался, в частности, проверкой понимания специалистами своих ментальных ошибок. «Это четко не оговаривали, но признавалось, что он будет неким контролером над мышлением других сотрудников, – рассказывает Роб Фоулер, эпидемиолог из Саннибрука. – Над тем, как люди размышляют».

То, что врачи Саннибрука пришли к пониманию необходимости такого специалиста, по мнению Редельмейера, свидетельствовало, насколько сильно изменилась профессия врача. Когда он начинал в середине 1980-х, врачи вели себя как непогрешимые эксперты; теперь же в ведущем травмоцентре Канады нашлось место для знатока медицинских ошибок. «Везде, где есть неопределенность, возникает суждение, – говорил Редельмейер. – И везде, где есть суждение, существует возможность человеческой ошибки».

В Северной Америке в результате предотвратимых несчастных случаев в больницах ежегодно умирает больше людей, чем погибает в автомобильных катастрофах, – это говорило о многом. Случалась беда, когда пациентов без должной осторожности перемещали из одного помещения больницы в другое. Случалась беда, когда врачи и медсестры забывали помыть руки. Случалась беда, даже когда люди нажимали на кнопки больничного лифта.

Редельмейер – соавтор статьи «Кнопки лифта как неучтенный источник бактериальной колонизации больниц». Для одного из своих исследований он проверил 120 лифтовых кнопок и 96 унитазов в трех крупных больницах Торонто и установил, что кнопка лифта с гораздо большей вероятностью заразит человека, чем унитаз.

Но из всего плохого, что могло произойти в больнице с человеком, больше всего Редельмейера интересовали врачебные ошибки. Врачи и медсестры – тоже люди. Им порой не удавалось понять, что информация, которую сообщает пациент, ненадежна. Например, пациенты часто говорят, что они чувствуют себя лучше; и возможно, им действительно кажется, что их самочувствие улучшилось. Врачи настроены обращать внимание на то, о чем их попросили пациенты, и порой упускают более широкую картину.

«Среди прочего Дон научил меня, как важно внимательно осматривать палату, когда пациент отсутствует, – говорит Джон Зипурски, главный ординатор в Саннибруке. – Посмотрите на поднос с едой. Они поели? Их вещи упакованы для длительного проживания или короткого? Палата грязная или чистая? Однажды мы вошли в комнату, когда пациент спал. Я собрался разбудить его, но Дон остановил меня и сказал, что я много могу узнать о людях, просто наблюдая».

Врачи склонны видеть только то, что они видеть обучены, поэтому с пациентом и в больнице может случиться беда. К примеру, больной получает лечение по неверно поставленному диагнозу. А диагноз поставил специалист, не обративший внимания на менее очевидную возможность того, что на самом деле происходит. Меньшая очевидность способна случайно убить человека.

Состояние людей, пострадавших на трассе номер 401, зачастую так тяжело, что пациентам требуются полное внимание медицинского персонала и немедленное медицинское вмешательство. Но молодая женщина, которую «скорая» привезла в полубессознательном состоянии сразу после лобового столкновения, с множеством сломанных костей, предстала перед хирургами еще с дополнительной проблемой: ритм ее сердцебиения становился нерегулярным. То пропускался очередной удар сердца, то добавлялись дополнительные удары. Во всяком случае, было ясно, что у нее явно не одна серьезная проблема.

Сразу после того как сотрудники травматологического центра позвали Редельмейера в операционную, они самостоятельно решили, что у женщины проблемы с сердцем. Пациентка успела сообщить, что в прошлом ей диагностировали гиперактивность щитовидной железы. Это заболевание может привести к нерегулярному сердцебиению. И поэтому, когда Редельмейер прибыл, персоналу его помощь уже не требовалась. Никто в операционном зале не моргнул бы и глазом, если бы Редельмейер стал вводить женщине препараты для гипертиреоза. Однако доктор попросил всех подождать – буквально мгновение. Следовало убедиться, что они не пытаются встроить факты в легкую, стройную, но в конечном счете ложную историю.

Что-то его беспокоило. Как он сказал позже, «гипертиреоз является классической причиной нарушения сердечного ритма, однако причиной достаточно редкой». Услышав, что молодая женщина имела избыток гормонов щитовидной железы, медицинский персонал поспешил прийти к выводу, что именно гиперфункция щитовидной железы вызвала опасное биение сердца. Они и не рассматривали статистически гораздо более вероятные причины неправильного сердцебиения. «80 % врачей не мыслят статистически, не применяют вероятностный подход к пациентам, – говорит Редельмейер. – Так же как 95 % женатых пар не считают, что к ним имеет отношение 50 %-ный показатель разводов, а 95 % пьяных водителей не боятся статистики, недвусмысленно показывающей, что у вас больше шансов погибнуть, если вы находитесь за рулем пьяным».

Редельмейер попросил персонал поискать другие, статистически более вероятные причины нерегулярного сердцебиения. Тогда у пострадавшей и нашли коллапс легкого. Его, как и сломанные ребра, не удалось выявить на рентгене. Однако, в отличие от сломанных ребер, коллапс легких мог убить пациента. Редельмейер проигнорировал проблемы со щитовидной железой и начал лечить коллапс легкого. Биение сердца молодой женщины вскоре вернулось к норме.

На следующий день пришли анализы проверки щитовидной железы: выработка гормонов находилась в пределах нормы. «Это был классический случай эвристики репрезентативности, – говорит Редельмейер. – Будьте внимательны, если вам сразу пришел в голову один простой диагноз, который все прекрасно объясняет. Вот когда нужно остановиться и проверить свое мышление».

Неправильно считать, что первая идея, пришедшая на ум, всегда неправильна, но ее появление заставляет вас чувствовать себя более уверенными, чем следует быть. «Насторожитесь, когда в реанимации бредит парень с длительной алкогольной зависимостью, – говорит Редельмейер. – Потому что вы можете решить, что он просто пьян, и пропустите субдуральную гематому».

Хирурги, оперировавшие женщину после автокатастрофы, перескочили от анамнеза к диагнозу без учета базовых ставок. Как давно отметили Канеман и Тверски, человеку, который делает прогноз или ставит диагноз, разрешено игнорировать базовые ставки, только если он полностью уверен в своей правоте. В больнице, да и за ее пределами, Редельмейер никогда не испытывал абсолютной уверенности – и никому бы не посоветовал.

Редельмейер вырос в Торонто, в том же доме, где рос и его отец – биржевой маклер. Младший из трех мальчиков, он часто чувствовал себя ущербным; старшие братья всегда, казалось, знали больше, чем он, и не упускали возможности ему об этом напомнить. Был у Редельмейера и дефект речи – заикание. Оно замедляло его, как и слабость в орфографии.

Его тело было не очень хорошо скоординировано, и к пятому классу Редельмейеру потребовались очки для коррекции зрения. Но двумя его великими силами были ум и характер. Редельмейер был невероятно хорош в математике. Он любил ее и так хорошо умел объяснять, что к нему обращались другие дети, когда не понимали учителя. А характер его проявлялся в доброте и внимании; взрослые замечали, что с раннего детства он стремился заботиться об окружающих.

Тем не менее даже из класса математики Редельмейер вынес чувство собственной погрешимости. В математике всегда есть правильный ответ и есть неправильный – их не спутать. «Ошибки часто предсказуемы, – говорил он. – Вы видите их за милю – и все-таки совершаете». Вероятно, жизненный опыт сделал его таким восприимчивым к малопонятной статье в журнале Science, которую любимый школьный учитель мистер Флеминг дал ему почитать в конце 1977-го. Редельмейер взял статью домой и читал всю ночь.

Статья называлась «Суждения в условиях неопределенности: эвристики и предубеждения». Название было знакомым и в то же время странным – что за чертовы эвристики? Статья описывала три способа, при помощи которых человек выносил суждения, когда не знал ответа наверняка. Названия, которые им дали авторы – репрезентативность, доступность, привязка, – звучали необычно и соблазнительно. А описанные явления напоминали тайные знания. Но больше всего семнадцатилетнего Редельмейера поразило то, что сам он был одурачен вопросами, которые авторы ставили перед читателем.

Он тоже решил, что тот, кого в статье назвали Дик, в одинаковой степени мог быть юристом или инженером, хотя взят из пула, где были в основном юристы. Он тоже сделал разные прогнозы в случае, когда ему дали бессмысленную информацию, и в случае, когда не дали воообще никакой информации. Он тоже думал, что в типичном отрывке английской прозы было больше слов, которые начинались с буквы К, чем слов с K на третьем месте, потому что слова, которые начались с K, было легче вспомнить. Он тоже сделал прогнозы о людях, исходя из их описаний, с совершенно неоправданной степенью уверенности; даже неуверенный в себе Редельмейер пал жертвой самоуверенности! И когда его попросили быстро умножить 1 × 2 × 3 × 4 × 5 × 6 × 7 × 8, он тоже счел сумму меньшей, чем в случае с 8 × 7 × 6 × 5 × 4 × 3 × 2 × 1.

Редельмейера удивило не то, что люди ошибаются. Конечно, люди ошибаются! Поразительно, что ошибки эти были предсказуемыми и систематическими; они словно въелись в человеческую природу. Читая статью в Science, Редельмейер вспоминал все случаи, когда он допускал ошибки, которые затем казались очевидными. Один фрагмент в особенности произвел на него впечатление – раздел о том, что авторы назвали «доступностью».

Там говорилось о роли воображения в возникновении человеческих ошибок. «При оценке риска, связанного с опасной экспедицией, например, люди рассматривают возможные проблемы, – писали авторы. – Если такие проблемы и трудности легко вообразить, экспедиция будет сочтена чрезвычайно опасной, хотя легкость, с какой бедствия возникают в воображении, отнюдь не отражают их фактической вероятности. И наоборот, риск, связанный с предприятием, может быть значительно недооценен, если возможные опасности либо трудно себе представить, либо они вообще не приходят на ум».

Речь уже шла не о том, сколько слов в английском языке начинается с буквы К – речь шла о жизни и смерти. «Статья увлекала меня сильнее, чем кино, – говорил Редельмейер, – а кино я люблю».

Редельмейер никогда не слышал о таких авторах, как Даниэль Канеман и Амос Тверски, хотя внизу страницы указывалось, что они ученые с кафедры психологии Еврейского университета в Иерусалиме. Еще удивительнее, что о них не слышали его старшие братья. «Ага, наконец-то я знаю о чем-то больше, чем мои братья!» Канеман и Тверски дали ему возможность увидеть, как думает человек. Читая их статью, он словно заглянул за магический занавес.

Редельмейеру не составило большого труда решить, чем он хочет заниматься в жизни. В детстве он обожал врачей из телесериалов – Леонарда Маккоя из «Звездного пути» и особенно Хоуки Пирса из «МЭШ». «Я вроде как хотел быть героем. Я никогда не добился бы успеха в спорте. Я никогда не пошел бы в политику. У меня ничего не получилось бы в кино. Медицина была моим путем к подлинно героической жизни». Он почувствовал влечение настолько сильное, что подал документы в медицинскую школу в девятнадцать лет, на втором году обучения в колледже. В двадцать он уже учился в Университете Торонто на врача.

И вот здесь начались проблемы. Преподаватели не имели ничего общего с Леонардом Маккоем или Хоуки Пирсом. Многие из них были самодовольными и даже чванливыми типами. То, как они себя вели и что говорили, подтолкнуло Редельмейера к крамольным мыслям. «В медицинской школе было множество преподавателей, которые говорили всякую ерунду, – вспоминает он. – Я не осмеливался возразить».

Специалисты из разных областей медицины по-разному диагностировали. Преподаватель урологии говорил студентам, что кровь в моче предполагает высокий шанс рака почки, в то время как преподаватель нефрологии настаивал, что кровь в моче указывает на высокую вероятность воспаления почки. Оба заявляли это уверенно, так как привыкли видеть только то, что видеть были обучены.

Проблема проявлялась не в том, что они что-то знали или не знали. Они ощущали потребность в определенности или, по крайней мере, в видимости определенности. Стоя рядом с диапроектором, многие врачи не столько учили, сколько проповедовали. «Высокомерие из них так и сочилось, – говорит Редельмейер. – «Что значит, вы не дали стероидов?!» Идея, что в медицине много неопределенности, упрямо игнорировалась ее светилами.

И немудрено: признать неопределенность значило признать возможность ошибки, а вся профессия врача построена на утверждении мудрости своих решений. Каждый раз, когда пациент выздоравливает, врач приписывает результат лечению. «Хотя то, что пациенту стало лучше после лечения, еще не значит, что ему стало лучше благодаря лечению», – думал Редельмейер.

«Многие болезни проходят сами собой, – говорил он. – Люди чувствуют себя плохо и обращаются за помощью. Врачи в этой ситуации считают необходимым что-то сделать. Вы ставите пиявки, и состояние пациента улучшается. И дальше вся жизнь с пиявками? Вся жизнь с антибиотиками? Тонзиллэктомия при каждой ушной инфекции? Вы идете к психиатру с депрессией, ваше состояние улучшается – и вот вы уже убеждены в эффективности психиатрии».

Редельмейер обратил внимание и на другие проблемы. Его преподаватели принимали за чистую монету показатели, которые следовало самым тщательным образом проверять. Например, в больницу приходит старик, страдающий от пневмонии. Ему меряют пульс – и успокаиваются: норма, семьдесят пять ударов в минуту. Но пневмония убивает пожилых людей в силу распространения инфекции. Реакция иммунной системы вызывает жар, кашель, озноб, мокроту и… частое сердцебиение – организму, который борется с инфекцией, требуется прокачивать кровь с более высокой скоростью, чем обычно.

«Пульс пожилого человека с пневмонией не должен быть нормальным! – утверждал Редельмейер. – Он должен нестись во весь опор». Пожилой пациент с пневмонией и нормальным сердечным ритмом – это пациент, у которого, вполне возможно, серьезные проблемы с сердцем. Однако благополучные показатели создают у врачей ложное представление, что все в порядке. И тогда медицинские эксперты не удосуживаются себя перепроверить.

Так в Торонто началось движение к тому, что стало называться «доказательной медициной». Ее главная идея – проверка интуиции медицинских экспертов при помощи достоверных данных. В результате научных исследований многое из того, что раньше сходило за медицинскую мудрость, оказалась ужасающе неправильным. Когда Редельмейер поступил в медицинскую школу в 1980 году, например, общепринятое мнение гласило: если жертва сердечного приступа страдает от последовавшей аритмии, нужно дать пациенту средства для ее подавления. Семь лет спустя, к концу медицинского обучения Редельмейера, исследователи доказали, что пациенты с сердечным приступом, у которых аритмия была подавлена, умирали чаще, чем те, кого от этого не лечили. Никто не объяснил, почему врачи в течение многих лет практиковали методы, которые систематически убивали пациентов, хотя сторонники доказательной медицины начали видеть возможное объяснение в работах Канемана и Тверски. Но уже было ясно, что интуитивные суждения врачей могут иметь очень серьезные недостатки, а результаты медицинских исследований больше нельзя игнорировать.

В статье в Science Даниэль Канеман и Амос Тверски отметили: в то время как искушенные в статистике люди могут избежать простых ошибок, сделанных менее подготовленными людьми, даже самые изощренные умы склонны ошибаться. Как выразились авторы, «интуитивные суждения подвержены заблуждениям в более запутанных и менее прозрачных проблемах». Юный Редельмейер понял: вот «фантастическое объяснение, почему блестящие врачи не застрахованы от ошибок».

Он вспомнил, как допускал ошибки, решая задачи по математике. «Проблема решений существует и в медицине. В математике вы можете проверить свою работу, в медицине – нет. И если мы ошибаемся в алгебре, где ответы очевидны, насколько больше ошибок мы можем допустить в мире, где ответы гораздо менее очевидны?» Ошибка не обязательно постыдна, она просто человеческая. «Нам предоставили язык и логику, чтобы описать те ловушки, в которые люди могут попасть, когда они думают. Это признание ошибок человека. Не отрицание ошибок, не демонизация человека. Всего лишь понимание, что ошибки являются частью человеческой природы».

Но Редельмейер держал при себе еретические мысли, которые он затаил молодым студентом-медиком. Он никогда не испытывал стремления спорить с начальством или нарушать правила, да и не имел такого таланта. «Я очень правильный и законопослушный. Я голосую на всех выборах. Я прихожу на все университетские собрания. Я никогда не имел проблем с полицией».

В 1985 году ординатор университетской больницы Стэнфорда начал, запинаясь, выражать свой профессиональный скептицизм. Однажды ночью на второй год работы, когда Редельмейер дежурил в реанимации, ему поручили поддерживать жизнь молодого человека столько времени, чтобы успеть «собрать урожай». («Сбор урожая» – американский эвфемизм; в Канаде это называли просто «извлечение органов».) Двадцатилетний пациент с мертвым мозгом врезался на мотоцикле в дерево.

Впервые Редельмейер столкнулся с телом умирающего человека моложе себя. «Такая потеря! А ведь несчастный случай можно было предотвратить. Парень не надел шлема».

Редельмейер вновь поразился неспособностью человека оценивать риски, даже когда просчет может вызвать смерть. При принятии решений людям явно не помешала бы помощь, например, требование ко всем мотоциклистам носить шлемы.

Позже Редельмейер говорил одному из своих сокурсников, американцу: «Что с вами, свободолюбивые американцы? Лозунг «Живи свободно или умри» – не по мне. Лучше «Контролируйте меня мягко, и я лучше буду жить». Его сокурсник ответил: «Твою точку зрения не разделяют не просто многие американцы, но и многие врачи». И рассказал о знаменитом руководителе отделения кардиохирургии Стэнфорда Нормане Шамвее, который активно выступал против закона, требующего от мотоциклистов носить шлемы. «От удивления я открыл рот, – говорит Редельмейер. – Почему такой умный парень так тупит? Человек способен совершать ошибки, нельзя не обращать на это внимания!»

В возрасте двадцати семи лет Редельмейер закончил ординатуру в Стэнфорде. К этому времени у него сформировались взгляды, которые впитали в себя дух статьи двух израильских психологов, прочитанной им в подростковом возрасте. Куда приведет его это мировозрение, он не знал. Он планировал, вернувшись в Канаду, переехать на Лабрадор, где предыдущим летом оказывал медицинскую помощь деревне из пяти сотен человек. «Я не отличался отменной памятью или особой ловкостью рук. Я понимал, что не стану великим врачом. А раз я не стану великим, то надо отправиться в какое-нибудь полузабытое место, где я буду нужен». Редельмейер все еще верил, что может практиковать обычную медицину.

А потом встретил Амоса Тверски.

Редельмейер давно завел привычку предвидеть свои ментальные ошибки и исправлять их. Не доверяя памяти, он повсюду носил с собой блокнот, куда записывал мысли и проблемы. Когда его поздно ночью будил телефонный звонок из больницы, он врал тараторящему ординатору на другом конце линии, что связь плохая, и поэтому нужно еще раз повторить все только что сказанное. «Ведь не скажешь человеку, что он говорит слишком быстро. Вы обвиняете себя, и это стимулирует и его мышление, и ваше собственное».

Когда между обходами к Редельмейеру заглядывал посетитель, тот ставил кухонный таймер, чтобы не увлечься разговором и не опоздать к пациентам. «Редельмейер теряет счет времени, когда он весело проводит время», – говорит Редельмейер. На любое мероприятие он приходил задолго до начала, чтобы успеть исправить все то, что, по его представлениям, могло пойти не так. Когда ему предстояло выступать – по-прежнему серьезное испытание, ведь он заикался, – Редельмейер занимал лекционный зал и буквально репетировал.

Весной 1988 года он в совершенно нормальном настроении шел через столовую факультетского клуба Стэнфорда, где была запланирована встреча с Амосом Тверски. В этот день Редельмейер перенес обход пациентов с 6.30 утра на 4.30, желая уменьшить риск, что чья-то медицинская проблема помешает его планам. Обычно он не завтракал, однако в тот день поел, чтобы ничего не отвлекало, и по привычке заранее набросал небольшие заметки – потенциальные темы для обсуждения.

Хэл Сокс, стэнфордский куратор Редельмейера, который должен был к ним присоединиться, предупреждал его: «Ничего не говори. Не перебивай. Просто сиди и слушай». Встреча с Амосом Тверски, по словам Хэла Сокса, сродни «мозговому штурму с Альбертом Эйнштейном. Он один на века. Такого, как он, больше не будет».

Хэлу Соксу довелось стать соавтором первой статьи Амоса на медицинские темы. Статья возникла из вопроса, который Амос поставил перед Соксом: что происходит в сознании врачей и пациентов, когда они сталкиваются с финансовыми вероятностными играми? В частности, если предоставить им выбор между уверенным выигрышем и ставкой с одинаково ожидаемым значением (скажем, 100 долларов или шансы 50 на 50 выиграть 200 долларов), люди, по мнению Амоса, склонялись к выбору гарантированного выигрыша. Птица в руках. Но выбирая между верным убытком в 100 долларов и шансами 50 на 50 потерять 200 долларов, люди шли на риск. С помощью Амоса Сокс и еще два исследователя поставили эксперименты, чтобы показать, как по-разному делают выбор врачи и пациенты, когда речь идет о потерях иного рода.

Рак легких оказался удобным примером. В начале 1980-х годов врачи и пациенты столкнулись с двумя неприятными вариантами: хирургическое лечение или лучевая терапия. Операция с большей вероятностью продлевала жизнь, но, в отличие от радиации, имела небольшой риск мгновенной смерти. Когда людям говорили, что у них 90 % шансов выжить при операции, 82 % пациентов на нее соглашались. Но когда говорили, что у них есть 10 %-ный шанс умереть – что было, конечно, просто другим способом представить ту же самую вероятность, – операцию выбирали только 54 % больных. Люди, принимая решение перед лицом жизни и смерти, реагировали не на шансы, а на то, как шансы описаны.

И не только больные, врачи поступали так же. По словам Сокса, сотрудничество с Амосом изменило его представление о собственной профессии. «Когнитивные аспекты в медицине вообще не воспринимаются», – говорит он. Между прочим, он не мог не задаться вопросом, сколько хирургов, осознанно или неосознанно, сообщали пациенту, что у него есть 90 %-ный шанс выжить после операции, а не 10 %-ный умереть от нее, просто потому, что провести операцию было в их интересах.

Во время первой встречи Редельмейер в основном лишь наблюдал за общением Сокса и Амоса. И кое-что заметил. Бледно-голубые глаза Амоса постоянно бегали, и у него был небольшой дефект речи. По-английски он говорил совершенно свободно, но с легким израильским акцентом. «Он был какой-то чрезмерно бдительный, – вспоминает Редельмейер. – Бодрый. Энергичный. У него не было нашей факультетской вялости. 90 % разговора осталось за ним. Каждое его слово дорогого стоило, хотя я был удивлен, как мало он знает о медицине, учитывая его уже значительное влияние на теорию принятия решений в медицине».

Амос засыпал врачей вопросами, в основном выясняя причины нелогичности в медицинском поведении. Понаблюдав за тем, как отвечает Хэл Сокс, Редельмейер понял, что в течение одного завтрака он научился у своего куратора большему, чем за предыдущие три года. «Амос точно знал, какие вопросы задавать. Неловкого молчания не возникало».

В конце ланча Амос пригласил Редельмейера к себе в кабинет. Он достаточно быстро подхватил идеи Редельмейера о человеческом сознании, так же как предложение Хэла Сокса проверить отражение в медицине ставки Самуэльсона. Этот пример был назван по имени Пола Самуэльсона, экономиста, который его придумал. Как Амос объяснил, когда людям предлагают одну ставку, в которой у них есть равные шансы либо выиграть 150 долларов, либо потерять 100, они, как правило, отказываются играть. Но если вы предлагаете тем же людям возможность сделать такую же ставку сто раз, большинство из них соглашается.

Почему они делают расчет предполагаемой выгоды в свою пользу, когда ставка повторяется сто раз, но не делают этого при одноразовой ставке? Ответ не вполне очевиден. Да, чем большее количество раз вы играете с шансами в вашу пользу, тем меньше вероятность потерять; зато чем больше раз вы играете, тем больше общая сумма денег, которую вы можете потерять. В любом случае, закончив объяснение парадокса, Амос сказал: «О’кей, Редельмейер, найди мне медицинскую аналогию!»

Медицинских аналогий у Редельмейера было хоть отбавляй. «Я знал кучу медицинских аналогий, – вспоминает он. – К моему удивлению, Амос замолчал и слушал меня очень внимательно». По мнению Редельмейера, аналогия заключается в двойственной роли врача. «Врач должен быть идеальным агентом пациента, а также защитником общества. Врачи имеют дело с пациентами по одному за раз, в то время как политики от здравоохранения имеют дело со сводными показателями».

Но между этими ролями существует конфликт. Наиболее безопасным лечением для пациента может быть, например, курс антибиотиков; однако бо́льшее сообщество страдает, когда антибиотики применяются в чрезмерном объеме и бактерии, для лечения которых они предназначались, эволюционируют в новые версии самих себя, более опасные и устойчивые к антибиотикам. Истинный врач должен не просто защищать интересы отдельного пациента, но рассматривать всю совокупность пациентов с этим заболеванием. Врачи постоянно сталкиваются с одним и тем же заболеванием; в процессе лечения пациентов они не просто делают одну ставку, нужно делать такие же ставки снова и снова. Одинаково ли ведут себя врачи, когда речь идет об одной игре и когда о той же игре, повторяющейся многократно?

Статья, которую впоследствии написали Амос и Редельмейер[33], показала, что при лечении отдельных пациентов врачи вели себя иначе, чем когда они разрабатывали подходы для лечения группы пациентов с теми же симптомами. Они с большей вероятностью заказывали дополнительные исследования, чтобы не поднимать проблемные вопросы, и с меньшей спрашивали, хочет ли пациент отдать свои органы в случае смерти. В лечении отдельных пациентов врачи часто делали то, что не одобрили бы при работе над политикой здравоохранения по отношению к группам пациентов с таким же заболеванием.

Все врачи соглашались, что, раз того требует закон, они должны сообщать властям имена пациентов с эпилепсией, сахарным диабетом или другими диагнозами, которые могут привести к потере сознания во время вождения автомобиля. На практике они этого не делали, что вряд ли было в интересах даже конкретного пациента. «Этот результат – не просто еще одно проявление конфликта между интересами пациента и общества, – писали Тверски и Редельмейер в письме к редактору журнала. – Расхождение между совокупной и индивидуальной перспективами также существует и в сознании врача. Проблемы следует каким-то образом решить; странно одобрять лечение в каждом конкретном случае и отклонять его в целом, или наоборот».

Смысл был не в том, что врач неправильно или неадекватно лечил отдельных пациентов, а в том, что он может лечить своего пациента одним способом, а группу пациентов, страдающих точно таким же заболеванием, – другим. И смысл этот весьма тревожил – по крайней мере, тех врачей, которые наводнили New England Journal of Medicine письмами с отзывами на статью. «Большинство врачей стараются поддерживать фасад рациональности, научности и логичности, и это большая ложь, – сказал Редельмейер. – Нас ведут надежды, мечты и эмоции».

Первая статья Редельмейера с Амосом привела к другим идеям. Вскоре они встречались не только в кабинете Амоса днем, но у него в доме поздно ночью. Работа с Амосом не тяготила. «Это была чистая радость, – говорил Редельмейер. – Чистое удовольствие». Он чувствовал на каком-то глубинном уровне, что находится в присутствии человека, который изменит его жизнь. Из уст Амоса прозвучало множество идей, и Редельмейер знал, что он все их запомнит навсегда.

Часть хорошей науки – это видеть, что могут видеть и остальные, но думать о том, о чем никто еще не говорил.

Разница между очень умным и очень глупым зачастую невелика.

Так много проблем возникает, когда люди не проявляют послушания, когда до́лжно быть послушными, и не проявляют творчества, когда до́лжно быть творческими.

Секрет хорошего исследования – быть немного недозагруженным. Вы растрачиваете годы, если не в состоянии потратить часы.

Иногда проще сделать мир лучше, чем доказать, что вы сделали мир лучше.

Редельмейер подозревал, что Амос уделяет ему так много времени, потому что Редельмейер не женат и готов рассматривать часы между полуночью и четырьмя утра как часть рабочего дня. «Ему требовались конкретные примеры для проверки своих теорий, – говорил Редельмейер, – причем именно в медицине».

Амос имел ясное представление о том, как неправильно люди понимают случайность. Например, они обладают невероятной способностью видеть закономерность там, где ее нет. Посмотри любую игру НБА, объяснял Амос, комментаторы, фанаты и порой даже тренеры считают, что у баскетбольного шутера «горячая рука». Просто потому, что некий игрок за последнее время несколько раз попал в корзину, считалось наиболее вероятным, что именно он забросит следующий трехочковый. Лучший шутер, конечно, с большей вероятностью забросит следующий мяч, чем менее способный игрок, но серии, наблюдаемые болельщиками, комментаторами, да и самими игроками, были просто иллюзией. Амос попросил Редельмейера найти в медицине такую же ложь.

И Редельмейер вскоре нашел пример: широко распространенное убеждение, что артритные боли связаны с погодой. Еще Гиппократ писал в 400 году до н. э. о влиянии на болезнь ветра и дождя. Даже в конце 1980-х годов врачи предлагали пациентам с артритом переезжать в страны с более теплым климатом. Редельмейер нашел большую группу пациентов, страдающих артритом, и попросил их фиксировать свое самочувствие в разное время. Затем он сравнил эти отчеты с данными о погоде. Довольно быстро они с Амосом установили, что, несмотря на заявления пациентов о связи болей с погодой, никакой значимой корреляции между ними не обнаружилось.

Онако они не остановились на достигнутом. Амос хотел объяснить, почему люди видят связь между болями и погодой. Редельмейер проинтервьюировал пациентов, чья боль, по его данным, не коррелировалась с погодой, но все они, как один, по-прежнему настаивали на своем и приводили в качестве доказательств несколько случайных моментов, которые оправдывали их веру.

Баскетбольные эксперты принимали случайные серии бросков за закономерности, которых на самом деле не существовало. Больные артритом находили в своих страданиях связь, которой не было. «Мы определяем это явление как выборочное сопоставление, – писали Тверски и Редельмейер. – Пациентов с артритом выборочное сопоставление заставляет искать изменения в погоде, когда они испытывают усиление боли, и уделять мало внимания погоде, когда боль стабильна… Один день с сильной болью и плохими погодными условиями может поддерживать целую жизнь веры в связь между ними».

Но если в артрите никакой закономерности не было, то в своем сотрудничестве с Амосом Редельмейер видел очень четкую закономерность. Проявления в медицине общих идей Амоса о ловушках в человеческом мышлении были почти не изучены. «Иногда мне казалось, что Амос просто тестирует на мне свои идеи, – говорил Редельмейер. – Проверяет, имеют ли они отношение к реальному миру». Он понимал, что медицина для Амоса была «совсем маленьким фрагментом его интересов». Другие аспекты человеческой деятельности, в которых проявлялись конкретные последствия общей идеи, Амос изучал с Дэнни Канеманом.

Потом появился и сам Дэнни. В конце 1988-го или, может быть, в начале 1989-го Амос познакомил их в своем кабинете. Позднее Дэнни позвонил Редельмейеру и сказал, что он тоже хотел бы изучить, как врачи и пациенты принимают решения. Выяснилось, что у Дэнни есть свои собственные идеи. «Когда Дэнни мне позвонил, он работал в одиночку, – говорил Редельмейер. – Хотел разработать другую эвристику. Которая была бы его собственной, отдельной от Амоса. Ввести четвертую эвристику. Потому что их не может быть только три».

Летом 1982-го, на третий год работы преподавателем Университета Британской Колумбии, Дэнни вошел в аудиторию и удивил студентов объявлением: они будут изучать счастье. Дэнни всегда была интересна способность или неспособность людей прогнозировать свои чувства по поводу собственных переживаний. В частности, он хотел исследовать разрыв – он хорошо знал его по себе – между представлением о том, что делает человека счастливым, и тем, что на самом деле делает. Он планировал опросить людей, насколько они будут счастливы ежедневно в течение недели делать в лаборатории то, что им нравится – съесть чашку мороженого, скажем, или послушать любимые песни. Затем он сравнит удовольствие, на которое они рассчитывали, с удовольствием, которое они испытали, а далее сравнит удовольствие, которое они испытали, с удовольствием, которое они запомнили. Очевидно, существует различие, которое стоит изучить, утверждал Дэнни. В тот момент, когда ваша любимая футбольная команда выигрывает чемпионат мира, вы в полном восторге; шесть месяцев спустя вы об этом и не вспоминаете.

«В течение длительного времени испытуемых не привлекали, – вспоминает Дэйл Миллер, аспирант Дэнни. – Он просто разрабатывал свои эксперименты». Дэнни предполагал, что люди не очень-то способны предсказывать свое счастье, и его первый эксперимент показал, что догадка верна. Человек, которого никто бы не назвал счастливым, собирался, к удивлению знакомых, открыть правила счастья.

Или, возможно, он просто посеял сомнение в умах людей, которые думали, будто знают, что значит быть счастливыми. В любом случае, к тому времени как Амос познакомил его с Редельмейером, Дэнни перешел из Университета Британской Колумбии в Калифорнийский университет в Беркли и от счастья – к несчастью. Сейчас он исследовал не только разрыв между ожидаемым и полученным удовольствием, но и разрыв между опытом человеческой боли и памятью о ней.

Что это значит, если предсказание о несчастье, которое может быть вызвано неким событием, отличается от страданий, на самом деле испытанных человеком, когда событие произошло? Или если человеческая память о пережитом значимо отличается от того, что на самом деле случилось? Многое – думал Дэнни. Человеку пришлось пережить массу неприятного во время отпуска, а вернувшись домой, он вспоминает о нем с удовольствием. Люди наслаждались прекрасными романтическими отношениями – но они плохо закончились, и воспоминания приносят горечь. Нельзя сказать, что человек испытывает фиксированный уровень счастья или несчастья; он испытывает одно, а вспоминает другое.

К моменту встречи с Редельмейером Дэнни уже запустил эксперименты по изучению несчастья в своей лаборатории в Беркли. Он погружал руки испытуемых в ведра с ледяной водой – каждому участнику пришлось пережить это дважды. Затем Дэнни спрашивал, какое из переживаний они предпочли бы повторить. Удивительно, память о неприятном ощущении отличалась от самого реального ощущения. Люди вспоминали моменты максимального страдания и что они чувствовали, когда страдания прекратились. Но они не запоминали продолжительность болезненного опыта. Если вы держали руки людей в ведре с ледяной водой в течение трех минут, а потом немного подогревали воду, прежде чем разрешить им уйти, испытуемые вспоминали опыт более спокойно, чем если вы держали их руки в ведре три минуты и доставали в момент максимального страдания. Если вы потом спрашивали их, какой из экспериментов повторить, они выбирали первый. То есть предпочитали терпеть боль дольше, если опыт заканчивался на более приятной ноте.

Дэнни хотел, чтобы Редельмейер нашел ему медицинский пример того, что он называл «правило пик-финала». Недолго думая Редельмейер предложил кучу примеров; остановились на колоноскопии. В конце 1980-х колоноскопия была очень болезненной. Дискомфорт этой процедуры у многих отбил желание вернуться к ней еще раз. К 1990 году от рака толстой кишки ежегодно умирало шестьдесят тысяч человек только в Соединенных Штатах. Многие из жертв заболевания остались бы живы, если бы рак был выявлен на ранней стадии. Просто люди с таким трудом перенесли первую колоноскопию, что предпочли не возвращаться для второй. Можно ли изменить их опыт так, чтобы они забыли о неприятных ощущениях?

Отвечая на вопрос, Редельмейер в течение года поставил эксперимент примерно на семи сотнях человек. У одной группы больных в конце процедуры колоноскоп доставали без церемоний, у другой – задерживали внутри на три минуты дополнительно. Эти минуты не были приятными, но они были менее неприятными, чем процедура в целом. Пациенты в первой группе получили по полной программе от старомодного стиля «трам-тарарам-спасибо-мадам»; во второй испытали менее болезненное окончание процедуры. Однако сумма боли, испытанная во второй группе, была больше. Ведь они получили то же, что и первая группа, плюс дополнительные три минуты испытания.

Через час после процедуры исследователи входили в палату и просили пациентов оценить пережитое. Участники второй группы вспомнили меньше боли и более высоко оценили вероятность возвращения для повторной колоноскопии. Человек, который в здравом уме никогда не предпочтет более сильную боль менее сильной боли, был обманут порядком проведения процедуры. Как выразился Редельмейер, «последние впечатления – пожалуй, самые сильные впечатления».

Работа с Дэнни отличалась от работы с Амосом. Дэнни производил более сложное и даже более мрачное впечатление. Дэнни гораздо реже радовался; казалось, будто он страдал от своей работы, и поэтому те, кто работал с ним, неизбежно тоже немного страдали. «Он с большей вероятностью ожидал, что ошибается, и с меньшей – что окажется прав, – говорил Редельмейер. – И все же плоды его ума поражали».

Однажды Редельмейер понял, что ему практически ничего не известно о жизни Амоса и Дэнни. «Амос мало, очень мало говорил о своей жизни, – вспоминает он. – Амос никогда не рассказывал об Израиле, не рассказывал о войнах и о своем прошлом. Не то чтобы он специально уклонялся, – просто контролировал повестку дня». А на повестке, когда они были вместе, стоял анализ поведения человека при оказании медицинской помощи. Редельмейер так и не осмелился спросить Дэнни или Амоса об их прошлом и отношении друг к другу. Поэтому так и не узнал, почему они покинули Еврейский университет Израиля. И почему в 1980-е годы Амос работал ведущим профессором поведенческих наук в Стэнфорде, в то время как Дэнни провел большую часть этого времени в относительной безвестности в Университете Британской Колумбии. Эти два человека относились друг к другу достаточно доброжелательно, однако они явно не работали вместе. Почему? Редельмейер не знал. «И они не желали говорить друг о друге», – отмечает он.

Казалось, они решили, что добудут больше трофеев, если будут охотиться по отдельности. Оба были увлечены, хотя и по-разному, распространением в реальном мире идей, которым они дали жизнь вместе. «Я был любимой собачкой этих двух приятелей», – говорит Редельмейер.

В 1992 году он вернулся в Торонто. Опыт работы с Амосом изменил его жизнь. И так как Амос постоянно искрил идеями и нуждался только в медицинских примерах для их иллюстрации, у Редельмейера сложилось весьма скромное представление о собственном вкладе. «Во многих отношениях я был лишь хорошим секретарем, и меня это много лет беспокоило, – говорит он. – Вернувшись в Торонто, я спрашивал себя: это все сделал Амос? Или там есть что-то от Редельмейера?»

Всего несколько лет назад он думал, что будет терапевтом в маленькой деревушке на севере Лабрадора. Теперь у него появилась особая цель: изучить как исследователь и как врач ментальные ошибки, которые делали врачи и их пациенты. Он хотел объединить когнитивную психологию, которую практиковали Дэнни и Амос, с принятием решений в медицине. Как именно он будет это делать, он пока сказать не мог. Редельмейер был еще слишком неуверен в себе. Он знал только то, что, работая с Амосом Тверски, обнаружил другую сторону самого себя – сторону искателя истины. Он хотел найти истинные закономерности в поведении человека, чтобы заменить ложные, которые управляют жизнью, а часто и смертью людей. «Не знаю, что в меня внедрил Амос, – сказал Редельмейер. – Но он сделал меня посланником на землю будущего, которого сам никогда не увидит».

Глава 9. Рождение боевых психологов

К осени 1973 года Дэнни окончательно убедился, что другим людям не понять его отношений с Амосом. В прошлом учебном году они вместе проводили семинары в Еврейском университете. С точки зрения Дэнни, это стало катастрофой. Теплота, которую он чувствовал наедине с Амосом, исчезала, когда они оказывались в компании. «В присутствии посторонних мы либо заканчивали фразы друг друга и шутили, – говорил Дэнни, – либо конкурировали. Никто не видел нас за совместной работой. Никто не знает, какими мы были». Что они были во всех отношениях, кроме сексуального, любовниками. Что они были связаны друг с другом более глубоко, чем любые другие люди.

Замечали это только жены. «Их отношения искрились страстью сильнее, чем брачные узы, – говорила Барбара. – Словно увидев друг друга, оба интеллектуально возбуждались». Дэнни чувствовал, что его жена испытывает ревность; Амос за глаза хвалил Барбару за столь достойное отношение к вторжению в их брак. «Я был счастлив просто находиться с ним рядом, – говорил Дэнни. – Ни с кем ничего подобного никогда не чувствовал. Погружаешься сильнее, чем в любовь. Потрясающе».

И все же именно Амос старался найти способы держаться вместе. «Я пытался сохранять дистанцию, – говорил Дэнни. – Потому что боялся того, что случится со мной без него».

В Калифорнии было четыре утра, когда войска Египта и Сирии напали на Израиль. Израильтян застали врасплох в праздник Йом Кипур. Вдоль Суэцкого канала израильские гарнизоны численностью примерно в 500 человек противостояли 100 000 египетских солдат. С Голанских высот 177 израильских танковых экипажей смотрели на атакующие их 2000 сирийских танков. А Амос и Дэнни, пытавшиеся стать аналитиками теории принятия решений в США, уже мчались в аэропорт, чтобы улететь доступным рейсом в Париж. Там в израильском посольстве работала сестра Дэнни. Попасть в Израиль во время войны было непросто.

Каждый вылетающий самолет «Эль Аль» был переполнен военными летчиками и боевыми командирами, которые стремились заменить тех, кто погиб в первые дни вторжения. Так вели себя израильтяне, способные держать в руках оружие, – бежали на войну. Зная это, египетский президент Анвар Садат пообещал сбивать любые коммерческие самолеты при попытке приземлиться в Израиле. Пока сестра Дэнни договаривалась, чтобы их взяли на рейс, Амос и Дэнни купили в Париже военные ботинки. Они были сделаны из брезента – легче, чем кожаные сапоги, которые выдавали израильским офицерам.

Когда разразилась война, Барбара Тверски ехала с сыновьями домой. Старший выиграл соревнование с братом на предмет того, кто дольше сможет продержать на носу огурец. Люди окружили машину и закричали на Барбару, требуя убраться с дороги и бежать в укрытие. В стране царила паника: над Иерусалимом проносились истребители, резервисты спешили в свои части. Еврейский университет был закрыт. Армейские грузовики громыхали всю ночь, проезжая через обычно тихий район, где жили Тверски. Город погрузился во тьму: уличные фонари выключили, те, у кого был автомобиль, заклеили стоп-сигналы.

Тогда Барбара впервые почувствовала, что правительство скрывает правду. Эта война отличалась от других: Израиль проигрывал. Барбара не знала, где находится муж, что он планирует делать, не имела возможности помочь. Телефонные звонки были настолько дороги, что, когда Амос был в Соединенных Штатах, они общались только письмами. Ничего необычного: многие израильтяне смогли узнать о своих близких, которые жили за границей и вернулись, чтобы сражаться, только то, что они пали в бою.

Желая быть полезной, Барбара пошла в библиотеку и собрала материал, чтобы написать статью в газету о стрессе и как с ним справляться. Через несколько ночей после начала конфликта, около десяти часов вечера, она услышала шаги. Барбара работала одна в кабинете, жалюзи были опущены, чтобы не дать свету просочиться наружу. Дети спали. По лестнице кто-то поднимался… а потом из темноты вдруг возник Амос. Самолет компании «Эль Аль», на котором он прилетел вместе с Дэнни, приземлился в полной темноте, даже без бортовых огней. И снова Амос пошел в чулан и вытащил свою военную форму, только теперь с капитанскими погонами, и она по-прежнему была ему впору. В пять часов утра он ушел.

Его вместе с Дэнни отправили в отдел военной психологии. Отдел увеличился с середины 1950-х годов, когда Дэнни переделал систему отбора новобранцев. В начале 1973-го американский психолог Джеймс Лестер, направленный исследовательским центром ВМС США для изучения израильской военной психологии, составил доклад об отделе, в котором они сейчас оказались. Страна с самыми жесткими и строгими экзаменами на получение водительских прав и самыми высокими в мире показателями автомобильных аварий произвела на него неизгладимое впечатление. Но больше всего Лестера поразила исключительная вера израильских военных в своих психологов. «Процент отказов при обучении на офицерских курсах примерно 15–20 %, – писал он. – И военные настолько уверены в тайных знаниях своих психологов, что просят их определить эти 15 % в течение первой недели обучения».

Руководителем Департамента военной психологии в Израиле был странный и могущественный Бенни Шалит. Он добился нового, более высокого статуса для военной психологии. И зашел так далеко, что сделал нашивки собственного дизайна на форме подчиненных. Нашивка состояла из оливковой ветви с мечом, сообщает Лестер, «увенчанных глазом, который символизировал аналитичность, проницательность и что-то еще в таком роде».

Пытаясь превратить психологов в боевую силу, Шалит предложил идею, которую даже психологи сочли безумной. Гипнотизировать арабов и отправлять их убивать арабских лидеров, например. «Он действительно загипнотизировал одного араба, – вспоминает Даниэла Гордон, служившая под его началом. – Парня отвезли до иорданской границы, откуда тот благополучно убежал».

Среди подчиненных ходили слухи о том, что Шалит хранит досье на все мало-мальски заметные фигуры в израильской армии с тех пор, как они были юношами, поступающими на службу, и дает им знать, что не постесняется в случае необходимости предать их гласности. Так или иначе, Бенни Шалит реально пользовался большим влиянием. В частности, он добился права прикомандировывать психологов к армейским частям, где они могли напрямую давать советы командирам.

«Военные психологи в состоянии дать рекомендации по различным нетривиальным проблемам, – сообщал Лестер своему начальству в ВМС США. – Например, один из них заметил, что пехотинцы в жаркую погоду открывают безалкогольные напитки при помощи магазинов с боеприпасами и часто их этим повреждают. Тогда конструкцию оружия изменили – появилось устройство для открывания бутылок».

Психологи Шалита также предложили убрать с автомата мушку, которую никто не использовал, и изменили способ действий пехотных подразделений, чтобы увеличить огневую мощь. Короче, психологи израильской армии пустились во все тяжкие. «Военная психология живет и здравствует в Израиле!» – докладывал командованию ВМС США их представитель на суше.

Правда, оставалось непонятным, что военным психологам Бенни Шалита делать непосредственно в бою. «Мы растерялись, – говорит Илай Фишов, заместитель Шалита. – Война грянула совершенно неожиданно. В течение нескольких дней израильская армия потеряла больше людей в процентном отношении к населению, чем армия США за всю войну во Вьетнаме».

Позже война была названа израильским правительством «демографической катастрофой» из-за количества погибших на ней выдающихся граждан. Кто-то из психологического отдела предложил разработать анкету, дабы определить, что может быть сделано для улучшения морального состояния войск. Амос подхватил идею, помог разработать вопросы, а затем использовал анкетирование как более или менее сносный предлог, чтобы быть как можно ближе к боевым действиям. «Мы получили джип и помчались, подпрыгивая, по Синаю в поисках полезного дела», – сказал Дэнни.

Коллеги-психологи, наблюдавшие, как Дэнни и Амос забросили винтовки на заднее сиденье джипа и отправились на поле боя, решили, что они выжили из ума. «Амос был взволнован, как маленький ребенок, – вспоминает Яффа Сингер. – Но отправляться на Синай? Это было безумием мчаться туда со своими анкетами…» Риск встретиться с вражескими танками и самолетами был не так уж велик, но везде были мины, и слишком легко было заблудиться.

Особенно сильно боялись за Дэнни. «Мы очень волновались, отправляя Дэнни, – говорит Илай Фишов. – За Амоса я не так переживал, потому что Амос был боец».

Тем не менее, когда Дэнни и Амос в ревущем джипе колесили по Синаю, именно Дэнни приносил больше пользы. «Он выпрыгивал из машины и расспрашивал людей», – вспоминает Фишов. Казалось бы, он делал практически то же самое, что и Амос, но у Дэнни был дар – находить решения проблем там, где другие не видели даже существования проблем. По пути к линии фронта Дэнни заметил кучи мусора на обочинах: остатки от консервированной еды, поставленной армией США. Он посмотрел, что солдаты съели, а что выбросили. (Больше всего им нравились грейпфруты в банках.) Его последующие рекомендации израильской армии анализировать мусор и обеспечивать солдат только тем, чего им на самом деле хочется, попали в газетные заголовки.

Израильские танкисты гибли на поле боя беспрецедентными темпами. Дэнни заехал на полигон, где обучали новых танкистов для скорейшей замены погибших. Группы из четырех мужчин поочередно тренировались в танках сменами по два-три часа. Дэнни отметил, что люди более эффективно учатся короткими периодами и что танкисты могут быть подготовлены гораздо быстрее, если станут сменяться через тридцать минут.

Каким-то образом он нашел подход и к израильским ВВС. Летчики-истребители тоже гибли в огромном количестве – египтяне использовали новые, усовершенствованные зенитные ракеты из СССР. Одна эскадрилья понесла особенно тяжелые потери. Генерал, командовавший ими, хотел разобраться и, возможно, наказать подразделение. «Я помню, как он осуждающе говорил, что один из пилотов был поражен не одной ракетой, а четырьмя! Словно это доказывало его неумелость», – вспоминал Дэнни.

Дэнни объяснил генералу, что у него проблема с размером выборки. Потери якобы неумелой эскадрильи могли произойти случайно. Если провести расследование, то наверняка найдутся какие-то закономерности, которые могут служить в качестве объяснения: возможно, летчики эскадрильи чаще посещали свои семьи, а может быть, носили разноцветные трусы. Так или иначе, серьезных выводов делать нельзя – в эскадрилье просто недостаточное количество летчиков для получения статистически значимых результатов. Более того, расследование пагубно скажется на боевом духе. Генерал выслушал Дэнни и прекратил расследование. «Я считаю это моим главным вкладом в военные действия», – говорил Дэнни.

Единственное текущее дело – задавать вопросы солдатам, едва вышедшим из боя, – Дэнни счел бессмысленным. «Мы не знали, что делать с людьми, которые находились в шоке. Все солдаты были напуганы, некоторые вообще не могли соображать». Вышедшие из боя израильские солдаты напоминали людей в депрессии. Дэнни не чувствовал себя готовым к таким проблемам.

На самом деле он вообще не хотел находиться на Синае. «Помню чувство никчемности, мы попросту убивали там время», – говорил он. И в конце концов прекратил путешествие, предоставив управляться с анкетами Амосу.

Из всей поездки сохранилось одно яркое воспоминание. «Мы легли спать возле танка, – вспоминал Дэнни. – Прямо на землю. Амос испугался, что танк может поехать и задавить меня. Я был очень, очень тронут. Конечно, зря он переполошился – танк, прежде чем поедет, поднимет много шума. Но он беспокоился обо мне».

Позже Армейский научно-исследовательский институт имени Уолтера Рида подготовил работу «Жертвы военного синдрома арабо-израильской войны 1973 года». Психиатры, которые составляли доклад, отмечали, что война была необычной по своей интенсивности (она велась двадцать четыре часа в сутки, по крайней мере вначале) и по масштабу. В докладе также указывалось, что впервые у израильских солдат диагностировали психологические травмы.

Анкеты, разработанные с помощью Амоса, задавали солдатам много простых вопросов: где вы были? что вы делали? что вы видели? был ли бой успешным? если нет, то почему? «Люди перестали скрывать страх, – вспоминает Яффа Сингер, – перестали скрывать свои чувства. Начиная с войны за независимость до 1973 года это не допускалось. Мы ведь мужественные супермены. Если мы будем говорить о страхе, то, может, и не выживем».

Еще долго после войны Амос сидел с Сингером и двумя другими коллегами в отделе военной психологии, читая солдатские ответы на свои вопросы. Солдаты говорили о мотивации воевать. «Такую ужасную информацию люди стремятся забыть», – отмечает Сингер. Но сразу после боя солдаты раскрыли психологам чувства, которые в ретроспективе казались совершенно очевидными. «Мы спрашивали: почему вы сражаетесь за Израиль? – вспоминает Сингер. – Из анкет стало ясно: сражались за друзей. Или за семью. Не за нацию. Не за сионизм».

Пожалуй, впервые израильские солдаты открыто рассказывали, как пятерых друзей из их родного взвода разорвало на куски или как погиб лучший друг, потому что повернул налево вместо того, чтобы повернуть направо. «Душераздирающее чтение», – говорит Сингер.

Вплоть до прекращения боевых действий Амос вел себя неосмотрительно и даже, по мнению некоторых, глупо. «Он решил стать свидетелем конца войны в районе Суэца, – вспоминает Барбара, – хотя прекрасно знал, что обстрел продолжается и после прекращения огня». Отношение Амоса к риску порой шокировало даже его жену. Однажды он объявил, что хочет снова прыгать с парашютом, просто для удовольствия. «Я сказала, что у тебя есть дети, – говорит Барбара. – На этом разговор закончился». Амос не был искателем острых ощущений, но он слишком часто позволял бурным эмоциональным порывам завести его в места, куда нормальные люди попасть не хотели бы.

В конце концов он пересек Синай по дороге к Суэцкому каналу. Очевидно, израильская армия могла бы взять и Каир, но, по слухам, Советский Союз отправил в Египет ядерное оружие. Прибыв в Суэц, Амос обнаружил, что обстрел не просто продолжается, а усиливается. Такая уж была давняя традиция обеих сторон арабо-израильских войн: улучив момент непосредственно перед формальным прекращением огня, вывалить друг на друга все оставшиеся боеприпасы. Прогуливаясь возле Суэцкого канала и услышав летящие ракеты, Амос прыгнул в траншею и свалился прямо на израильского солдата.

– Ты бомба? – спросил перепуганный солдат.

– Нет, я Амос, – ответил Амос.

– Так я не умер? – удивился солдат.

– Ты не умрешь, – успокоил его Амос.

Других историй о войне Амос не рассказывал.

На рубеже 1973 и 1974 годов Дэнни выступил с докладом на тему, о которой говорил неоднократно: «Когнитивные ограничения и принятие государственных решений». Вначале он выразил свою обеспокоенность тем, что «организму с эмоциональной и гормональной системами, какие мало чем отличаются от лесной крысы, дана способность уничтожить все живое, нажав несколько кнопок».

Учитывая работу о человеческих суждениях, которую они с Амосом только что закончили, он счел еще более тревожным, что «судьбоносные решения принимают сегодня, как и тысячи лет назад, исходя из интуитивных догадок и предпочтений нескольких людей, наделенных властью». Неспособность лиц, принимающих решения, контролировать работу собственного сознания и их желание потакать своему внутреннему чутью приводят к тому, что «судьбы целых народов определяются рядом ошибок, совершенных их лидерами, ошибок, которых можно было избежать».

До войны Дэнни и Амос разделяли надежду, что их работы о человеческом суждении найдут дорогу в реальный мир, в среду, где принимаются решения большой важности. В этой новой сфере под названием анализ решений они могли бы трансформировать процесс принятия важных решений в своего рода инженерную задачу. Они бы создали систему принятия решений. Эксперты по анализу решений могли бы помогать лидерам, рассчитывая шансы того или иного исхода или определяя весомость возможных результатов. Вдобавок аналитики будут напоминать важным лицам, принимающим решения, что их внутреннее чутье – это таинственная сила, которая ведет в никуда.

Если мы засеваем ураган и у нас 50 %-ный шанс, что мы снизим скорость ветра, однако существует 5 %-ная вероятность, что мы внушим людям, которые действительно нуждаются в эвакуации, ложное чувство безопасности, как нам следует поступить?

По предположениям Амоса и Дэнни, люди могут прийти к более глубокому пониманию природы принятия решений. Они научатся оценивать решение не только по его результатам – правильными они оказались или нет, – но и по процессу, который к ним привел. Принимая решение, главное – не быть правым, а установить вероятности последствий. Как говорил Дэнни аудитории в Израиле, нужна «трансформация культурного отношения к неопределенности и риску».

Как именно некий аналитик решений будет убеждать лидеров крупного бизнеса, армии или страны изменить их мышление, оставалось неясным. Случалось ли вам переубедить какого-то высокопоставленного чиновника? Важные люди не хотят, чтобы их чутье было кем-то сковано.

Позднее Дэнни вспоминал тот момент, когда они с Амосом потеряли веру в анализ решений. Провал израильской разведки в предвидении нападения в войне Судного дня привел к потрясению в израильском правительстве и последующему недолгому периоду самоанализа. Войну выиграли, однако результат воспринимался как поражение. Египтяне, которые понесли еще большие потери, праздновали на улицах, словно они победили, в то время как в Израиле пытались разобраться, что пошло не так. До войны израильская разведка настаивала, несмотря на множество доказательств обратного, что Египет не нападет, пока Израиль сохраняет превосходство в воздухе. Израиль удержал превосходство в воздухе, а Египет атаковал.

После войны израильское Министерство иностранных дел создало свою собственную разведку. Человек, возглавивший ее – Цви Ланир, – обратился за помощью к Дэнни. В конце концов Дэнни и Ланир провели большую работу по анализу решений. Планировалось гораздо строже относиться к вопросам национальной безопасности. «Мы начали с идеи, что надо избавиться от обычных докладов разведки, – говорил Дэнни. – Докладов в форме эссе. Ибо эссе обладают той особенностью, что они могут быть поняты любым, каким только захотите, образом». Вместо эссе Дэнни хотел предоставить лидерам Израиля вероятности в численном виде.

В 1974 году госсекретарь США Генри Киссинджер выступал в качестве посредника в мирных переговорах между Израилем и Египтом и между Израилем и Сирией. Как толчок к действию, Киссинджер отправил израильскому правительству заключение ЦРУ, согласно которому провал заключения мира приведет к весьма негативным последствиям. Дэнни и Ланир решили дать министру иностранных дел Израиля Игалю Алону точные численные оценки вероятности наступления некоторых таких последствий.

Они составили список возможных «критических событий или проблем»: смена режима в Иордании, признание США Организации освобождения Палестины, еще одна полномасштабная война с Сирией и так далее. Затем попросили специалистов и хорошо информированных обозревателей определить вероятность каждого события. Эти люди пришли к удивительному консенсусу. Когда Дэнни спросил у экспертов, как может повлиять провал переговоров Киссинджера на вероятность войны с Сирией, их ответы сгруппировались вокруг «повышает вероятность войны на 10 %».

Когда Дэнни и Ланир представили свои выводы министру иностранных дел Израиля (доклад назвали «Национальная рулетка»), Игаль Алон посмотрел на цифры и сказал: «Возрастает на 10 %? Небольшая разница».

Дэнни был ошеломлен: если 10 %-го увеличения вероятности полномасштабной войны с Сирией не достаточно, чтобы заинтересовать Алона в мирном процессе Киссинджера, сколько потребуется, чтобы изменить его мнение? Видимо, министр иностранных дел предпочел свой внутренний вычислитель вероятностей: чутье. «Именно тогда я отказался от анализа решений, – сказал Дэнни. – Никто так и не стал принимать решения на основании численных данных. Им нужна была история».

Как Дэнни и Ланир написали десятилетия спустя, когда ЦРУ попросило их описать свой опыт в анализе решений, Министерство иностранных дел Израиля оказалось «равнодушным к конкретным вероятностям». Так зачем просчитывать шансы, если человек, получающий выводы, либо не верит цифрам, либо не желает их знать? Дэнни подозревал, что «понимание чисел настолько слабо, что тому, кто принимает решения, они ничего не говорят. Люди воспринимают вероятность события как нечто нереальное, просто как что-то у кого-то в голове».

В истории Дэнни и Амоса есть периоды, когда крайне трудно разделить их энтузиазм к своим идеям от их энтузиазма друг к другу. Моменты до и после войны Судного дня в ретроспективе скорее напоминают не нормальную работу над проектом, а то, как двое влюбленных мужчин пытаются найти предлог, чтобы быть вместе. Друзья закончили исследование ошибок, вытекающих из правил большого пальца, которые люди используют, чтобы оценить шансы в любой неопределенной ситуации. Они сочли анализ решений многообещающим, но в конечном счете бесполезным. Бесконечно расхаживая взад и вперед, Дэнни и Амос создавали труд о различных способах человеческого ума справляться с неопределенностью. Однако по какой-то причине никак не могли выйти за пределы набросков и написать хотя бы несколько глав.

После войны Судного дня и последовавшего краха веры общественности в прогнозы израильских чиновников они решили, что лучше заняться реформой системы образования. Чтобы будущим лидерам еще в школе показали, как думать. «Мы пытались научить людей осознавать ловушки мышления, – писали они в популярной книге, которая так никогда и не появится на свет. – Мы пытались научить людей на различных уровнях правительства, армии и так далее, но достигли лишь ограниченного успеха».

Взрослые умы полны самообмана. Детское сознание – совсем другое дело. Дэнни создал курс о суждении для начальной школы, Амос вел подобные уроки для старшеклассников. «На наш взгляд, дело весьма перспективное», – писали они. Если научить израильских детей, как думать, как ловить себя на соблазнительных, но ошибочных интуитивных предположениях и корректировать их, кто знает, куда это может привести? Когда дети вырастут, они увидят мудрость в поддержке следующей попытки Генри Киссинджера добиться мира между Израилем и Сирией. Однако и этот проект Дэнни и Амос не довели до конца. Они никогда не шагали широко, словно обращение к общественности могло бы помешать им работать.

Вместо этого Амос предложил Дэнни исследовать вопрос, интерес к которому продолжал удерживать его в психологии: как люди принимают решения? «Однажды Амос просто сказал: «Мы закончили с суждениями, давай займемся решениями», – вспоминает Дэнни.

Различие между суждением и принятием решения выглядит размытым, так же как разница между суждением и предсказанием. Но для Амоса, как и для других математических психологов, они представляли разные области исследований. Человек, вынося суждение, оценивает вероятность. Какова вероятность того, что этот парень будет хорошим игроком НБА? Насколько рискованны ипотечные займы с рейтингом «ААА»? Затемнение на рентгеновском снимке – рак?.. Не за каждым суждением следует решение, однако каждое решение подразумевает предварительное суждение.

Теория принятия решений изучала то, что делают люди, сформировав некое суждение. Я возьму этого игрока в команду? Стоит ли покупать эти облигации? Хирургия или химиотерапия?.. Теория стремилась описать, как мыслят люди, выбирая из нескольких вариантов.

Ученые, изучающие принятие решений, более или менее отказались от реальных проблем и свели сферу изучения к абстрактным азартным играм, проводимым с участниками экспериментов в лабораториях. Абстрактные азартные игры играли в изучении процесса принятия решений ту же роль, что и муха-дрозофила в генетике. Они служили в качестве индикаторов явлений, которые невозможно выделить из реального мира.

Чтобы ознакомить Дэнни с этой сферой – а тот о ней ничего не знал, – Амос дал ему университетский учебник по математической психологии, написанный им вместе со своим учителем Клайдом Кумбсом и еще одним учеником Кумбса – Робином Доусом, исследователем, который уверенно и неправильно заявил: «Компьютерщик!», когда Дэнни передал ему описание Тома В. в Орегоне. Затем он направил Дэнни к очень длинной главе под названием «индивидуальное принятие решений».

История теории решений – объяснял учебник – началась в начале восемнадцатого века с игры в кости. Французские дворяне попросили придворных математиков помочь им разобраться, как играть в азартные игры. Ожидаемое значение игры было суммой ее результатов, каждый из которых оценивался по вероятности его возникновения. Когда кто-то предлагает вам бросить монету, и вы выиграете 100 долларов, если выпадет орел, но потеряете 50, если решка, ожидаемое значение будет: $100 × 0,5 + (-$50) × 0,5, или 25 долларов. Если вы следуете правилу соглашаться на любую игру с положительным ожидаемым значением, вы делаете ставку. Но любой, у кого были глаза, видел, что люди, делая ставки, не всегда действуют так, как будто они стремятся максимально увеличить ожидаемое значение.

Игроки делают ставки с отрицательным ожидаемым значением, иначе не существовало бы казино. Люди покупают страховки, платя взносы, которые превышают ожидаемые потери, иначе у страховых компаний не было бы жизнеспособного бизнеса. Любая теория, претендующая на объяснение того, как разумный человек учитывает риски, должна как минимум охватывать человеческое желание купить страховку и другие ситуации, в которых людям систематически не удается максимизировать ожидаемое значение.

Основы теории принятия решений – рассказывал учебник Амоса – опубликованы в 1730-х годах швейцарским математиком Даниилом Бернулли. Бернулли пытался учесть не только простое вычисление ожидаемого значения, но и то, как люди вели себя на самом деле. «Давайте предположим, что бедняк получил лотерейный билет, по которому он может с равной вероятностью выиграть либо ничего, либо 20 000 дукатов, – писал он о временах, когда ходили дукаты. – Оценит ли он стоимость билета в 10 000 дукатов или же поступит глупо, если продаст его за 9000 дукатов?» Объясняя, почему бедняк предпочел бы 9000 дукатов 50 %-му шансу выиграть 20 000 дукатов, Бернулли менял угол зрения. «Люди не максимизируют значение, – говорил он, – они максимизируют «полезность».

Но что такое «полезность» для человека? (Слово «полезность» здесь подразумевает что-то вроде «значение, которое человек присваивает деньгам».) Это зависит от того, с какой суммы человек начинает. Бедняк, имея билет с ожидаемым значением в 10 000 дукатов, безусловно, сочтет большей полезностью для себя 9000 дукатов наличными.

«Люди будут выбирать то, чего им больше всего хочется» – не всегда работает в качестве теории для предсказания человеческого поведения. «Теория ожидаемой полезности», как ее называли, не стала общепризнанной из-за того, что ею не осмыслено было влияние природы человека. К предположению, что люди, принимающие решения, пытаются максимизировать полезность, Бернулли добавил гипотезу о человеческой «несклонности к риску». Учебник Амоса определил это таким образом: «чем больше у кого-то денег, тем меньше он ценит каждое дополнительное приращение, или, что то же самое, полезность любого дополнительного доллара уменьшается с увеличением капитала».

Вы цените вторую полученную вами тысячу немного меньше, чем первую, а третью чуть меньше второй. Предельное значение долларов, которые вы потратите на страхование вашего дома от пожара, меньше, чем предельное значение долларов, которое вы потеряете, если ваш дом сгорит. Именно поэтому, несмотря на то, что страховка, строго говоря, глупая ставка, вы ее покупаете. Вы устанавливаете меньшее значение для 1000 долларов, которые можете получить, подбросив монетку, чем для 1000 долларов на вашем банковском счете, которые можете потерять, – и поэтому отказываетесь от ставки. Бедняк настолько высоко ценит первые 9000 дукатов в своем кармане, что риск не получить их намного перевешивает искушение сыграть в азартную игру даже с благоприятными шансами.

Это не означает, что реальные люди в реальном мире ведут себя так, как они себя ведут, потому что у них есть черты, которые Бернулли им приписал. Это означает лишь то, что теория описала кое-что из того, что люди делают в реальном мире с реальными деньгами. Она объяснила желание купить страховку. Однако так и не объяснила внятно желание купить лотерейный билет. И фактически «закрыла глаза» на азартные игры.

Странно, что теория о том, как человек принимает рискованные решения, началась с попытки французов перехитрить шулеров.

Текст Амоса перепрыгнул через долгую, мучительную историю теории полезности после Бернулли сразу к 1944 году. Венгерский еврей Джон фон Нейман и австрийский антисемит Оскар Моргенштерн, которые бежали из Европы в Америку, в 1944 году каким-то образом совместно опубликовали то, что можно назвать правилами рациональности. Рациональный человек, делая выбор между рискованными предложениями, например, не должен нарушать аксиому транзитивности фон Неймана и Моргенштерна: если он предпочитает А по отношению к Б и Б по отношению к В, то он должен предпочесть и А по отношению к В. Тот же, кто предпочитает А по отношению к Б и Б – к В, но затем отдает предпочтение В по отношению к А, нарушает теорию ожидаемой полезности.

Среди остальных правил, пожалуй, наиболее критично было то, что фон Нейман и Моргенштерн назвали «аксиомой независимости». Она гласит, что выбор между двумя вариантами не должен быть изменен путем введения несущественной альтернативы. Например, вы идете в магазин, чтобы купить сэндвич, и человек за стойкой говорит, что у него есть только говядина и индейка. Вы выбираете индейку. Готовя бутерброд, продавец вдруг говорит: «О, я и забыл, что у меня есть свинина». А вы отвечаете: «Ну, тогда я возьму говядину». Аксиома фон Неймана и Моргенштерна утверждает, в сущности, что вы не можете считаться рациональным, если вы поменяете индейку на говядину только потому, что нашлась свинина.

И действительно, кто бы поменял? Как и другие правила рациональности, аксиома независимости казалось разумной и не противоречила обычному поведению людей.

Теория ожидаемой полезности была только теорией. Она не претендовала на способность объяснить или предсказать все, что делают люди, когда принимают решения, связанные с рисками. Дэнни проникся ее значимостью не потому, что прочитал учебник Амоса, а потому, что услышал, как он о ней отзывался. «Амос относился к ней как к святыне». Хотя теория не объявляла себя истиной в психологии, из учебника, написанного в соавторстве с Амосом, следовало, что она признается психологически верной.

Довольно многие из тех, кто интересуется такими вопросами, в частности представители экономических профессий, считали теорию справедливым описанием того, как простые люди, сталкиваясь с альтернативами, на самом деле делают выбор. Этот решительный шаг имел, по крайней мере, одно очевидное последствие для советов разного рода, которые экономисты давали политическим лидерам: он сводил все к тому, чтобы дать людям свободу выбора и оставить рынки в покое. Ведь если люди могут считаться по существу рациональными, то и рынки тоже.

Амос явно задумывался над этим еще аспирантом в Мичигане. Он обладал почти звериным инстинктом к уязвимости чужих идей и, конечно, знал, что люди порой принимают решения, которые никакая теория предсказать не в силах. Сам Амос исследовал, каким образом люди могут быть – хотя теория предполагала обратное – стабильно «нетранзитивными». Как выпускник Мичиганского университета, он вынуждал двух студентов Гарварда, отбывающих срок за убийство в мичиганский тюрьме, снова и снова выбирать игру А по сравнению с Б и Б по сравнению с В, что не мешало им потом предпочесть В по отношению к А. Что нарушало правила теории ожидаемой полезности.

Амос знал, что люди порой делают ошибки, но не видел ничего систематически иррационального в том, как они принимают решения. Он не выяснял, как привнести глубокие выводы о природе человека в сферу математического изучения процесса принятия решений.

К лету 1973 года Амос искал способы доказать несостоятельность доминирующей теории принятия решений, как они с Дэнни уже сделали с идеей о том, что человеческое суждение следует предписаниям статистических расчетов. Путешествуя по Европе со своим другом Полом Словиком, он думал, как ввести в теорию принятия решений понимание хаотичности человеческой природы.

«Амос предупреждал против стравливания теории полезности и альтернативной модели напрямую, лоб в лоб, эмпирическими тестами, – писал Словик в письме к коллеге в сентябре 1973 года. – Проблема в том, что теория полезности настолько общая, что ее трудно опровергнуть. Нам следует вести кампанию не против теории полезности, а за построение альтернативной концепции, в которой человеческие особенности рассматриваются как ограничения».

Амос имел в своем распоряжении настоящего знатока человеческих ограничений. Теперь он отзывался о Дэнни как о «величайшем в мире психологе среди ныне живущих». Не то чтобы он так говорил Дэнни в лицо. («Наши отношения отличались мужественной немногословностью», – вспоминал Дэнни.) Он никогда подробно не объяснял Дэнни, почему решил пригласить его в теорию решений; эта сфера мало интересовала Дэнни. Трудно поверить, что Амос просто искал тему для совместной работы, скорее он подозревал, что может произойти после того, как Дэнни прочитает его учебник по данной теме.

Дэнни читал учебник Амоса, как мог бы читать рецепт, написанный на марсианском языке. Приходилось расшифровывать. Он знал, что должен относиться к книге с уважением, даже с почтением. Амос занимал высокое положение в сообществе математических психологов. Это сообщество, в свою очередь, свысока посматривало на остальных психологов. «Люди, которые пользуются вычислениями и формулами, вызывают благоговение, – говорил Дэнни, – потому что их работы окутывает аура математики и никто не в силах понять, о чем там идет речь».

Дэнни не мог не признать растущего престижа математики в общественных науках. Но он не восхищался теорией принятия решений, он вообще о ней не думал. Его интересовало, почему люди вели себя так, как они себя вели. И согласно образу мышления Дэнни, основная теория принятия решений и близко не подошла к описанию принятия решений.

Наверное, он с облегчением прочитал в конце главы о теории ожидаемой полезности фразу: «Некоторых людей, однако, аксиомы не убеждают».

Одним из таких людей – продолжал рассказывать учебник – был Морис Алле, французский экономист, который невзлюбил самоуверенность американских экономистов. Особенно ему не нравилась возникшая после теории фон Неймана и Моргенштерна тенденция относиться к математическим моделям поведения человека как к точным. На съезде экономистов в 1953 году Алле предложил убийственный, по его мнению, аргумент против теории ожидаемой полезности. Он попросил аудиторию подумать над следующими двумя ситуациями (суммы в долларах, используемые Алле, здесь умножены на десять, чтобы учесть инфляцию и передать ощущение изначальной проблемы):

Ситуация 1. Вы должны выбрать между:

1) 5 миллионами долларов гарантированно

или

2) 89 % шансов выиграть 5 миллионов долларов 10 % шансов выиграть 25 миллионов долларов 1 % шансов – выиграть ноль

Большинство людей в аудитории, в том числе и многие американские экономисты, сказали: «Очевидно, я выберу вариант 1 – гарантированные 5 миллионов долларов». Они предпочли определенность в богатстве слабой возможности стать еще богаче.

«О’кей, – сказал Алле, – теперь рассмотрим вторую ситуацию».

Ситуация 2. Вы должны выбрать между:

3) 11 % шансов выиграть 5 миллионов долларов и 89 % шансов не выиграть ничего

или

4) 10 % шансов выиграть 25 миллионов долларов и 90 % шансов не выиграть ничего

Почти все, в том числе американские экономисты, подумали и сообщили: «Я возьму вариант 4». Они предпочли немного меньшие шансы выиграть гораздо большую сумму денег. На первый взгляд в этом не было ничего плохого, оба варианта выглядели совершенно разумными.

Проблема в том, – объяснял учебник Амоса, – что «казалось бы, невинная пара предпочтений несовместима с теорией утилитарности». То, что сейчас называют парадоксом Алле, стало самым известным противоречием теории ожидаемой полезности. Алле вынудил даже хладнокровных американских экономистов нарушить правила рациональности[34].

Книга «Математическая психология: элементарное введение», одним из авторов которой был Амос, отразила противоречия и споры, разгоревшиеся после того, как Алле представил свой парадокс. На американской стороне лидировала аргументация блестящего статистика и математика Джимми Сэвиджа, который внес важный вклад в теорию полезности и который признался, что в примерах Алле тоже сам себе противоречил.

Сэвидж нашел способ переформулировать ситуации Алле так, чтобы по крайней мере несколько преданных теории ожидаемой полезности людей, включая его самого, посмотрели на вторую ситуацию по-другому и выбрали вариант 3. Он показал – или думал, что показал, – что в «парадоксе Алле» нет парадокса вообще. И что люди вели себя точно так, как предсказывала теория ожидаемой полезности. Амос среди большинства тех, кто интересовался такими вещами, оставался в сомнениях.

Дэнни не был склонен видеть парадокс как проблему логики. Он рассматривал его скорее как причуду в поведении человека. «Я хотел понять психологию того, что происходит». Он почувствовал, что сам Алле не особо задумывался, почему люди выбирают таким образом, что нарушаются основы теории принятия решений. Дэнни причину видел ясно: сожаление. В первом случае люди чувствовали, что, если их решение окажется неверным, они будут жалеть и со стыдом думать, что ошиблись; во втором – тоже, но не так сильно.

Любой, кто отверг гарантированные 5 миллионов, будет испытывать гораздо больше сожаления, если он окажется ни с чем по сравнению с человеком, который отказался делать ставку на небольшой шанс выиграть 5 миллионов долларов. Люди выбирали вариант 1, потому что чувствовали, что испытают слишком большое разочарование, если выберут вариант 2 и ничего не выиграют. Отдельной позицией во внутреннем расчете ожидаемой полезности стала душевная боль. Сожаление, что в магазине не нашлось свинины, вынудило людей переключиться с индейки на говядину.

Теория принятия решений подошла к кажущемуся противоречию парадокса Алле как к технической проблеме. Дэнни установил: там нет никакого противоречия, там просто психология. Понимание любого решения принимает во внимание не только финансовые последствия, но и эмоциональные. «Очевидно, не сожаление само по себе определяет решения, – писал Дэнни Амосу в серии заметок на эту тему. – На принятие решений влияет предчувствие сожалений, вместе с ожиданием других последствий».

Дэнни считал, что люди, предчувствуя сожаления, действуют с поправкой на него, в то время как они не предвидят и не учитывают другие эмоции. «Соображения типа «что могло бы быть» являются важным компонентом несчастья, – писал он Амосу. – Налицо явная асимметрия, ибо соображения типа «все могло бы быть гораздо хуже» не являются важным фактором в радости и счастье человека».

Счастливые люди не зацикливаются на возможном несчастье. Несчастные люди мучаются, представляя, что все могло пойти иначе и они были бы счастливы. Люди не стараются избежать других эмоций с такой же энергией, с какой они бегут от сожаления.

Принимая решение, человек стремится не максимизировать полезность, а минимизировать сожаления. В качестве отправной точки для новой теории это звучало многообещающе. Когда люди спрашивали, как Амос принимал самые важные решения в своей жизни, он часто отвечал, что его стратегией было представить, как сильно он будет сожалеть после того, как выберет какой-то вариант, и выбирал в итоге тот вариант, который заставлял его чувствовать наименьшее сожаление.

Дэнни же просто олицетворял сожаление. Он сопротивлялся изменению в бронировании авиабилета, даже когда изменения делали его жизнь намного легче. Потому что он представлял, какое сожаление он будет чувствовать, если изменение приведет к катастрофе. Без натяжки можно сказать, что Дэнни предчувствовал предчувствие сожаления.

Однажды за ужином с Амосом и женами Дэнни пространно рассказал о своем предчувствии, что его сын, тогда еще ребенок, однажды вступит в израильскую армию, разразится война и он будет убит. «Каковы шансы, что все это может случиться?» – спросила Барбара Тверски. «Мизерные, – ответил Амос. – Но я не мог его переубедить. Говорить с ним о столь мизерных вероятностях было настолько неприятно, что я просто сдался». Складывалось впечатление, что Дэнни, предвосхищая сожаление, надеется притупить боль, которую оно неизбежно принесет.

К концу 1973 года Амос и Дэнни проводили друг с другом по шесть часов в день, либо просиживая в конференц-зале, либо в долгих прогулках по Иерусалиму. Амос ненавидел курение и терпеть не мог находиться среди курящих. Дэнни все еще выкуривал две пачки сигарет в день, и Амос не говорил ему ни слова. Все затмевало общение. Когда они не были рядом, писали друг другу записки, чтобы уточнить и расширить то, что было сказано. Если они встречались на мероприятии, то неизбежно оказывались в углу комнаты и продолжали беседу. «Нам было просто более интересно друг с другом, чем с кем-либо еще, – говорил Дэнни. – Даже если мы уже весь день вместе работали». Они станут единым сознанием, думая, почему люди делают то, что они делают, и готовя странные эксперименты, чтобы проверить свои идеи.

Например, они предложат участникам экспериментов такой сценарий:

Вы приняли участие в ярмарочной лотерее и купили один дорогой билет в надежде выиграть один большой приз. Билет был вслепую взят из большой корзины, и его номер 107358. Результаты лотереи объявлены, и выигрышным оказался номер 107359.

Испытуемых попросили оценить свою «несчастность» по шкале от 1 до 20.

Затем двум другим группам участников эксперимента дали тот же сценарий, но с одним изменением: номера выигрышных билетов. Одной группе сказали, что выигрыш выпал на 207358; второй – что на 618379. Первая группа испытала более острые сожаления, чем вторая. Как Дэнни с Амосом и подозревали, чем дальше выигрышный номер был от цифр на вытянутом лотерейном билете, тем меньше человек сожалел о проигрыше.

«В нарушении логики есть некоторый смысл. Человеку кажется, что он приближается к выигрышу, если номер его билета близок к выигрышному», – писал Дэнни Амосу, обобщая полученные данные. В другой записке он добавил: «В одной и той же ситуации человек может испытывать разную степень несчастности» в зависимости от того, насколько легко ему представить, что все могло сложиться иначе.

Наименьшие сожаления проистекали из ситуаций, которые люди никоим образом не могли контролировать. Наиболее сильным было это ощущение, когда людям казалось, что они могли что-то сделать, чтобы избежать такого поворота событий. О чем именно сожалеют люди и насколько остро они испытывают сожаление, было неочевидно.

Война и политика всегда находились в центре внимания Амоса и Дэнни и занимали заметное место в их разговорах. Большинство их земляков-израильтян после войны Судного дня сожалели, что Израиль был застигнут врасплох. Некоторые сожалели, что Израиль не напал первым. Немногие сожалели о том, о чем, по мнению Дэнни и Амоса, как раз и стоило сожалеть: о нежелании израильского правительства отдавать территориальные приобретения войны 1967 года.

Верни Израиль Синай Египту, и у Садата, вполне вероятно, не возникло бы желания нападать. Почему люди не сожалеют о бездействии Израиля? Очевидно, люди сожалеют о том, что они сделали, но чего делать не хотели, гораздо больше, чем о том, что не сделали, хотя, возможно, и следовало бы. «Боль от потери, вызванная событием, которое изменило статус-кво, значительно острее, чем боль от потери, вызванная решением, сохранившим все в прежнем порядке, – писал Дэнни Амосу. – Не предпринимая никаких действий, которые помогли бы избежать бедствия, вы не принимаете на себя ответственности за последствия катастрофы».

Так они решили создать теорию сожаления. Друзья открыли – или думали, что открыли, – то, что составило правила сожаления. Одно из правил гласило: чем ближе вы подходите к достижению цели, тем большее сожаление испытаете, если достичь ее не удастся[35].

Второе правило: сожаление тесно связано с чувством ответственности. Чем лучше вы могли контролировать исход ситуации, тем большее сожаление испытывали, если ситуация складывалась неудачно.

Было и еще одно правило сожаления. Оно влияло на принятие любого решения, когда человек оказывался перед выбором между «верным делом» и риском, и имело не только научный интерес. Дэнни и Амос согласились, что в реальном мире существует эквивалент «верного дела» – статус-кво, и именно статус-кво предполагали получить люди при отказе от действий. «Отсюда многие примеры долгих колебаний, упорного нежелания предпринимать конкретные действия», – писал Дэнни Амосу. Они рассматривали идею, что предчувствие сожаления играло бы еще большую роль, если бы люди могли как-то узнавать о последствиях иного выбора. «Отсутствие определенной информации о результатах действий, которые не были предприняты, является, вероятно, единственным важным фактором, удерживающим человеческое сожаление в разумных пределах, – писал Дэнни. – Мы не можем быть уверены, что были бы счастливее, если бы выбрали другую профессию или другого спутника жизни… Таким образом, мы зачастую защищены от болезненного знания, касающегося качества наших решений».

Больше года они обрабатывали и перерабатывали основную идею. Чтобы объяснить парадоксы, с которыми не справлялась ожидаемая полезность, и создать лучшую теорию для прогнозирования поведения, требовалось внедрить в нее психологию. Анализируя, как люди выбирают между различными вариантами гарантированных и возможных выигрышей, можно было проследить некие контуры сожаления.

Какой из двух подарков вы выберете?

А: лотерейный билет с 50 % шансов выиграть 1000 долларов

Б: 400 долларов

или

Какой из двух подарков вы выберете?

А: лотерейный билет с 50 % шансов выиграть 1 миллион долларов

Б: 400 000 долларов

Собрали массу информации. «Всегда держите под рукой данные», – любил говорить Амос. Именно конкретные данные отделяют психологию от философии и физику от метафизики. А по данным было видно, что субъективное отношение к деньгам имеет много общего с работой органов чувств. Люди в полной темноте чрезвычайно чувствительны к первым проблескам света, подобно тому, как люди в полной тишине слышат малейший звук, а люди в высотных зданиях быстро улавливают даже малейшее покачивание. Когда вы включаете свет, звук или движение, люди становятся менее чувствительными к дополнительным изменениям.

Так же и с деньгами. Люди испытывали большее удовольствие, не имея ничего и получая один миллион долларов, чем имея один миллион и получая еще один. Конечно, теория ожидаемой полезности также предсказывала, что люди предпочтут получить гарантированный выигрыш, а не делать ставку даже с более высокой ожидаемой полезностью. Они не склонны к риску. Но что вызывает «несклонность» к риску? Такова цена, которую люди платят, чтобы избежать сожаления.

Теория ожидаемой полезности была не так уж неверна, она просто не осмыслила себя в такой степени, чтобы защититься от кажущихся противоречий. Неспособность теории объяснить решения людей, как написали Дэнни и Амос, «демонстрирует очевидное – нельзя пренебрегать немонетарными последствиями решений, слишком часто они возникают при использовании теории полезности». Впрочем, пока оставалось неясным, как вплести некий набор догадок об эмоциях в теорию, описывающую процесс принятия рискованных решений. Соавторы только начинали нащупывать пути.

Амос любил использовать вычитанное где-то выражение «резать природу на стыках». Они пытались резать природу человека, но стыки эмоций были неразличимы. Именно по этой причине Амосу не очень-то нравилось думать или говорить об эмоциях; он не любил явлений, которые трудно измерить. «Это действительно сложная теория, – однажды признался Дэнни в записках. – На самом деле она состоит из нескольких мини-теорий, которые весьма слабо связаны между собой».

Дэнни озадачивали упущения теории полезности. Складывалось впечатление, что теоретики уподобляли полезность количеству денег: больше всегда было лучше, меньше всегда было хуже. Это показалось Дэнни неверным.

Сегодня у Джека и Джилл есть по 5 миллионов долларов.

Вчера у Джека был 1 миллион, а у Джилл – 9 миллионов.

Они одинаково счастливы? (Они имеют одинаковую полезность?)

Конечно, они не были одинаково счастливы. Джилл была расстроена, а Джек ликовал. Даже если бы вы забрали у Джека миллион и оставили его с меньшей, чем у Джилл, суммой, он все равно был бы счастливее, чем она. В том, как люди воспринимают деньги, точно так же, как в том, как они воспринимают свет, звук, погоду и все на свете, значение имели перемены, а не абсолютный уровень. Люди, делая выбор, особенно выбор между ставками с небольшими суммами денег, делали их с точки зрения прибылей и убытков, они не думали об абсолютных уровнях.

«Я обратился к Амосу, полагая, что он все мне разъяснит, – вспоминал Дэнни. – А Амос заявил, что я прав».

Глава 10. Эффект изоляции

Амос и Дэнни редко могли ответить, откуда брались их идеи. Оба считали бессмысленным распределять заслуги, ибо рассматривали свои мысли как некий побочный продукт алхимии взаимодействия. Однако один раз их происхождение запомнилось. Понимание, что люди, принимая рискованные решения, особенно чувствительны к изменениям, довольно явно пришло к Дэнни, но серьезную ценность приобрело благодаря нескольким сказанным затем словам Амоса.

Однажды, ближе к концу 1974 года, когда они просматривали результаты своих экспериментов, Амос спросил: «А что, если перевернуть знаки?» Прежде все испытуемые выбирали между выигрышами. Предпочли бы вы иметь гарантированные 500 долларов или 50 %-ную вероятность выиграть 1000 долларов? Теперь Амос спросил: «А как насчет убытков?»

Что из перечисленного вы выберете?

А: лотерейный билет с 50 %-ми шансами потерять 1000 долларов

B: гарантированный убыток в 500 долларов

Сразу стало очевидно, что если вы ставите минус перед всеми этими гипотетическими азартными играми, то люди ведут себя совершенно иначе, чем когда им предстояли только возможные выигрыши. «Пора было кричать «Эврика!» – говорил Дэнни. – Мы тут же почувствовали себя дураками, что не додумались до этого раньше».

Когда вы предоставляете человеку выбор между подарком в 500 долларов и шансами 50 на 50 выиграть 1000 долларов, он выбирает определенность. А когда выбор идет между гарантированной потерей 500 долларов и шансами 50 на 50 потерять 1000, он принимает пари. Он начинает рисковать.

Вероятность, что люди предпочтут гарантированные потери шансам больших убытков, зеркальна вероятности, что они откажутся от гарантированного выигрыша и сделают ставку на большую сумму. Например, чтобы люди предпочли 50 %-ные шансы выиграть 1000 долларов какому-то определенному выигрышу, приходилось снижать выигрыш приблизительно до 370 долларов. Чтобы они предпочли определенный убыток шансам 50 на 50 потерять 1000 долларов, приходилось снижать убыток примерно до 370 долларов.

На самом деле Дэнни и Амос вскоре обнаружили, что приходилось уменьшать сумму гарантированного убытка еще больше, если вы хотели заставить людей принять его. При выборе между верным делом и азартной игрой человеческое желание избежать потерь превышало их стремление получить выигрыш.

Глубинное желание избежать потерь выражало себя наиболее явно, когда игра шла с возможностями как убытка, так и выигрыша. То есть так, как и большинство игр в жизни. Чтобы убедить большинство людей подбросить монету за 100 баксов, вы должны были предложить им гораздо лучшие шансы. Если они теряли 100 долларов с орлом, то должны были бы выигрывать 200 с решкой. А чтобы вынудить их подбросить монету за 10 000 баксов, приходилось предлагать еще больше шансов, чем за 100.

«Большая чувствительность к отрицательным, а не положительным изменениям не является специфической для денежных результатов, – писали Амос и Дэнни. – Она отражает общее свойство человеческого организма как машины удовольствия. Для большинства людей счастье в получении желаемого объекта меньше, чем несчастье при потере ровно такого же».

В самом деле – повышенная чувствительность к боли полезна для выживания. «Счастливые особи, наделенные даром бесконечного получения удовольствий и низкой чувствительностью к боли, вероятно, не выжили бы в эволюционной битве», – писали соавторы.

Когда они разобрались с последствиями своего нового открытия, одно стало ясно сразу: сожаление должно уйти, по крайней мере как теория. Оно могло объяснить, почему люди принимали, казалось бы, иррациональные решения, предпочитая гарантированный выигрыш игре с гораздо большим ожидаемым значением. Но оно не могло объяснить, почему люди, сталкиваясь с потерями, становились авантюристами и шли на риск.

Сожаление объясняло, почему люди предпочитают гарантированные 500 долларов равным шансам получить 0 или 1000 долларов, однако не объясняло, почему, если вы просто отнимете 1000 долларов от всех цифр и превратите гарантированный выигрыш в потерю 500 долларов, люди вдруг начинают делать ставки.

Как ни странно, Дэнни и Амос не так уж долго оплакивали потерю теории, которой посвятили больше года работы. Они отказались от своих представлений о сожалении с невероятной скоростью. И это несмотря на то, что многие положения теории, очевидно, оказались истинными и ценными. Удивительно: сегодня они сосредоточенно работают над правилами сожаления, пытаясь объяснить, как люди принимают рискованные решения, а завтра, не раздумывая, переходят к изучению более перспективной теории.

Друзья решили точно определить, где и как люди откликаются на вероятности различных ставок, включающих как выигрыши, так и убытки. Амос любил называть хорошие идеи «изюминками». В новой теории таких было три. Первая: люди реагируют на изменения, а не на абсолютные уровни. Вторая: люди подходят к риску очень по-разному, в зависимости от того, ожидают они убытков или выигрыша. Изучая человеческую реакцию на определенные эксперименты, они нашли третью «изюминку»: люди реагируют на возможности не прямолинейно.

Амос и Дэнни уже знали из своих размышлений о сожалении, что в азартных играх с гарантированным результатом люди готовы дорого платить за уверенность. Теперь они увидели, как люди реагируют на различные степени неопределенности. Когда вы давали им одну ставку с 90 %-ми шансами выигрыша, а другую с 10 %-ми, люди не считали, что первая в девять раз вероятнее второй. Они включали какие-то внутренние настройки и действовали, словно 90 %-ная вероятность на самом деле чуть меньше 90 %, а 10 %-ная вероятность – чуть более 10 %. Люди откликались на вероятность не только разумом, но и чувствами.

Какими бы ни были эти чувства, они усиливались по мере уменьшения шансов. Если вы говорили испытуемым о шансе один на миллиард выиграть или проиграть кучу денег, люди вели себя так, словно шансы были не один на миллиард, а один на десять тысяч. Один шанс из миллиарда потерять деньги пугал их больше, чем оно того стоило, а один шанс из миллиарда выиграть придавал неоправданно больше надежд. При крайне малых шансах эмоциональная реакция меняла обычные представления человека о риске. Люди рисковали в погоне за призрачным выигрышем и избегали риска при крайне маловероятной перспективе убытков. Вот почему они покупали лотерейные билеты и страховые полисы.

«Если вы вообще думаете о вероятности, вы думаете о ней слишком много, – говорил Дэнни. – Когда ваша дочь опаздывает, вы волнуетесь, хотя и понимаете, что причин для беспокойства не так уж много». И заплатите больше, чем нужно, чтобы избавиться от этого беспокойства.

Люди склонны серьезно относиться к маловероятному. Чтобы создать теорию, которая позволила бы предсказать, как на самом деле поступают люди, когда сталкиваются с неопределенностью, надо «взвесить» вероятности таким же образом, как это делали люди с эмоциями. Тогда вы сможете объяснить, не только почему люди купили страховку и лотерейные билеты, а даже парадокс Алле[36].

В какой-то момент Дэнни и Амосу стало понятно, что проблема решена. Их теория объясняла все, что не смогла объяснить ожидаемая полезность. А еще она предполагала то, чего в теории полезности никогда не было – что людей можно с такой же легкостью заставить рисковать, как и вынудить их избегать риска. Нужно лишь, чтобы в их выборе присутствовал вариант убытка. Более двухсот лет – с тех пор, как Бернулли начал дискуссию, – интеллектуалы считали рискованное поведение диковинкой. Если риск вплетен в человеческую природу, как предполагала теория Дэнни и Амоса, почему этого не заметили раньше?

Ответ, думали Амос и Дэнни, состоял в том, что интеллектуалы, изучавшие процесс принятия решений, смотрели не туда, куда следовало. Интеллектуалы – в основном экономисты – изучали, как люди обращаются с деньгами. «Совершенно ясно, – писали Амос и Дэнни в набросках, – что большинство решений в этом контексте (за исключением страхования) включает в себя, как правило, благоприятные перспективы». В ситуациях, рассмотренных экономистами, как и в большинстве сберегательных и инвестиционных решений, речь шла о выборе между выигрышами.

В сфере выгод люди действительно не склонны к риску. Тут они предпочитали верное дело азартным играм. Дэнни и Амос считали, что, если бы теоретики потратили меньше времени на вопросы денег и больше – на политику, войну или даже брак, они могли бы прийти к иным выводам о человеческой природе. В политике, на войне, в напряженных человеческих отношениях выбор часто приходится делать из двух неприятных вариантов. «Вполне мог бы появиться совершенно другой взгляд на человека, принимающего решения, если бы результаты решений в личностных, политических или стратегических сферах были так же легко измеряемы, как денежные прибыли и убытки», – писали они.

В первой половине 1975 года Дэнни и Амос придавали своей теории более или менее удобоваримую форму. Начали с рабочего названия «Теория ценности», затем сменили его на «Теория риска-ценности». Для пары психологов, нападавших на теорию, которую выстроили и защищали экономисты, они писали с поразительной агрессией и уверенностью. Старая теория, утверждали соавторы, в действительности даже не рассматривала, как человеческие существа пытаются справиться с рискованными решениями, «объясняя выбор исключительно в категориях отношений к деньгам или богатству».

Внимательный читатель мог бы почувствовать их упоение, сквозившее между строк. «Мы с Амосом находимся в самом продуктивном периоде, – писал Дэнни Полу Словику в начале 1975 года. – Мы разрабатываем то, что представляется нам весьма новаторским подходом к выбору в условиях неопределенности, где использование сожаления заменено на своего рода эталонный уровень или уровень адаптации». Шесть месяцев спустя Дэнни писал Словику, что у них появился прототип новой теории принятия решений. «Мы с Амосом едва успели вовремя закончить статью о рискованном выборе, чтобы представить ее группе выдающихся экономистов, которые соберутся в Иерусалиме на этой неделе».

Встреча, заявленная как конференция по государственным финансам, состоялась в июне 1975 года в кибуце под Иерусалимом. Так что теория, которая станет одной из самых влиятельных в истории экономики, публично дебютировала на ферме. Теория решений была коньком Амоса, поэтому выступал в основном он. Среди аудитории находились по крайней мере три состоявшихся и будущих нобелевских лауреата по экономике: Питер Даймонд, Даниэль Макфадден и Кеннет Эрроу. «Слушая Амоса, ты сразу понимал, что говорит человек, обладащий первоклассным умом, – писал Эрроу. – Ты только ставишь вопрос, а он уже подумал над ним и нашел ответ».

После выступления Амоса у Эрроу остался к нему один большой вопрос: что такое убыток?

Теория описывала существенную разницу в поведении человека, когда он сталкивается с потенциальным убытком и с потенциальным выигрышем. Убыток, согласно теории, – это когда человек оказался в ситуации хуже, чем его «точка отсчета». Но что такое точка отсчета? Простой ответ: то, с чего вы начали, ваш статус-кво. Тогда как определить статус-кво? «В экспериментах это довольно ясно, – сказал Эрроу позже. – В реальном мире все не так однозначно».

У торговцев с Уолл-стрит в конце каждого года возникает некая проблема. Если трейдер ожидает бонус в один миллион долларов, а получает только полмиллиона, он чувствует себя и ведет себя так, словно находится в сфере убытков. Его точка отсчета – это ожидание того, что он получит. Ожидание – не фиксированое число, оно может всячески меняться. Трейдер, который ожидает миллион долларов и предполагает, что его коллеги получат такие же премии, изменит свою точку отсчета, если узнает, что все остальные получили по два миллиона. Даже получив миллион долларов, он возвращается в сферу потерь.

Дэнни позже использовал тот же подход, чтобы объяснить поведение обезьян бонобо, с которыми ученые проводили различные эксперименты. «Если мой сородич в соседней клетке и я получаем по огурцу за хорошую работу, это здорово. Но если ему дадут банан, а мне – огурец, то я швырну огурец в лицо экспериментатору». Момент, когда одной обезьяне достался банан, стал точкой отсчета для обезьяны по соседству.

Точка отсчета – это состояние ума. Даже в простой азартной игре вы можете сдвинуть точку отсчета игрока и проигрыш представить выигрышем. Или наоборот. Следовательно, можно манипулировать человеческим выбором, всего лишь меняя описание ситуации. Амос и Дэнни продемонстрировали экономистам, что такое точка отсчета.

Проблема А. В дополнение к тому, что у вас есть, вам дали 1000 долларов. Теперь вы обязаны выбрать один из следующих вариантов:

Вариант 1. 50 %-ный шанс выиграть 1000 долларов.

Вариант 2. Подарок в 500 долларов.

Почти все выбрали вариант 2 – гарантированный выигрыш.

Проблема Б. В дополнение к тому, что у вас есть, вам дали 2000 долларов. Теперь вы обязаны выбрать один из следующих вариантов:

Вариант 3. 50 %-ный шанс потерять 1000 долларов.

Вариант 4. Гарантированную потерю 500 долларов.

Почти все выбрали вариант 3 и предпочли рискнуть.

Два вопроса были фактически идентичными. В обоих случаях, если вы выбирали риск, то оказывались с 50 %-ми шансами получить 2000 долларов. В обоих случаях, если вы выбрали верное дело, вы получали 1500 долларов. Но когда вы представили гарантированный выигрыш как потерю, люди выбрали риск. Если же вы представили его как выгоду, люди выбрали верное дело. Точка отсчета, которая дала вам возможность отличить выигрыш от проигрыша, – не фиксированное число, а психологическое состояние. «Что представляет собой прибыль или убыток для человека, зависит от представления проблемы и от контекста, в котором она возникает, – объяснял первый набросок «Теории ценности». – Мы предполагаем, что данная теория применима к прибылям и убыткам с точки зрения субъекта».

Дэнни и Амос пытались показать, что люди, сталкивающиеся с рискованными решениями, не способны поместить их в контекст. Изучая то, что теперь называется эффектом изоляции, соавторы наткнулись еще на одну идею, и ее последствия было трудно проигнорировать. Эту идею они назвали «рамочным эффектом», или «фреймингом».

Просто изменив описание ситуации и сделав выигрыш похожим на потерю, вы могли вынудить людей полностью изменить свое отношение к проблеме, отвратить их от осторожности и заставить рисковать. «Мы открыли рамочный эффект, не понимая, что мы открыли рамочный эффект, – говорил Дэнни. – Вы берете две одинаковые вещи и, выделяя несущественное различие, доказываете, что теория ожидаемой полезности неверна». Рамочный эффект, или фрейминг, по мнению Дэнни, напоминал их работы о человеческом суждении. Вот, смотрите, очередной странный фокус сознания.

Фрейминг был просто еще одним феноменом; они не собирались создавать теорию фрейминга. Однако Амос и Дэнни в итоге потратили немало времени и энергии, выдумывая примеры этого явления, чтобы проиллюстрировать, как оно искажает реальные решения. Наиболее известной стала проблема азиатской болезни.

Проблема азиатской болезни, по сути, представляла собой две проблемы, которые они поставили по раздельности перед двумя группами испытуемых. Первая группа получила такую проблему:

Представьте, что США готовятся к вспышке необычной азиатской болезни, которая, как ожидается, убьет 600 человек. Предложены две альтернативные программы по борьбе с заболеванием. Предположим, что точные научные оценки последствий выглядят следующим образом:

Если будет принята программа А, то 200 человек будут спасены.

Если будет принята программа Б, существует вероятность 1/3, что все 600 человек будут спасены, и вероятность 2/3, что ни один человек не будет спасен.

Какую из двух программ выбрали бы вы?

Подавляющее большинство выбрало программу А, чтобы гарантированно спасти 200 жизней.

Вторая группа получила ту же установку, но с возможностью выбора между двумя другими программами:

Если будет принята программа В, 400 человек умрут.

Если будет принята программа Г, существует вероятность 1/3, что никто не умрет, и вероятность 2/3, что 600 человек умрут.

В таких рамках подавляюще большинство выбрало программу Г. Две проблемы были идентичны, но в первом случае, когда выбор был подан как выигрыш, участники эксперимента избрали гарантированное спасение 200 человек (что значило, что 400 человек определенно умрут, хотя испытуемые не думали об этом таким образом). Во втором случае выбор был подан как потеря, и испытуемые поступили ровно наоборот, страшась риска убить всех.

Человек выбирает не между вариантами, а между описаниями вариантов. Экономисты и все, кто хотел верить, что люди рациональны, могли объяснить, или попытаться объяснить неприятие потерь. Но как объяснить это? Экономисты предполагали: из того, что люди выбирают, следует то, чего они хотят. Однако, похоже, то, чего они хотят, меняется в зависимости от контекста, в котором предложены варианты.

После встречи американских экономистов и израильских психологов в иерусалимском кибуце экономисты вернулись в Соединенные Штаты, а Амос отправил письмо Полу Словику. «Учитывая все обстоятельства, мы получили положительную реакцию, – написал он. – Экономисты решили, что мы правы, хотя и сильно расстроились. Потому что замена теории полезности на модель, которую мы обрисовали, приведет их к бесконечным проблемам».

По крайней мере один экономист придерживался иного мнения, но никто и подумать бы не мог, что такие люди становятся выдающимися учеными. В 1975 году тридцатилетний Ричард Талер занимал скромную должность в школе менеджмента при Рочестерском университете. И то чудом. Две ярко выраженные черты характера делали его неподходящим человеком не только конкретно для экономики, но и для научной жизни вообще. В глаза сразу бросалась первая черта: ему слишком быстро все надоедало, и он всеми силами пытался избежать скуки.

В детстве Талер постоянно менял правила игр, в которые играл. Первые час-полтора «Монополии», когда игроки ходили по игровому полю, в случайном порядке скупая разнообразную собственность, казались ему очень нудными. Поиграв несколько раз, он объявил: «Какая глупость!» И добавил, что будет играть только в случае, если всю собственность растасовать и раздать игрокам до начала игры.

То же самое и с «Эрудитом». Заскучав, когда ему досталось пять букв «Е» и ни одной ценной согласной, он изменил правила. Теперь буквы были разделены на три категории – гласные, распространенные согласные и редкие, ценные согласные, – и игрок получал одинаковое количество из каждой категории. Все изменения, внесенные Талером в детские игры, сокращали игровое время и роль слепой удачи, зато увеличивали сложность и соревновательность.

Что странно, потому что второй ярко выраженной чертой характера Талера было чувство собственной бестолковости. Как-то раз отец, педантичный руководитель страховой компании, огорченный неаккуратностью домашних работ сына, протянул далеко не лучшему десятилетнему ученику «Приключения Тома Сойера» и потребовал в точности скопировать несколько страниц. Талер старался. «Я писал и писал, упираясь изо всех сил», – вспоминает он. И каждый раз отец находил ошибки – недостающие слова, отсутствие запятых, а кавычки в диалоге между Томом и тетей Полли вообще сбивали его с толку. Спустя много лет Талер понял, что дело было не в недостатке усилий – вероятно, он страдал легкой дислексией. Однако окружающие решили, что он либо разгильдяй, либо лентяй. Либо и то и другое.

Тогда и он сам начал воспринимать себя таким же образом. Экономика в то время не была идеальным местом для людей, которые ненавидели скуку и плохо справлялись с деталями. Талер пошел в аспирантуру, потому что, глядя на отца, решил, что бизнес-карьера невероятно скучна. А экономику выбрал, потому что «она казалась чем-то практическим».

Только потом он обнаружил, что его научная сфера чрезвычайно требовательна как к точности, так и к математическим способностям. До такой степени, что шутить в журнальных статьях могли позволить себе лишь парни с лучшими математическими мозгами. Талера не тянуло ни к своей теме, ни к коллегам-аспирантам. «Я был далеко не так хорош в математике, – вспоминает он. – В чем же я был хорош? В поисках того, что мне интересно».

Диссертацию он посвятил вопросу, почему уровень детской смертности в США в два раза выше среди черного населения, чем среди белого. Очевидные показатели – образование и доход родителей, родился ли ребенок в больнице и так далее – не в полной мере отвечали на вопрос. «Я попытался и не смог решить головоломку. Я мог бы сделать свою работу более интересной, если бы у меня было больше уверенности в себе». В результате академический мир его отторг, и Талер устроился в консалтинговую фирму.

Едва он вышел на новый жизненный путь, как фирма закрыла офис. В возрасте двадцати семи, сломленный и безработный, с женой и двумя маленькими детьми, Талер умолил главу Высшей школы менеджмента при Рочестерском университете дать ему работу. Тот предложил временную, на один год, группу студентов для обучения анализу рентабельности. Вернувшись в академический мир, Талер начал писать другую диссертацию. Он нашел интересный вопрос – сколько стоит человеческая жизнь? – и нашел интересный подход. Талер сопоставлял зарплаты людей рискованных профессий – шахтера, лесоруба, мойщика окон небоскребов – с продолжительностью их жизни.

Выяснилось, что американцы готовы поменять ожидаемое сокращение своей жизни на деньги. Если бы удалось вычислить, за какую сумму люди согласятся на 1 %-ный шанс быть убитыми на работе, можно было бы, в теории, понять, сколько надо заплатить им и за 100 %-ный. (И Талер подсчитал: примерно полтора миллиона в долларах 2016 года.) Позднее он усомнился в своих методах: «Неужели мы действительно думаем, что люди принимают такие решения рационально?» Однако «старшие товарищи», более успешные экономисты, с радостью согласились с тем, что, скажем, американские шахтеры сделали какой-то внутренний расчет стоимости своей жизни и оплачиваются соответственно.

Статья обеспечила Талера полноценной работой, хотя и вне штата, в Высшей школе менеджмента. Но пытаясь вычислить ценность человеческой жизни, он почувствовал себя не в ладу с экономической теорией. Талер раздал анкеты участникам эксперимента с гипотетическим вопросом: если бы они подверглись воздействию вируса и знали, что есть один шанс на тысячу заражения смертельной болезнью, сколько бы они заплатили за лекарство? Понимая, что вопрос можно сформулировать не единственным способом, он также спросил: за какую сумму вы согласитесь подвергнуться заражению той же болезнью?

Экономическая теория гласила, что эти два числа должны быть одинаковы. Сколько вы готовы заплатить, чтобы избавиться от одного тысячного шанса смертельно заболеть, столько же вы должны быть готовы заплатить и за то, чтобы согласиться подвергнуться одному тысячному шансу заразиться. Однако люди, чья жизнь, пусть только гипотетически, оказалась на кону, воспринимали ситуацию совсем иначе. «Ответы, которые давали люди, отличались на порядки, – говорит Талер. – Они были готовы заплатить десять тысяч за лечение, но требовали миллион за заражение».

Теперь Талеру стало действительно интересно. Он рассказал о находках своему научному руководителю. «Хватит тратить время на анкетирование, займись реальной экономикой», – ответил тот.

Вместо этого Талер начал составлять список иррациональных вещей, которые делают люди, несмотря на заявления экономистов, что они их не делают в силу своей рациональности. В начале списка оказалась готовность платить в 100 раз больше, чтобы избежать одного на тысячу шанса заражения неизлечимой болезнью, чем за лекарство от той же болезни.

Талер, привыкший в себе сомневаться, заметил, что и другие не чувствуют себя так уж уверенно. А еще он заметил, что когда его коллеги-экономисты перед ужином налегали на кешью, то потом ели без аппетита. Более того, они испытали облегчение, когда он убрал орехи подальше. «Идея о том, что можно сделать лучше, сузив выбор… эта идея была чужда экономике», – говорит он. Позднее, когда ему с друзьями подарили билеты на баскетбольный матч в Буффало и они обсуждали, стоит ли ехать туда из-за разыгравшейся пурги, его друг сказал: «Если бы мы заплатили за эти билеты, мы бы поехали».

Экономист увидел бы в билетах невозвратные затраты. «Я сказал – да ладно, вы что не знаете о невозвратных затратах?» – вспоминает Талер. Его друг-программист понятия не имел о таких вещах, и, когда Талер объяснил концепцию, он посмотрел на него и сказал: «О, это просто какая-то куча дерьма».

Список Талера быстро рос. Много пунктов из него отправятся в мусорную корзину, потому что, в конце концов, они относились к «эффекту владения». Этот эффект являл собой психологическую идею с экономическими последствиями. Люди придавали странную дополнительную ценность всему тому, чем они, по тем или иным причинам, владели просто по самому факту владения. К тому же они на удивление неохотно расставались со своей собственностью, даже если того требовала экономическая целесообразность. Впрочем, сперва Талер не думал об этом в научных категориях. «В то время я просто собирал список присущих людям глупостей».

Почему люди оттягивают продажу своих летних домиков, если не пользуются ими, а предложи им его сейчас – так и вовсе бы не купили? Почему команды национальной футбольной лиги отказываются продавать свои места на драфте, хотя очевидно, что зачастую они могли бы получить взамен больше, чем стоят игроки? Почему инвесторы так неохотно расстаются с акциями, которые упали в цене, даже признавая, что никогда не купили бы эти акции по их текущим рыночным ценам?

Люди совершали бесконечное количество поступков, которые трудно было объяснить экономической теорией. Отношение Талера к собственной научной сфере не так уж сильно отличалось от его отношения к «Монополии» в детстве: это было скучно и необязательно правильно. Экономика предполагала изучение одного из аспектов человеческой деятельности, но она перестала обращать внимание на человеческую природу. «Размышлять о таких штуках намного интересней, чем заниматься экономикой».

Когда Талер довел свои наблюдения до сведения коллег-экономистов, те не проявили особой заинтересованности. «Они заявляли: «Конечно, мы знаем, что люди постоянно совершают ошибки, но эти ошибки случайны и не существенны для рынка», – вспоминает Талер.

Однако он больше в это не верил.

Работа над списком не добавила ему друзей ни на факультете экономики Рочестерского университета, ни в школе менеджмента. «Талер не умел налаживать отношения с недоброжелателями, – вспоминает его приятель Том Рассел, преподаватель экономики в Рочестере. – Если вы скажете специалисту в лицо, что он говорит ерунду, – ну тогда… настоящий ученый еще может спросить «почему это ерунду?», а обычные люди потом припомнят».

В конце концов Рочестерский университет отказал Талеру в должности. Его будущее было туманно, когда в 1976 году он принял участие в конференции, посвященной вопросам оценки человеческой жизни. Другой участник конференции, услышав о странных интересах Талера, предложил ему прочитать в журнале Science статью Канемана и Тверски, где авторы пытались объяснить, почему люди поступают глупо.

Талер прочитал «Суждение в условиях неопределенности» – и схватился за голову. Он нашел все остальные публикации Канемана и Тверски в других изданиях. «Отлично помню, как я перебегал от одной статьи к другой, – говорит Талер. – Как будто я наткнулся на тайник с золотом. Некоторое время я не понимал, почему так взволнован. Потом до меня дошло: у них была идея. Идея систематической ошибки». Если человек ошибается систематически, то эти ошибки нельзя игнорировать. Иррациональное поведение одних не компенсируется рациональными поступками других. И если человек может систематически ошибаться, то и рынки тоже.

Кто-то прислал Талеру наброски «Теории стоимости». Он сразу же понял, что она из себя представляет – грузовик, загруженный психологией, который можно загнать в святилища экономики и там взорвать. Статья подавляла несокрушимой логикой. То, что вскоре станет известным как теория перспектив, объясняло большую часть пунктов списка Талера на языке, недоступном экономистам. В списке, правда, были пункты, которые теория перспектив вообще не рассматривала, но это не имело значения.

Статья пробивала дыру в экономической теории, чтобы туда вошла психология. До тех пор собственное место в экономике представлялось Талеру таким же сомнительным, как и способность копировать Тома Сойера. «Если бы не эта работа, вряд ли я остался бы в экономике». Прочитав статью израильских психологов, он почувствовал прилив новых сил. «Что мне особенно понравилось, так это наличие некоторых идей, словно предназначенных для того, чтобы я их обдумал». И начать стоит, решил Талер, с превращения списка в статью. Однако прежде всего он нашел почтовый адрес факультета психологии Еврейского университета и написал письмо Амосу Тверски.

Экономисты часто писали Амосу; они его понимали. Строго логические рассуждения Амоса напоминали их собственные и в то же время в чем-то превосходили: проявлялся гений. А вот разум Дэнни для большинства экономистов оставался загадкой.

Ричард Зекхаузер, экономист из Гарварда, который подружился с Амосом, выразил мнение всех своих коллег, когда однажды сказал: «Странное складывается впечатление от их совместной работы над статьей. Они расхаживают кругами, и наконец Дэнни говорит: «Знаешь, Амос, я пошел покупать машину и предложил за нее 38 штук, а продавец попросил 38,9, и я согласился. Правильно я сделал?» И Амос отвечает: «Давай-ка это опишем».

С точки зрения экономистов, их сотрудничество заключалось в том, что Амос Тверски, как антрополог, изучал поведение инопланетного существа, менее рационального, чем он сам. И этим существом был Дэнни.

«Я согласен с вами в том, что такое поведение является в некотором смысле неразумным или ошибочным, но из этого вовсе не следует, что можно его не учитывать, – писал Амос американскому экономисту, который жаловался на описание человеческой природы в «Теории стоимости». – Нельзя признать теорию зрения ошибочной, если она допускает существование оптических иллюзий. Аналогично описательная теория выбора не может быть отклонена на том основании, что она предсказывает «иррациональное поведение», если такое поведение фактически наблюдается».

Дэнни, в свою очередь, утверждал, что лишь в 1976 году он понял, какой эффект их теория могла произвести в сфере, о которой не знал практически ничего. Его пробуждение произошло, когда Амос передал ему статью, написанную экономистом. Статья начиналась со слов: «Субъект экономической теории рационален и эгоистичен, и его вкусы не меняются».

Экономисты занимали соседнее здание Еврейского университета, но Дэнни не обращал внимания на их предположения о человеческой природе. «Мне их мировоззрение казалось невероятным, – говорил он. – Почему человек дает чаевые в ресторане, в который он никогда не вернется, в их мировоззрении это является совершенной загадкой».

Зато как данность в этом мировозрении считалось, что единственный способ изменить поведение людей – это изменить их финансовые стимулы. Идея была настолько дикая, что Дэнни едва ли мог заставить себя заниматься ею непосредственно. Сама мысль о необходимости доказывать, что люди нерациональны, напоминала ему поиски доказательств, что люди не имеют меха. Люди однозначно нерациональны, в любом смысле этого термина.

Они с Амосом не хотели вступать в спор о рациональности человека; этот спор будет только отвлекать людей от раскрываемого ими явления. Они предпочитали выявить природу человека и дать человеку возможность самому решить, каков он есть.

Соавторы приступили к следующей задаче: причесать и пригладить «Теорию стоимости» для публикации. Оба беспокоились, что кто-то найдет явное противоречие – такое же, как парадокс Алле; наблюдение, которое собьет их теорию на взлете. Они потратили три года в поисках внутренних противоречий теории. «Ничего особо интересного за эти три года мы не обсудили».

Интерес Дэнни заканчивался на психологических выводах; Амос был одержим использованием выводов для создания структуры. Амос видел, возможно, более четко, чем Дэнни, что единственный способ заставить мир ухватиться за их взгляды на человеческую природу – закрепить эти взгляды в теории. Теория нужна, чтобы лучше объяснять и предсказывать поведение людей, но она должна быть выражена в символической логике.

«То, что делает теорию важной, и то, что делает теорию жизнеспособной, – совершенно разные вещи, – говорил Дэнни годами позже. – Наука – это разговор, но за право быть услышанным необходимо конкурировать. И эта конкуренция имеет свои правила. А правила, как ни странно, проверяются формальной теорией». Когда они наконец отправили статью в экономический журнал Econometrica, Дэнни был озадачен ответом редактора. «Я надеялся, что он скажет что-нибудь типа: «Да, неприятие потерь – действительно классная идея». А он ответил: «Я предпочитаю математику».

В 1976 году, чисто в маркетинговых целях, они изменили название на «Теорию перспектив». «Мы хотели дать теории уникальное имя, чтобы никаких лишних ассоциаций не возникало, – вспоминал Дэнни. – Когда вы говорите «теория перспектив», никто не знает, о чем это. Мы думали: вдруг она станет влиятельной, тогда не надо, чтобы ее с чем-то путали».

Работа существенно замедлилась из-за неразберихи в личной жизни Дэнни. В 1974 году он оставил дом и жил отдельно от жены и детей. Год спустя он развелся и вылетел в Лондон, чтобы встретиться с психологом Энн Трисман и признаться ей в любви. Она ответила взаимностью. К осени 1975 года Амос явно устал от всей этой кутерьмы. «Трудно представить, сколько времени и нервов уходит на такие дела!» – писал он своему другу Полу Словику.

В октябре 1975 года Дэнни снова полетел в Англию – чтобы встретить Энн в Кембридже и поехать с ней в Париж. С одной стороны, он находился в совершенно несвойственном ему состоянии приподнятости, а с другой – переживал, как его новые отношения с Энн повлияют на его старые отношения с Амосом. В Париже он получил долгожданное письмо от Амоса, однако, открыв конверт, нашел только наброски того, что впоследствии стало «теорией перспектив». Дэнни истолковал отсутствие каких-либо личных обращений как тонкий намек. Находясь со своей новой любовью в мировой столице романтики, Дэнни сел за любовное письмо к Амосу.

«Дорогой Амос, – начал он. – В Париже я получил рукопись – и ни одного слова от тебя. Я решил, что ты очень сердит на меня, и не без причины. После ужина я нашел тот конверт и увидел, что не заметил в нем твоего письма. Мы опаздывали на ужин, и я просто заглянул, чтобы посмотреть, как оно заканчивается. Прочитав слова «как всегда твой», я покрылся мурашками от чувств». Далее Дэнни писал, как он объяснил Энн, что никогда не смог бы добиться самостоятельно того, чего достиг с Амосом, и что новая статья, над которой они работают, еще один шаг вперед.

«Вчера я был в Кембридже, – добавляет он. – И рассказывал о нашей работе над теорией ценности. Энтузиазм почти неприличный. Я завершил обсуждением ранних стадий эффекта изоляции. Слушатели отреагировали с большим интересом. Я ощущал себя великим ученым. Они так усердно старались произвести на меня впечатление, что я пришел к выводу: похоже, мне пора избавляться от необходимости производить впечатление на других».

Как ни странно, в момент, когда Дэнни и Амос приблизились к величайшему общественному признанию, их сотрудничество оставалось глубоко личным делом, азартной игрой вне контекста. «Пока мы жили в Израиле, мысль о том, что мир думает о нас, даже не приходила нам в голову, – говорил Дэнни. – Мы только выиграли от нашей изоляции». Эта изоляция подразумевала быть вместе, в одной комнате, за закрытой дверью.

А теперь дверь с треском распахнулась. Энн была англичанкой, не еврейкой, и матерью четырех детей, у одного из которых был синдром Дауна. Существовало по крайней мере шестнадцать различных причин, по которым она не могла или не хотела переезжать в Израиль. И если Энн не ехала в Израиль, значит, приходилось уехать Дэнни. Друзья подумали и нашли временное решение – отправиться в 1977 году в годичный творческий отпуск в Стэнфордский университет, где к ним присоединилась бы Энн. Но через несколько месяцев после приезда в США Дэнни объявил, что намерен жениться на Энн – и остаться. Амосу пришлось принимать решение.

Пришла очередь Амоса сесть и написать эмоциональное письмо. Дэнни был небрежным в том смысле, в каком Амос никогда бы не смог быть, даже если бы захотел. Амос хотел стать поэтом, когда был ребенком, а стал ученым. Дэнни был поэтом, который каким-то образом превратился в ученого. Дэнни чувствовал желание быть похожим на Амоса, а тот испытывал желание, пусть и менее очевидное, быть как Дэнни. Амос был гением. Но ему нужен был Дэнни, и он это знал. Письмо, которое Амос написал, предназначалось его близкому другу Гидону Чапскому, ректору Еврейского университета.

«Дорогой Гиди, – начал он. – Решение остаться здесь, в Соединенных Штатах, – это самое трудное решение, которое я когда-либо принимал. Я не в силах игнорировать желание довести до конца совместную работу с Дэнни. Я просто не могу смириться с мыслью, что совместный многолетний труд сойдет на нет и мы не завершим наш проект». Далее Амос сообщал, что намерен принять кафедру, предложенную ему в Стэнфорде. Он хорошо знал, что все в Израиле будут шокированы и разгневаны. «Если Дэнни покидает Израиль – это его личная трагедия, – незадолго до этого сказал ему один из руководителей Еврейского университета. – Если покидаешь ты – это трагедия национальная».

Его друзья просто-напросто не верили, что Амос способен жить где-либо, кроме Израиля. Амос был Израилем, и Израиль был Амосом. Расстроилась даже жена Амоса – американка. Барбара полюбила Израиль – его напряженность, его чувство общности, его неприятие пустых разговоров. Теперь она считала себя больше израильтянкой, чем американкой. «Я приложила так много усилий, чтобы стать израильтянкой!.. Я сказала Амосу, что не хочу оставаться в Штатах, не хочу начинать все сначала. А он ответил: «Ничего, привыкнешь».

Глава 11. Правила отмены

В конце 1970-х годов, возглавив Массачусетский центр психического здоровья, Майлз Шор понял, что у него проблема. Центр являлся базовой клиникой для Гарвардской медицинской школы, где Шор преподавал психиатрию. Недавно поставленный на административную должность, он оказался перед выбором: следует ли поддерживать медицинские исследования Джона Аллана Хобсона или нет?

В серии известных статей Хобсон нанес несколько ударов по фрейдовской идее, что сны возникают из бессознательных желаний, – показал, что на самом деле они порождаются той частью мозга, которая не имеет ничего общего с желаниями. Он убедительно продемонстрировал, что продолжительность снов регулярна и предсказуема, и предположил, что сны способны сказать о психическом состоянии человека гораздо меньше, чем о его нервной системе. Из исследований Хобсона, среди прочего, следовало, что люди, платящие немалые гонорары психоаналитикам за поиск смысла в их бессознательном, просто выбрасывают деньги на ветер.

Хобсон менял понимание людей о том, что происходит с человеческим мозгом во время сна, но менял не в одиночку. Отсюда и проблема Майлза Шора: Хобсон писал свои знаменитые статьи о снах с соавтором по имени Роберт Маккарли. «Совместную работу продвигать очень трудно, – говорит Шор. – Потому что система базируется на личностях. Все спрашивали: «А что сделал конкретно он?»

Шор хотел бы поддержать Хобсона, однако ему предстояло уговорить скептично настроенный экспертный комитет. «Они в принципе никому не хотели помогать!» – сетовал Шор. В случае Хобсона члены комитета спросили Шора, может ли он сказать точно, сколько именно Хобсон внес в партнерство с Маккарли. «Меня спросили: а кто из них что сделал? – вспоминал Шор. – Поэтому я обратился прямо к ним, к Хобсону и Маккарли. А они ответили: «Кто из нас что сделал?.. Да мы понятия не имеем! Это совместный продукт».

Так Шор задумал написать книгу о подобных случаях и отправился на поиски плодотворных пар – людей, которые работали вместе по меньшей мере пять лет и добились интересных результатов. Со временем он взял интервью у комедийного дуэта, двух пианистов, которые выступали вместе, потому что один из них боялся сцены, двух женщин, писавших детективы под псевдонимом Эмма Латен, и знаменитой пары британских диетологов, Макканси и Виддоусон, которые были так тесно связаны, что на обложках своих книг ставили только фамилии, без имен. «Их дико бесило мнение, что черный хлеб более питательный, чем белый, – вспоминает Шор. – Они исследовали и доказали, что это не так, еще в 1934 году, но люди почему-то продолжали себя дурачить».

Почти все пары, которых Шор пригласил к разговору, были достаточно заинтригованы своими собственными отношениями и хотели поговорить о них. Единственными исключениями стали пара физиков и после некоторого кокетства британские танцоры на льду Торвилл и Дин. Среди тех, кто согласился побеседовать с Шором, были Амос Тверски и Даниэль Канеман.

Шор встретился с Дэнни и Амосом в августе 1983 года в Анахайме, Калифорния, где они принимали участие в заседании Американской психологической ассоциации. Дэнни было сорок девять, Амосу – сорок шесть. Они беседовали с Шором в течение нескольких часов вместе и потом по несколько часов по отдельности и провели Майлза Шора через историю своего сотрудничества начиная с раннего воодушевления.

«Мы были в состоянии ответить на вопрос, который еще не задали, – сказал ему Амос. – Мы были в состоянии вывести психологию из заумных лабораторий и рассматривать темы из окружающего нас мира». А когда Шор, пытаясь понять, на какой именно вопрос они ответили, спросил, могла ли их работа развиваться в новой и растущей сфере искусственного интеллекта, Амос сказал: «Вряд ли. Мы изучаем естественную глупость, а не искусственный интеллект».

Гарвардский психиатр думал, что у Дэнни и Амоса много общего с другими успешными парами. Например, в том, как они создали эксклюзивный частный клуб для двоих. «Они были без ума друг от друга, – говорит Шор. – Хотя отнюдь не были без ума по отношению к другим людям. Редакторов, к примеру, они ненавидели». Как и у некоторых других плодотворных пар, партнерство деформировало их близкие отношения с другими людьми. «Наше сотрудничество оказывало большое давление на мой брак», – признавал Дэнни.

Как и другие пары, они утратили всякое понимание индивидуального вклада. «Вы спрашиваете, кто что сделал? – говорил Дэнни. – Мы не знаем, и это прекрасно – не знать». Амос и Дэнни понимали, насколько они нужны друг другу. «Есть гении, которые работают самостоятельно, – говорил Дэнни. – Я не гений. И Тверски не гений. Вместе мы исключительные».

Что отличало Амоса и Дэнни от девятнадцати других пар, у которых Шор взял интервью для книги, так это их готовность говорить о проблемах в своих отношениях. «Когда я спрашивал о возможных противоречиях, большинство просто игнорировали мой вопрос, – говорил Шор. – Люди не хотели признаваться в каких-либо конфликтах». Но не Амос и Дэнни. Или, во всяком случае, не Дэнни. «С тех пор как я женился и мы переехали, стало труднее», – признал он. Амос уклонялся от прямых ответов, однако еще много раз разговор Шора с Дэнни и Амосом касался множества неприятностей, случившихся после того, как шестью годами ранее они покинули Израиль.

В присутствии Амоса Дэнни жаловался на то, как отличалось общественное мнение об их сотрудничестве от реальности. «Людям кажется, что я как бы его обслуживаю, но дело не в этом, – говорил он скорее Амосу, чем Шору. – Некоторые достоинства привношу я, однако формальный анализ – не моя сильная сторона, и это отчетливо видно по нашей работе. Мой вклад менее уникален».

Амос в общих чертах рассказывал о том, что их неравный статус – прямая вина окружающих. «Признание заслуг – дело щекотливое, – говорил он. – Внешний мир постоянно вмешивается и решает, чей вклад важнее. Творческое сотрудничество – структура несбалансированная. И нестабильная. Людям это не нравится».

Наедине с гарвардским психиатром Дэнни сказал больше. Он намекнул, что не верит, будто только внешние обстоятельства повлияли на проблемы в их отношениях. «Научный успех устроен так, что в конечном счете один человек получает все или по крайней мере многое. Тверски тут ничего изменить не может, хотя я порой сомневаюсь, что он прилагает достаточно усилий». Затем Дэнни перешел непосредственно к своим чувствам по поводу того, что Амосу досталась львиная доля славы от работы, которую они сделали вместе. «Я довольно часто нахожусь в его тени, что нерепрезентативно для нашего взаимодействия. Что вызывает определенное напряжение. Это меня беспокоит. Я ненавижу зависть… Я, наверное, слишком много говорю сейчас».

Шор закончил интервью с ощущением, что Амосу и Дэнни пришлось пройти через трудный период в своих отношениях, но худшее уже позади. Их открытость в разговоре о своих проблемах он счел хорошим знаком. Они не воевали друг с другом во время интервью, просто их отношение к конфликту было иным, чем у других пар, с которыми Шор общался. «Они разыгрывали израильскую карту, – вспоминает Шор. – Мы – израильтяне, мы кричим друг на друга».

Амос с особенным оптимизмом говорил о дальнейшей совместной работе. Этому способствовало и то, что Американская психологическая ассоциация только что наградила их обоих премией за выдающийся научный вклад. «Я жил в страхе, что он может получить ее в одиночку, – признался Шору Дэнни. – Это было бы катастрофой, я бы не справился». Награда смягчила переживания.

Так случилось, что Шор не написал свою книгу об успешных парах. Но годы спустя он послал Дэнни аудиозапись их разговора. «Я послушал ее, – сказал Дэнни. – Совершенно очевидно, что нашим отношениям конец».

В конце 1977 года, когда Дэнни объявил, что не возвращается в Израиль, в научных кругах Америки распространилась информация: Амос Тверски тоже может остаться. Рынок профессуры, как правило, меняется медленно и с большой неохотой, однако в данном случае он завертелся с огромной скоростью. Как будто ленивый толстяк, лежащий на диване перед телевизором, вдруг осознал, что в его доме пожар.

Гарвардский университет быстро предложил должность Амосу и за несколько недель обещал подыскать работу Барбаре. Мичиганский университет, который имел явное преимущество ввиду огромных размеров, нашел сразу четыре позиции в своем штате – для Дэнни, Энн, Амоса и Барбары. Калифорнийский университет в Беркли, который прозрачно намекнул Дэнни, что он слишком стар, сделал предложение Амосу. Но никто не действовал с такой скоростью, как Стэнфорд.

Возглавил атаку психолог Ли Росс, восходящая звезда Стэнфорда. Он знал, что большие государственные университеты Америки, которые хотят получить Амоса, также предлагают работу для Барбары, Дэнни и Энн. Стэнфорд был меньше и не располагал такими возможностями. «Мы решили, что есть две вещи, на которые наши конкуренты неспособны, – сказал Росс. – Во-первых, мы должны сделать предложение раньше всех, а во-вторых, сделать все молниеносно. Мы хотели убедить его приехать в Стэнфорд, а когда он приедет, показать ему, как быстро мы можем действовать».

То, что произошло дальше, стало, по мнению Росса, беспрецедентным в истории американского университета. Утром, узнав о решении Амоса остаться в США, он созвал факультет психологии Стэнфорда. И представляя собравшимся ситуацию, рассказал им классическую еврейскую историю.

Живет парень, завидный жених. Счастливый холостяк. Сваха приходит к нему и говорит:

– Слушай, у меня есть для тебя отличная партия.

– Ну, не знаю… – сомневается холостяк.

– Необыкновенная девушка, – говорит сваха.

– Красивая?

– Как Софи Лорен, только моложе.

– А у ее семьи есть деньги? – интересуется холостяк.

– Деньги? – разводит руками сваха. – Да она наследница Ротшильдов!

– Тогда она, должно быть, тупая.

– Номинант на Нобелевскую премию по физике и химии.

– Я беру! – соглашается холостяк.

На что сваха отвечает:

– Отлично, половина партии у нас есть.

Поведав эту историю, Росс заявил: «А сейчас я расскажу вам об Амосе, и когда вы скажете – я беру! – с сожалением добавлю, что у нас есть только половина партии». Тут же представители кафедры психологии отправились к президенту университета: «Мы не успеваем подготовить стандартные документы. У нас нет никаких рекомендаций. Просто доверьтесь нам». Стэнфорд сделал Амосу предложение пожизненного найма в этот же день.

Амос позже рассказывал, что, выбирая между Гарвардом и Стэнфордом, он представил себе, о чем он будет сожалеть в каждом из них. В Гарварде он пожалеет о калифорнийском климате и условиях жизни Стэнфорда, а в Стэнфорде – да и то недолго – лишь о том, что не сможет сказать, что был профессором в Гарварде.

Стэнфорд не проявил ни малейшего интереса к Дэнни. «Давайте будем прагматичны, – сказал Росс. – Нам нужно, чтобы двое делали одно и то же? К тому же, откровенно говоря, мы получим полную отдачу от Дэнни и Амоса, взяв на работу одного Амоса».

Дэнни предпочел бы, чтобы они все вместе отправились в Мичиган, но Амос не хотел ничего, кроме Гарварда или Стэнфорда. После того как Гарвард и Стэнфорд проигнорировали его, а Беркли ясно дал понять, что не будет предлагать ему работу, Дэнни принял предложение Университета Британской Колумбии в Ванкувере. А с Амосом они договорились летать друг к другу по выходным.

Дэнни все еще казалось, что у него выросли крылья. «Буквально опьянев от окончания работы над теорией перспектив и начала работы с эффектами фрейминга, мы чувствовали себя буквально неуязвимыми, – говорил он. – В то время между нами не было ни тени разногласий». Он наблюдал за Амосом на традиционном собеседовании в Стэнфорде, после того как университет сделал ему, вероятно, самое быстрое в своей истории предложение о работе. Амос представлял теорию перспектив. «Я не чувствовал ничего, кроме гордости за него, – говорил Дэнни. – Я обратил на это внимание, потому что зависть была бы более естественной».

Когда Дэнни уехал из Калифорнии в Ванкувер в начале 1978/79-го учебного года, он был как никогда оптимистичен. Двое его детей находились на противоположной стороне земного шара, вместе с его старой лабораторией, факультетом, бывшими коллегами и обществом, к которому он когда-то принадлежал. «Я сменил жену, я изменил свою жизнь, – говорил он. – И лишь противоречия по-прежнему оставались со мной. Я постоянно сравниваю свою жизнь с тем, чем она могла бы быть».

В этом взбудораженном состоянии ума он обнаружил, что его мысли сосредоточились на племяннике, Илане. Во время войны Судного дня двадцатиоднолетний Илан был штурманом израильских ВВС. После войны он разыскал Дэнни и попросил его послушать аудиозаписи, оставшиеся после войны. Парень сидел на заднем сиденье самолета, когда египетский МИГ зашел сзади и захватил цель. На пленке можно было услышать, как Илан кричит пилоту: «Уходи! Уходи! Уходи! Он у нас на хвосте!» Дэнни заметил, что Илан дрожал, когда слушал запись. По какой-то причине молодой человек хотел, чтобы его дядя знал, что с ними случилось.

Илан пережил войну, но полтора года спустя, в марте 1975 года, за пять дней до увольнения со службы, погиб. Ослепленный вспышкой, его пилот полетел прямо к земле. Они думали, что поднимаются, когда на самом деле падали. Не такая уж и редкая ошибка. Пилоты во время полета часто оказывались дезориентированными. Внутреннее ухо могло быть полезным для работы в кабине, мчащейся со скоростью в тысячу километров в час, не больше чем сознание – для расчета вероятности в сложных ситуациях. Оно эволюционировало, чтобы стабилизировать человека на ногах. Люди, управляющие самолетами, были восприимчивы к сенсорным иллюзиям – вот почему пилот без приборов, оказавшись в облаках, проживает в среднем 178 секунд[37].

Многие из прозвучавших после гибели молодого человека фраз начинались со слов «если бы только». Если бы только Илана уволили из армии раньше. Если бы только он взял управление на себя, когда пилота ослепила вспышка. Сознание людей справлялось с потерей, перемещаясь в область фантазий, где трагедии не произошло. Причем, заметил Дэнни, перемещение было не случайным. Создавая альтернативную реальность, сознание подчинялось неким ограничениям. Если бы Илану оставался еще год службы, никто бы не сказал: «Если бы только его уволили раньше». Никто не говорил: «Если бы только пилот заболел в тот день» или «Если бы только самолет Илана приземлился из-за технических проблем». Если уж на то пошло, никто не сказали: «Если бы у Израиля не было ВВС». Любой из этих контрфактов спас бы ему жизнь, но ни один из них не пришел на ум тем, кто любил Илана.

Существовал, конечно, еще миллион способов избежать катастрофы, однако люди, казалось, рассматривали только некоторые. В фантазиях, создаваемых людьми, чтобы отменить трагедию близкого человека, были свои закономерности, и они напоминали закономерности в альтернативной версии собственной жизни, которая разыгрывалась в голове Дэнни.

Вскоре после прибытия в Ванкувер Дэнни попросил Амоса отправить ему все заметки, оставшиеся после обсуждения теории сожаления. В Иерусалиме они потратили больше года в разговорах о ней. Их тогда интересовало, главным образом, как люди ожидают неприятных эмоций и как это ожидание способно изменить выбор, который они делали. Теперь Дэнни хотел изучить сожаление и другие эмоции с противоположной стороны – планировал понять, как люди исправляют события, которые уже произошли.

И Дэнни, и Амос сознавали, что такое исследование могло бы усилить их работы о суждениях и принятии решений. «В рамках теории принятия решений нет ничего такого, что запрещало бы определять полезность разочарования, облегчения или сожаления, если они воспринимаются как важные аспекты переживания последствий, – писали соавторы в памятке для себя. – Однако есть основания подозревать серьезное предубеждение против признания истинного влияния этих состояний на жизненный опыт. …Ожидается, что взрослые личности должны чувствовать боль или наслаждение, соответствующие обстоятельствам, без чрезмерного влияния нереализованных возможностей».

Теперь у Дэнни появилась идея о возможном существовании четвертой эвристики – в дополнение к доступности, репрезентативности и привязке. «Эвристика моделирования» – так он, в конце концов, назовет ее, и она будет о силе нереализованных возможностей отравлять человеческое сознание.

Люди, идя по жизни, постоянно моделируют будущее. Что, если я скажу то, что думаю, и не буду делать вид, что согласен? Что, если ударят по мячу и он пролетит у меня между ног? Что произойдет, если я скажу «нет» на его предложение, а не «да»?.. Свои суждения и решения люди основывают в том числе и на этих воображаемых сценариях. К тому же не все сценарии одинаково легко представить; они ограниченны – многие тем способом, каким сознание, казалось, ограничивает себя, когда оно «отменяет» какие-то трагедии. Открыв ментальные правила, которым подчиняется разум, когда «переделывает» случившееся событие, можно было бы заодно понять, как он моделирует реальности.

Один в Ванкувере, Дэнни был охвачен интересом к дистанции между мирами – миром реальным и миром, который мог бы быть, но так и не сбылся. Большая часть работы, проделанной с Амосом, заключалась в поисках структуры там, где никто и никогда даже не думал ее искать. Дэнни хотел выяснить, как люди создают альтернативы, каких в реальности никогда не было. Иными словами, он хотел открыть правила воображения.

Поглядывая одним глазом на Ричарда Тиса – раздражительного коллегу по его новому факультету, – Дэнни сел и создал сценку для нового эксперимента:

Мистер Крейн и мистер Тис планируют покинуть аэропорт на разных рейсах, но в одно и то же время. Они ехали из города на одном лимузине, попали в одну пробку и прибыли в аэропорт через тридцать минут после запланированного времени вылета своих самолетов.

Мистеру Крейну сообщили, что его рейс был отправлен по расписанию.

Мистеру Тису сообщили, что его рейс задержался и был отправлен пять минут назад.

Кто сильнее расстроился?

Мужчины попали в одинаковую ситуацию. Оба ожидали, что опоздают на рейс, и оба никуда не улетели. И все же 96 % испытуемых, которым Дэнни задавал вопрос, сказали, что мистер Тис расстроен сильнее. Всем было понятно, что не только реальность является источником разочарования. Эмоции подпитывались и близостью к другой реальности – мистер Тис буквально чуть-чуть не успел на самолет.

«Единственная причина, по какой мистер Тис расстроен сильнее, заключается в том, что он «почти успел» на рейс, – писал Дэнни в заметках для своего выступления на эту тему. – Подобные случаи отсылают нас к книге «Алиса в Стране чудес», причудливой смеси фантазии и реальности. Если мистер Крейн способен вообразить единорога – а мы предполагаем, что способен, – почему ему относительно трудно вообразить, будто он избежал тридцатиминутной задержки? Очевидно, у фантазии существуют ограничения».

Эти ограничения Дэнни и собирался исследовать. Он хотел лучше понять то, что теперь называл «контрфактические эмоции», или чувства, которые стимулировали людей плодить альтернативные реальности, дабы избежать болезненных эмоций. Сожаление было самой очевидной контрфактической эмоцией, хотя разочарование и зависть имели с ним общие и существенные признаки.

«Эмоции нереализованных возможностей» – так Дэнни назвал их в письме к Амосу. Эти эмоции могут быть описаны с помощью простой математики. Их интенсивность, по мнению Дэнни, является продуктом двух переменных: «желательность альтернативы» и «возможность альтернативы».

Разочарованные люди нуждаются в отмене некоторых черт окружающей их действительности, в то время как люди, испытывающие сожаление, должны отменить свои собственные действия. «Основные правила отмены, однако, применяются сходно что к разочарованию, что к сожалению, – писал Дэнни. – Они требуют более или менее правдоподобного пути, ведущего к альтернативному состоянию».

Зависть не требовала от человека прилагать ни малейших усилий, чтобы представить себе путь к альтернативному состоянию. «Доступность альтернативы здесь, видимо, контролируется отношением сходства между собой и объектом зависти. Чтобы испытывать зависть, достаточно вообразить себя на месте другого человека, но не обязательно иметь правдоподобный сценарий, как это место занять». Зависть странным образом не требует воображения.

Эти поразительные мысли и занимали Дэнни первые несколько месяцев вдали от Амоса. В начале января 1979-го он написал Амосу памятку под названием «Состояние проекта «Отмена»: «Я провел некоторое время, придумывая несчастья и отменяя их различными способами».

Ночью ограбили лавочника. Он сопротивлялся, получил несколько ударов по голове и в конце концов умер, прежде чем грабеж был замечен.

Лобовое столкновение между двумя автомобилями, каждый из которых пытался совершить обгон в условиях ограниченной видимости.

У мужчины случился сердечный приступ, он тщетно пытался добраться до телефона.

Некто убит шальным выстрелом во время охоты.

«Как вы это отмените? – писал Дэнни. – А убийство Кеннеди? А Вторую мировую войну?» Восемь страниц аккуратным почерком… Воображение – не свободный полет в любом направлении, а инструмент для осмысления мира бесконечных возможностей путем их уменьшения. Воображение подчиняется правилам, правилам отмены. Одно из правил: чем больше элементов требуется отменить для того, чтобы создать некую альтернативную реальность, тем менее вероятно, что сознание попытается ее отменить.

Людям казалась менее вероятной отмена чьей-то смерти в результате сильного землетрясения, чем отмена смерти от удара молнии, потому что отмена землетрясения требовала от них отмены всех последствий землетрясения. «Чем больше последствий имеет событие, тем больше изменение, которое требуется для его устранения», – писал Дэнни Амосу.

Другое правило: «событие постепенно становится менее изменяемым по мере того, как оно отступает в прошлое». С течением времени последствия любого события накапливаются и требуют больших усилий для отмены. А чем больше нужно отменить, тем меньше вероятность, что сознание хотя бы попытается это сделать. Это, пожалуй, единственный способ, которым время лечит раны, заставляя воспринимать случившееся менее предотвратимым.

Более общее правило Дэнни назвал «правило фокуса». «В любой ситуации на первое место мы ставим героя, – писал он. – То есть ситуацию мы фиксируем, а действий ожидаем от героя… Мы не изобретаем порыв ветра, чтобы отклонить пулю Освальда».

Из правила есть исключение, когда человек, вовлеченный в отмену, является главным действующим лицом собственной фантазии. Здесь легче отменить сложившуюся ситуацию, чем свои действия. «Изменить или заменить себя значительно менее доступно, чем изменить или заменить другое действующее лицо, – писал Дэнни. – Мир, в котором у меня есть новый набор отличительных черт, слишком далек от мира, в котором я живу. У меня есть некоторая свобода, но я не волен быть кем-то другим».

Самое общее правило отмены относилось ко всему неожиданному и необычному. Немолодой банкир каждый день ездит на работу по одному и тому же маршруту. Однажды он выбирает другой путь – и гибнет, когда в его машину врезается пикап, водитель которого под воздействием наркотиков проскочил на красный свет. Когда люди думали об отмене трагедии, их мысли всегда склонялись к маршруту, который выбрал банкир. Если бы только он поехал обычным путем!.. Представить, что он поехал обычной дорогой и погиб точно таким же образом на другом светофоре, они не могли. Дистанция между обычным порядком вещей и трагедией человеческому сознанию казалось больше, чем между обычным и новым маршрутом поездки.

Отменяя некоторые события, разум, как правило, удалял все, что считал необычным или неожиданным. Вроде бы проще оставить человека в живых, изменив его время. Если бы он или наркоман ехали всего на несколько секунд быстрее или медленнее в любой момент их трагической поездки, они бы не столкнулись. Но при отмене аварии люди не думали о таком – им было проще отменить необычную часть истории.

«Вы можете развлечь себя, мысленно отменив Гитлера, – писал Дэнни, напоминая Амосу недавний рассказ о том, как Гитлер добился успеха в своей первоначальной цели стать художником в Вене. – Теперь представим себе другие контрфакты. До зачатия имелись неплохие шансы, что Адольф Гитлер будет женщиной. Вероятность того, что он стал бы успешным художником, пожалуй, не столь высока. Почему же один из этих подходов к отмене Гитлера кажется нам вполне приемлемым, а второй – шокирующим?»

Работа воображения напоминала Дэнни бег на лыжах по пересеченной местности, который он попытался и не смог освоить в Ванкувере. Он дважды брал курсы для начинающих и понял, что гораздо больше усилий требуется, чтобы подняться по склону, чем съехать вниз. Разум, занятый отменой, тоже предпочитал ехать вниз. Дэнни назвал это «правилом склона».

Пока он обдумывал эти идеи, у него появилось новое ощущение – как быстро и далеко он продвинулся без Амоса. В конце своего письма Дэнни написал: «Мне бы здорово помогло, если бы ты потратил пару часов и поделился своими соображениями, прежде чем мы встретимся в следующее воскресенье». Дэнни не помнил, написал ли ему Амос в ответ, возможно, что и нет. Амос вроде бы и интересовался новыми идеями друга, однако почему-то не уделял им достаточного внимания. Дэнни подозревал, что в это время Амос отвлекался на борьбу с весьма не свойственным для него состоянием несчастья.

Оставив Израиль, Амос, как ни странно, не испытывал чувства вины, но очень тосковал по дому. К тому же, официально эмигрировав в Соединенные Штаты, Амос не чувствовал себя американцем. А возможно, проблема заключалась в том, что новые идеи не вызвали такого яркого отклика, как в прежних совместных работах. Раньше они всегда начинались как вызов какой-то существующей, общепринятой теории. Друзья находили недостатки в теориях о поведении человека и создавали другие, более убедительные теории. На этот раз не было никакой общей теории человеческого воображения, которую следовало опровергнуть. Нечего было уничтожать, не из-за чего идти против течения.

Существовала и еще одна проблема – между друзьями вклинилось кардинальное отличие их положений в научном мире. Когда Амос посещал Университет Британской Колумбии в Ванкувере, он понижал свой статус, а Дэнни в Стэнфорде свой поднимал. «Амос выглядел высокомерным, и я чувствовал себя провинциалом», – говорил Дэнни. Однажды вечером во время разговора Амос высказался в том смысле, что в Стэнфорде, в отличие от остальных университетов, все по первому классу. «Конечно, ничего плохого он в виду не имел, – вспоминал Дэнни, – и, наверное, даже пожалел о своих словах, но я помню, как подумал, что его снисходительная жалость ко мне была неизбежной, и это меня ранило».

Однако подавляющим настроением Дэнни было разочарование. Последнее десятилетие он работал в присутствии Амоса. Между моментом, когда кто-то из них что-то придумывал и когда делился с другим, не было дистанции. А потом начиналась магия: некритическое восприятие объединяло их умы. «У меня такое чувство, что я много начинаю, но ничего не могу закончить», – однажды сказал Дэнни Майлзу Шору. Он вернулся к работе в одиночку – и остро ощущал отсутствие мысли, которая могла бы улучшить его собственную. «У меня было огромное количество идей, но рядом не было Амоса, – говорил Дэнни. – И все эти идеи заканчивались пшиком, потому что они не получали тех преимуществ, которые мог вложить в них Амос».

Через несколько месяцев после того, как Дэнни отправил свои заметки Амосу, в апреле 1979-го, они вместе выступали в престижной ежегодной серии лекций Каца – Ньюкома[38], и самым поразительным для Дэнни было то, что пригласили не только Амоса, но и его. Впечатление Дэнни, что Тверски не очень хорошо ориентируется в их новых теориях, подтвердилось, когда тот взял темой своего выступления их совместную работу по фреймингу.

Для Дэнни это стало первой публичной презентацией идей, над которыми он работал последние девять месяцев в одиночку. Идей, которые он назвал «Психологией возможных миров». «Так как мы чувствуем себя среди друзей, – начал он, – мы с Амосом решили выбрать для своего выступления рискованную тему. Тему, которую мы лишь недавно начали изучать и по поводу которой у нас пока гораздо больше энтузиазма, чем знания… Мы будем исследовать роль нереализованных возможностей в нашей эмоциональной реакции на действительность и то, как мы ее понимаем».

Потом он рассказал о правилах отмены. Дэнни создал множество сценок для участников экспериментов – в дополнение к банкиру, в которого врезался наркоман, появились и другие люди, погибшие от сердечного приступа или аварии. Большинство из них он придумал ночами в Ванкувере. Он так часто просыпался, взбудораженный мыслями, что держал возле кровати блокнот. И даже если у Амоса был более острый ум, то выступал лучше Дэнни. Пусть Амос получил львиную долю успеха от их переселения в Америку, это не могло длиться вечно: люди увидят и его вклад.

Публика была в восторге, и, когда Дэнни закончил, никто не спешил уходить. Ученые сбились в кучку и долго стояли вместе. С искренним удивлением в глазах к ним подошел старый наставник Амоса Клайд Кумбс. «Идеи, так много идей, откуда вы их берете?» – спросил он. И Амос ответил: «Мы с Дэнни об этом не рассказываем».

Мы с Дэнни об этом не рассказываем.

Именно в тот момент в сознании Дэнни начали обретать форму прежде смутные мысли. Позднее он указал на него, говоря, что это было началом конца «нас». Позднее Канеман будет стремиться отменить этот момент, но он не скажет: «Если бы только Клайд Кумбс не задал тот вопрос». Или: «Если бы я только чувствовал, что неуязвим, как Амос». Или: «Если бы я только не покинул Израиль». Он скажет: «Если бы только Амос был способен держаться в тени». Амос был героем в воображении Дэнни, объектом в фокусе. У Амоса был шанс воздать соавтору должное, а он им не воспользовался. Они двинулись дальше, но тот момент засел в голове Дэнни и отказывался ее покидать.

«Вот вы находитесь с любимой женщиной, – говорил Дэнни, – и вдруг что-то происходит. Что-то нехорошее. Хотя все идет своим чередом». Вы влюблены – и все же чувствуете новую силу, уводящую вас прочь. Ваш разум посещает возможность иного сюжета. Вы почти надеетесь, что появится нечто и оживит или хотя бы стабилизирует старое… Увы, в этом случае ничего не появилось. «Я хотел, чтобы Амос отклонился от привычного поведения, но он не сделал этого и не признал, что должен был сделать», – говорил Дэнни.

После Мичигана Дэнни рассказывал о проекте отмены, не упоминая Амоса. В течение десятилетия они неизменно звали друг друга, когда речь шла о сферах, представляющих взаимный интерес. В конце 1979 года или, возможно, в начале 1980-го Дэнни начал общение с молодым доцентом Дэйлом Миллером, разделявшим интерес к тому, как люди сравнивают реальность с ее альтернативами.

Когда Миллер спросил об Амосе, Дэнни ответил, что они больше не работают вместе. «Он находился в тени Амоса и был очень этим обеспокоен, я думаю», – сказал Миллер. Вскоре Дэнни и Миллер начали работу над статьей, которая с таким же успехом могла быть названа «Отмененный проект». «Я думал, что они решили не ограничивать себя в общении, – сказал Миллер. – Однако он твердо заявил, что его сотрудничество с Амосом завершено. Помню много напряженных разговоров. В какой-то момент он попросил меня проявлять деликатность, потому что это его первые отношения после Амоса».

Если лекции Каца – Ньюкома для Амоса значили меньше, чем для Дэнни, то лишь потому, что жизнь Амоса теперь превратилась в спринт от одной лекции к следующей. Он напоминал себе одного из своих аспирантов в Стэнфорде, который, как стендап-комик, разъезжал по миру и выступал в маленьких ночных клубах, чтобы опробовать свой материал.

«Размышляя, он говорил вслух, – вспоминает его жена, Барбара. – Например, стоя в ду́ше». Дети привыкли слышать, как их отец разговаривает в комнате наедине с собой. «Словно бормочущий сумасшедший», – вспоминает его сын Таль. Они видели, как отец возвращается домой в своей бурой «хонде», выходит из машины и прямо на улице перед домом начинает говорить. «Так он работал над идеями», – вспоминает его дочь Донна.

Перед лекциями Каца – Ньюкома в начале апреля 1979 года Амос приезжал в Советский Союз. В составе делегации из десяти видных западных психологов он участвовал в странной интеллектуально-дипломатической миссии. Советские психологи тогда пытались убедить Академию наук признать математическую психологию и попросили американских коллег о поддержке.

Помочь им взялись два выдающихся математических психолога: Уильям Эстес и Данкан Люче. Они составили короткий список ведущих математических психологов Америки – в основном весьма преклонного возраста. Амос и его стэнфордский коллега Брайан Вандел считались молодыми. «Старшие ребята вбили себе в голову, что мы должны спасти имидж психологии в Советском Союзе, – вспоминал Вандел. – Психология прилетела, чтобы столкнуться с марксизмом. Она была в списке вещей, которых, с точки зрения марксизма, не существует».

Потребовалось около суток, чтобы понять, почему у марксистов такое мнение. Собравшиеся советские психологи оказались шарлатанами. «Мы думали, что встретимся с учеными, – говорил Вандел. – Но их там не было». Советские и американские психологи обменялись презентациями. К примеру, американец говорил о теории принятия решений. А его советский коллега потратил выделенное ему время на сущий бред – стал объяснять, как мозговые волны, вызванные пивом, подавляют волны, вызванные водкой. Другой рассказывал, что смысл жизни может быть выражен формулой с какими-то переменными.

За одним исключением русские ничего не знали о теории решений и, похоже, не особенно ею интересовались. «Был там один парень, – рассказывал Вандел, – который выступил удачно, по крайней мере, по сравнению с остальными». Этим парнем оказался агент КГБ. «Мы поняли, что он из КГБ, потому что позже он появился на конференции по физике и тоже отлично там выступил, – говорил Вандел. – Больше Амосу вообще никто не понравился».

Туалеты в гостинице не спускали воду, а обогреватели не работали. Номера прослушивались, и, куда бы ни пошли гости, за ними следовала охрана. «Все были очень напуганы первый день или два, – вспоминал Вандел. – Мы увязли по самые уши». Амос находил все это невероятно комичным. «На него они обращали особое внимание – наверное, потому, что он был израильтянином, – рассказывал Вандел. – В типичном для себя стиле Амос шел по Красной площади и вдруг посмотрел на меня эдак, словно говоря: «Да ладно, давай от них избавимся!» – и как побежит!..» Когда охранники, наконец, его догнали – а он спрятался в магазине, – они были в бешенстве. «С ним очень жестко поговорили».

Амос провел немало времени в прослушиваемом и холодном номере отеля, добавляя записи в папку с надписью «Отмененый проект». Папка в итоге выросла до сорока страниц рукописного текста. Амос явно надеялся превратить идеи Дэнни в полноценную теорию. Дэнни не знал ни об этом, ни о том, что Амос придумывает свои собственные сценки.

Дэвид П. погиб в авиакатастрофе. Что из следующих вариантов легче представить:

___ что самолет не разбился;

___ что Дэвид П. сел на другой самолет.

Вместо того чтобы отвечать на длинное письмо Канемана, Амос делал заметки для себя, пытаясь привести в порядок идеи старого друга. «Нынешний мир часто неправдоподобен, то есть выглядит менее реалистичным, чем некоторые из его альтернатив, – писал он. – Мы можем упорядочить возможные миры по 1) первоначальной правдоподобности и 2) сходству с существующей действительностью». За несколько дней Амос мелким почерком исписал восемь страниц, пытаясь создать логичную, внутренне непротиворечивую теорию воображения. «Он любил эти идеи, – говорила Барбара. – Его увлекло что-то очень базовое в принятии решений. В выборе, который вы не делаете».

Амос подыскивал название. В своих ранних записях он написал фразу «эвристика отмены» и дал новой теории имя «вероятностная теория». Затем он сменил его на «сценарную теорию», потом на «теорию альтернативных состояний». В последних записях на эту тему появилась «теневая теория». «Основа теневой теории, – писал Амос для себя, – заключается в том, что контекст альтернатив, или набор возможностей, определяет наши ожидания, наши толкования, наши воспоминания и наше соотнесение с реальностью, а также аффективные состояния, которые она вызывает». В конце концов он сконцентрировал многое в одной фразе: «реальность – это не точка, а облако возможностей».

Не то чтобы Амоса не интересовали мысли Дэнни. Просто они больше не общались в одной комнате за закрытой дверью. Разговор, который они с Дэнни должны были вести вместе, они теперь вели порознь. Из-за возникшей дистанции между ними каждый гораздо лучше понимал, откуда берутся идеи. «Мы знаем, кому пришла в голову идея, потому что она была описана в письмах, – жаловался Амос Майлзу Шору. – Раньше мы бы схватились за телефон в самом начале работы. Сейчас ты разрабатываешь идеи, отдаешь себя им, они становятся более личными, и ты помнишь, чьи они. Изначально у нас такого не было».

Увлеченный своей новой идеей, Дэнни забрал ее обратно – не передал Амосу для переделки. Амос по-прежнему каждую неделю летал в Ванкувер, однако между ними прошла трещина. Амос явно хотел верить, что они могли бы сотрудничать как раньше. Дэнни – нет. Он предвидел свою зависть и встраивал ее в решение относительно Амоса.

Глава 12. Облако возможностей

В 1984 году Амос гостил в Израиле, когда из телефонного звонка узнал, что стал стипендиатом «гранта для гениев» Фонда Макартуров[39]. Награда принесла ему двести пятьдесят тысяч долларов, плюс дополнительные пятьдесят тысяч долларов на исследования и первоклассную страховку. А пресс-релиз отмечал Амоса как одного из мыслителей, который демонстрировал «необычайную оригинальность и увлеченность в своих творческих устремлениях». Единственная работа, цитировавшаяся в пресс-релизе, была сделана вместе с Дэнни, который там даже не упоминался.

Амос не любил премии. Он считал, что они усиливают различия между людьми, приносят больше вреда, чем пользы, и создают больше горя, чем радости, а на каждого победителя приходится много других, кто заслужил победу – или считал, что заслужил.

«Он не был рад премии, – рассказывает его подруга Майя Бар-Хиллел, которая встречалась с Амосом в Иерусалиме вскоре после объявления о гранте. – Напротив, пришел в ярость. Он говорил: «Что эти люди думают? Разве можно давать премию только одному из пары? Неужели они не понимают, что наносят сотрудничеству смертельный удар?»

Амосу не нравились премии, тем не менее он продолжал их получать. Его приняли в члены Американской академии искусств и наук. Затем он получил стипендию Гуггенхайма и приглашение вступить в Национальную академию наук. Последнее было редкой честью для ученых – неграждан США – и Дэнни ее не удостоился. Последовали почетные степени разных университетов, включая Йель и Чикаго. Однако стипендия Макартура как пример ущерба, наносимого премиями, вывела Амоса из себя сильнее всего. «Это мучило его по-настоящему, – говорит Бар-Хиллел. – Он бы не устраивал шоу для меня».

Вместе с наградами хлынул непрерывный поток книг и статей, восхваляющих Амоса за работу, сделанную вместе с Дэнни, словно он добился всего самостоятельно. Когда другие говорили об их совместной работе, имя Дэнни всегда оказывалось на втором месте, если вообще упоминалось. «Вы очень щедро раздаете мне комплименты за формулирование связи между репрезентативностью и психоанализом, – писал Амос коллеге, который прислал ему новую статью из журнала. – Эти идеи, однако, были разработаны в дискуссии с Дэнни, так что вы должны упоминать оба наших имени или (если это покажется неудобным) опустить мое».

Автор одной из книг считал, что именно Амос первым отметил иллюзорное чувство эффективности, которое испытывали инструкторы израильских ВВС после того, как критиковали пилотов. «Мне кажется неудачным использование термина «эффект Тверски», – писал автору Амос. – Работа была проведена в сотрудничестве с моим давним другом и коллегой Даниэлем Канеманом, так что нельзя выделять одного меня. На самом деле именно Даниэль Канеман был тем, кто наблюдал этот эффект при обучении пилотов, так что если это явление и стоит назвать в честь человека, то пусть оно называется «эффект Канемана».

Студенты Амоса в Стэнфорде дали ему прозвище Славный Амос. «Все его знали, и все хотели с ним общаться», – говорит преподаватель психологии Брауновского университета Стивен Сломан, который учился у Амоса в конце 1980-х годов. Самое досадное, что Амос был почти равнодушен к широкому вниманию. Он благополучно игнорировал предложения СМИ («Экран телевизора еще никого не делал лучше», – говорил он) и выбросил много приглашений, даже не открыв их. Амос не скромничал – он знал себе цену – и не делал вид, будто его не волнует, что о нем думают люди. Просто он хотел, чтобы взаимодействие с внешним миром происходило на его условиях.

И мир согласился. Конгрессмены США звонили Амосу за советом по законопроектам, которые они готовили. Представители НБА хотели услышать его доводы о статистических ошибках в баскетболе. Секретная служба Соединенных Штатов приглашала Амоса в Вашингтон, чтобы выслушать его мнение относительно прогнозирования и сдерживания угроз политическим лидерам, находящимся под их защитой. НАТО привозило Амоса во французские Альпы, чтобы послушать, как принимают решения в условиях неопределенности. Казалось, Амос способен проникнуть в любую проблему, даже в совершенно ему чуждую, и люди, общаясь с ним, чувствовали, что он уловил ее суть лучше, чем они сами.

Например, Иллинойский университет пригласил его на конференцию, посвященную метафорическому мышлению. И Амос заявил, что метафора – на самом деле заменитель мышления. «Так как метафоры яркие, запоминающиеся и с трудом поддаются критическому анализу, они имеют значительное влияние на человеческое суждение, даже когда они неуместны, бесполезны или вводят в заблуждение. Они подменяют подлинную неопределенность представлений о мире смысловой неоднозначностью. Метафора – это прикрытие».

Дэнни не мог не заметить новый всплеск внимания к Амосу в связи с той работой, которую они проделали вместе. Сегодня на своих конференциях Амоса хотели видеть экономисты, завтра – лингвисты, философы, социологи, даже программисты, хотя Амос не испытывал ни малейшего интереса к компьютерам, поступавшим в его стэнфордский офис. («Что мне прикажете делать с компьютерами?» – сказал он, отклонив предложение «Эппл» пожертвовать факультету психологии двадцать новеньких «Маков».)«Порой становится обидно, если тебя не зовут на конференцию, даже если бы ты и сам не хотел туда ехать, – признавался Дэнни гарвардскому психиатру Майлзу Шору. – Мне было бы легче, если бы его не приглашали так часто».

В Израиле люди реального мира, когда у них возникали проблемы, обращались к Дэнни. Люди реального мира Америки обращались к Амосу, даже когда было очевидно, что Амос вряд ли знает, о чем идет речь.

«Он оказал чертовски сильное влияние на то, что мы сделали», – говорит Джек Махер, который отвечал за обучение семи тысяч летчиков в авиакомпании «Дельта эйрлайнз» и обратился за помощью к Амосу. В конце 1980-х «Дельту» постигла серия досадных инцидентов. «Никто не погиб, но у нас терялись пассажиры, а самолеты садились не в тех аэропортах». Причины инцидентов почти всегда можно было найти в ошибочных решениях капитанов «Дельты». «Требовалось найти модель принятия решений, – говорит Махер. – И повсюду звучало имя Тверски».

Махер несколько часов рассказывал Амосу о своих проблемах. «Он начал отвечать на языке математики, – вспоминал Махер. – Когда он дошел до уравнений линейной регрессии, я начал смеяться. Тогда он тоже рассмеялся и закрыл тему». Затем Амос на понятном английском языке объяснил суть его совместной с Дэнни работы. Он сказал: «Вам не повлиять на процесс принятия решения в критической ситуации. Вам не отучить пилотов от совершения ошибок при принятии решений».

А что стоит сделать авикомпании «Дельта», по мнению Амоса, так это изменить среду принятия решений. Ментальные ошибки, которые приводят к тому, что пилоты самолетов, направляющихся в Майами, сажают их в Форт-Лодердейле, вплетены в человеческую природу. Человек редко способен сам ловить себя на ошибке; зато люди порой способны видеть чужие ошибки.

Но культура пилотов коммерческого авиалайнера не поощряла людей указывать на ментальные ошибки главного. «Капитаны в то время были полновластными придурками и единолично командовали парадом», – говорит Махер. Чтобы предотвратить посадку самолета не в том аэропорту, советовал Амос, надо обучать других членов экипажа задаваться вопросами о суждениях капитана. «Он скорректировал систему обучения пилотов, – говорит Махер. – Мы изменили культуру поведения в кабине, и там не стало места всевластному придурку. С тех пор подобных ошибок не случалось».

В 1980-х идеи, рожденные Дэнни и Амосом, проникли в такие сферы, о каких они и не мечтали. Успех создал, среди прочего, новый рынок для критиков. «Мы открыли неизвестную сферу, – говорил Амос Майлзу Шору летом 1983 года. – Мы сотрясали деревья и бросали вызов элите. Сейчас мы элита. И люди трясут наше дерево».

Эти люди были склонны считать себя серьезными интеллектуалами. Столкнувшись с работами Дэнни и Амоса, не один авторитетный ученый испытал чувство, которое возникает, когда к вам подходит незнакомец и начинает предложение со слов: «Не поймите меня неправильно, но…» Что бы ни последовало дальше, вы уже понимаете, что вам это не понравится. Смех, доносящийся с другой стороны закрытой Амосом и Дэнни двери, тоже не способствовал взаимопониманию.

Еще в начале 1970-х годов Дэнни, представленный на конференции видному философу Максу Блэку, попытался разъяснить великому человеку суть своих работ с Амосом. «Мне неинтересна психология дураков», – заявил Блэк и ушел прочь.

Канеман и Тверски не считали свою теорию психологией дураков. Первые испытания, продемонстрировавшие слабость статистической интуиции людей, они проводили на профессиональных статистиках. Для каждой простой задачи, что обманывала старшекурсников, они могли придумать более сложную версию, которая вводила в заблуждение профессоров. По крайней мере, нескольким профессорам это не понравилось. «Дайте людям визуальную иллюзию, и они скажут: это все лишь мои глаза, – говорил психолог из Принстона Эльдар Шафир. – Дайте им лингвистическую иллюзию, и они ответят: подумаешь! Но дайте им один из примеров Амоса и Дэнни, и они будут оскорблены».

Сперва их работа задела психологов, которых они обошли. Бывший учитель Амоса Уорд Эдвардс в 1954 году написал статью, где призывал психологов изучать основы экономики. Он и представить себе не мог, с каким шумом и треском в тихую обитель научной экономики ворвутся два громогласных весельчака израильтянина. В конце 1970 года, ознакомившись с ранними работами Амоса и Дэнни о человеческих суждениях, Эдвардс письменно выразил свое недовольство. В первом из множества последовавших возмущенных писем он принял тон мудрого и снисходительного педагога, который обращается к своим наивным ученикам.

Как могли Амос и Дэнни верить, что узнают хоть что-то, если будут задавать глупые вопросы студентам? «Ваши методы сбора данных таковы, что я не приму всерьез ни один из «экспериментальных» выводов, которые вы представили, – писал Эдвардс. – Студенты, превратившиеся в лабораторных крыс, небрежны и невнимательны. И весьма маловероятно, что они ведут себя как компетентные статистики». Для каждого предполагаемого ограничения человеческого разума, выявленного Дэнни и Амосом, Эдвардс имел свое объяснение. Ошибка игрока, например. Если люди думают, что монета, упавшая на орла пять раз подряд, на шестой раз должна упасть на решку, это не потому, что они неправильно поняли случайность. А потому, что «людям надоедает постоянно делать одно и то же».

Амос взял на себя труд почти вежливо ответить на первое письмо бывшего учителя. «Было, конечно, приятно читать ваши подробные комментарии на наши работы и видеть, что, вне зависимости от их правоты или ошибочности, вы не растеряли боевой дух», – начал он, прежде чем назвать своего бывшего профессора «не убедительным». «В частности, – продолжал Амос, – ваши возражения против нашего экспериментального метода просто несостоятельны. В сущности, вы критикуете наши процедурные отклонения, не показывая, как эти отклонения могут сказаться на полученном результате. Вы не представляете ни противоречащих нам данных, ни вразумительной альтернативной интерпретации наших выводов. Вы лишь выражаете сильное предубеждение против нашего метода сбора данных в пользу своего. Позиция, конечно, понятная, однако вряд ли убедительная».

Эдвардс был взбешен, но несколько лет держал свой гнев при себе. «Никто не хотел сражаться с Амосом, – говорит психолог Ирв Бидерман. – По крайней мере, на публике! Я только раз видел, как это попытались сделать. Нашелся такой философ. На конференции. Выступил, бросив вызов эвристикам. Когда он закончил говорить, встал Амос – и буквально снес ему голову. Причем с шутками-прибаутками». Эдвардс, должно быть, чувствовал, что в открытом конфликте с Амосом его ожидает то же самое.

В конце 1970-х годов Эдвардс, наконец, нашел позицию, с которой решил вступить в бой: обычный человек не в состоянии понять идеи Амоса и Дэнни. Люди должны быть защищены от заблуждения, что их ум менее надежен, чем есть на самом деле. «Я не знаю, понимаете ли вы, насколько распространились ваши идеи и насколько губительные последствия они имеют, – писал Эдвардс Амосу в сентябре 1979 года. – Полторы недели назад я присутствовал на организационном собрании общества по принятию медицинских решений. Я подсчитал, что в каждом третьем документе мимоходом упоминаются ваши работы – в оправдание отказа от человеческой интуиции, вынесения суждений, принятия решений и других интеллектуальных процессов». Выходит, даже опытным врачам Дэнни и Амос внушают сырой, упрощенный месседж о том, что им не следует полагаться на свой разум. Что станет с медициной? С уважаемыми авторитетами?

Эдвардс послал Амосу рабочий проект своей статьи, нападающей на их с Дэнни теории, и ожидал, что, отвечая, Амос учтет его авторитет. Амос не учел. «Тон ехидный, оценка доказательств несправедлива, и слишком много технических нестыковок, чтобы начать дискуссию, – писал Амос в коротенькой записке Эдвардсу. – Мы симпатизируем вашему стремлению скорректировать взгляд на принятие решений. Жаль только, что вы руководствуетесь искаженным представлением о нашей работе».

Ответил Эдвардс в духе человека, который только что заметил, что у него расстегнута ширинка. Оправдываясь за неудачную статью, он стал жаловаться на жизненные проблемы – они варьировались от усталости из-за частой смены часовых поясов до десятилетий личных разочарований а затем посетовал, что вообще ее написал. «Меня особенно смущает, что после долгой работы я оказался настолько слеп к множеству ее недостатков», – написал он как Амосу, так и Дэнни, прежде чем сообщить, что намерен полностью переписать свою статью и очень надеется избежать любой публичной полемики с ними.

Оксфордский философ Л. Джонатан Коэн устроил некоторый шум, опубликовав серию статей в книгах и журналах. Он счел ошибочной идею, что можно что-то узнать о человеческом разуме, задавая вопросы людям. Коэн утверждал: раз уж человек создал понятие рациональности, то он, по определению, и сам рационален. И делает все «рационально». Или, как выразился Дэнни в письме, которое он неохотно послал в ответ на одну из статей Коэна, «любая ошибка, набирающая большое количество голосов, – уже не ошибка».

Коэн постарался продемонстрировать, что ошибки, обнаруженные Амосом и Дэнни, на самом деле или не ошибки, или результат «математического или научного невежества», которое легко исправить несколькими занятиями у достойных профессоров.

«Мы оба зарабатываем на жизнь преподаванием теории вероятности и статистики, – написали Перси Диаконис из Стэнфорда и Дэвид Фридман из Беркли в журнал Behavioral and Brain Sciences, где была опубликована одна из атак Коэна. – Но снова и снова видим, как студенты и коллеги (и мы сами) делают определенные ошибки. Даже одна и та же ошибка может повторяться одним и тем же человеком много раз. Коэн ошибается, отвергая это как результат математического или научного невежества».

Впрочем, к тому моменту уже было ясно, что, как бы часто специалисты по статистике ни подтверждали правоту Амоса и Дэнни, хватало неспециалистов, упорно стоящих на своем.

По прибытии в Северную Америку Амос и Дэнни опубликовали серию статей – в основном, еще израильского периода. Но в начале 1980-х годов их сотрудничество выглядело уже совсем иначе. Амос подготовил большую статью под двумя именами о неприятии потери, но Дэнни добавил туда всего несколько абзацев. Дэнни самостоятельно написал о том, что Амос назвал «Отмененным проектом», под названием «Моделированная эвристика» – и поставил две их фамилии. А потом отправился исследовать правила воображения не с Амосом, а с младшим коллегой по Университету Британской Колумбии Дэйлом Миллером.

Амос написал статью, адресованную напрямую экономистам, чтобы исправить технические недостатки в теории перспектив. Она называлась «Улучшение в теории перспектив», и, хотя большую часть работы Амос сделал со своим студентом Ричем Гонсалесом, в журнале она вышла под фамилиями Дэнни и Амоса. «Амос сказал, что всегда были Канеман и Тверски и что должны быть Канеман и Тверски, и что было бы очень странно добавлять к ним третьего участника», – вспоминает Гонсалес.

Таким образом они поддерживали иллюзию, что по-прежнему работают вместе, хотя силы, растаскивавшие их в стороны, только крепли. Растущая толпа общих врагов не смогла их объединить. Дэнни было все труднее принимать отношение Амоса к оппонентам. Амос был настроен сражаться. Дэнни – выжить. Он уклонялся от конфликтов. Сейчас, когда их работы снова атаковали, Дэнни завел новое правило: не реагировать на критику. Это оправдывало принципиальную позицию игнорировать любые акты враждебности.

Амос обвинил Дэнни в «отождествлении с врагом» и был не так уж далек от истины. Каким-то странным образом противник всегда жил в его сознании. Другие противники Дэнни не требовались.

Амосу, чтобы оставаться собой, нужна была оппозиция. Иначе кого побеждать? Амос, как и его родина, жил в состоянии постоянной готовности к бою. «Амос не разделял настроя Дэнни думать и работать вместе, – говорит Уолтер Майкл, руководивший кафедрой психологии Стэнфорда, когда там работал Амос. – Он словно заявлял: «Да идите вы!»

Это настроение в начале 1980-х, должно быть, посещало Амоса даже чаще, чем обычно. На конференциях и в беседах Амос снова и снова слышал от экономистов и теоретиков принятия решений, что они с Дэнни преувеличили склонность человека к ошибкам. Или что нестыковки, которые они наблюдали, были искусственными. Или что эти нестыковки существовали только в умах студентов. Или… еще что-нибудь.

«Амос хотел сокрушить оппозицию, – говорил Дэнни. – Возражения задевали его гораздо сильнее, чем меня. Он норовил заткнуть противников. Что, конечно, было невозможно».

В конце 1980 года или, может быть, в начале 1981-го Амос подошел к Дэнни с предложением написать статью, которая положит конец дискуссии. Их оппоненты, возможно, и не признают свое поражение – интеллектуалы этого не любят, – зато, по крайней мере, сменят тему. «Побеждая смущением» назвал это Амос.

Они с Дэнни наткнулись на некоторые странные явления еще в Израиле; сейчас они решили исследовать их последствия. Как всегда, Дэнни и Амос придумали сценарии: любимая история Амоса была про Линду.

Линде 31 год, она не замужем, экстраверт и очень яркая. Специализировалась по философии. Когда была студенткой, серьезно занималась вопросами дискриминации и социальной справедливости, принимала участие в антивоенных демонстрациях.

Линду создали как стереотип феминистки. Дэнни и Амос спрашивали: в какой степени Линда напоминает типичного представителя каждой из следующих групп?

1) Линда – учитель в начальной школе.

2) Линда работает в книжном магазине и занимается йогой.

3) Линда – активистка феминистского движения.

4) Линда – психиатор и социальный работник.

5) Линда – член Лиги женщин-избирателей.

6) Линда – кассир в банке.

7) Линда – страховой агент.

8) Линда – кассир в банке и активистка феминистского движения.

Дэнни представил сценарий с Линдой студентам Университета Британской Колумбии. В первом эксперименте двум разным группам студентов дали четыре из восьми описаний и попросили оценить шансы на то, что они правдивы. Первая группа имела в своем списке «Линда – кассир в банке», вторая – «Линда – кассир в банке и активистка феминистского движения». Именно эти два описания имели значение, хотя студенты, конечно, были не в курсе. Вторая группа сочла свою историю более вероятной, чем первая – свою.

Таким образом Дэнни и Амос получили доказательство: правило большого пальца, которое люди привыкли использовать для оценки вероятностей, вело к заблуждению. «Линда – кассир в банке и активистка феминистского движения» не может быть более вероятным, чем «Линда – кассир в банке». Первое – просто частный случай второго. Второе включает в себя и Линду – кассира в банке и феминистку, и Линду – кассира в банка и любительницу гулять голышом по сербским лесам, и всех других Линд, работающих кассирами в банке.

Люди оказались слепы к логике, когда логика была встроена в историю. Если описать очень больного старика и спросить людей, когда он более вероятно умрет – в течение недели или в течение года, в большинстве случаев они скажут: «он умрет в течение недели». Их разум опирается на истории о неминуемой смерти, и история маскирует логику развития ситуации.

Амос создал прекрасный пример. Он спрашивал, что с большей вероятностью произойдет в следующем году: тысяча американцев погибнет во время наводнения или в Калифорнии случится землетрясение, которое вызовет масштабное наводнение и гибель тысячи американцев? Люди выбирали землетрясение.

Силу, которая сбивает с пути человеческое суждение, Дэнни и Амос называли «репрезентативностью», или сходством между тем, что люди оценивают, и некоторой моделью этого, которая есть у них в сознании. Умы студентов в первом эксперименте с Линдой, опираясь на ее описание и сопоставляя его детали со своей ментальной моделью «феминистки», решили, что особый случай более вероятен, чем общий.

Амос не собирался останавливаться на достигнутом. Он хотел дать испытуемым весь список из восьми пунктов и попросить их проранжировать шансы каждой позиции. Он хотел показать людям, что они делают вопиющие ошибки.

Дэнни испытывал противоречивые чувства и к новому проекту, и к самому Амосу. С того момента, как они покинули Израиль, они уподобились паре пловцов, попавших в разные течения и теряющих силы, плывя против них. Амос упирал на логику, Дэнни тянулся к психологии. Дэнни не испытывал такого же острого интереса, как Амос к проявлениям человеческой иррациональности. Его интерес к теории принятия решений заканчивался на понимании психологической сути, которую он в нее привнес.

«Вопрос сводился к одному, – говорил Дэнни. – Мы занимаемся психологией или теорией принятия решений?» Канеман хотел вернуться к психологии. К тому же он не верил, что люди действительно способны на вопиющие ошибки. Видя рядом описания Линды, они поймут нелогичность того, что она с большей вероятностью может быть кассиром и феминисткой, чем просто кассиром.

С тяжелым сердцем Дэнни изложил то, что станет известным как «проблема Линды» дюжине студентов Университета Британской Колумбии. «Двенадцать из двенадцати попались на эту удочку, – говорил он. – Я помню, что ахнул. Тут же позвонил Амосу с телефона моего секретаря». Они провели еще много экспериментов с другими сценками на сотнях участников экспериментов. «Мы просто хотели увидеть границы этого явления», – говорил Дэнни. Они практически тыкали носом испытуемых в нарушение логики. В конце концов дали им только два описания Линды и просто спросили: какой из двух вариантов более вероятен?

Линда – кассир в банке.

Линда – кассир в банке и активистка феминистского движения.

85 % по-прежнему настаивали, что Линда с большей вероятностью была кассиром в банке и феминисткой, чем просто кассиром. Проблема Линды напоминала диаграмму Венна с двумя кругами, один из которых целиком содержится в другом. Однако люди не видели кругов. Дэнни был ошеломлен. «На каждом этапе мы думали, «теперь-то это не сработает», – говорил он. И что бы ни происходило в умах людей, они были ужасно упрямы. Дэнни собрал полную аудиторию студентов и объяснил им их ошибку. «Вы понимаете, что вы нарушили основной закон логики?» – спросил он. «Ну и что! – крикнула девушка с задних рядов. – Вы просто спросили мое мнение!»

Историю Линды формулировали различными способами, желая убедиться, что студенты, которые служили им лабораторными крысами, случайно не решили, что Линда – кассир в банке и НЕ феминистка. Историю предлагали старшекурсникам, изучающим логику и статистику. Ставили перед врачами, украшая сложными медицинскими фактами с возможностью сделать фатальную логическую ошибку. И подавляющее число врачей допустили тот же промах. «Большинство участников эксперимента были удивлены и встревожены, когда поняли, что допущена элементарная ошибка в рассуждениях, – писали Амос и Дэнни. – Потому что в этом случае ошибка легко вскрывалась, и люди, ее допустившие, оставались в недоумении».

Амос и Дэнни решили написать статью о том, что они теперь называли «ошибкой конъюнкции». Она должна была стать окончательным аргументом в споре о том, рассуждает ли человеческий разум в рамках вероятностей или все же так, как предполагали Канеман и Тверски.

Соавторы показали читателю, как и почему люди нарушают «пожалуй, самый простой и самый базовый закон вероятности». Они объяснили, что люди выбирают более подробные описания, даже если они менее вероятны, потому что те выглядят более репрезентативными. И назвали некоторые сферы человеческой деятельности, где это искажение в мышлении может иметь серьезные последствия. К примеру, любое предсказание покажется более правдоподобным, если оно наполнено внутренне согласованными деталями. И любой юрист может заставить дело выглядеть более убедительным, просто добавив «репрезентативные» подробности в описания людей и событий.

Они еще раз продемонстрировали силу ментальных правил большого пальца – ту удивительную силу под странным названием «эвристика». К проблеме Линды Дэнни и Амос добавили другую, из иерусалимских работ начала 1970-х годов.

Как вы думаете, сколько слов, имеющих форму _ _ _ _ ing (слов из семи букв, заканчивающихся на «ing»), находится на четырех страницах романа (около 2000 слов)? Укажите наилучшую оценку, обведя кружком одно из значений ниже:

0 1–2 3–4 5–7 8–10 11–15 16+

Затем они предложили тем же людям второй вопрос: как много слов из семи букв в этом же тексте имеют форму _ _ _ _ _ n _? Конечно (конечно!) слов из семи букв с «n» на шестой позиции должно быть как минимум столько же, сколько слов из семи букв, оканчивающиеся на «ing», и второе задание было лишь одним из примеров первого. Люди, однако, этого не понимали. Они решили, что на текст из 2000 слов приходится в среднем 13,4 слова, оканчивающихся на «ing», и только 4,7 слова с «n» на шестой позиции. И они рассудили так, по мнению Амоса и Дэнни, потому, что им было легче представить слова, заканчивающиеся на «ing». Эти слова были более доступны. Явное искажение человеческого суждения являло собой просто эвристику доступности в действии.

Статья стала еще одним хитом. «Проблема Линды» и «ошибка конъюнкции» вошли в словари. Дэнни, однако, овладели дурные предчувствия. Новая работа была написана совместно, но стала, по его выражению, «болезненной». Он больше не ощущал того единения интеллектов, которое когда-то испытывал, работая с Амосом. Амос написал две страницы от себя, пытаясь с большей точностью определить «репрезентативность», Дэнни же хотел сохранить определение более расплывчатым. Ему казалось, что статья – не столько изучение нового феномена, сколько создание нового оружия для Амоса. «В этом весь Амос, – говорил Дэнни. – Это статья-нападение. Мы будем провоцировать вас. И мы докажем, что вам не выиграть этот спор»[40].

К тому моменту их взаимодействие стало еще более напряженным. Дэнни, наконец, осознал свою собственную значимость. Сейчас он видел, что работы, сделанные Амосом в одиночку, не так хороши, как те, что они сделали вместе. Их совместные работы неизменно привлекали больше интереса и похвал, чем единоличные проекты Амоса. Однако общественное восприятие их отношений все еще напоминало два круга диаграммы Венна, где Дэнни полностью помещался в Амосе. Быстрое расширение круга Амоса отодвигало его границы все дальше и дальше от Дэнни.

Дэнни чувствовал, как медленно, но уверенно перемещается от небольшой группы поклонников Амоса к большой группе тех, к чьим идеям Амос относился с презрением. «Амос стал другим, – говорил Дэнни. – Раньше, когда я давал ему идею, он искал в ней хорошее и интересное. Поэтому я был с ним – я получал радость от совместной работы. Он понимал меня лучше, чем понимал себя я сам. Теперь это исчезло».

Хорошо знавшие Амоса люди удивлялись не тому, что друзья расходятся, а тому, что когда-то ухитрились сойтись. «К Дэнни не так-то просто пробиться, – говорил Перси Диаконис. – Амос старался изо всех сил. Какая-то химия возникла между ними, не знаю, как ее описать. Каждый из них был великолепен. И просто чудо, что они могли успешно взаимодействовать».

Похоже, что чуду не удалось пережить расставания со Святой землей.

В 1986 году Дэнни вместе с Энн перебрался в Калифорнийский университет в Беркли – тот самый, что восемь лет назад счел Дэнни слишком старым. «Очень надеюсь, что переезд в Беркли откроет новый период в отношениях с Дэнни, с частым общением и меньшей напряженностью, – писал Амос в письме другу. – Я настроен оптимистично».

Когда Дэнни год назад решил поменять место работы, он обнаружил, что его акции резко поднялись в цене. Он получил девятнадцать предложений, в том числе одно из Гарварда. Всем, кто думал, что страдания Дэнни вызваны отсутствием статуса за пределами Израиля, было довольно трудно объяснить, что произошло потом: он впал в депрессию. «Он сказал, что больше не собирается работать, – вспоминала Майя Бар-Хиллел, которая столкнулась с Дэнни как раз после переезда в Беркли. – У него больше нет идей».

Состояние Дэнни во многом было связано с предчувствием разрыва с Амосом. «Это очень важно, как брак, – сказал Дэнни Майлзу Шору летом 1983 года. – Мы работаем уже пятнадцать лет. Разрыв станет катастрофой. Это как спрашивать у людей, почему они остаются в браке. Нужна серьезная причина, чтобы не оставаться в браке».

Но через три коротких года он оставил борьбу за сохранение брака и попытался уйти. Его переезд в Беркли имел обратный эффект: то, что он теперь видел Амоса гораздо чаще, причиняло ему больше боли. «Мы дошли до точки, когда сама мысль рассказать тебе о понравившейся мне идее (своей или чьей-то еще) заставляет меня беспокоиться, – писал Дэнни Амосу в марте 1987 года, после одной из встреч. – Эпизоды вроде вчерашнего надолго портят мне жизнь (начиная от ожидания и заканчивая восстановлением); я так больше не хочу. Я не говорю, что мы перестанем разговаривать, однако надо здраво и спокойно принять перемены в наших отношениях».

Амос ответил длинным письмом. «Я понимаю, что мой ответ оставляет желать лучшего, но ты тоже стал проявлять гораздо меньше интереса в возражениях и критике. Ты стал рьяно защищать некоторые идеи в стиле «люби или уходи» вместо того, чтобы попытаться установить истину. В нашей совместной работе я всегда восхищался твоей беспощадностью как критика. Ты отбросил весьма привлекательный подход к теории сожаления (разработанной в основном тобой) из-за одного контрпримера, чье влияние едва ли кто-нибудь (кроме меня) мог реально оценить. Ты не дал нам написать работу о привязке, потому что в ней чего-то не хватало. Ничего подобного я больше не вижу в твоем отношении ко многим из твоих последних идей».

Закончив это письмо, Амос написал другое – математику Варде Либерман, своей подруге в Израиле. «Между тем, как я вижу мои отношения с Дэнни, и тем, как он воспринимает меня, нет никаких пересечений. То, что мне кажется открытостью между друзьями, он воспринимает как оскорбление, а то, что кажется ему правильным по отношением ко мне, я считаю обидным. Ему сложно принять, что мы разные в глазах других людей».

Дэнни хотел, чтобы Амос исправил представление о том, что они не равные партнеры. Он нуждался в этом, потому что считал, что Амос разделяет такое восприятие. «Он согласен с ситуацией, которая оставляет меня в его тени», – говорил Дэнни. Амос был недоволен тем, что Фонд Макартуров наградил его, а не Дэнни, но когда Дэнни позвонил с поздравлениями, он только обронил небрежно: «Если бы я не получил грант за это, я бы получил его за что-нибудь другое».

Амос мог писать бесконечные рекомендации для Дэнни и говорить людям в частных разговорах, что тот является величайшим из ныне живущих психологов в мире, но когда Дэнни сказал Амосу, что Гарвард пригласил его на работу, Амос ответил: «На самом деле они хотят получить меня». Он просто ляпнул это, а потом, вероятно, сожалел, даже если и не ошибся в своих предположениях. Амос не мог не ранить Дэнни, Дэнни не мог не чувствовать себя раненым. Барбара Тверски занимала кабинет в Стэнфорде рядом с Амосом. «Я слышала их телефонные разговоры, – говорила она. – Не в каждом разводе такие разборки».

В конце 1980-х Дэнни вел себя как человек, попавший в какую-то таинственную, невидимую ловушку. Однажды разделив свой ум с Амосом Тверски, трудно было выбросить Амоса Тверски из своего ума. Именно поэтому Дэнни решил пойти по иному пути: убрать Амоса из своего поля зрения, и в 1992 году Дэнни перебрался из Беркли в Принстон. «Амос отбрасывает тень на мою жизнь, – говорил он. – Мне нужно уйти. Он завладел моим разумом».

Амос не понимал потребности Дэнни отдалиться от него на три тысячи миль. Его озадачивало поведение Канемана. «Приведу тебе небольшой пример, – писал Амос Варде Либерман в начале 1994 года. – Вышла книга о нашей теории, и во вступлении к ней написано, что мы с Дэнни «неразделимы». Так Дэнни написал автору, что «уже десять лет мы не имеем друг с другом ничего общего». При том, что за последние десять лет мы опубликовали пять совместных статей и много работали над несколькими другими проектами, которые так и не закончили (в основном по моей вине). Пример тривиальный, но дает представление о его душевном состоянии».

Уже давно, даже когда они еще навещали друг друга, их сотрудничество в сознании Дэнни закончилось. Хотя для Амоса – продолжалось. «Ты, кажется, намерен сделать мне предложение, которое я не могу принять», – писал Дэнни Амосу в начале 1993 года. Они оставались друзьями, однако находили отговорки, чтобы обсуждать научные проблемы. А свои проблемы держали при себе, так, что большинство людей полагали, что они по-прежнему работают вместе.

«У Дэнни есть новая идея, как сделать книгу, – писал Амос Варде Либерман в начале 1994 года. – Собрать несколько работ, опубликованных в последнее время каждым из нас, без связи или структуры. Идея, по-моему, довольно нелепая. Это будет выглядеть как собрание работ двух людей, которые когда-то работали вместе, а сейчас не в состоянии даже согласовать темы… Не то что писать, я и думать-то в такой ситуации не могу».

Возможно, Амос не мог дать Дэнни то, что тот хотел, потому что просто понятия не имел о его потребностях. А потребности эти были очень деликатными. В Израиле у каждого из них был огурец. Теперь Амос получил банан. Но банан не вызывал у Дэнни желания бросать огурец в лицо экспериментаторов. Дэнни не нуждался в вакансии в Гарварде или гранте для гениев от Фонда Макартуров. Они могли бы помочь – но только если бы изменили взгляд Амоса на него. Дэнни жаждал, чтобы Амос продолжал относиться к нему и его идеям некритично, как раньше, когда они оставались вместе в одной комнате.

В конце концов, что такое брак, если не договоренность об искажении восприятия другого человека по отношению ко всем остальным? «Я хотел что-то от него, а не от мира», – говорил Дэнни.

В октябре 1993 года Дэнни и Амос оказались вместе на конференции в Турине. Однажды вечером они пошли гулять, и Амос предложил обсудить новую проблему. Появился еще один критик их работ, немецкий психолог Герд Гигеренцер, который смог привлечь к себе внимание. С самого начала он топтал работу Дэнни и Амоса, утверждая, что они, сосредоточившись на ошибках ума, преувеличили его погрешности.

В своих выступлениях и статьях Дэнни и Амос неоднократно поясняли, что при помощи правил большого пальца ум довольно неплохо справлялся с неопределенностью. Но иногда допускал сбои, и эти особенные ошибки были интересны сами по себе и раскрывали внутреннюю работу ума. Почему бы не изучить их? Ведь никто не жаловался, когда вы использовали оптические иллюзии, чтобы понять, как работает человеческий глаз.

Гигеренцер атаковал их примерно под тем же углом, что и большинство других критиков. Но в представлении Дэнни и Амоса он нарушил общепринятые нормы ведения интеллектуальной войны – исказил их работу, чтобы мнимые ошибки звучали еще более фатально. Он также принижал или игнорировал их доказательства и самые сильные аргументы. Он сделал то, что порой делают критики: описал объект своего негодования так, как сам того хотел, а не так, каким он был на самом деле. А затем развенчал описание.

Во время прогулки Амос сообщил Дэнни: в Европе Гигеренцера хвалили за то, что он «противостоял американцам»; что странно, так как в данном случае американцы были израильтянами. «Амос твердил, что мы обязаны отреагировать, – вспоминал Дэнни. – И я сказал, что не хочу. Мы потратим много времени, и я буду злиться, а я ненавижу злиться. Но Амос ответил, что он никогда не просил меня ни о чем как друга, а сейчас просит». И Дэнни задумался: Амос действительно никогда ни о чем его не просил. Разве можно ответить «нет»?

Очень скоро он пожалел о своем согласии. Амос не просто хотел рассчитаться с Гигеренцером – он хотел уничтожить его. («Амос не мог упомянуть его имя, не добавив слова «слизняк», – говорил профессор Калифорнийского университета Крейг Фокс, бывший студент Амоса.) Дэнни не был бы Дэнни, если бы не пытался найти что-то хорошее в текстах Гигеренцера. Впрочем, это оказалось труднее, чем обычно. Он избегал даже посещения Германии до 1970-х годов. Когда он, наконец, там оказался, то, прогуливаясь по улицам, испытал странные яркие фантазии, что дома вокруг стоят пустые. Но Дэнни не нравилось злиться на людей; он умудрился не злиться и на нового немецкого критика.

В одном вопросе он даже ему сочувствовал. Гигеренцер доказал, что, изменяя простейший вариант проблемы Линды, он может привести людей к правильному ответу. Вместо того чтобы просить оценить вероятность одного из двух описаний Линды, он спрашивал: по отношению к какому количеству людей из 100 справедливо следующее утверждение? Когда участникам эксперимента давали такой намек, они понимали, что Линда скорее просто кассир в банке, чем кассир и активистка феминистского движения. Но Дэнни и Амос и так уже знали это: они описывали подобное, хотя и не очень подробно, в своей оригинальной статье.

В любом случае они не сомневались, что главное доказано – люди судят по репрезентативности. Их самые первые эксперименты, как и их более ранние работы, посвященные человеческим суждениям, показывали это достаточно ясно, хотя Гигеренцер даже не упомянул о них.

Он выбрал самые слабые доказательства и налетел так, как будто никаких других больше не существовало. Сочетая диковинную трактовку доказательств с тем, что особенно поразило Дэнни и Амоса – преднамеренным искажением их слов, Гигеренцер выступал и писал статьи с провокационными названиями типа «Как заставить когнитивные иллюзии исчезнуть». «Заставляя исчезнуть когнитивные иллюзии, он заставлял исчезнуть нас, – говорил Дэнни. – Он был одержим. Я никогда не видел ничего подобного».

Гигеренцер был стороником направления, известного как эволюционная психология, основным понятием которой было то, что разум человека отлично приспособлен к окружающей среде и, разумеется, не может быть подвержен систематическим ошибкам. Амос считал это понятие абсурдным. Разум скорее копировальное устройство, чем идеально разработанный инструмент. «Мозг, грубо говоря, запрограммирован обеспечивать максимальную определенность, какая только возможна, – сказал он однажды, обращаясь к группе деятелей с Уолл-стрит. – Он самым вероятным способом толкует данную ситуацию, а вовсе не представляет всю неопределенность данной ситуации». Разум, сталкиваясь с неопределенными ситуациями, напоминает швейцарский армейский нож. Он достаточно универсальный инструмент, чтобы выполнять свои задачи, но не идеально подходит ко всем задачам и, безусловно, далеко не полностью «эволюционировал». «Слушая эволюционных психологов достаточно долго, – говорил Амос, – ты перестанешь верить в эволюцию».

Дэнни хотел лучше понять Гигеренцера, возможно, даже связаться с ним. «Я всегда был более терпим к критике, чем Амос. Я склонен принимать другую сторону». Дэнни писал Амосу, что их критик находится во власти предубеждений и эмоций. Возможно, им стоит сесть вместе и подумать, как вывести его из такого состояния.

«Даже если это правда, нам не стоит этого делать, – отвечал Амос. – А это вряд ли правда. По-моему, он гораздо менее эмоционален, чем ты думаешь, и действует он как адвокат, который пытается набрать очки, чтобы произвести впечатление на неосведомленное жюри, мало заботясь о правде… Это не делает его для меня более симпатичным, но делает его поведение более понятным».

Дэнни согласился помочь Амосу «как другу», однако прошло не так уж много времени, прежде чем Амос вновь причинил ему боль. Они писали и переписывали варианты ответа на критику Гигеренцера и в то же время продолжали вести спор между собой. Язык Дэнни всегда был слишком мягким для Амоса, а язык Амоса – слишком суровым для Дэнни. Дэнни был миротворцем, Амос склонялся к борьбе. Они не могли согласиться, кажется, ни в одном вопросе.

«Мне так отчаянно не нравится идея переделки комментариев к Гигеренцеру, что я почти готов подбросить монетку (или назначить трех судей), чтобы выбрать между двумя вариантами, – Дэнни написал Амосу. – Я не хочу спорить, но то, что ты пишешь, кажется мне совершенно чуждым». Потом он добавил: «В день, когда объявили об обнаружении 40 миллиардов новых галактик, мы спорим о шести словах в постскриптуме… Примечательно, сколь мало влияет количество галактик на выбор между «повторить» и «подчеркнуть»». И затем: «Давай пока общаться по электронной почте. Каждый наш разговор расстраивает меня на столь длительное время, что я не могу себе этого позволить».

Амос ответил: «Я не понимаю, по какой шкале ты измеряешь свою чувствительность. В общем и целом ты – самый открытый человек, которого я знаю. В то же время ты действительно можешь расстроиться из-за того, что я переписал абзац, который тебе нравится, или интерпретировать совершенно безвредный комментарий неожиданно негативным образом».

Однажды ночью в Нью-Йорке, где он жил в апартаментах с Амосом, Дэнни приснился сон. «Врач говорит, что у меня остается шесть месяцев жизни, – вспоминал он. – И я сказал: «Это замечательно, потому что никто не будет ожидать от меня, чтобы я провел последние шесть месяцев жизни, занимаясь какой-то ерундой». На следующее утро он пересказал сон Амосу. Тот посмотрел на Дэнни и сказал: «Кого-то другого ты мог бы этим растрогать, но не меня». Даже если у тебя остается только шесть месяцев жизни, я надеюсь, что ты закончишь работу.

Вскоре Дэнни ознакомился со списком новых членов Национальной академии наук, в которой числился Амос на протяжении последнего десятилетия. И снова не нашел там своего имени. Разницу между ними опять выставили напоказ. «Я спросил его, почему он не выдвинул мою кандидатуру, – рассказывал Дэнни. – Впрочем, я знал почему». В обратной ситуации Амос ничего не принял бы в знак дружбы с Дэнни и потребности Дэнни воспринимал как слабости.

«Я сказал ему, что друзья так себя не ведут». И Дэнни ушел. Навсегда. Больше не имели значения ни Герд Гигеренцер, ни их сотрудничество. «Я вроде как развелся с ним», – сказал Дэнни.

Три дня спустя Амос позвонил Дэнни с плохими новостями. Недавно в его глазу обнаружили опухоль, и вот сейчас поставили диагноз: злокачественная меланома. Врачи выяснили, что тело Амоса полностью поражено раком. Ему давали в лучшем случае шесть месяцев жизни. Дэнни был вторым человеком, которому он рассказал об этом.

Внутри у Дэнни что-то сломалось. И Амос сказал: «Мы остаемся друзьями, вне зависимости от того, что ты об этом думаешь».

Кода. Бора-Бора

Рассмотрим следующий сценарий.

Джейсон К. – четырнадцатилетний бездомный мальчик, который живет в большом американском городе. Он застенчив и замкнут, но чрезвычайно находчив. Его отец был убит, его мать – наркоманка. Джейсон заботится о себе сам, иногда спит у друзей, но в основном на улицах. Ему удалось продержаться в школе до девятого класса. Он часто голодает. В один прекрасный день 2010 года он принимает предложение продавать наркотики от местной банды и бросает школу. Несколько недель спустя, поздно вечером накануне своего пятнадцатого дня рождения, он был застрелен. Безоружным.

Мы ищем способ «отменить» смерть Джейсона К. Распределите следующие пункты в порядке их вероятности.

1) Отец Джейсона не был убит.

2) Джейсон носил оружие и был способен защитить себя.

3) Правительство США упростило для бездомных детей процедуру получения бесплатных завтраков и обедов. Джейсон никогда не голодал и остался в школе.

4) Юрист, знакомый с трудами Амоса Тверски и Даниэля Канемана, был принят на работу в правительство в 2009 году. Опираясь на работы названных авторов, он добился изменения правил, и бездомным детям больше не нужно регистрироваться в программе школьного питания, они автоматически получают бесплатный завтрак и обед. Джейсон никогда не ходил голодным и остался в школе.

Если вы сочли пункт 4 более вероятным, чем 3, вы нарушили, пожалуй, самый простой и наиболее фундаментальный закон вероятности. И все же вы правы. Юриста звали Касс Санстейн.

Среди прочих последствий работы Амоса и Дэнни убедили экономистов и политиков в важности психологии. «Я уверовал, – говорил лауреат Нобелевской премии по экономике Питер Даймонд о работах Дэнни и Амоса. – Это не какая-то чушь из лаборатории. Это охватывает реальность, и это важно для экономистов. Я потратил годы, думая о том, как использовать это, и не справился».

К началу 1990-х годов психологов и экономистов стали собирать вместе, давая им возможность лучше узнать друг друга. Но, как оказалось, этого не особо хотели ни те ни другие. Экономисты были дерзкими и самоуверенными, психологи – дотошными и полными сомнений. «Психологи, как правило, прерывают презентацию для разъяснений, – говорит психолог Дэн Гилберт. – Экономисты – чтобы показать, какие они умные». «В экономике считается абсолютно нормальным хамить, – рассказывает экономист Джордж Левенштейн. – Мы пытались провести семинары в Йеле для психологов и экономистов. После первой встречи психологи вышли совершенно избитыми. Вторую нам провести не удалось».

В начале 1990-х годов бывший студент Амоса, Стивен Сломан, пригласил равное число экономистов и психологов на конференцию во Франции. «Клянусь богом, я только и делал, что уговаривал экономистов заткнуться», – сетует Сломан. «Проблема в том, – рассказывает социальный психолог из Гарварда Эми Кадди, – что психологи считают экономистов безнравственными, а экономисты психологов – тупыми».

В обстановке научной войны, вызванной работами Дэнни и Амоса, сам Амос выступал в качестве советника по стратегическим вопросам. По крайней мере, часть его симпатий оказались на стороне экономистов. Ум Тверски всегда входил в противоречие с большей частью психологии. Он не любил эмоции как предмет изучения. Его интерес к подсознанию ограничивался желанием доказать, что подсознания не существует. Как и экономисты, он предпочитал стройные формальные модели сложным и запутанным психологическим явлениям. Как и экономисты, он считал совершенно нормальным хамить. И, подобно им, желал распространить свои идеи на все сферы жизни. Экономисты стремились оказывать влияние на финансы, бизнес и государственную политику; психологи никогда в эти сферы не совались. Такое положение следовало изменить.

И Дэнни, и Амос видели, что бессмысленно пробиваться в экономику из психологии. Экономисты просто проигнорируют незваных гостей. Нужны были молодые экономисты с интересом к психологии. Почти волшебным образом они начали появляться после того, как Амос и Дэнни переехали в Америку.

Экономист, разочаровавшийся в психологической стерильности экономических моделей, Джордж Левенштейн прочитал работы Амоса и Дэнни и подумал: «Эй, по-моему, я хочу стать психологом!» Но так как он был правнуком Зигмунда Фрейда, это оказалось еще труднее, чем обычно. «Я решил убежать от прошлого моей семьи, – говорит Левенштейн. – Я понял, что все, чему я учился раньше, мне неинтересно». Он подошел к Амосу и попросил у него совета: стоит ли перейти из экономики в психологию? Амос ответил: «Оставайтесь в экономике, вы нам нужны там».

Аргументы Дэнни и Амоса начали проникать в законодательство и публичную политику. Ричард Талер – первый разочарованный экономист, который наткнулся на работы Дэнни и Амоса и целенаправленно начал исследовать их проявления в экономике, – помог создать новую научную сферу и дал ей название «поведенческая экономика».

«Теория перспектив», которую мало кто замечал в первое десятилетие после выхода в свет, к 2010 году стала наиболее цитируемой статьей во всех экономических публикациях. «Люди пытались игнорировать ее, – говорит Талер. – Старые экономисты никогда не изменят своего мнения». К 2016 году каждая десятая статья на темы экономики будет отражать поведенческую точку зрения, то есть, по крайней мере, шепотом говорить о работах Канемана и Тверски. А Ричард Талер оставил пост президента Американской экономической ассоциации.

Касс Санстейн был молодым профессором права в Чикагском университете, когда наткнулся на первый боевой клич Талера от имени психологии. Статья Талера, которую он называл про себя «Присущие людям глупости», была в конечном итоге опубликована под названием «К позитивной теории потребительского выбора». Библиография Талера привела Санстейна непосредственно к статьям Дэнни и Амоса в журнале Science о суждениях и «теории перспектив».

«Для юриста обе эти статьи оказались очень трудными, – говорит Санстейн. – Мне пришлось перечитать их несколько раз. Но я помню свое ощущение: это было как удар молнии. У вас есть какие-то смутные мысли, а потом вы что-то прочитали – и ваши мысли проступили ярко и отчетливо».

В 2009 году по приглашению президента Обамы Санстейн пришел на работу в Белый дом. Там он возглавил Управление информации и нормативных актов и внес множество маленьких изменений, оказавших большое влияние на повседневную жизнь американцев.

Изменения, сделанные Санстейном, объединяло то, что они прямо или косвенно происходили из работ Дэнни и Амоса. Нельзя сказать, что Дэнни и Амос подтолкнули президента Обаму запретить федеральным служащим переписываться по телефону во время вождения, но нетрудно провести линию от их работ к этому закону. Правительство США стало чувствительным к последствиям теорий «неприятия потерь» и «фрейминга»: люди выбирают не между вещами, они выбирают между описаниями вещей.

В специальных наклейках на новых автомобилях появилась информация не только о том, сколько миль он проедет на одном галлоне топлива, но и сколько галлонов автомобиль потребляет каждые сто миль. То, что раньше называлось пищевой пирамидой, стало «Моей тарелкой» – графическим изображением тарелки, разделенной на пять частей с разными видами еды, – и помогло американцам понять правила здорового питания. И так далее.

Санстейн заявлял, что правительству, наряду с Экономическим советом, необходим такой же совет по психологическим вопросам. К тому времени, когда в 2015 году он покинул Белый дом, призывы придать большее значение психологам или, во всяком случае, психологическим подходам начали звучать по всему миру.

Особую заинтересованность Санстейн проявлял в том, что в настоящее время называется «архитектурой выбора». Решения, принятые людьми, определяются тем, как они им представлены. Люди зачастую просто не знают, чего хотят; они принимают сигналы из своего окружения. Они конструируют свои предпочтения. Причем следуют по пути наименьшего сопротивления, даже если им приходится дорого за это заплатить.

В 2000-х годах миллионы американских корпоративных и государственных служащих проснулись однажды утром и обнаружили, что им больше не нужно регистрироваться в пенсионной системе, они вписаны туда автоматически. И хотя они, вероятно, даже не заметили изменений, это привело к увеличению числа участников пенсионной программы приблизительно на 30 %. Такова была сила архитектуры выбора.

Работая в правительстве, Санстейну приходилось решать немало общественных проблем. И в частности, как сделать бесплатное школьное питание более доступным для бедных детей. К моменту, когда он покинул Белый дом, еще около 40 % детей стали получать бесплатные обеды в школах – без особого вмешательства взрослых, действующих от их имени.

Даже в Канаде Дон Редельмейер все еще слышал голос Амоса в своей голове. Прошло несколько лет с тех пор, как он вернулся из Стэнфорда, но голос по-прежнему был таким ясным и сильным, что он с трудом слышал свой собственный. Он не мог точно определить тот момент, когда почувствовал, что в работе Амоса был также и его, Редельмейера, вклад. Наверное, все началось с простого вопроса – о бездомных людях. Бомжи были бичом местной системы здравоохранения, пустой тратой ресурсов. Каждая медсестра в Торонто знала: если видишь, как бездомный человек топчется у дверей, гони его как можно быстрее. Редельмейер задался вопросом о мудрости такой стратегии.

Так в 1991 году он запустил эксперимент: договорился, что большому количеству учеников колледжей, которые хотели стать врачами, выделят больничные халаты и место для сна в больнице «Скорой помощи». Когда поступал бомж, они должны были ответить на все его потребности: принести ему сок и бутерброд, посидеть и поговорить с ним, помочь организовать лечение. Ученики работали бесплатно. Им нравилось делать вид, что они настоящие врачи.

Но они обслуживали только половину бомжей, поступавших в больницу. Другая половина сталкивалась с обычным – грубым и пренебрежительным – отношением штатного персонала. Редельмейер отследил, в какие учреждения здравоохранения в дальнейшем обращались бездомные люди, которые посетили его больницу «Скорой помощи». Неудивительно, что те, кто столкнулся с вежливыми помощниками, несколько чаще возвращались в больницу, чем участники второй группы. Сюрпризом стало то, что они практически перестали обращаться в другие учреждения системы здравоохранения Торонто – и общая нагрузка ослабла.

«Часть хорошей науки – это видеть то, что видят все остальные, но думать о том, о чем никто еще не думал». Слова, однажды сказанные ему Амосом, застряли в голове у Редельмейера. К середине 1990-х Редельмейер поразительным образом заметил то, что многие замечали – но не хотели озвучивать. Однажды он разговаривал по телефону с больным СПИДом, страдавшим от побочных эффектов лекарства. Посреди разговора пациент оборвал его и сказал: «Простите, доктор, мне надо закругляться. Я только что попал в аварию». Парень разговаривал с ним по мобильному телефону во время вождения. Редельмейер задумался: увеличивает ли разговор по телефону во время вождения риск ДТП?

Чтобы ответить на этот вопрос, вместе со статистиком Робертом Тибширани он провел сложное исследование. Статья, написанная ими в 1997 году, доказала, что разговоры по мобильному телефону во время вождения столь же опасны, как и вождение с уровнем алкоголя в крови выше допустимого уровня. Водитель, разговаривающий по мобильному телефону, в четыре раза чаще попадал в аварии, вне зависимости от того, держал он телефон в руках или нет.

Обнародованный факт жесткой зависимости между мобильными телефонами и автокатастрофами вызвал призывы к урегулированию этого вопроса во всем мире. Многие тысячи жизней были спасены.

А еще исследование пробудило интерес Редельмейера к тому, что вообще происходит в голове человека за рулем автомобиля. Врачи больницы Саннибрука считали, что их работа начинается, когда к ним поступают люди, покалеченные на трассе номер 401. Редельмейер заявил, что это чистое безумие для медицины – не заняться источником проблемы. Один миллион двести тысяч человек на планете ежегодно погибают в автокатастрофах, намного больше остаются инвалидами на всю жизнь. «Больше миллиона смертей в год, одно японское цунами каждый день. Довольно внушительная цифра для причины смерти, о которой никто не знал еще сто лет назад».

Суждение, которое человек выносит за рулем автомобиля, имело непоправимые последствия; идея увлекла Редельмейера. Мозг ограничен. В нашем внимании существуют пробелы. Ум подстраивается, делает эти пробелы невидимыми для нас. Мы думаем, что знаем то, чего не знаем. Думаем, что мы в безопасности, когда на самом деле – нет.

«Именно это было самым главным для Амоса, – говорит Редельмейер. – Не то, что люди думают, что они совершенны. Нет, конечно: они могут ошибаться. А то, что они не способны оценить, как сильно они могут ошибаться. «Всего-то три или четыре стаканчика. Ну, может, на 5 % вне игры». Нет! На самом деле ты уже на 30 % вне игры!.. Фатальное заблуждение ежегодно приводит к десяти тысячам несчастных случаев со смертельным исходом только в США».

Иногда проще сделать мир лучше, чем доказать, что вы сделали мир лучше.

«Амос позволил нам принимать человеческие ошибки, – говорил Редельмейер. – Именно так он сделал мир лучше, хотя это и трудно доказать». Теперь во всем, что делал Редельмейер, присутствовал дух Амоса. Он присутствовал в его статье об опасности разговоров по мобильному телефону во время вождения. Как раз над этой статьей Редельмейер работал, когда ему позвонили с известием, что Амос умер.

Амос мало кому сообщил, что умирает, а тем, кому сообщил, посоветовал помалкивать. Он получил известие в феврале 1996 года. И с тех пор говорил о своей жизни в прошедшем времени. «Он позвонил мне – мол, врач сказал ему, что скоро конец, – вспоминает Авишай Маргалит. – Я приехал, чтобы увидеться. Он встретил меня в аэропорту. Мы остановились где-то по дороге, на участке с красивым видом, и говорили о жизни и смерти. Амосу было важно, что он держал свою смерть под контролем. Складывалось ощущение, что он говорил не о себе. Не о своей смерти». Демонстрируя какое-то стоическое отстранение, он сказал: «Жизнь – это книга. То, что она короткая, не значит, что она плохая. У меня была очень хорошая книга».

В мае Амос прочитал свою последнюю лекцию в Стэнфорде о статистических ошибках в профессиональном баскетболе. Его бывший студент и коллега Крейг Фокс спросил, можно ли сделать видеозапись лекции. Амос подумал и отказал. Он никоим образом не изменил свой привычный распорядок дня и отношения с окружавшими его людьми. За одним исключением: стал вспоминать войну.

Например, он рассказал Варде Либерман историю о том, как спас жизнь солдата, который упал в обморок возле противопехотной мины. «Это событие определило всю его жизнь, – вспоминает Либерман. – Он сказал: «Как только я сделал это, я почувствовал себя обязанным сохранить образ героя. Я сделал это, теперь я должен жить в соответствии с ним».

Большинство людей, с которыми Амос общался, даже не подозревали, что он смертельно болен. Аспиранту, который спросил, станет ли он научным руководителем его диссертации, Амос ответил: «Ближайшие несколько лет я буду очень занят». За несколько недель до смерти он позвонил своему старому другу Йешу Колодны в Израиль. «Он был очень нетерпелив, чего раньше я не наблюдал, – вспоминает Колодны. – Он сказал: «Слушай, Иешу, я умираю. По мне – особой трагедии нет. Но я не хочу ни с кем разговаривать. Нужно сообщить друзьям; сделай это и скажи, чтобы не звонили и не приезжали».

Исключение Амос сделал для Варды Либерман, с которой он заканчивал учебник. И еще для президента Стэнфорда Герхарда Каспера – но только потому, что, по слухам, тот собирался увековечить его имя серией лекций или конференций. По воспоминаниям Либерман, Амос сказал Касперу: «Делай что хочешь, только умоляю, не присваивай мое имя конференции, где посредственности будут рассказывать о своих работах и как они «связаны» с моими. Просто повесь табличку с моим именем на здании. Или на комнате. Или на скамейке. На чем угодно, что не движется».

Он принял несколько телефонных звонков, в частности от экономиста Питера Даймонда. «Я узнал, что он умирает, – говорит Даймонд, – и не берет трубку. Но я только что закончил свой доклад Нобелевскому комитету». Даймонд хотел свообщить Амосу, что тот попал в шорт-лист претендентов на Нобелевскую премию по экономике, которая будет вручаться осенью.

Даймонд не помнит, что ответил ему Амос, однако, когда Амос взял трубку, в комнате находилась Варда Либерман. «Я очень благодарен вам за информацию, – услышала она слова Амоса. – Могу вас заверить, что Нобелевская премия не входит в список того, что я готов пропустить».

Но Нобелевской премией награждали только живых.

Последние недели жизни Амос провел дома, с женой и детьми. Он заранее запасся необходимыми препаратами, чтобы покончить с собой, когда почувствует, что жить больше не стоит. И нашел способ, чтобы сообщить детям о своих планах, не говоря об этом напрямую. («Что ты думаешь об эвтаназии?» – небрежно спросил он своего сына Таля.) Ближе к концу его губы посинели, тело раздулось. Он не принимал обезболивающее.

29 мая в Израиле прошли выборы премьер-министра, и милитарист Биньямин Нетаньяху победил Шимона Переса. «Так я и не увижу мира, – сказал Амос, услышав новость. – Впрочем, я и не рассчитывал его увидеть». Поздним вечером 1 июня его дети слышали в спальне голос и шаги отца. Он разговаривал сам с собой. Размышлял. Утром 2 июня 1996 года сын Амоса Орен вошел в спальню и нашел отца мертвым.

Похороны прошли как в тумане. Присутствовавшие – люди с очень богатой фантазией – с трудом представляли смерть Тверски. «Смерть нерепрезентативна Амосу», – сказал его друг Пол Словик. Стэнфордские коллеги Амоса, воспринимавшие Дэнни как фигуру из далекого прошлого, были поражены, когда он подошел к синагоге. («Все равно что увидеть призрак», – сказал кто-то.) «Он выглядел потерянным, словно контуженным», – вспоминает Авишай Маргалит.

В комнате, заполненной людьми в темных костюмах, Дэнни был в одной рубашке, как на израильских похоронах. Это удивило окружающих: он, казалось, не знал, где находится. Но никому и в голову не пришло, что кто-то другой должен произнести прощальную речь. «Было понятно, что говорить должен он», – сказал Маргалит.

Их последние разговоры касались в основном работы. Но не все. Были вещи, которые Амос хотел сказать Дэнни. Он хотел сказать, что никто не причинил ему столько боли в жизни, как Дэнни. Чтобы не спорить, Дэнни прикусил себе язык. А еще Амос сказал, что Дэнни и сейчас был человеком, с которым он больше всего хотел говорить. «Он сказал, что ему очень комфортно говорить со мной, потому что я не боюсь смерти, – вспоминал Дэнни. – Он знал, что я готов умереть в любую минуту».

Перед смертью Амоса они разговаривали почти каждый день. Дэнни удивлялся вслух, что тот придерживается привычного образа жизни. «А что мне делать, поехать на Бора-Бора?» – отвечал Амос. С тех пор Дэнни потерял всякое желание когда-нибудь посетить эти тропические острова.

После того как Амос сказал, что умирает, Дэнни предложил написать что-нибудь вместе – например, введение к сборнику старых статей. Амос умер, прежде чем они успели закончить. В их последнем разговоре Дэнни сказал, что он боится даже мысли о чем-то писать под именем Амоса, потому что не доверяет себе. Амос ответил ему: «Просто поверь в модель меня в своем сознании».

Дэнни оставался в Принстоне, куда он когда-то сбежал от Амоса. После его смерти телефон Канемана звонил чаще, чем когда-либо прежде; Амос ушел, но их работа жила и приобретала все большее значение. И когда люди упоминали о ней, они уже не говорили «Тверски и Канеман». Они говорили «Канеман и Тверски».

Осенью 2001 года Дэнни получил приглашение выступить на конференции в Стокгольме. На ней, кроме членов Нобелевского комитета, ожидалось присутствие ведущих экономистов. Все выступающие, кроме Дэнни, тоже были экономистами. Как и Дэнни, они все, очевидно, рассматривались в качестве претендентов на премию.

Дэнни очень старался подготовить свое выступление, причем на тему, не связанную с сотрудничеством с Амосом. Некоторые из его друзей решили, что это странно, так как именно их совместная работа с Тверски привлекла внимание Нобелевского комитета. «Меня пригласили из-за совместной работы, – говорил Дэнни, – но я должен был показать, что и сам по себе достаточно хорош. Вопрос не в том, достойна ли чего-то наша работа; вопрос в том, достоин ли я».

Дэнни обычно не утруждал себя подготовкой к выступлениям. Однажды он выдал напутственную речь в колледже совершенно без подготовки, и никому даже в голову не пришло, что он вовсе не думал о том, что собирается сказать, пока ожидал приглашения. Над выступлением в Стокгольме он действительно работал. «Я готовился так тщательно, что потратил кучу времени, выбирая точный цвет фона для слайдов».

Его темой стало счастье. Он говорил об идеях, в отношении которых больше всего сожалел, что не может их исследовать вместе с Амосом. Как ожидание счастья отличается от испытанного счастья, и как и то и другое отличается от счастья, которое остается в памяти. Как можно измерить подобные состояния, задавая, скажем, вопросы людям перед, во время и после мучительной колоноскопии? Если счастье настолько пластично, это превращало в посмешище все экономические модели, основанные на том, что мотивом людей является максимизация «полезности». Тогда что именно нужно максимизировать?

После своего выступления Дэнни вернулся в Принстон. Он искренне верил, что если ему и дадут Нобелевскую премию, то это произойдет в следующем году. Члены Нобелевского комитета видели и слышали его. Им судить, достоин он или нет.

Все потенциальные победители были осведомлены о дне, когда ранним утром раздастся звонок из Стокгольма – если, конечно, вообще раздастся. 9 октября 2002 года Дэнни и Энн сидели в своем доме в Принстоне – ждали и не ждали одновременно. Дэнни писал отзыв на одного из своих звездных студентов, Терри Одеана. Он, честно говоря, не думал о том, что будет делать, если получит Нобелевскую премию. Или, скорее, специально не позволял себе думать об этом.

В детстве, во время войны, он погружался в мир своих фантазий, разыгрывал тщательно продуманные сцены с самим собой в центре событий. Он представлял, как в одиночку выигрывает войну, например. Но он не был бы самим собой, если бы не создал правило для своих фантазий – никогда не мечтать о том, что действительно может случиться. Дэнни установил это правило, как только понял, что, после того, как он фантазировал о том, что действительно может случиться, он тут же терял всякое желание добиваться этого в реальной жизни. Его фантазии были настолько яркими, «как будто все происходило на самом деле», а если вы уже добились желаемого, зачем трудиться, чтобы получить его?

Дэнни не позволял себе представлять, что он будет делать, если когда-нибудь получит Нобелевскую премию. И хорошо, потому что телефон не прозвенел. В какой-то момент Энн встала и сказала печально: «Ох, ну ладно…» Каждый год старые выдающиеся люди напряженно – и с разочарованием – ждали у телефонов. Энн ушла на тренировку, оставив Дэнни одного. Он всегда был готов к тому, чтобы не получить того, чего хотел, так что по большому счету и это не стало для него тяжелым ударом.

Ему было хорошо с тем, кем он был и что он делал. А теперь можно спокойно представить, что бы он сделал, получи сегодня Нобелевскую премию. Он принес бы ее жене и детям Амоса. Он включил бы в свою нобелевскую речь дифирамбы Амосу. Он привез бы Амоса с собой в Стокгольм. Он сделал бы для Амоса то, что Амос никогда не сделал бы для него. Он многое мог бы сделать… впрочем, пора возвращаться к реальности. И Дэнни продолжил писать блистательный отзыв на Терри Одеана.

А потом зазвонил телефон.

Примечания и источники

Статьи, написанные для научных журналов, не предназначены для публичного потребления. Изначально они занимают оборонительную позицию. Авторы относятся к читателям научных работ в лучшем случае скептически, а чаще враждебно. Они не пытаются привлечь их и тем более доставить им удовольствие. В результате я смог получить более четкое, более понятное и более приятное понимание идей научных статей, разговаривая с их авторами, а не читая их. Хотя, конечно, и читал.

Научные работы Тверски и Канемана являются важным исключением, даже когда они писали для узкой академической аудитории. Дэнни и Амос, казалось, чувствовали читателя, который ждет их в будущем. Книга Дэнни «Думай медленно… решай быстро» была явно нацелена на массового читателя, и это оказалось полезным для него во многих отношениях. На самом деле я наблюдал, как Дэнни мучается над своей книгой в течение нескольких лет, и даже прочитал первые наброски. Все, что Дэнни писал, как и все, что он говорил, было невероятно интересно. Но все равно каждые несколько месяцев он впадал в отчаяние и объявлял, что прекращает писать, пока еще не уничтожил окончательно свою репутацию.

Чтобы предотвратить публикацию книги, он заплатил другу, чтобы тот нашел людей, которые могли бы убедить его не издавать ее. После публикации, когда книга попала в список бестселлеров New York Times, он столкнулся с другим своим другом, который позже описал то, что стало самой странной реакцией автора на собственный успех. «Вы ни за что не поверите, что случилось, – сказал Дэнни недоверчиво. – Люди в New York Times ошиблись и записали мою книгу в бестселлеры!» Несколько недель спустя он встретился с тем же человеком. «Невероятно, – сказал Дэнни. – Люди из New York Times, которые по ошибке поместили мою книгу в список бестселлеров, до сих пор ее оттуда не убрали!»

Я хотел бы призвать всех, кого заинтересовала моя книга, прочитать и книгу Дэнни. Тем, чья тяга к психологии останется неутоленной, я рекомендую две другие книги, которые помогли мне во многом разобраться.

Восемь томов «Энциклопедии психологии» ответят буквально на любой вопрос, который может возникнуть у вас о психологии, четко и прямо. Девять томов (и это количество будет расти)«Истории психологии в автобиографиях» ответят почти на любой вопрос, который у вас может возникнуть о психологах, хотя и менее прямо. Первый том этой замечательной серии вышел в 1930 году, и она продолжает выходить, питаемая бесконечно возобновляемым источником энергии: стремлением психологов объяснить, почему они такие, какие есть.

В любом случае, занимаясь этой темой, я опирался и на другие работы. Вот они:

Предисловие. Проблема, которая никуда не делась

Thaler. Richard Hand Cass R. Sunstein. “Who's on First.” New Republic, August 31. 2003. https://newrepublic.com/article/6ll23/whos-first.

Глава 1. Мужские Сиськи

Rutenberg, Jim. “The Republican Horse Race Is Over, and Journalism Lost.” New York Times. May 9. 2016.

Глава 2. Аутсайдер

Meehl. Paul E. Clinical versus Statistical Prediction. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1954.

–. “Psychology: Does Our Heterogeneous Subject Matter Have Any Unity?” Minnesota Psychologist 35 (1986): 3–9.

Глава 3. Инсайдер

Edwards, Ward. “The Theory of Decision Making.” Psychological Bulletin 51, no. 4 (1954): 380–417. http://worthylab.tamu.edu/courses_files/01_edwards_l954.pdf.

Guttman. Louis. “What Is Not What in Statistics.” Journal of the Royal Statistical Society 26, no. 2 (1977): 81–107. http://www.jstor.org/stable/2987957.

May, Kenneth. “A Set of Independent Necessary and Sufficient Conditions for Simple Majority Decision.” Econometrica 20, no. 4 (1952): 680–84.

Rosch, Eleanor. Carolyn B. Mervis. Wayne D. Gray. David M. Johnson, and Penny Boyes-Braem. “Basic Objects in Natural Categories.” Cognitive Psychology 8 (1976): 382–439. http://www.cns.nyu.edu/-msl/courses/2223/Readings/Rosch-CogPsychl976.pdf.

Tversky. Amos. “The Intransitivity of Preferences.” Psychological Review 76 (1969): 31–48.

–. “Features of Similarity.” Psychological Review 84. no. 4 (1977): 327–52. http://www.ai.mit.edu/projects/dm/Tversky-features.pdf.

Глава 4. Ошибки

Hess. Eckhard H. “Attitude and Pupil Size.” Scientific American, April 1965, 46–54.

Miller, George A. “The Magical Number Seven, Plus or Minus Two: Some Limits on Our Capacity for Processing Information.” Psychological Review 63 (1956): 81–97.

Глава 5. Коллизия

Friedman, Milton. “The Methodology of Positive Economics.” In Essays in Positive Economics, edited by Milton Friedman, 3–46. Chicago: University of Chicago Press, 1953.

Krantz, David H., R. Duncan Luce, Patrick Suppes, and Amos Tversky. Foundations of Measurement–Vol. I: Additive and Polynomial Representations; Vol. II: Geometrical, Threshold, and Probabilistic Representations; Vol III: Representation, Axiomatization, and Invariance. San Diego and London: Academic Press, 1971–90; repr., Mineola, NY: Dover, 2007.

Tversky, Amos, and Daniel Kahneman. “Belief in the Law of Small Numbers.” Psychological Bulletin 76, no. 2 (1971): 105–10.

Глава 6. Правила мышления

Glanz, James, and Eric Lipton. “The Height of Ambition,” New York Times Magazine, September 8, 2002.

Goldberg, Lewis R. “Simple Models or Simple Processes? Some Research on Clinical Judgments,” American Psychologist 23, no. 7 (1968): 483–96.

–. “Man versus Model of Man: A Rationale, Plus Some Evidence, for a Method of Improving on Clinical Inferences.” Psychological Bulletin 73, no. 6 (1970): 422–32.

Hoffman, Paul J. “The Paramorphic Representation of Clinical Judgment.” Psychological Bulletin 57, no. 2 (1960): 116–31.

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. “Subjective Probability: A Judgment of Representativeness.” Cognitive Psychology 3 (1972): 430–54.

Meehl, Paul E. “Causes and Effects of My Disturbing Little Book.” Journal of Personality Assessment 50, no. 3 (1986): 370–75.

Tversky, Amos, and Daniel Kahneman. “Availability: A Heuristic for Judging Frequency and Probability.” Cognitive Psychology 5, no. 2 (1973): 207–32.

Глава 7. Правила предсказаний

Fischhoff, Baruch. “An Early History of Hindsight Research.” Social Cognition 25, no. 1 (2007): 10–13.

Howard, R. A., J. E. Matheeon, and D. W. North. “The Decision to Seed Hurricanes.” Science 176 (1972): 1191–1202. http//www.warnernorth.net/hurricanes.pdf.

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. “On the Psychology of Prediction.” Psychological Review 80, no. 4 (1973): 237–51.

Meehl, Paul E. “Why I Do Not Attend Case Conferences.” In Psychodiagnosis: Selected Papers, edited by Paul E. Meehl, 225–302. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1973.

Глава 8. Вот и слава пришла

Redelmeier, Donald A., Joel Katz, and Daniel Kahneman. “Memories of Colonoscopy: A Randomized Trial,” Pain 104, nos. 1–2 (2003): 187–94.

Redelmeier, Donald A., and Amos Tversky. “Discrepancy between Medical Decisions for Individual Patients and for Groups.” New England Journal of Medicine 322 (1990): 1162–64.

–. Letter to the editor. New England Journal of Medicine 323 (1990): 923. http://www.nejm.org/doi/pdfyi0.1056/NEJM199009273231320.

–. “On the Belief That Arthritis Pain Is Related to the Weather.” Proceedings of the National Academy of Sciences 93, no. 7 (1996): 2895–96. http//www.pnas.org/content/93/7/2895.full.pdf.

Tversky, Amos, and Daniel Kahneman. “Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases.” Science 185 (1974): 1124–31.

Глава 9. Рождение боевых психологов

Allais, Maurice. “Le Comportement de l'homme ration nel devant le risque: critique des postulate et axiomes de lecole americaine.” Econometrica 21, no. 4 (1953): 503–46. English summary: httpstfgoo.gl/cUvOVb.

Bernoulli, Daniel. “Specimen Theoriae Novae de Mensura Sortis,” Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae, Tomus V [Papers of the Imperial Academy of Sciences in Petersburg, Vol. V], 1738, 175–92. Dr. Louise Sommer of American University did apparently the first translation into English: for Econometrica 22, no. 1 (1954): 23–36. See also Savage (1954) and Coombs, Dawes, and Tversky (1970).

Coombs, Clyde H., Robyn M. Dawes, and Amos Tversky. Mathematical Psychology: An Elementary Introduction. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1970.

Kahneman, Daniel. Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011. The Jack and Jill scenario in chapter 9 of the present book is from p. 275 of the hardcover edition.

von Neumann, John, and Oskar Morgenstern. Theory of Games and Economic Behavior. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1944; 2nd ed., 1947.

Savage, Leonard J. The Foundations of Statistics. New York: Wiley, 1954.

Глава 10. Эффект изоляции

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. “Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk.” Econometrica 47, no. 2 (1979): 263–91.

Глава 11. Правила отмены

Hobson, J. Allan, and Robert W. McCarley. “The Brain as a Dream State Generator: An Activation-Synthesis Hypothesis of the Dream Process.” American Journal of Psychiatry 134, no. 12 (1977): 1335–48.

–. “The Neurobiological Origins of Psychoanalytic Dream Theory.” American Journal of Psychiatry 134, no. 11 (1978): 1211–21.

Kahneman, Daniel. “The Psychology of Possible Worlds.” Katz-Newcomb Lecture, April 1979.

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. “The Simulation Heuristic.” In Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases, edited by Daniel Kahneman, Paul Slovic, and Amos Tversky, 3–22. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

LeCompte, Tom. “The Disorient Express.” Air & Space, September 2008, 38–43. http://www.airspacemag.com/military-aviation/the-disorient-express-474780/.

Tversky, Amos, and Daniel Kahneman. “The Framing of Decisions and the Psychology of Choice.” Science 211, no. 4481 (1981): 453–58.

Глава 12. Облако возможностей

Cohen, L. Jonathan. “On the Psychology of Prediction: Whose Is the Fallacy?” Cognition 7, no. 4 (1979): 385–407.

–. “Can Human Irrationality Be Experimentally Demonstrated?” The Behavioral and Brain Sciences 4, no. 3 (1981): 317–31. Followed by thirty-nine pages of letters, including Persi Diaconis and David Freedman, «The Persistence of Cognitive Illusions: A Rejoinder to L. J. Cohen,» 333-34, and a response by Cohen, 331–70.

–. Knowledge and Language: Selected Essays of L. Jonathan Cohen, edited by James Logue. Dordrecht, Netherlands: Springer, 2002.

Gigerenzer, Gerd. “How to Make Cognitive Illusions Disappear: Beyond ‘Heuristics and Biases.’ ” In European Review of Social Psychology, Vol. 2, edited by Wolfgang Stroebe and Miles Hewstone, 83–115. Chichester, UK: Wiley, 1991.

–. “On Cognitive Illusions and Rationality.” In Probability and Rationality: Studies on L. Jonathan Cohen's Philosophy of Science, edited by Ellery Eells and Tomasz Maruszewski, 225–49. Poznari Studies in the Philosophy of the Sciences and the Humanities, Vol. 21. Amsterdam: Rodopi, 1991.

–. “The Bounded Rationality of Probabilistic Mental Models.” In Rationality: Psychological and Philosophical Perspectives, edited by Ken Manktelow and David Over, 284–313. London: Routledge, 1993.

–. “Why the Distinction between Single-Event Probabilities and Frequencies Is Important for Psychology (and Vice Versa).” In Subjective Probability, ed. George Wright and Peter Ay ton, 129–61. Chichester, UK: Wiley, 1994.

–. “On Narrow Norms and Vague Heuristics: A Reply to Kahneman and Tversky.” Psychological Review 103 (1996): 592–96.

–. “Ecological Intelligence: An Adaptation for Frequencies.” In The Evolution of Mind, edited by Denise Dellarosa Cummins and Colin Allen, 9–29. New York: Oxford University Press, 1998.

Kahneman, Daniel, and Amos Tversky. “Discussion: On the Interpretation of Intuitive Probability: A Reply to Jonathan Cohen.” Cognition 7, no. 4 (1979): 409–11.

Tversky, Amos, and Daniel Kahneman. “Extensional versus Intuitive Reasoning: The Conjunction Fallacy in Probability Judgment,” Psychological Review 90, no. 4 (1983): 293–315.

–. “Advances in Prospect Theory.” Journal of Risk and Uncertainty 5 (1992): 297–323. http://psych.fullerton.edu/mbirnbaum/psych466/articles/tversky_kahneman_jru_92.pdf.

Vranas, Peter В. M. “Gigerenzer's Normative Critique of Kahneman and Tversky.” Cognition 76 (2000): 179–93.

Кода. Бора-Бора

Redelmeier, Donald A., and Robert J. Tibshirani. “Association between Cellular-Telephone Calls and Motor Vehicle Collisions.” New England Journal of Medicine 336 (1997): 453-58. http://www.nejm.org/doi/full/10.1056/NEJM199702133360701#t= article.

Thaler, Richard. “Toward a Positive Theory of Consumer Choice.” Journal of Economic Behavior and Organization 1 (1980): 39–60. http://www.eief.it/butler/files/2009/11/ thaler80.pdf.

Общие

Kazdin, Alan E., ed. Encyclopedia of Psychology. 8 vols. Washington, DC: American Psychological Association, and New York: Oxford University Press, 2000.

Murchison, Carl, Gardner Lindzey, et al., eds. A History of Psychology in Autobiography. Vols. I–IX. Worcester, MA: Clark University Press, and Washington, DC: American Psychological Association, 1930–2007.

Выражение признательности

Я не смогу сказать точно, кого мне нужно поблагодарить. Проблемой является не дефицит благодарности, а избыток обязательств. Я должен столь многим людям, что не знаю, с кого начать. Но есть люди, без которых эта книга просто не появилась бы на свет, и я сосредоточусь на них.

Дэнни Канеман и Барбара Тверски для начала. Когда я познакомился с Дэнни в конце 2007 года, у меня не было желания написать о нем книгу. Когда же такое желание появилось, я пять лет его уговаривал. И даже потом он оставался настороженным. «Я не думаю, что можно описать нас двоих, не упрощая, не делая нас слишком значимыми и не преувеличивая различия между нашими характерами, – сказал он однажды. – Природа этой задачи такова, что мне интересно посмотреть, как вы с ней справитесь, хотя и недостаточно интересно, чтобы вас торопить».

С Барбарой совсем другая история. Еще в конце 1990-х годов по странному совпадению я учил, или пытался учить, ее сына Орена. Я не знал ни о том, что он сын Амоса Тверски, ни о существовании самого Амоса. Много позже я пошел к Барбаре с рекомендательством от своего бывшего ученика. Барбара дала мне доступ к бумагам Амоса и помогла в них разобраться. А ее дети – Орен, Таль и Дона – дали мне то, что я не смог бы получить нигде больше: свой взгляд на отца. Я остаюсь глубоко благодарен семье Тверски.

Я пришел в эту историю, как и во многие другие, в качестве незваного гостя. Без Майи Бар-Хиллел и Даниэлы Гордон я бы потерялся в Израиле. Там я снова и снова испытывал ощущение, что люди, с которыми я беседовал, не только более интересны, чем я, но и лучше меня могут объяснить то, что должно быть объяснено. Что эта история требует не столько писателя, сколько стенографиста. Я хочу поблагодарить нескольких израильтян, в частности, за то, что дали мне возможность записывать под их диктовку; спасибо вам, Веред Озер, Авишай Маргалит, Варда Либерман, Реувен Галь, Рума Фальк, Рут Баит, Эйтан и Рут Шешински, Амира и Йешу Колодны, Гершон Бен-Шахар, Самуил Саттах, Дица Пинес и Зур Шапира.

Психология была мне близка, не более чем Израиль. Там я тоже нуждался в проводниках. За их услуги я хотел бы поблагодарить Дачера Келтнера, Эльдара Шафира и Майкла Нортона. Многие бывшие студенты и коллеги Амоса и Дэнни щедро поделились со мной своим временем и пониманием. Я особенно благодарен Полу Словику, Ричу Гонсалесу, Крейгу Фоксу, Дэйлу Гриффину и Дэйлу Миллеру. Стив Гликман провел для меня прекрасную экскурсию по истории психологии. И я не совсем уверен, что написал бы книгу, если бы Майлзу Шору в 1983 году не пришла в голову мысль взять интервью у Дэнни и Амоса.

Есть способ думать о книге как о серии решений. Я хочу поблагодарить людей, которые помогали мне их принимать. Табита Сорен, Том Пенн, Дуг Штумпф, Джейкоб Вайсберг и Зои Оливер-Грей читали черновики рукописи и давали прекрасные советы. И Джанет Бирн, которая подготовила книгу и сделала ее пригодной для потребления. Без пинков и толчков моего редактора, Старлинг Лоуренс, я бы, во-первых, не написал книгу, а во-вторых, если бы и написал, то не работал бы над ней так старательно. Наконец, возможно, если бы Билл Русин со своей магией не взялся продавать мою последнюю книгу, я бы не оказался за письменным столом так скоро. Причем, надеюсь, не в последний раз.

Сноски

1

«Moneyball: The Art of Winning an Unfair Game». На русском языке «Манн, Иванов и Фербер», 2014. В 2011-м по мотивам книги в США снят фильм «Человек, который изменил все» с Брэдом Питтом в главной роли. – Примеч. пер.

2

Британский комик, сатирик и актер, наиболее известный как корреспондент передачи «The Daily Show». В конце 2013 года покинул шоу, чтобы вести передачу «Last Week Tonight with John Oliver» на телеканале Эйч-би-оу. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. автора.

3

Manimal – прозвище, основанное на игре слов man и animal (человек-животное), по названию американского телесериала 1983 года, главный герой которого, полицейский, мог превращаться в различных животных. Стало также прозвищем известного баскетболиста Кеннета Фарида. – Примеч. пер.

4

McKinsey & Company – международная консалтинговая компания, специализирующаяся на решении задач, связанных со стратегическим управлением. В качестве консультанта сотрудничает с крупнейшими мировыми компаниями, государственными учреждениями и некоммерческими организациями. – Примеч. пер.

5

Хантер действительно отыграл сезон за «Бостон селтикс», а потом продолжил успешную карьеру в Европе.

6

Не существует идеального способа измерить качество выбора игрока на драфте, но есть один относительный. Сравнение позиции игрока в его первые четыре года в команде НБА с позициями других игроков. По этой шкале Карл Лэндри и Аарон Брукс были 35-м и 55-м из шести сотен спортсменов, выбранных командами НБА за последнее десятилетие.

7

Перед сезоном 2015 года Деандре Джордан подписал четырехлетний контракт с «Клипперсами», что гарантировало ему максимально возможные в НБА 87 616 050 долларов. А Джоуи Дорси подписал однолетнее соглашение за 650 000 долларов с «Галатасарай лив хоспитал» Турецкой баскетбольной лиги.

8

Газоль дважды играл за команду «Все звезды» – в 2012-м и 2015-м – и, по расчетам «Рокетс», стал третьим лучшим выбором НБА за прошедшее десятилетие после Кевина Дюранта и Блэйка Гриффина.

9

В 2015 году Тайлер Харви, атакующий защитник из Университета Восточного Вашингтона, обивал пороги скаутов. Когда его спросили, на кого из игроков он похож, тот ответил: «честно говоря, мне больше всего нравится Стеф Карри» и рассказал, что, как и в случае Карри, крупные колледжи не обращают на него внимания. Полное отсутствие интереса со стороны баскетбольных тренеров колледжей теперь было хорошей характеристикой! Харви выбрали в конце второго раунда драфта под 51-м номером. «Если бы не было Карри, его бы ни в жизнь не задрафтовали», – говорил Мори.

10

Они согласились на сделку, а затем использовали номер драфта как бо́льшую часть взноса в обмен на контракт с суперзвездой Джеймсом Харденом.

11

На момент написания этой книги слишком рано было говорить о верности или ошибочности такого решения.

12

Христианская ассоциация молодых людей (YMCA – Young Men’s Christian Assotiation) – молодежная волонтерская организация, основана в Лондоне в 1844 году, насчитывает около 45 миллионов участников в более чем 130 странах мира. В Иерусалиме ИМКА еще в 1926 году выстроила комплекс зданий с бассейном, спортивным и концертным залами. – Примеч. пер.

13

Десятилетия спустя, когда Дэнни Канеману было уже за сорок, он просидел целый день в классе Калифорнийского университета в Беркли, где преподавала психолог Элеанора Рош. В этот день Рош дала упражнение для группы первокурсников. Она передала по кругу шляпу, набитую листочками бумаги. На каждом листочке были указаны различные виды деятельности: смотритель зоопарка, летчик, плотник, вор… Студентов попросили выбрать листочек, а потом сказать все, что придет в голову, о том, что в их жизни предвещало именно такой выбор. Упражнение было призвано проиллюстрировать мощный инстинкт людей находить причины для любого события, а также для создания повествования. «Вся группа открывала свои листочки в одно и то же время, – вспоминает Рош. – Через несколько секунд кто-то начинал смеяться, потом смех становился всеобщим. Дэнни был единственным исключением. «Нет, – сказал он. – Я могу быть только психологом или раввином».

14

Бомбардировщики во время бомбометания не могли менять курс полета и поэтому были очень уязвимы для зенитного огня. Управляемые бомбы дали бы им возможность маневрировать. – Примеч. пер.

15

«Take Me Out to the Ball Game» – песня, написанная в 1908 году и ставшая неофициальным гимном американского бейсбола. Любопытно, что на момент написания песни ее авторы – Альберт фон Тильзер и Джек Норворт – ни разу не побывали на бейсбольной игре. – Примеч. пер.

16

Это немецкое слово означает «форма» или «образ», но при использовании гештальт-психологами значение понятия меняется в зависимости от контекста.

17

Барух Курцвайль (1907–1972), ученый в области новой литературы на иврите и истории культуры. Сын потомственного раввина. Преподавал литературу в школах Хайфы, был профессором ивритской литературы в Университете имени Бар-Илана в Рамат-Гане. – Примеч. пер.

18

Когда Б. Ф. Скиннер в молодости понял, что никогда не напишет великий американский роман, он почувствовал отчаяние, которое, как он утверждал, едва не увело его из психотерапии. Легендарный психолог Джордж Миллер говорил, что бросил свои литературные амбиции ради психологии, потому что ему не о чем было писать. Кто знает, какие смешанные чувства испытал Уильям Джеймс, когда прочел первый роман своего брата Генри? «Было бы интересно узнать, как много психологов выросло вслед за великими писателями, которые оказались рядом с ними, – сказал один видный американский психолог. – Это, возможно, фундаментальный фактор».

19

Крупнейшая из финансируемых правительством США международных обменных программ в области образования. Ежегодно предоставляет около 8000 грантов ученым из Америки и всего мира. – Примеч. пер.

20

Итак, следовательно (фр.). – Примеч. пер.

21

В публикациях это название не появляется до 1977 года, но оно выросло из идеи, сформулированной им десятью годами ранее, еще в бытность аспирантом.

22

Многие психологи, в том числе и Дэнни, использовали размер выборки в 40 человек, которая давала только 50 % шансов точно отразить совокупность. Чтобы иметь 90 %-ный шанс охвата особенностей больших совокупностей, размеры выборки должны быть не менее 130 человек. Для более широкой выборки, конечно, требуется намного больше работы, и, таким образом, замедляется исследовательская деятельность.

23

Я обязан этим описанием захватывающей статье о строительстве и разрушении башен Всемирного торгового центра Джеймса Гланца и Эрика Липтона, опубликованной в «Нью-Йорк таймс мэгэзин» за несколько дней до первой годовщины атаки. Бесценная книга Уильяма Паундстоуна предлагает более детальное изложение истории о качающейся комнате.

24

В 1986 году, через тридцать два года после публикации своей книги, Мил написал эссе под названием «Причины и следствия моей беспокойной книжечки», в которой обсуждал неопровержимые доказательства проблем экспертного мнения. «Если вы проводите 90 исследований, – писал Мил, – прогнозирующих все – от результатов футбольных матчей до диагностики заболеваний печени, – и в то же время находится едва ли полтора десятка исследований, показывающих хотя бы слабую тенденцию в пользу клиницистов, значит, пришло время сделать практические выводы… Не спорить, переходя на личности, но объяснить постфактум. Я думаю, что это просто еще один из многочисленных примеров повсеместной иррациональности в делах человеческих».

25

Поняв еще в начале совместной работы, что им никогда не выяснить, кто внес больший вклад, они чередовали ведущее авторство. Так как Амос, подбросив монетку, выиграл право поставить свою фамилию первой в статье «Вера в закон малых чисел», Дэнни стал ведущим автором в данной работе.

26

Правило большого пальца – эмпирический подход, позволяющий получить приблизительный результат в типичных ситуациях. Название происходит от легенды о якобы существовавшем в Англии семнадцатого века законе, устанавливавшем максимальный диаметр палки, какой муж мог бить свою жену, – в толщину его большого пальца. – Примеч. пер.

27

Стандартное отклонение – это показатель рассеивания любой совокупности. Чем больше стандартное отклонение, тем более разнообразное население мы имеем. Стандартное отклонение в 6 сантиметров в стране, где средний человек ростом 179 сантиметров, означает, что примерно 68 % мужчин находятся в диапазоне от 173 до 185 сантиметров. Если стандартное отклонение равно нулю, значит, все люди одного роста.

28

Эти строки взяты не из статьи, а из резюме их работы, которое они сделали через год после публикации.

29

К окончанию проекта они выдумали множество упоительно банальных персонажей для экспериментов по оценке вероятности того, кем они, скорее всего, были – юристами или инженерами. Например, Пол. «Полу 36 лет, женат, двое детей. Ему спокойно и комфортно с самим собой и с другими. Отличный член команды, конструктивен и не упрям. Он получает удовлетворение от всех аспектов своей работы, особенно когда находит ясные решения для сложных проблем».

30

В кратких мемуарах Фишхофф позже вспоминал, как эта идея впервые пришла ему в голову на семинаре Дэнни: «Мы читали Пола Мила «Почему я не хожу на консилиумы». Один из многих его выводов касался преувеличенного мнения у клиницистов о том, что они, мол, заранее знали, как все обернется». Разговор об идеях Мила напомнил Фишхоффу привычку израильтян притворяться, что они предвидели политические события, которых они предвидеть не могли. Фишхофф подумал: «Если мы такие пророки, почему до сих пор не наступил мир?» Затем он решил разобраться, так ли дальновидны на самом деле люди, которые сами себя считают провидцами.

31

Видимо, отсылка к библейскому преданию о словах «мене, текел, фарес», начертанных на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Кира. Объяснение этого знамения вызвало затруднения у вавилонских мудрецов, однако их смог пояснить пророк Даниил. – Примеч. пер.

32

Воздействовать на ураган химическими реагентами, чтобы изменить его поведение. – Примеч. пер.

33

Статья «Расхождение между медицинскими решениями для отдельных пациентов и для групп» появилась в New England Journal of Medicine в апреле 1990 года.

34

Те, чьи мозги закипают при столкновении с алгеброй, могут нижеследующее пропустить. Простое доказательство парадокса, разработанное Дэнни и Амосом, приведем позже. Здесь более или менее точно воспроизведены из книги «Математическая психология: элементарное введение» доказательства точки зрения Алле, которые Амос попросил Дэнни обдумать.

Пусть u означает утилитарность.

В ситуации 1:

u(вариант 1) > u(вариант 2)

и, следовательно,

1u(5) >.10u(25) +.89u(5) +.01u(0)

так

11u(5) >.10u(25) +.01u(0)

Теперь обратимся к ситуации 2, где большинство людей выбрали вариант 4

u(вариант 4) > u(вариант 3)

и, следовательно,

10u(25) +.90u(0) >.11u(5) +.89u(0)

так

10u(25) +.01u(0) >.11u(5)

Или прямая противоположность выбора, сделанного в первой ситуации.

35

Два десятилетия спустя, в 1995 году, американский психолог Томас Гилович, который, в свою очередь, сотрудничал с Дэнни и Амосом, стал соавтором исследования относительности счастья серебряных и бронзовых призеров Олимпиады 1992 года. Участники экспериментов изучили видеозаписи и решили, что бронзовые медалисты выглядят более счастливыми, чем серебряные. Серебряные призеры, по предположению авторов, испытывали сожаление, что не выиграли золото, а бронзовые – были просто счастливы оказаться на пьедестале почета.

36

Простую версию парадокса Дэнни и Амос создали, чтобы показать, как явное противоречие может быть решено с использованием их выводов об отношении людей к вероятностям. Таким забавным образом они «решили» парадокс Алле дважды – один раз объясняя его с точки зрения теории сожаления и второй – при помощи своей новой теории.

Вам предлагают выбор:

1. 30 000 долларов гарантированно;

2. 50 %-ную вероятность выиграть 70 000 долларов и 50 %-ную вероятность ничего не выиграть.

Большинство людей взяли 30 000. Это было интересно само по себе и показывало, что такое «несклонность к риску». Выбирая между ставкой и гарантированной суммой, люди предпочитали последнюю, то есть меньше, чем ожидаемое значение ставки (она здесь 35 000). Что не противоречит теории полезности, а лишь означает, что полезность шанса выиграть 70 штук меньше, чем полезность гарантированно получить 30 штук.

Теперь рассмотрим второй выбор между ставками:

1. Азартная игра, которая дает 4 %-ную вероятность выиграть 30 000 долларов и 96 %-ную вероятность ничего не выиграть.

2. Азартная игра, которая дает вам двухпроцентную вероятность выиграть 70 000 долларов и 98 %-ную вероятность ничего не выиграть.

Большинство предпочли вариант 2: более низкие шансы выиграть больше. Но это подразумевает, что «полезность» шансов выиграть 70 000 долларов в два раза превышает полезность шансов выиграть 30 000. Что переворачивает выбор предпочтений в первом эксперименте. Согласно рабочей теории Дэнни и Амоса, парадокс был теперь решен по-другому.

И дело не в том (или не только в том), что люди предчувствовали сожаление, принимая решение в первой ситуации, но не предчувствовали его во второй. А в том, что они увидели в 50 % больше, чем 5 %, а разницу между 4 % и 2 % увидели гораздо меньшей, чем она есть.

37

Этот странный факт взят из статьи на тему полетных иллюзий Тома Лекомпта в смитсоновском журнале Air & Space.

38

Престижные лекционные серии по социальной психологии, названные в честь выдающихся психологов, работавших в Мичиганском университете – Даниэля Каца и Теодора Ньюкома. – Примеч. пер.

39

Награда, которая ежегодно предоставляется Фондом Джона и Кэтрин Макартур от двадцати до сорока гражданам или резидентам США, работающим в любой отрасли и «демонстрирующим исключительные достижения и потенциал для долгой и плодотворной творческой работы». Текущая сумма премии составляет 500 000 долларов, которые выплачиваются поквартально в течение пяти лет. – Примеч. пер.

40

После того как в октябре 1983-го статья была опубликована в журнале Psychological Review, автор бестселлеров и компьютерный ученый Дуглас Хофштадтер прислал Амосу свои собственные сценки. Например: Фидо лает и гоняется за автомобилями. Кто Фидо, скорее всего, такой: (1) кокер-спаниель или (2) существо из глубин Вселенной?

Content

Майкл Льюис
Отмененный проект

Предисловие. Проблема, которая никуда не делась

Глава 1. Мужские Сиськи

Глава 2. Аутсайдер

Глава 3. Инсайдер

Глава 4. Ошибки

Глава 5. Коллизия

Глава 6. Правила мышления

Глава 7. Правила предсказаний

Глава 8. Вот и слава пришла

Глава 9. Рождение боевых психологов

Глава 10. Эффект изоляции

Глава 11. Правила отмены

Глава 12. Облако возможностей

Кода. Бора-Бора

Примечания и источники

Выражение признательности

Сноски