Рэйчел Морли

Изображая женственность. Женщина как артистка в раннем русском кино

Rachel Morley

Performing Femininity. Woman as Performer in Early Russian Cinema

Предисловие редакторов серии

В первой половине XX века именно кино являлось господствующим видом искусства по крайней мере в Европе и Северной Америке. Более, чем где-либо, это было характерно для России и Советского Союза, где цитата Ленина о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино» превратилась в клише, а посещаемость кинотеатров до недавнего времени была одной из самых высоких в мире. В эпоху массовой политики советское кино эволюционировало от недолговечного, но действенного способа получить поддержку безграмотных крестьян в гражданской войне, через эксперимент, в массовое орудие пропаганды. Последняя активно использовала сферу развлечений для формирования публичного облика Советского Союза: дома и за рубежом, для элиты и массовой аудитории. Наконец, во время синхронных процессов гласности и перестройки кино стало инструментом рефлексии по поводу слабых мест в прошлом и настоящем страны. Сейчас национальные кинематографии постсоветских стран сталкиваются с теми же озадачивающими проблемами — от незначительных до неразрешимых, — что и другие бывшие советские ведомства; сама же Россия на данный момент является шестой страной в мире по объему проката[1]. Настоящая книга демонстрирует, что русское кино существовало и до революции 1917 года, а советское кино появилось не на пустом месте.

Центральное место кинематографа в российской и советской культуре, а также уникальное сочетание его возможностей как средства массовой информации, вида искусства и развлечения превратили кино в постоянное поле боя — не только для России и Советского Союза, но и для внешнего мира. Достоинства документального кино перед игровым, кино перед театром и живописью, истинное значение кино в формировании постреволюционной советской культуры и нового человека — отголоски всех этих споров 1920-х слышны и в нынешних дискуссиях о том, насколько кино повлияло на культурную и психологическую революцию, вызванную процессами экономической и политической трансформации бывшего Советского Союза. Центральное место кинематографа сделало его незаменимым источником как для пристального изучения чистых страниц российской и советской истории, так и для возможного примирения нынешнего поколения со своим прошлым.

Ричард Тейлор и Биргит Боймерс

Благодарности

Я благодарна щедрой поддержке Совета по исследованиям в области искусства и гуманитарных наук (AHRC), который предоставил трехлетнюю стипендию, ставшую частичным финансовым подспорьем в работе над этой книгой. В измененном виде и под названием «Изображая женственность в годы перемен: Евгений Бауэр, Иван Тургенев и легенда о Евлалии Кадминой» седьмую главу можно найти в книге «Тургенев. Искусство, идеология. Наследие» под редакцией Роберта Рейда и Джо Эндрю (Амстердам, Нью-Йорк, 2010, с. 269–316). Я благодарю первоначального издателя, Koninklijke Brill NV, за разрешение на повторную публикацию материала здесь.

Биргит Беймерс, Джулиан Граффи, Брайан Каретник, Джеймс Манн, Арнольд и Светлана МакМиллин, Милена Михальски, Анна Пэйкс, Люк Понсфорд, Кэндис Вил и Эмма Уиддис предоставляли мне материалы. Я очень благодарна им.

Часть материалов, включенных в эту книгу, была представлена на семинарах, организованных Центром русских исследований UCL SSEESS, Группой по исследованию русского кино UCL SSEESS, Центром исследования танца в Университете Рохэмптона, а также на конференциях, проведенных в университетах Оксфорда, Кембриджа и Суррея. Спасибо всем, кто присутствовал на этих мероприятиях, за то, что с интересом выслушали и отозвались вдумчивыми и наводящими на размышления вопросами и предложениями. Особая благодарность Владу Струкову и Ричарду Марксу, чьи комментарии побудили к новым поискам в исследовании. Я также благодарна Тиму Бисли-Мюррею, Филипу Кавендишу, Памеле Дэвидсон, Титусу Хьельму, Роберту Пинсенту, Кристин Рот-Эй, Бруку Таунсли, Эмме Уиддис и Питеру Зуси, которые читали ранние версии разных глав и давали ценные советы и вносили предложения по улучшению материала. Я также в долгу перед редакторами серии, Ричардом Тейлором и Биргит Беймерс, а также Мадлен Хэйми-Томас и Дэвидом Кэмплбеллом из I. B. Tauris за их полезные комментарии к рукописи и их терпение. Любые оставшиеся огрехи, безусловно, на мне.

Сердечное спасибо Ди и Рою — за все; Бруку — за его неиссякаемую поддержку; а также Ив и Мэй, которые запаслись терпением и хорошим настроем, хотя работа над этой книгой часто означала, что я уделяю им меньше времени и внимания, чем они того заслужили.

Наконец, я задолжала огромную благодарность Джулиану Граффи, который познакомил меня с ранним русским кино и чье преподавание вдохновило меня на дальнейшие исследования в этой области. Хочу поблагодарить Джулиана за то, как щедро делился он со мной своими знаниями, временем, опытом; за то, что читал (многочисленные) черновики этой монографии с терпением, энтузиазмом и чуткостью; за многие бесценные советы. Я и мечтать не могла о лучшем наставнике, читателе и друге, и в знак признательности я посвящаю эту книгу ему.

Введение

Открывая заново раннее русское кино: сегодняшний день

[Евгений] Бауэр умер, но живо и еще долго будет жить его творение. Бауэр мертв, но еще долгие годы картины его постановки не будут сходить с экранов России, будут заказываться с них все новые и новые копии, наконец, они проникнут за границу, понемногу появятся во всех уголках земного шара. Долгое время еще по образцам бауэровских постановок будут учиться молодые режиссеры, а спустя много лет какой-нибудь кинописатель извлечет из архива истрепанные ленты и будет по ним тщательно изучать бауэровскую эпоху кинотворчества, тайну обаяния и секрет успеха его картин у широкой публики[2].

Повторное открытие двухсот восьмидесяти шести дореволюционных русских фильмов в Госфильмофонде СССР в конце 1980-х и показ отобранных картин в программе «Немые свидетели» на Восьмом фестивале немого кино Giornate del Cinema Muto, проходившем в Порденоне в октябре 1989-го, стали событиями фундаментального значения в истории российского и советского кино. До этого общепринятая картина российского кинопроизводства дореволюционных лет была неполной. Киноведы, не имея возможности отсматривать фильмы, довольствовались прочтением их описаний в немногих академических исследованиях, посвященных этому периоду.

Впрочем, объем и форма раннего российского кинопроизводства были прояснены еще в 1945 году благодаря фильмографии дореволюционного кино, опубликованной Вениамином Вишневским[3]. Работа Вишневского — внушительный том, в котором описывается 1716 русских игровых фильмов, снятых между 1907-м и 1917-м, — неизменно остается важнейшим источником для исследователей кино данного периода. Однако, ограниченная форматом, фильмография сообщает лишь ключевые факты о фильмах: названия, дополнительные названия, имена съемочной группы, актеров и их персонажей, дату выхода, если она известна, и выпускающую студию. Информация о содержании картины, порой разрозненная или вовсе несохранившаяся, сводится к беглому описанию темы или сюжета фильма одним предложением. Никаких попыток критического анализа, как то и следует ожидать от фильмографии, здесь нет.

Только спустя полтора десятилетия после публикации справочника Вишневского появилось первое критическое исследование дореволюционного российского кинопроизводства. Американский киновед Джей Лейда, будучи в 1930-е студентом ВГИКа, имел возможность смотреть хранившиеся в институте дореволюционные фильмы и в 1960 году опубликовал историю российского и советского кино. Таким образом, он стал первым человеком на Западе, попытавшимся тщательно проанализировать дореволюционные картины, к тому же отсмотренные им лично[4]. Сам Лейда признавался, что его работа не была ни исчерпывающей, ни безупречной, однако стала «смелой отправной точкой»[5]. В годы оттепели вышли еще две книги, посвященные этому периоду, написали их советские историки кино Ромил Соболев и Семен Гинзбург[6]. Хотя эти работы так и не переведены на английский, некоторые выводы Гинзбурга доступны европейским ученым благодаря французскому историку кино Жоржу Садулю, который обратился к исследованию Гинзбурга, чтобы включить отдельные наблюдения о раннем русском кино в позднейшие издания третьего тома своей «Всеобщей истории кино»[7]. Однако, как и предостерегают редакторы каталога, подготовленного к кинопоказам в Порденоне, высказывания Садуля о дореволюционном русском кино глубоко субъективны и окрашены идеологической предубежденностью автора:

Достаточно вспомнить, что Садуль презирал мещанское общество и кино царского периода, так как те избегали «острых проблем того времени», погружались в «чисто индивидуалистические и зачастую патологические действа», в которых, по мнению Садуля, «правили смерть, страсти, преступления, извращения, безумие, мистицизм, космополитизм, порнография»[8].

За исследованием Садуля в 1967 году последовало еще одно, тоже написанное французом, Жаном Митри[9]. Митри также подчеркивал болезненность фильмов и их «упоенность несчастьем», но, в отличие от Садуля, утверждал, что эта характерная атмосфера на самом деле и была отчетливым отражением социальных условий, в которых делалось кино, в частности «социального пессимизма, вызванного провалом революции 1905 года»[10].

А потом наступила тишина. Ничего существенного о кино позднеимперской России почти четверть века не публиковалось. Как отметили в 1988 году британские историки кино Ричард Тейлор и Йен Кристи: «Существование самобытного русского дореволюционного кино признано по крайней мере со времен предварительного отчета Лейды в „Кино“, но этот период еще предстоит оценить критически»[11].

Потому неудивительно, что повторное открытие этих фильмов, в том числе на Западе, как и предсказывал в 1918 году анонимный рецензент, чьи размышления о возможной судьбе фильмов Бауэра цитируются выше, привели к возрождению научного интереса не только к фильмам Евгения Бауэра, признанного ведущим режиссером периода, но и к русскому кинопроизводству вообще, остававшемуся в тени. Отправной точкой для такой оценки послужил вышеупомянутый каталог «Немые свидетели: русские фильмы 1908–1919 гг.», напечатанный в 1989 году в честь ретроспективы в Порденоне. В этом энциклопедическом издании на английском и итальянском языках приведены все ранние русские игровые картины, хранящие в Госфильмофонде России, а также списки актеров, выдержки из рецензий и синопсисов, напечатанных в современных журналах, биографии ключевых фигур раннего русского кино и краткие критические замечания о фильмах, включенных в серию показов. Русская версия каталога была опубликована в 2002-м[12]. Она содержит дополнительные материалы из современных журналов и пересмотренные и дополненные биографии кинематографистов и актеров, но в ней отсутствуют замечания к фильмам, написанные редакторами «Немых свидетелей».

В годы, последовавшие за ретроспективой в Порденоне, массив работ о кинематографе интересующего нас периода пополнился публикациями таких исследователей, как Мэри Энн Доан, Джейн Гейнс, Михаил Ямпольский, Рашит Янгиров, Виктор Короткий и Нея Зоркая. И все же именно Юрий Цивьян зарекомендовал себя как ведущий эксперт раннего российского кино. За последние два десятилетия Цивьян выпустил множество книг, статей, видеоэссе, закадровых комментариев и компакт-диск о русском кино и его культурном контексте. Он сделал больше, чем любой другой исследователь этой темы, для того, чтобы прояснить особенности раннего киноискусства, проследить его развитие и совершенствование. Слишком многочисленные, чтобы приводить их здесь, труды Цивьяна будут подробно рассмотрены на страницах этой книги, поскольку его работа, неизменно поучительная и вдохновляющая, послужила отправной точкой для многих идей, развернутых в настоящем исследовании.

В начале 1990-х также было опубликовано несколько интересных феминистско-фрейдистских ответов на фильмы, показанные в Порденоне, в первую очередь от киноисследовательниц Хайде Шлюпманн и Мириам Хансен[13]. Они же обозначили и подход, который будет использоваться в настоящей работе. В конце 1990-х и в 2000-е несколько заметных американских социокультурных историков, интересующихся империалистической Россией, также обратили внимание на кино этого периода. Большинство их работ обращается к вопросу, поставленному Ричардом Стайтсом в его рецензии на десятичастную видеоантологию о раннем русском кино Британского киноинститута (1992), а именно: «Что фильмы говорят нам об обществе и жизни в сумеречные годы империи?»[14] Так, объемное исследование Дениз Дж. Янгблад о раннем русском кино фокусируется на «факте и контексте, а не теории и эстетике»[15]. Свой вклад в эту богатую исследовательскую традицию внесла видная исследовательница Луиза Макрейнольдс, чья последняя статья на эту тему рассматривает семь фильмов Бауэра с лакановской точки зрения, доказывая, что, как предположил в 1967-м Митри, психосексуальная болезненность их сюжетов отражает социальный упадок и сопутствующую фрустрацию, характеризовавшие жизнь большинства русских мужчин в эпоху поздней империи[16].

Другие исследователи данной темы пристально анализируют не столько нарративы и сюжеты фильмов, сколько технические и эстетические элементы стиля в раннем русском кино. Так, Филип Кавендиш отводит главную роль в создании визуальной эстетики фильмов кинооператору, сосредотачивается на смыслах, созданных тем, что он определяет как «поэтика камеры»[17]. Следуя его примеру, Наташа Друбек рассматривает освещение как бауэровскую эстетическую доминанту[18]. Алисса Деблазио также избегает тематического подхода и, в свою очередь, исследует новаторское использование Бауэром мизансцены как смыслообразующего элемента[19].

Таким образом, спустя более двадцати пяти лет после повторного открытия этих выдающихся фильмов наше понимание раннего русского кино значительно расширилось. Однако за вычетом Янгблад, Кавендиша и Макрейнольдс большинство исследователей сосредоточили все свое внимание исключительно на фильмах Евгения Бауэра в ущерб работам других ранних режиссеров. Потому значительные пробелы в нашем понимании этого периода кинопроизводства в целом все еще присутствуют; некоторые из них настоящее исследование и намерено устранить.

Цели и подход

…Женщина находится в периоде эволюции; поэтому трудно теперь создать типичный образ женщины.

М. Моравская[20]

В настоящей монографии исследуется фигура исполнительницы в раннем российском кино 1908–1918 годов. Эта тема выросла из моей аналитической работы о репрезентации гендерных отношений в шестнадцати фильмах Евгения Бауэра[21]. Я была поражена тем, как часто бауэровские героини выступают в качестве сценических исполнительниц. Рассмотрев сохранившиеся фильмы, я поняла, что преобладание этого женского типажа не было исключительно бауэровским явлением: начиная с первого русского игрового фильма «Стенька Разин» Владимира Ромашкова (1908)[22], через более сложные сельские и городские мелодрамы середины 1910-х и заканчивая «Последним танго» Вячеслава Висковского (1918), одним из последних фильмов, сделанных прежде, чем дореволюционная киноиндустрия пала. Одни героини дают любительские представления в лесах, полях, селах или кабинетах, комнатах, которые снимают для частных вечеринок в большинстве городских ресторанов. Другие являются профессионалками и выступают в домах богатых мужчин и женщин, нанявших их, либо на сценах театров, танцевальных залов и ночных клубов, где они за деньги развлекают публику в качестве актрис, оперных певиц и танцовщиц всех мастей. Некоторые делают это наедине с собой: в своих спальнях, гримерках или перед зеркалом. Итак, если воспользоваться репликой Моравской, приведенной в начале раздела, «типичный образ женщины», созданный ранним русским кино, — это несомненно образ исполнительницы. Следовательно, одна из главных целей данного исследования — рассмотреть, почему эта фигура появляется в таком количестве разных фильмов, снятых столь разными режиссерами, и изучить, как используется этот образ.

На самом очевидном уровне повсеместное появление артистки может быть интерпретировано как прямое отражение современной им социальной действительности, и мой анализ, таким образом, коснется режиссерской репрезентации своих героинь в социоисторическом контексте создания этих фильмов. В конце XIX — начале XX века глубокие и стремительные перемены затронули все слои российского общества, но в особенности социальную роль женщины. В таковом контексте исполнительские искусства представляли одну из важнейших сфер, в которой женщины могли найти выход за пределы положенного им пространства дома и заполучить публичную профессию: она обеспечивала их социально приемлемой «видимостью», позволяла вносить вклад в культурную жизнь общества и, что не менее важно, давала им возможность обрести финансовую независимость. Кроме того, к концу XIX века артистки в России получили более высокий статус, общественный и профессиональный. Беспрецедентное количество честолюбивых девушек стекались в театр в поисках карьеры артистки любого рода — явление, которое историк русского театра Катерина М. Шулер охарактеризовала как «эпидемию Нины Заречной», отсылая к молодой актрисе, героине чеховской пьесы 1896 года «Чайка»[23]. А наиболее успешные исполнительницы, перевернув привычное положение дел, вытеснили своих коллег-мужчин как в плане популярности, так и в плане зарплаты. Вокруг самых выдающихся артисток складывались культы личности, а их щедрая публика позволяла устанавливать все более высокую плату за представления[24]. В этом смысле, как заметила Луиза Макрейнольдс, в российском обществе того времени «театр во многих отношениях был важным пространством фиксации растущего присутствия женщин в публичных местах»[25].

Безусловно, это лишь полдела. Фильмы — не только социальные документы, но еще и произведения искусства. В начале XX века кино в России представляло собой зарождающуюся форму искусства; братья Люмьер привезли в Россию свой кинематограф в мае 1896-го, но национальное кинопроизводство началось куда позже: первые российские выпускающие кинокомпании открылись только в 1907 году. Таким образом, рассматриваемый период является не только эпохой великих социальных потрясений, но и временем огромных перемен в искусстве, эрой, когда родилось новое художественное средство. Поэтому фильмы, снятые в данный период, репрезентируют и первые шаги в создании новой формы искусства. Поразительно, что постижение кинематографистами новой технологии и их попытки развить специфический киноязык, способный выразить их интересы и проблемы, невероятно тесно связаны с репрезентацией фигуры исполнительницы. В работах крупнейших русских режиссеров раннего кино два этих начинания, действительно, неразрывно связаны. Посему вторая цель этой монографии — рассмотреть, как режиссеры изображали артистку именно сквозь призму попыток экспериментировать и изучать технологические и эстетические возможности фильма, чтобы выработать таким образом специфический киноязык. При этом я попытаюсь очертить стилистические и эстетические особенности, характерные для раннего русского кино, и проследить их развитие на протяжении рассматриваемого периода.

Разумеется, эти фильмы не находились в культурном вакууме. Поэтому и мои рассуждения не ограничиваются кино, я постараюсь охватить значимые особенности широкого художественного и культурного ландшафта России начала XX века, в частности литературного, театрального и художественного наследия, благодаря которому сформировалось русское кино и к которому не раз обращались первые русские режиссеры.

В построении теоретической основы для данной работы предпочтительным подходом стал бриколаж в том смысле, в котором этот термин использовал Клод Леви-Стросс в «Неприрученной мысли»[26]. Я опираюсь на различные теоретические подходы, продиктованные мне первичным рассматриваемым материалом, а также на ряд разнообразных дисциплин, включающих кинотеорию, теорию танца, гендерную теорию, историю искусств, литературную критику, феминистскую теорию и общую теорию культуры. Я также предпочитаю детальный анализ развернутому комментарию, ибо сложность картин, рассмотренных в данной работе, такова, что только углубленный разбор уместен по отношению к ним. Соответственно, я не стремлюсь дать исчерпывающий разбор всех ранних русских фильмов, в которых присутствует фигура исполнительницы, но отбираю для анализа ключевые примеры этого широко распространившегося тропа, чтобы представить их в виде модели, показательной для этого типичного сюжета из раннего русского кино.

Глава 1. Восточная танцовщица

Первый русский художественный фильм: первые шаги в создании нового вида искусства

Пятнадцатого октября 1908 года недавно основанная в Санкт-Петербурге студия «Торговый дом Дранкова» выпустила фильм, который сегодня принято считать первой русской художественной картиной: «Стенька Разин» с подзаголовком «Понизо́вая вольница», известный также как Free Men of the Volga («Вольные люди Волги». — Примеч. пер.). Заявленный как историческая драма фильм опирался на красочную легенду о донском казаке Стеньке Разине, который прославился тем, что в конце 1660-х возглавил крестьянские восстания по всей Волге против царского правления. Согласно предварительным рекламным материалам Дранкова, это была «картина, подобно которой еще не было в кинематографическом репертуаре!»[27].

Описания кинокарьеры Дранкова обыкновенно сосредоточены на его личности, подчеркивают его вульгарность и отсутствие образования, предполагая, что его интерес к кинопроизводству был продиктован исключительно финансовыми соображениями. Очевидно, Дранков был прозорливым и конкурентоспособным бизнесменом, но не только: он обладал разными талантами и, говоря словами Александра Позднякова, был «человеком-оркестром»[28]. Начинал он с фотографии: открыл студию в Санкт-Петербурге, работал российским фотокорреспондентом для нескольких зарубежных газет, включая Times, London Illustrated News и L’ Illustration, находящуюся в Париже, а также являлся официальным фотографом Государственной Думы. Его первой работой в сфере кинематографа было составление программ с хроникой, а связь с игровым кино возникла, когда он, используя поддержанную камеру Pathé, занялся съемкой русских титров к французским фильмам, выходившим в российском прокате. Более того, к 1908 году у Дранкова имелся и непосредственный опыт съемок художественного кино. Он хоть и рекламировал «Стеньку Разина» как «первый» русский игровой фильм, но сам еще в 1907 году успел выпустить «Бориса Годунова» — экранизацию пушкинской трагедии 1831 года[29]. В том же году снимал он и театральную экранизацию романа Алексея Толстого 1862 года «Князь Серебряный».

Отчего Дранков отказался от своего предыдущего фильма в угоду «Стеньке Разину»? Отчасти, оно и ясно, он знал о маркетинговой ценности обозначения «первый фильм» и хотел им воспользоваться. И все же более существенное объяснение заключается в том, что «Стенька Разин» был фильмом куда более совершенным и сложным, чем «Борис Годунов». Побеспокоился этот проницательный бизнесмен и о своем месте в истории. Стремясь заработать как можно больше на своем фильме, Дранков в том числе был движим желанием создать долговечное произведение киноискусства. В преддверии выхода «Стеньки Разина» он заказал рекламные плакаты, на которых возвестил о серьезности своих художественных намерений:

Затратив громадные средства и массу труда и времени, я приложил все усилия к тому, чтобы настоящая картина, как в техническом выполнении, так и в самой обстановке пьесы и ее исполнителей, стояла на том высоком уровне, какой подобает ленте, делающей эру в нашем кинематографическом репертуаре[30].

О стремлении Дранкова к техническому и художественному совершенству свидетельствует и профессионализм привлеченных им сотрудников. И хотя о режиссере Владимире Ромашкове известно немного и, судя по всему, «Стенька Разин» остался единственным его фильмом, сценарист Василий Гончаров был важной творческой фигурой, впоследствии он и сам стал успешным режиссером и внес огромный вклад в русский кинематограф[31]. Николай Козловский, работавший с Дранковым в качестве второго оператора, был (как и Дранков) бывшим фотографом. Он тоже был серьезным художником и в дальнейшем работал с Евгением Бауэром, наиболее успешным русским режиссером. Филип Кавендиш в своем исследовании о дореволюционных кинооператорах описывает Козловского как «специалиста по хронике» и включает его в список самых «умных и утонченных» кинооператоров этого периода[32]. Актеры были профессиональными театральными артистами, что было нормой для ранней кинопромышленности. Наконец, музыкальное сопровождение Дранков поручил написать не кому-нибудь, а известному композитору и руководителю Московской консерватории Михаилу Ипполитову-Иванову[33].

Обилие художественных талантов и амбиций обеспечили «Стеньке Разину», говоря современным языком, исключительно «гладкое» производство, и когда фильм вышел, то моментально обрел коммерческий и зрительский успех. Зрители, привычные к французским картинам, которые преобладали на российском рынке со времен прибытия в Россию синематографа братьев Люмьер в 1896-м, были в восторге от «русскости» картины, от буйных пьянок персонажей и в особенности от использования двух популярных народных русских песен. Гончаров в своем сценарии вольно адаптировал события, пересказанные в песне «Из-за острова на стрежень», а Ипполитов-Иванов позаимствовал для музыкального аккомпанемента мелодию из «Вниз по матушке по Волге», песни, согласно рекламному материалу Дранкова, известной каждому русскому человеку и звучащей везде: «в концертах, бомонде и в бедной семье крестьянина»[34]. Джей Лейда пишет, что восторженные кинозрители подхватывали песню и подпевали прямо во время показа[35]. А советский кинорежиссер Николай Анощенко в своих мемуарах упоенно пишет о собственном опыте просмотра фильма в Москве в 1908-м, когда ему было всего тринадцать лет, утверждая, что и событие, и вдохновенный отклик зрителей на фильм были настолько сильны, что воспоминание о показе осталось с ним на всю жизнь[36].

Получил фильм признание и со стороны критиков. Журналист, писавший в газете «Сцена» 20 октября 1908 года, заявил, что фильм «делает эру» в истории русского кино, а рецензент в своей статье для той же газеты от 1 ноября 1908 года отрекомендовал: «Посмотрите хотя бы „Стеньку Разина“. Это еще, конечно, далеко не совершенная постановка, но и теперь картина дает зрителю очень и очень много»[37]. Рецензент же из «Вестника кинематографии в Санкт-Петербурге» расщедрился на самую высокую похвалу:

Из новинок за прошлую неделю отметим картину «Стенька Разин». В техническом отношении она исполнена прекрасно. Видно, что г. Дранков в совершенстве постиг дело фотографирования; жаль только, что лента коротка, — сюжета хватило бы на несколько сот метров. Прекрасно снят вид на Волгу и флотилию лодок с разбойниками; очень интересна картина в лесу, а также и последний момент…[38].

И все же более поздние отзывы о фильме оказались единогласны в низкой оценке его художественных качеств. Это касается и советских, и западных отзывов о фильме, написанных как до, так и после показа «Стеньки Разина» в Порденоне в 1989 году. Например, Эдуард Арнольди в своей статье к пятидесятой годовщине выхода фильма резюмирует все те многочисленные неудачи, которые, по его мнению, настигли пионеров кино: каждая из шести частей фильма снята одним планом и на одной локации; кинематографисты полагаются на титры, чтобы передать смысл происходящего; декорации и игра актеров «грубы и примитивны»; а из-за того, что актеры слишком много двигаются и расположены слишком далеко от камеры, их невозможно различить[39]. «Постановщики фильма оказались пошлыми спекулянтами», — заключает он[40]. Лейда также рассматривает фильм в первую очередь как источник обогащения, отмечая, что фильм оказался «успешным во всех отношениях — принес деньги и оставил зрителей с пустыми впечатлениями»[41]. В статье к восьмидесятой годовщине фильма Андрей Чернышев вторит критическим замечаниям Арнольди и заявляет, что этот, а на деле и все другие дореволюционные русские фильмы доказывают следующее: «В широком смысле мы правы, называя кино искусством, рожденным революцией»[42]. Даже Анощенко, сохранивший такие яркие воспоминания о просмотре картины мальчишкой, признается, что, когда показывал фильм своим студентам во ВГИКе, много лет спустя нашел «Стеньку» очаровательно наивным и неуклюжим, в чем его мнение совпало с мнением студентов[43].

На протяжении 1990-х западные исследователи все так же пренебрежительно относились к картине. Для Петера Кенеза это был «даже не фильм, а сборник картин… неуклюжий продукт, [в котором] современный зритель мог насладиться разве что изображениями сельской местности, и, возможно, его тронет факт сопричастности важному моменту в истории кино»[44]. Ричард Стайтс описывает фильм как «грубо сыгранный бешено жестикулирующими театральными актерами»[45]. Дениз Янгблад признает, что фильм рассказывает «достаточно хорошую историю», но сожалеет о ее «простом пересказе» и «невыразительной статичной камере» в фильме[46]. Александр Прохоров, хоть и настаивает, что не делает негативных оценочных суждений, все же проговаривается, что фильм нельзя отнести к разряду «искусств», когда приводит его в качестве первого случая коммерческого низкопробного кино, противопоставленного в современной России качественным художественным картинам[47].

Безусловно, некоторые из этих критических замечаний не лишены оснований. И все же, несмотря на то что «Стенька Разин» безыскусен даже по сравнению с русскими фильмами середины 1910-х, сделан он не так грубо, как то преподносят критики. Напротив, этот первый русский художественный фильм заслуживает быть рассмотренным как произведение исключительно кинематографического искусства. Два исследователя в своих относительно недавних текстах признают это, хотя и в разной степени. Так, Нея Зоркая утверждает, что несомненные недостатки фильма компенсируются изображением естественной среды. Она настаивает, что фильм должен быть рассмотрен как «поучительный» в том, как он подчеркивает способность нового медиума запечатлеть «органичную естественность» сельской местности и физического мира, его материалов и текстур[48]. Это приводит ее к выводу: «Первый фильм, таким образом, был и первым уроком киновыразительности»[49]. Юрий Цивьян подчеркивает, что многие явные ошибки в фильме вовсе не являются результатом некомпетентности или безразличия кинематографистов к новому средству, напротив, они появились из стремления Дранкова учиться, развивать свое операторское мастерство и в особенности отыскать способ обойти те многочисленные сложности, с которыми он столкнулся во время съемок «Бориса Годунова» в 1907 году[50]. Получается, Дранков не был халтурщиком, как о нем думали большинство исследователей. Скорее старательным, целеустремленным художником, который вместе с командой коллег-новаторов снял фильм «Стенька Разин», который был серьезной попыткой создать произведение киноискусства.

Персидская княжна: первая исполнительница русского кино

Поразительно, что внимание кинематографистов к специфике нового художественного средства особенно ярко проявляется в изображении единственного женского персонажа фильма, персидской княжны.

Оставленная без внимания в угоду заглавному персонажу, эта безымянная женщина — первая героиня русского кино и его первая исполнительница — подлинно кинематографическая в том, насколько ее изображение зависит от сугубо кинематографических средств.

Более того, несмотря на программное название фильма, именно княжна стоит в центре сюжета. Ведь этот фильм не совсем о Разине, по крайней мере не об исторической личности Разина[51]. Повествование не сосредотачивается на его подвигах или боевых успехах. В фильме рассказывается о страсти Разина к плененной женщине, о страсти, которую герой пытается забыть в пьяных кутежах и которая увлекает его настолько, что он забывает о своем долге возглавить восстание. Возмущенные таким поведением люди Разина подделывают письмо, в котором княжна выставлена предательницей. Убежденный в ее неверности и распаленный ревностью Разин бросает княжну в серые воды Волги, где она и тонет.

Таким образом, недавнее описание «Стеньки Разина» Евгением Добренко как «исторической мелодрамы» более уместно[52]. В соответствии с требованиями жанра «Стенька Разин» сфокусирован на обостренных эмоциях главных героев, при этом в фильме отчетливо прослеживается предпочтение психологизма и эмоций действию, а это, как показывает Цивьян, станет отличительной чертой ранних русских мелодрам 1910-х[53]. Жанровый анализ фильма Добренко уместен и по другой причине. Как отметила Луиза Макрейнольдс, мелодрама, как правило, «помещает действие в рамки современных социальных условий»[54]. Несмотря на исторический лоск, этот первый русский художественный фильм и в самом деле чрезвычайно показателен в том, что касается социопсихологических тревог, особенно гендерной тревоги, всколыхнувших русское общество начала XX века. Поэтому один из способов прочтения этого фильма — рассмотреть его как фильм об отношениях между мужчинами и женщинами, о природе гендерных ролей и состоянии гендерных отношений в России начала XX века.

Объективированная исполнительница: мизансцена, визуальное удовольствие и мужская фантазия

С самого начала сюжетные детали подчеркивают, что в киноповествовании «Стеньки Разина» персидская княжна имеет статус объекта, товара; захваченная во время стычек с персами и ставшая любовницей торжествующего Разина, она — военный трофей. Потому хозяин вправе грубо обходиться с княжной, и Разин по ходу фильма обращается с ней со все нарастающей жестокостью и заставляет подчиняться собственной воле. Подчеркивает ее незначительность и тот факт, что имя княжны не фигурирует ни в названии, ни в подзаголовке фильма, которые тем временем сосредоточены на мужских персонажах. Более того, поскольку альтернативное название «Из-за острова на стрежень», песни, на основе которой Гончаров создал сценарий фильма, — «Стенька Разин и княжна», исключение княжны из названия фильма видится преднамеренным.

Незначительность женского персонажа акцентирована и визуально: различными способами, которыми камера снимает ее, и тем, с какой внимательностью создатели фильма выстраивают мизансцену, то есть организуют движение и расположение героев в кадре. В отсутствие устного текста в 1910-х подробная проработка мизансцены была важным инструментом выразительности и ключевой техникой в бесконечных попытках отделить новый вид искусства от театра. Очень скоро режиссеры поняли, что этот прием по своей выразительности гораздо лучше подходит для кино, чем для театра: на театральной сцене расположение актеров продиктовано в том числе нуждой в обеспечении слышимости, которая в немом кино роли не играет, а значит, и расположение персонажей внутри кадра может быть более гибким. Кроме того, в кинозале все зрители, вне зависимости от рассадки относительно экрана, видят изображение под одним и тем же углом, а именно углом, заданным камерой, в то время как в театре вид сцены меняется в зависимости от места в зале. По этим причинам мизансцена была определяющей и в претензии раннего кинематографа на оригинальность, и в поисках киновыразительности[55].

Так, в открывающем эпизоде создатели фильма используют мизансцену, чтобы княжна была гарантированно вытеснена, маргинализирована камерой. В первые секунды этого эпизода, озаглавленного как «Разгул Стеньки Разина на Волге», в кадре не персонажи, чью гульбу мы ожидаем увидеть, а река, на которой те бражничают. Более того, с приближением лодок к камере княжна остается композиционно вытеснена из кадра: только ближе к концу эпизода она появляется, сидя на правом колене вожака, но и там — прямо у левой рамки кадра. Время от времени она и вовсе исчезает: отчасти это спровоцировано движением лодки по воде, а еще — нерешительными попытками оператора снять несколько горизонтальных панорам.

К 1908 году панорамирование уже широко использовалось в видовой и новостной хрониках, над которыми работали и Дранков, и Козловский, прежде чем приступить к игровым фильмам. Как отмечает Кавендиш, в раннем документальном кино панорамирование часто использовалось, чтобы подчеркнуть реальность места съемки. Так как панорамы исследуют и раскрывают то, что находится за рамкой кадра, они заставляют поверить, что и «актеры более не „узники“ кадра, показывая, что те обитают в „подлинном“ жизненном пространстве»[56]. Несомненно, в случае со «Стенькой Разиным» это было частью замысла, а еще создателям, вероятно, хотелось похвалиться количеством задействованных актеров, которых было так много, что они с трудом умещались в кадре разом[57]. Но нельзя не отметить, что панорамирование также работало на еще бо́льшую маргинализацию княжны, если не полное вытеснение за рамку кадра. Разин и княжна оказываются в центре и относительно близко к камере только в финальном, мимолетном фрагменте эпизода. Более того, та же визуально-пространственная маргинализация повторена и в начале следующего эпизода, озаглавленного как «Разгул в лесу»: княжна снова расположена прямо у левой рамки кадра и с самого края группы разбойников.

Тем не менее Цивьян утверждает, что в обоих эпизодах описанное кадрирование отражает не замысел создателей фильма, а неопытность оператора; маргинализацию княжны Цивьян видит как огрех, результат неосведомленности Дранкова и Козловского в работе камеры Pathé, которую они использовали для съемок[58]. У этих камер не было видоискателя, что усложняло кадрирование, ведь оператор не имел возможности увидеть, что именно он снимает. Бывшие фотографы, Дранков и Козловский были более привычны к камерам, которые позволяли видеть снимаемое изображение. И все же, возможно, Цивьян преувеличивает техническую неопытность операторов. В конце концов, к тому времени, как Дранков приступил к съемкам «Стеньки Разина» летом 1908-го, он пользовался камерой Pathé уже больше года: и когда снимал русские титры для французских лент, показанных в ряде петербургских кинотеатров, и во время съемок «Бориса Годунова».

Как бы то ни было, утверждение о том, что маргинализация княжны и ее исключение из кадра, вероятно, не были преднамеренными, вовсе не лишает ни ее расположение в кадре, ни способ кадрирования значимости или смысла вообще. В конечном счете «плохое кадрирование» всего-то вытесняло княжну из кадра больше, чем это планировалось изначально: будь кадрирование в этих эпизодах «лучше», она все равно находилась бы с края композиционной группы. Однако, рассуждая об эпизоде в лесу, Цивьян вновь утверждает, что создатели фильма набрели на средства киновыразительности по чистой случайности, поясняя, что Ромашков до работы над «Стенькой Разиным» имел театральный опыт и эпизоды фильма, вероятнее всего, разработал «по-театральному», поскольку на сцене «такое композиционно маргинальное положение героев не противоречит их значению в драме»[59].

Нельзя отрицать театральные корни сюжета фильма. Как указывает Зоркая, многое в нем напоминает традиционную русскую народную пьесу «Лодка», которую часто описывают как инсценировку народной песни «Вниз по матушке, по Волге»[60]. Однако «Стенька Разин» — не просто заснятый народный театр, это подчеркивает и Зоркая, описывая картину как «кинематографическую версию» «Лодки»[61]. То, как развивается сцена в лесу, действительно указывает на кинематографическую природу фильма. В этом эпизоде Разин приказывает княжне танцевать, и во время подготовки к исполнению она перемещается на передний план и к центру кадра. Создатели фильма, действительно, подчеркивают данную мизансцену, заставляя нескольких разбойников выйти вперед и расстелить на земле персидский ковер, создавая для княжны импровизированную сцену. Нарочитость этого действия захватывает и окончательно развеивает всякие сомнения: создатели фильма сознательно контролируют положение женщины в кадре. Явно «неуклюжее» кадрирование открывающего эпизода и начала эпизода в лесу лишь усиливают воздействие от тщательно скадрированного танца невольницы.

Ее расположение в центре обладает определенной экспрессией. С одной стороны, оно сигнализирует о том, что хоть княжна и жертва, но все же обладает существенной силой и весьма значима для сюжета. И в этом условность раннего кинематографа отличается от театральной. В отличие от ранней русской сцены, на экране главный герой практически всегда размещался в центре экрана. Это «правило» было сформулировано Цивьяном: «На немом экране… главный герой — тот, кто в центре и чья фигура крупнее»[62]. Потому, как отмечает Зоркая: «Это можно считать „кинематографической новацией“»[63]. Княжна здесь господствует над сборищем мужчин, над пространством экрана и кадра, равно как и над разумом Разина.

Одержимость Разина пленницей наделяет ее властью и неминуемо ослабляет самого атамана. Его слабость также обозначена пространственно. В первых двух эпизодах фильма Разин тоже смещен к самому краю кадра, скованный своим желанием быть рядом с княжной, вдали от центра экрана, в то время как там размещены преданные ему люди, которые символизируют дело, брошенное Разиным ради страсти. Показателен и тот факт, что на протяжении всей лесной сцены Разин остается композиционно маргинализированным. Он находится с краю кадра и во время, и после танца княжны, когда ее центральное положение в кадре перехватывает троица разинских мужиков, исполняющих свой национальный танец и тем самым подчеркивающих обособленность и инаковость женщины, а заодно и собственную сплоченность.

Однако, хотя танец невольницы и предполагает ее значение для повествования и ее власть над Разиным, он же, как ни парадоксально, намекает, что ее сила мнимая, а не подлинная. В этой связи полезно применить к «Стеньке Разину» предложенный Лаурой Малви в «Визуальном удовольствии и нарративном кинематографе» психоаналитический анализ того, как мейнстрим/классическое кино структурируется в соответствии с бессознательным патриархального общества, то есть в соответствии с мужскими фантазиями о вуайеризме и фетишизме[64].

В данном эссе Малви разработала концепцию контролирующего «мужского взгляда», чтобы объяснить, как мейнстрим поощряет зрителя, будь то мужчина или женщина, отождествлять свой взгляд со взглядом героя фильма и, таким образом, видеть героиню как пассивный объект эротического желания. Ровно это и происходит, когда княжна выходит вперед, чтобы станцевать. Пока длится танец, на переднем плане и в центре кадра женщина привлекает взгляды не только героев, которые составляют ее благодарную аудиторию внутри повествования, но и взгляды зрителей фильма. Более того, расположение княжны побуждает и их, и нас неотрывно наблюдать за ней, она выставлена на обозрение специально, чтобы все на нее смотрели. Говоря языком Малви, княжна заснята скопофильной камерой, согласно которой мужчина является зрителем, а женщина — «зрелищем». Малви использует термин «зрелище» для обозначения отношений объекта/субъекта, в которых (женский) объект взгляда — камеры или героя фильма — рассматривается как принадлежащий, контролируемый и определяемый (мужским) субъектом или «носителем взгляда». Как поясняет Малви, Фрейд ассоциировал скопофилию с «использованием других людей как объектов» и видел в ней активный источник удовольствия[65]. Согласно анализу Малви, в мире, «построенном на половом дисбалансе», удовольствие от рассматривания расщепляется «между активным/мужским и пассивным/женским», поскольку

конституирующий мужской взгляд проецирует свои фантазии на женскую фигуру, которая в соответствии с ними обретает свою форму. В обычных для себя эксгибиционистских ролях женщины одновременно рассматриваются и демонстрируются, их внешность кодируется для достижения интенсивного визуального и эротического воздействия. Можно сказать, что женские роли коннотируют бытие-под-взглядом (to-be-look-at-ness)[66].

Однако на репрезентацию актрисы как «зрелища» влияет не только ее расположение в кадре. Укрепляет ее «бытие-под-взглядом» и костюм. Ведь то, что видит зритель, когда княжна исполняет национальный танец, является продуктом мужской фантазии: изображение женщины как «Другой», структурированное в соответствии с общепринятым и узнаваемым представлением. Одетая в то, что для «западных» глаз является квинтэссенцией «восточного» наряда — шаровары и развевающиеся вуали, скроенные из одинаковой прозрачной ткани, — княжна с длинными, ниспадающими на спину темными волосами представляет собой манящее зрелище экзотической женственности для услады мужчин. Таким образом, она становится клише, карикатурой на типичную восточную женщину, которая в западной живописи XIX века представлена, как показал Эдвард Саид, в неизменной связи с танцем и, следовательно, с «безграничной чувственностью» и является «обычно существом властной мужской фантазии»[67]. Как мы увидим, подобно большинству западных концепций о Востоке, персидская княжна куда «меньше относится к Востоку… чем к „нашему“ миру»[68].

Смерть танцовщицы и мотивы убийцы: гомосоциальность и самосохранение

Исследовать подчинение женщин — значит исследовать и братство мужчин.

Кэрол Пейтон[69]

В своей крайне познавательной статье Зоркая исследует, как образ персидской княжны или, точнее, поступок Разина, утопившего княжну, преподносится в лубке, фольклоре и русской литературе XIX и начала XX века. Среди прочего она рассматривает, как меняется со временем толкование мотивов Разина[70],[71]. Она заключает, что с середины XIX века каждая последующая версия смерти княжны стремится истолковать убийство через «психологическое и часто достаточно сложное оправдание разинских зверских действ»[72]. И что же в таком случае предлагают нам в качестве мотивов разинского убийства создатели фильма и как они сообщают зрителю свою интерпретацию мотивов Разина?

Зоркая демонстрирует, что пересказы легенды, созданные в первые годы XX века, как правило, уделяют повышенное внимание ее социополитическому измерению, подчеркивая статус Разина как лидера восстания[73]. На первый взгляд, «Стенька Разин» Дранкова соответствует этой обобщенной тенденции, и социополитическое прочтение действительно предзадано его общим историко-мелодраматическим срезом. Как и подобает мелодраме, в основе сюжета лежит череда любовных треугольников. Однако необычно, что главные треугольники основаны вовсе не на эротическом соперничестве; так, один треугольник вовлекает в конфликт Разина, персидскую княжну и Родину, во имя которой всегда сражался Разин и которую символизирует матушка Волга. Если невольница символизирует личное разинское удовлетворение, то река олицетворяет его самопожертвование во имя общественного долга. Конфликт между двумя этими женскими фигурами становится явным в финальном эпизоде, когда титры воспроизводят речь Разина перед тем, как тот бросает княжну в реку: «Волга-матушка, ты меня поила, кормила, на своих волнах укачивала, прими мой дорогой подарок». Впрочем, еще в самом начале фильма Волга опознается визуально (то есть кинематографически) как наиболее важная фигура в этом треугольнике: вспомним, что открывающий эпизод начинается с продолжительного общего плана, на котором лодки первые секунд двадцать пять из полутора минут всего эпизода задвинуты на задний план и едва различимы в раздольных водах реки. Фильм не раз критиковали за «неуклюжесть» его «чрезмерно долгих» общих планов, но этот кажущийся «недочет» можно интерпретировать как намеренный выразительный прием, особенно если рассматривать его в свете четкого мизансценирования последующих эпизодов. Практически целиком исключая героев из кадра, авторам удается ввести в повествование и задать характеристики Волги и Родины, которую та репрезентирует. Река, таким образом, затмевает и лодки, и плывущих в них крошечных людей, подчеркивая тем самым и их сравнительную незначительность. Другими словами, река захватывает экран, следовательно, и зрительское внимание, так же — и примерно на тот же промежуток времени — захватит в следующем эпизоде экран, танцуя, и княжна.

И все же, чтобы добраться до социополитического прочтения фильма, придется пройтись детально по тому, что именно сподвигло Разина на убийство княжны. Чтобы учесть все эти важные факторы, зритель вынужден обратиться к другому треугольнику, к тому, что возникает между Разиным, княжной и разбойниками. И снова баланс сил получает визуальное отображение. Разин с княжной неизменно вынесены на край кадра, в то время как разбойники властвуют внутри: и за счет своего расположения в центре и/или на переднем плане, и за счет своего количества (вспомним, как в сцене в лесу трое разбойников сменили княжну на восточном ковре и исполнили свой национальный танец). Разумеется, в характере отношений с Разиным и в своей обеспокоенности тем, что Разин пренебрегает долгом, забавляясь с княжной, разбойники тоже связаны с Родиной. Однако их стремление вырвать своего лидера из лап этой женщины вызвано в том числе и страхом перед тем, что ее присутствие разрушит их мужское братство. Воодушевляющая речь главаря подчеркивает, что заговор разбойников мотивирован не только чувством общественного долга, но и сильным личным переживанием, что их лидер/отец покинул их, а их место отняла княжна[74].

Следовательно, власть женственности/сексуальности княжны над Разиным неминуемо оказывается губительна для нее самой. Персиянка угрожает мужскому образу жизни, отвлекая атамана от обязанностей главаря разбойников. И их ответ в контексте кинопроизводства начала XX века, времени глубинных социальных перемен в России, вполне предсказуем и отражает страх общества перед женщиной, представляющей угрозу все более нестабильному патриархальному укладу. Именно за тем, чтобы усмирить силы этой «чаровницы» и свести на нет опасность, которую она собой представляет, разбойники и замышляют ее гибель.

В фильме отчетливо показана и другая тревога, на которой и сыграют разбойники: личный разинский страх перед тем, что эта красивая женщина может — своей неверностью — унизить и демаскулинизировать его. Эта боязнь, действительно, обнаруживается в Разине еще до того, как разбойники показывают ему поддельное письмо. Четвертая часть фильма предваряется заглавием «Ревность заговорила» и изображает атамана, одолеваемого подозрениями, который мучает княжну вопросами о ее чувствах к нему — жестокость его эмоций очевидна уже по тому, как он бросает женщину на землю. Итак, когда люди Разина подтверждают измышленные преступления наложницы своим поддельным письмом[75], на бессознательном уровне вскрывается проблема ее женственности/сексуальности. По Малви, женский персонаж, пусть и заданный как пассивное зрелище, по сути, все же остается проблематичной и даже опасной фигурой:

Проблема женского персонажа приобретает более глубокое измерение в терминах психоанализа. Фигура героини несет в себе нечто, к чему прикован взгляд, который, тем не менее, не хочет этого признать, — а именно отсутствие у женщины пениса, предполагающее угрозу кастрации, а следовательно, и неудовольствия. <…> Таким образом, женщина в качестве визуального знака, демонстрируемого для рассматривания и удовольствия мужчины, активного распорядителя взгляда, всегда таит опасность вызвать то глубинное беспокойство, к которому этот знак изначально отсылает[76].

Для мужского бессознательного Малви выделяет «два стратегических пути избежать этого кастрационного беспокойства». Иначе говоря, два способа, при помощи которых зритель может быть уверен в сохранности собственного удовольствия на протяжении всего фильма. Первый она обозначает как «садистский вуайеризм», при котором удовольствие гарантировано за счет повествования в целом и развязки фильма, для мужского персонажа, как правило, заключающиеся в «удостоверении вины (непосредственно связываемой с кастрацией), установлении контроля над субъектом вины и осуществлении над ним правосудия посредством [sic] наказания или помилования»[77].

Другими словами, удовольствие «зависит от способности породить некоторые события, вызвать изменения в другом человеке, от борьбы воли и силы, от победы/поражения»[78]. Второй стратегический путь, который она обозначает как «фетишистскую скопофилию», гарантирует удовольствие за счет превращения представленной женщины в фетиш, чтобы та сообщала «чувство уверенности, а не опасности»; конструируется физическая красота объекта, которая превращает его в нечто «удовлетворяющее само по себе»[79]. Возможно, то, что создатели фильма предпочли первую стратегию второй, и задает глубину беспокойства, которое испытывали русские мужчины в начале XX века.

При прочтении фильма в контексте гендерной проблематики того времени важно и то, что ни убийственный план разбойников, ни тревожность Разина в связи с неверностью княжны не упомянуты в тексте песни «Из-за острова на стрежень». Эти психосексуальные проблемы были изобретены Гончаровым для его сценария и действительно были характерны для своего времени[80]. Как показала Зоркая, явный эротический подтекст появился в описании княжны (и, стало быть, начал объяснять ее власть над Разиным) еще в 1890‐е, но только в начале XX века эротический элемент сюжета вышел на первый план[81]. Показательно, что Марина Цветаева в своем поэтическом триптихе 1917 года, озаглавленном «Стенька Разин», интерпретировала убийство Разиным персидской княжны аналогичным образом — как вызванное его желанием отомстить за отсутствие у нее сексуального влечения к нему. Во втором стихотворении триптиха Разин, называя себя «вечным рабом» княжны, просит ее лечь поближе, и княжна встречает его просьбу с равнодушием и тихим вздохом о своем восточном возлюбленном Джаль-Эддине[82]. Следующий куплет лишь подтверждает, что в интерпретации легенды Цветаевой решение Разина убить княжну напрямую связано с тем, что она его отвергла:

— Не поладила ты с нашею постелью,

Так поладь, собака, с нашею купелью![83]

Как формулирует Зоркая: «Цветаева вводит нюанс какой-то мужской неудачи-недостачи атамана, его уязвленности (комплекса неполноценности)»[84]. Можно отыскать эти нюансы и в дранковской киноверсии легенды.

От фантазийного образа к роковой женщине: персидская княжна и «саломания»

Молодой сириец. Как красива царевна Саломея сегодня вечером!

Паж Иродиады. Ты постоянно смотришь на нее. Ты слишком много смотришь на нее. Не надо так смотреть на людей. Может случиться несчастье.

Молодой сириец. Она очень красива сегодня вечером.

Оскар Уайльд. Саломея, 1893[85]

Знаменателен и тот факт, что ни в одной из прежних версий судьбоносной встречи княжны с Разиным, включая и песню, по которой был написан сценарий фильма, она не была танцовщицей — эту роль придумали для нее создатели фильма. Заставляя свою восточную героиню танцевать для услады Разина, авторы умудрились добавить еще один, вполне конкретный, «мифологический» слой своему емкому женскому персонажу. Танец наложницы отчетливо отсылает к другой восточной царевне, которая была к тому же в большой моде в России первого десятилетия XX века, — это Саломея, дочь Иродиады, которая, по легенде, танцевала для одного мужчины, что повлекло гибель другого.

Остались многочисленные свидетельства беспрецедентной увлеченности так называемой саломеевской тематикой, которая проявилась во всех формах европейского искусства где-то в 1860‐м и оставалась центральным художественным интересом, если не одержимостью, и во втором десятилетии XX века[86]. Каждое новое художественное воплощение Саломеи вдохновляло последующее, и эти взаимосвязанные произведения искусства стали настолько многочисленны, что сегодня принято рассматривать их вместе как единый «культурный текст» того периода. Исследователи неизменно отмечают, что саломеевская тема волновала в основном мужчин-художников рубежа веков, соглашаются они и в том, что такой интерес можно объяснить как возникшим резонансом и востребованностью мифа в связи с модной «декадентской одержимостью убийством, инцестом, женской сексуальностью и загадочным Востоком»[87], так и социопсихологическими страхами о смене гендерных ролей и изменении гендерных отношений. Как пишет Лоуренс Крамер:

В целом, это помешательство на Саломее, как и наука, и медицина того времени, стремилось узаконить новые формы контроля мужчин над телами и поведением женщин. <…> Как обычно поясняется в современных исследованиях, Саломея своей статью или, скорее, танцем недвусмысленно персонифицирует патриархальные страхи перед женской сексуальностью, страхи настолько разрушительные, что они навязчиво разыгрываются в сценарии о фетишизме и кастрации. <…> Вполне очевидно, что помешательство на Саломее представляло собой попытку нормализовать средствами эстетического удовольствия повальный мужской невроз, который сочетал сексуальную потенцию с отвращением и ужасом перед женщинами.

Таким образом, заключает Крамер, Саломея предстала «кастрирующей роковой женщиной… монструозной иконой сексуальности и фокальной точкой в изображении целого ряда колебаний, порожденных гендерной системой конца века»[88].

В России начала XX века, возможно, наибольшее влияние на образ Саломеи оказала пьеса Оскара Уайльда «Саломея» 1891 года. Среди русских символистов и декадентов существовал культ Уайльда: в 1904‐м поэт Константин Бальмонт опубликовал свой перевод уайльдовской «Саломеи», к 1908-му вышло еще пять переводов пьесы. Уайльд изобразил Саломею, как никто и никогда не изображал ее прежде. Он наделил ее новыми чертами, которые позднее были подхвачены и разработаны художниками: во-первых, это была идея о том, что сама Саломея, а вовсе не ее мать, Иродиада, просила Ирода наградить ее за танец головой Иоанна Крестителя; во-вторых, предположение, что Саломея поступила так из‐за того, что Иоанн — или Иоканаан, как именует его Уайльд, — отверг ее; в-третьих, название и, следовательно, характер танца Саломеи[89]; в-четвертых, Уайльд добавил убийство Саломеи Иродом; наконец, через иератические повторы Пажа его пророческих предостережений, обращенных к Молодому сирийцу — и приведенных в начале этого раздела, — с тем, что тот не должен смотреть на Саломею, Уайльд вынес идею о том, что сам акт созерцания красивой, «непокрытой», откровенно сексуальной женщины опасен[90].

С апреля 1907‐го по ноябрь 1908‐го в российских столицах трижды пытались ставить уайльдовскую «Саломею». В апреле 1907‐го заявку Владимира Немировича-Данченко, сооснователя Московского Художественного театра, отклонил цензор. Однако в начале октября 1908‐го Николай Евреинов, режиссер петербуржской театральной труппы Веры Комиссаржевской, известный современникам как «русский Оскар Уайльд», получил разрешение на начало репетиций пьесы Уайльда. В это же время организует еще одну постановку «Саломеи» Ида Рубинштейн, богатая и амбициозная молодая женщина, которая в будущем прославится как танцовщица в «Русских сезонах» Сергея Дягилева[91]. Обе намеченные постановки были запрещены Русской православной церковью прежде, чем удалось представить их широкой публике. Однако Рубинштейн не оставляла идеи воплотить Саломею на сцене. 3 ноября 1908 года на закрытом показе в Михайловском театре в Санкт-Петербурге она представила пьесу в виде пантомимы. А свой «Танец семи покрывал», или «Танец Саломеи», превратила в самостоятельный номер, исполнив его в Санкт-Петербургской консерватории 20 декабря 1908 года.

И хотя изначально рубинштейновскую версию танца Саломеи поставил Михаил Фокин, когда Рубинштейн отделила свой танец от пьесы Уайльда и сделала ее самостоятельным номером, она встала в один ряд с растущим числом европейских и североамериканских танцовщиц, в чьих репертуарах присутствовал танец Саломеи, который они поставили сами. Впервые сольно исполнила фрагмент с танцем Саломеи Лои Фуллер в марте 1896 года. Правда, принят он был прохладно, и только после выхода оперы «Саломея» Рихарда Штрауса — премьера состоялась 5 декабря 1905 года в Дрездене, — либретто которой было основано на немецком переводе пьесы Уайльда, «саломания» началась всерьез[92]. В последующие годы Саломея появлялась на сценах мюзик-холлов по всей Европе и Северной Америке. Экзотическая танцовщица Рут Сен-Дени и танцовщицы-куртизанки Мата Хари и Прекрасная Отеро выступали каждая со своей версией танца, а в ноябре 1907‐го Фуллер представила второй танец Саломеи под названием «Трагедия Саломеи». Однако присвоила себе танец Саломеи уроженка Канады Мод Алан. Танцовщица-самоучка, начавшая выступать в 1903‐м, Аллан дебютировала как Саломея в Карл-театре в Вене 26 декабря 1906 года. Двадцатиминутный танец под названием «Видения Саломеи» принес Аллан состояние и международную славу. В 1906‐м она была увековечена в этой роли немецким художником Францем фон Штуком, пригласившим ее позировать для картины «Саломея». Между 1906‐м и 1909‐м она гастролировала со своим танцем по всему миру: от Парижа до Праги, Будапешта, Лейпцига и, по приглашению короля Эдуарда VII, в Лондон, а оттуда, в конце 1909-го, — в Северную Америку и Россию.

Почему так много танцовщиц начала XX века обратились к образу этой классической роковой женщины? Джейн Маркус видит в танце Саломеи способ выразить себя для новой женщины; чем-то подобным была и тарантелла, исполненная Норой в «Кукольном доме», пьесе Генрика Ибсена 1879 года; обе героини, отмечает Маркус, «неохотно идут на ритуальное повиновение своим хозяевам, но в конечном итоге предпочитают акт унижения полному отсутствию самовыражения»[93]. Тони Бентли предполагает, что для женщин начала XX века этот танец представлял беспрецедентную форму освобождения:

Великий парадокс покрывала — того, что скрывает, но и приглашает к откровению, — играет решающую роль в значении танца Саломеи. <…> Саломея Уайльда разоблачается в вызывающем действе воли, движимом не другими, но ее собственным желанием. Именно в ее танце спадают покровы таинств — таинства целомудрия, брака, траура, пола, гарема. Саломея прорывается сквозь навязанные мужчинами законы, которые пытаются скрыть женский объект желания. Она автономна, и ее танец — глубокая брешь в покрове таинств[94].

Более того, хотя Уайльд дал танцу Саломеи название, он не описал его, не прописал детали. Сценическая ремарка, предваряющая танец, незатейливо гласит: «Саломея танцует танец семи покрывал». Посему и конкретная интерпретация танца оставалась за исполнительницей, поощренной к импровизации. Несомненно, именно эта свобода художественного решения сделала фигуру Саломеи и ее танец столь популярными. В самом деле, при явной схожести костюмов, в которые облачались танцовщицы-Саломеи в начале XX века, поразительно, насколько отличались исполнительские трактовки истории Саломеи[95]. Таким образом, Саломея позволила женщинам-исполнительницам быть авторами своих танцев, а ее история стала идеальным средством для исследования напряженности, возникшей из таких спорных вопросов своего времени, как женская автономия, женская власть, женская сексуальность и женское желание. Потому и воплощение образа Саломеи на сцене стало мощным высказыванием как об осознании женщинами собственной власти, так и об их неповиновении патриархату, который стремился лишить их права на использование этой власти. Другими словами, повальное увлечение Саломеей позволило женщинам начала XX века драматически артикулировать для себя и для своей аудитории собственное стремление к эмансипации в различных областях[96].

Непохоже, что Дранков и его коллеги-кинематографисты не знали об этих исполнительницах и помешательстве на Саломее. Можно даже заподозрить, что Арнольди намекает на связь между их персидской княжной и танцовщицей-Саломеей, когда отмечает, что в «Стеньке Разине» «княжна танцует „персидский национальный танец“ (в манере кафешантанной сцены!)». Впрочем, так как намерение Арнольди — умалить значение танца, он эту мысль не развивает. Повлияли реальные танцовщицы-Саломеи на Дранкова и его команду напрямую или нет, как бы то ни было, таковым был культурный фон, на котором их саломеяподобная персидская рабыня предстала на российском экране. Волей-неволей закрепились за ней и богатые аллюзиями ассоциации как с образом Саломеи, так и с танцовщицами-Саломеями начала XX века. Посему и неудивительно, что персидской княжне, как и уайльдовской Саломее до нее, пришлось умереть.

В итоге в «Стеньке Разине» все хорошо, что хорошо кончается. Гомосоциальные узы Разина и его товарищей оказываются более крепкими, чем его эфемерное эротическое влечение к персидской княжне. Так, в финальном эпизоде фильма великий лидер освобождается от препятствия в виде женщины, ставя мужскую солидарность — определяющую черту патриархата — выше любовной страсти. Поступая так, он устраняет и угрозу оказаться уязвимым перед этой красивой и откровенно сексуальной женщиной. Следовательно, стоит княжне сгинуть в серых водах Волги — патриархальный статус-кво восстановлен, и мужская потенция Разина остается нетронутой. Через вуайеристский и садистический контроль над княжной наш герой утверждает позицию хозяина как за собой, так и, опосредованно, за (мужским) зрителем. Как и следовало ожидать, о двух этих фактах создатели фильма сигнализируют позицией Разина в кадре: на протяжении финального эпизода фильма он наконец занимает свое законное место (примерно) в центре кадра и на (относительно) переднем плане. Показательно и то, что рекламные киноафиши того времени выделяли этот триумфальный финальный эпизод на фоне всех остальных[97].

Реакция зрителя: триумф или трагедия?

Пожалуй, нет причин сомневаться в том, что публика того времени воспринимала смерть княжны с ликованием чаще, чем со слезами. И вправду, легко представить восторг зрителей по поводу ее гибели, ведь в финале фильма все несет в себе ощущение триумфа: опасность предотвращена, порядок взял верх над хаосом, русские граждане одолели незваного иностранца, мужские гордость и солидарность восстановлены. Однако если перевернуть красноречивое высказывание Кэрол Пейтман, приведенное в начале предыдущего раздела главы, то получится, что исследовать братство мужчин — значит также исследовать и подчинение женщин, а это неминуемо поднимает вопрос о том, реагировали ли разные зрители фильма на его финал по-разному? В частности, что думала о развязке фильма его современница? Женщина того времени видела в смерти княжны триумф или трагедию? Отождествляла ли она себя, как и мужская часть зрителей, с идеалом мужского эго, Разиным, и, следовательно, аплодировала ли смерти княжны вместе с героями фильма и, вероятно, мужчинами-зрителями? Или же финал фильма оставлял женщину с ощущением отчуждения, даже угрозы?

И хотя на эти вопросы, разумеется, невозможно ответить однозначно, можно предположить ответ в теории, опять же опираясь на анализ Малви того, как работает мейнстримное кино. Наиболее частым из множества возражений против теории Малви о «мужском взгляде» является то, что она игнорирует опыт женщины-зрителя[98]. И вот в 1981‐м Малви ответила на эти возражения[99]. И вновь опираясь на идеи Фрейда — на этот раз о существовании доэдиповой «фаллической фазы» у девочек (связанной с активностью), которая позже оказывается поддавленной вместе с развитием «женственности», — Малви утверждает, что женщина-зритель способна ставить себя на место мужчины и, более того, активно наслаждается такой возможностью. Как отмечает Фрейд, многие женщины на протяжении жизни возвращаются к этой фаллической фазе, в результате чего их поведение чередуется между «пассивной» женственностью и регрессивной маскулинностью. Малви утверждает, что зрительница может временно принимать «маскулинизацию», то есть отождествлять себя с активной мужской позицией, в память о своей активной фазе. Так, по Малви, эффект объективации персидской княжны необходим, чтобы заставить зрительниц временно маскулинизироваться и, следовательно, отождествиться с идеалом мужского эго в лице Разина[100].

Таким образом, о «Стеньке Разине» Дранкова мы можем заключить то же, что и Малви о фильмах классического Голливуда 1930‐х, 40‐х и 50‐х годов, и утверждать, что «магия» этого первого русского игрового фильма во многом возникла «из его превосходной способности манипулировать визуальным наслаждением» и из того, как «фильм кодировал эротическое на языке господствующего патриархального порядка»[101]. В этом фильме мужская точка зрения преобладает в ведении нарратива, а женская — игнорируется или, по крайней мере, подавляется. Можно сказать, что репрезентация создателями фильма своей главной героини, таким образом, отражает бессознательное господствующего патриархата начала XX века в России. Они не стремятся бросить вызов ни традиционным представлениям о женственности, ни гендерным ролям. В «Стеньке Разине» сила саломеяподобной персидской княжны, которую та обретает танцуя, оказывается не более чем силой красивого объекта, способного заворожить и пленить. Она не сообщает княжне ни агентности, ни контроля над ее судьбой. Посему подобно бесчисленным Саломеям и персидским княжнам до нее она — первая исполнительница в русском кино — остается «существом легендарным… отвечающим мужским идеям, желаниям и страхам об эротичной женщине»[102].

Глава 2

Крестьянка и воспитанница боярина

Как и «Стенька Разин», многие ранние русские фильмы снимались в сельской местности; соответственно, и их главные герои зачастую изображались крестьянами, а фигура красивой молодой крестьянки часто становилась центральной. Фильм Дранкова послужил образцом для изображения крестьянской девушки, и в годы, последовавшие за 1908‐м, как это было и в «Стеньке Разине», очарование крестьянки неизменно передавалось при помощи танца. Призванная развлекать любительскими танцами публику, в основном, если не целиком, состоявшую из зрителей-мужчин, крестьянка, как и персидская княжна, неоднократно выступала в роли естественной исполнительницы. Вдобавок эти выступления использовались в тех же целях, что и в «Стеньке Разине»: для репрезентации женщин, которые, как правило, были более низкого социального класса, чем мужчины, наблюдавшие за их танцем, в качестве доступных объектов скопофильного и сексуального желаний. Так, в «Ваньке-ключнике» (1909) Василия Гончарова фигурирует группа танцующих крестьянских девушек и служанок: они не появляются в тексте песни, по которой написан сценарий, и их единственная функция в фильме — дать возможность создателям картины подсветить распутство старого князя и его пьяного друга-дворянина. В двух из четырех картин фильма показано, что мужчины настолько разгорячены танцем, что им трудно удержаться от прикосновения к женщинам. То же и в фильме «Ухарь-купец» (1909), который приписывается разным режиссерам: Гончарову, Каю Ганзену, Морису Гашу и Михаилу Новикову. Купец по имени Ухарь настолько поражен красотой молодой крестьянки, которую, так уж вышло, он видит танцующей, что он уговаривает пьяного отца девушки продать ему дочь.

При всем сходстве между «Стенькой Разиным» и этими фильмами все же есть важные различия, которые не в последнюю очередь касаются того, какую позицию занимают создатели фильма по отношению к своим героям. В «Стеньке Разине» авторы однозначно соотносили себя с мужским взглядом и мужской позицией в ведении нарратива и различными способами поощряли своих зрителей к тому же. Зато и в «Ваньке-ключнике», и в «Ухаре-купце» мужские герои представлены в равно негативном ключе — как отвратительные сексуальные хищники. Это, правда, не значит, что фильмы исследуют или даже выдвигают на передний план женскую точку зрения, ибо танцующие в этих фильмах женщины хоть и показаны жертвами патриархальных представлений, но на протяжении всего повествования остаются не более чем удобным средством для характеристики мужчин. А режиссеры, похоже, не были заинтересованы ни в изображении событий с женской точки зрения, ни в исследовании женской психологии.

Более того, отдельные ранние русские фильмы продолжали использовать троп с танцем, чтобы изобразить свою героиню как опасную роковую женщину, которая представляют серьезную угрозу благополучию любого из мужчин, достаточно глупого, чтобы связаться с ней. Взять, к примеру, «Русалку» (1910) Гончарова. Основанная на одноименной драме Пушкина 1829–1832 годов, которая, в свою очередь, была создана по мотивам традиционной русской сказки, «Русалка» повествует о крестьянке, соблазненной князем. Спустя какое-то время князь устает от романа и намеревается вступить в брак с женщиной своего класса. Он пытается расплатиться со своей возлюбленной и ее отцом, бедным мельником, ценными украшениями, но опустошенная девушка отказывается от покоя и утешения, бросается в реку и тонет. Правда, почти сразу она возвращается в виде призрака и неустанно преследует князя, являясь и на свадебном пиру, и в его ночных покоях в брачную ночь. Проходит восемь лет, но князю никак не позабыть крестьянку. Доведенный до нервного истощения ее мстительным и неумолимым духом, он бежит на мельницу, где жила девушка. Там он встречает сначала ее отца, обезумевшего из‐за безвременной кончины дочери, а потом и саму девушку. Вся в летящих тканях и с цветами в волосах, она превратилась в русалку. Вместе со своими подругами героиня танцует перед князем и тем самым заманивает его в воду. Незаурядная финальная сцена изображает мертвого князя, лежащего на дне реки и навеки воссоединенного со своей торжествующей возлюбленной-крестьянкой, которая (под одобрительными взглядами других русалок) нежно гладит его волосы.

Ольга: танец и желание

Любишь ли ты пляску!.. А у меня есть девочка — чудо… а как пляшет!.. жжет, а не пляшет!.. я не монах, и ты не монах, Васильич…

Михаил Лермонтов. Вадим, 1832–1834[103]

Ольга тешит плясками пьяного гостя.

Титр из восстановленной версии «Вадима» П. Чардынина

Как мы наблюдали в первой главе, тенденция мужчин обращаться с танцовщицей как с пассивным объектом скопофильного удовольствия, фантазии и желания, нашла свое кинематографическое выражение в первом русском игровом фильме «Стенька Разин». О том, насколько мощной оказалась сцена с танцем персидской княжны и насколько значительным и эффективным такое средство киновыразительности, как мизансцена, свидетельствует небольшая сцена в фильме, вышедшем через два года после «Стеньки Разина». Речь идет о «Вадиме» Петра Чардынина, созданном на студии Ханжонкова, где Гончаров — автор сценария «Стеньки Разина» — в то время работал.

Картина Чардынина, как и одноименный роман Михаила Лермонтова, по которому был написан ее сценарий, фокусируется на попытках главного героя отомстить за своего отца, мелкого помещика, который много лет назад был разорен могущественным помещиком Палицыным, из‐за чего и умер. Дабы избежать наказания за свои действия, Палицын взял под опеку трехлетнюю сестру Вадима Ольгу, которая, будучи уже взрослой молодой женщиной, все еще не знает, что это Палицын сгубил ее родную семью.

На этом моменте и начинается действие фильма. В 1910‐м обозреватель журнала «Сине-фоно» пишет: «Прошли годы; из малютки Ольги выросла настоящая красавица, и Палицын, теперь уже на склоне лет, втайне готовил ее для постыдных удовольствий»[104]. Из-за того, что фильм сохранился без титров, невозможно сказать, было это намерение передано зрителю устно, через титр или не было вовсе. Но уж точно ясно, что, даже будь это титр в картине, он был бы излишним, настолько наглядно передано гнусное намерение Палицына по отношению к Ольге в одной из крайне выразительных сцен: ближе к началу фильма, где Ольга, как некогда дранковская персидская княжна, выступает в роли вынужденной танцовщицы перед группой пьяных мужчин. Во время возлияний с другом Палицын отсылает жену, чтобы та позвала Ольгу танцевать. В следующей сцене, которая происходит в спальне Ольги, боярская жена грубо поднимает Ольгу с постели и приказывает ей переодеться и приготовиться к выступлению. Очевидно, это регулярное явление в доме Палицына. Ольга неохотно начинает одеваться, камера возвращается в гостиную, где Палицын с гостем по-прежнему пьют. Когда его жена приводит музыкантов в комнату, Ольга входит с левой стороны кадра. Она кланяется Палицыну и его гостю и начинает танцевать, двигаясь от края кадра к центру, где тоже выступает на «ковре-сцене».

Зритель, как и мужчины, снова оказывается в позиции наблюдателя, пока молодая женщина представляет собой «зрелище». Оба явно сражены девушкой, и, пока Ольга танцует, гость Палицына больше не может сдерживаться: он встает с места, подходит к Ольге и грубо пытается ее поцеловать. Показательно, что в лермонтовском оригинале эта деталь отсутствует: от Ольги в романе требуется терпеть только мужские «пьяные глаза, дерзко разбирающие ее прелести»[105]. Когда в фильме Ольга отталкивает гостя и в смятении бежит к себе в комнату, жена думает только о том, чтобы просить прощения у гостя. Палицын, также взбудораженный танцем Ольги, следует за ней в ее комнату и пытается взять девушку силой. Только когда входит жена и застает Палицына врасплох, он останавливается. Она грозит кулаком Ольге, которую, очевидно, считает виновной в поведении своего мужа, и выпроваживает мужа из комнаты. И все же по ходу чардынинского фильма Ольга оказывается более удачливой, чем персидская княжна. Она находит счастье в любви с мужчиной своего возраста, сыном Палицына Юрием, и фильм нехарактерно заканчивается тем, что молодая пара намеревается жить долго и счастливо[106].

И хотя очень разные судьбы дранковской персидской княжны и чардынинской Ольги, несомненно, намечают сдвиг в сторону женской точки зрения, которая (согласно Мириам Хансен) отличает раннее русское кино от ранних кинематографий других стран[107], все же более существенным для данной дискуссии является тот факт, что Чардынин использует те же кинематографические приемы, что и Дранков. Причем ровно по тем же причинам — чтобы сосредоточить внимание зрителя на молодой героине, охарактеризовать ее как объект (мужского) желания и вместе с этим показать и власть, которой она обладает, и сопутствующую парадоксальную уязвимость.

Более того, не исключено, что танцевальная сцена из более раннего «Стеньки Разина» и вдохновила Чардынина на разработку этой сцены. Вхождение Чардынина в русскую кинопромышленность началось с поступления на московскую студию Ханжонкова в качестве актера в 1908 году. В 1909‐м он начал работать на Ханжонкова как режиссер, там и оставался, пока в начале 1916‐го не перешел к конкурирующей продюсерской компании Дмитрия Харитонова. По ходу своей карьеры Чардынин приобрел репутацию плодовитого режиссера, чьи фильмы неизменно пользовались огромной популярностью у зрителей. При этом художественного признания, которое получили другие авторы раннего кино, такие как Евгений Бауэр и Яков Протазанов, Чардынин так и не добился. Верно, не будет преувеличением сказать, что если Бауэр считался большим новатором, то Чардынин был его большим имитатором. В своих мемуарах Ханжонков называет его, пусть и несправедливо, «человеком без выдумки»[108], а критики отмечали — и, надо сказать, не всегда в негативном ключе — его склонность из фильма в фильм переносить, лишь с небольшими изменениями, одни и те же формулы. Это могут быть темы, типы персонажей, декорации, сюжетные коллизии или даже костюмы, которые имели успех в предыдущих картинах, причем как его собственных, так и сделанных другими режиссерами. Невозможно отрицать, что сцена с танцем чардынинской Ольги имеет поразительное сходство с выступлением персидской княжны в «Стеньке Разине». В самом деле, между двумя этими эпизодами существует всего одно существенное различие: сцена из «Стеньки Разина» снята на натуре, Чардынин же переносит танец Ольги в интерьер. Большинство рецензентов того времени отмечали умелое и практически повсеместное использование натурных съемок в «Вадиме»[109], интерьерная съемка обособила сцену с танцем от всего остального фильма. Поместив выступление Ольги в помещение, Чардынин добавил к нему оттенок стилизации, «постановочности», словно акцентировав, что к 1910-му выступление стало признанной «единицей кинопостановки». Вероятно, это объясняет, почему тексты того времени все как один игнорировали танец, описывая достоинства фильма: в первые годы русского кинопроизводства рецензенты, как правило, уделяли внимание тому, что считалось новаторским. В итоге показное заимствование Чардыниным многих деталей сцены с танцем персидской княжны, вероятно, является самым ярким показателем того, что создатели первого русского игрового фильма заслуживают звания кинематографических художников, а сама полоненная персиянка может претендовать не только на звание первой танцовщицы в русском кино, но и его первой, истинно кинематографической героини.

Луша: танец, инцест, самоубийство

Образ танцующей крестьянки вновь появится два года спустя в необычном фильме, который заслуживает куда большей известности[110]. Как следует из красноречивого названия, «Снохач» (1912)[111] рассказывает шокирующую историю. Луша, молодая крестьянка, замужем за безвольным пьяницей Иваном (в исполнении будущего короля экрана Ивана Мозжухина). Жизнь Луши только ухудшается, когда ее красота привлекла внимание свекра. Как и следовало ожидать, все решительные попытки Луши сопротивляться тщетны: пока пьяный Иван лежит в поле во время вспашки, свекор насилует Лушу тут же. По селу пошли пересуды, свекровь советует Луше спасать душу молитвой. Иван бездействует, и его отец продолжает добиваться Луши. Вызванная им на ночное свидание, Луша вешается, тем самым доведя свекра до безумия.

Многочисленные сведения о создании «Снохача» остаются неподтвержденными. Неизвестен режиссер — фильм приписывают Александру Иванову-Гаю и/или Петру Чардынину; нет общего мнения в отношении некоторых актеров; и оператор Александр Рылло — фигура загадочная. И все же фильм демонстрирует почти преждевременную кинематографическую глубину. Как заметила Дениз Янгблад, этот фильм (который она упоминает под названием «Любовник невестки» [The Daughter-in Law’s Lover]), становится одним из первых признаков «смены парадигмы» в русском кино: от заснятых картин или «аттракциона» к фильму как фильму, целиком созданному при помощи средств киновыразительности. Это не рудиментарная отснятая пьеса, а история, которую можно рассказать гораздо выразительнее на экране, чем на сцене. Темы насильственного секса, инцеста, смерти введены в фильм не только тем, что показано на экране, но и тем, как сцены смонтированы[112].

Более того, многие сугубо кинематографические средства выразительности, найденные в относительно сыром виде в «Стеньке Разине», появляются и в этом более позднем фильме. В частности, мизансценирование, работа с природными, экстерьерными сценам и использование различных методов съемки и движения камеры. Все они усовершенствованы и доработаны в «Снохаче», и эти способы не встречаются ни в фильмах, вышедших на экран в 1912‐м, ни в более ранних картинах. Как мы вскоре увидим, отношение создателей фильма к женским и мужским персонажам и к теме их взаимоотношений здесь также будет более сложным.

Мизансцена

Впервые свекор осознаёт влечение к Луше, когда наблюдает за ее работой в поле, но, как и следовало ожидать, именно во время исполнения Лушей танца его желание становится необоримым. Сцена танца — одна из наиболее новаторских, мощных и четко выстроенных в фильме, но очевидно и то, что своим существованием она по-прежнему обязана дранковской постановке танца княжны в «Стеньке Разине».

Дневные труды окончены, и крестьяне хотят отдохнуть. Выстроившись полукругом, который создает скромное сценическое пространство перед ними, крестьяне настойчиво призывают Лушу станцевать. И хотя она трижды просит мужа составить ей пару, Иван каждый раз отказывается, отдаляясь от своей жены к крайней левой стороне групповой композиции и кадра и оставляя женщину на центральной сцене в одиночестве. Когда она выходит на передний план, то, как и многие танцовщицы до нее, автоматически становится точкой притяжения всеобщего внимания — и персонажей, и зрителей. Луша танцует с такой живостью и чувством, что зритель, как и крестьяне, увлечен ее движениями и не замечает: среди смотрящих находится и ее свекор. Он хоть и стоит прямо посередине наблюдающей толпы, но оказывается скрыт от глаз танцующей девушкой. Поэтому для зрителя и становится полной неожиданностью, когда свекор внезапно встает, выходит на передний план и, отбрасывая картуз и армяк, готовится сделать то, в чем отказал Луше ее безвольный муж — танцевать с ней.

Распаленный их танцем, свекор не может удержаться и поддается желанию: он обхватывает невестку за талию и, приподняв ее над землей, целует в губы, сбивая при этом платок — традиционный символ замужества у крестьянок[113]. Луша замирает, но уже через секунду она в ужасе обхватывает голову руками. Иван безмолвно взирает, едва ли выражая хоть какую-то реакцию. Наступает недолгое затишье, но музыканты не прерывают игру, и вот уже следующая крестьянка выходит танцевать, привлекая внимание односельчан. Зрительское же внимание остается на трех центральных героях и на драме, постепенно разворачивающейся между ними. В отличие от других крестьян, Иван, его отец и Луша недвижимы, словно окаменев от ужаса и важности произошедшего.

Этот украденный свекром поцелуй явно предвосхищает будущее изнасилование девушки. За счет четкой расстановки трех ключевых персонажей в кадре пусть и не столь явно, но обозначено неминуемое присвоение отцом роли своего сына. И Иван, и его отец стоят с левой стороны экрана: Иван — на заднем плане и на несколько шагов ближе к центру, чем отец, отец же — ближе к передней части кадра, но у самого левого края. Луша тем временем стоит впереди, у правого края кадра: по диагонали от Ивана, своего все более отчуждающегося супруга, и прямо напротив свекра. Благодаря этой расстановке зарождающийся между свекром, невесткой и сыном/мужем треугольник обретает визуальное воплощение на экране.

К тому же Луша и свекор расположены и на одной прямой, и на переднем плане, что позволяет создателям фильма обозначить: эти двое формируют новую «пару». Еще лучше эту перемену поясняет последующее хоть и неявное, но все же тщательно спланированное и замышленное создателями фильма, движение героев в кадре. Иван медленно делает шаг в сторону жены, но затем останавливается, смотрит в противоположном направлении, на своего отца, и неожиданно делает шаг назад — прочь от Луши. Надевая картуз, он смотрит вниз и отворачивается от жены. Пока Иван отступает, его отец делает один уверенный шаг к Луше, заслоняя Ивана. Так режиссер обозначает: здесь отец утверждает доминирование над Иваном. Вскоре он утвердит и свою власть над телом его жены. Луша, несомненно, сознаёт, что ни один, ни другой добра ей не принесет, и отворачивается от обоих, склоняя голову к земле и тревожно укладывая свои растрепанные выбившиеся косы.

Эпизод занимает всего несколько секунд, танцы продолжаются, но создателям фильма удается донести до зрителя огромное количество информации одной расстановкой актеров в кадре и координацией их движений и жестикуляций относительно друг друга и кадра в целом. Сложное, сверхточное построение мизансцены, которое предлагают создатели «Снохача», достигает того уровня нюансировки, какой редко можно встретить в фильмах 1912 года; вместе с тем очевидно, что такое мизансценирование отталкивается от своего более раннего образца в «Стеньке Разине».

С женской точки зрения: природный фон и подвижная камера

В остальном, однако, «Снохач» сильно отличается от «Стеньки Разина». То, как вдумчиво, изучающе подают создатели главных героев, резко контрастирует со схематичной обрисовкой в «Стеньке Разине»; не похож «Снохач» и тем, с чьей стороны задано повествование, по крайней мере в первых сценах. Если в «Разине» зрителя подталкивали к тому, чтобы отождествлять себя с мужчиной-разбойником и видеть персидскую княжну его глазами и глазами его товарищей, то в «Снохаче» авторы развивают тенденцию, присутствующую также в чардынинском «Вадиме» и направленную на утверждение повествовательной точки зрения виктимизированной женской героини. Таким образом, на протяжении всего «Снохача» создатели фильма стремятся побудить зрителя к тому, чтобы он отождествлял себя с Лушей и сочувствовал ее беспомощному положению.

Одним из ключевых методов, которым авторы достигают своей цели, является неизменное использование экспрессивных возможностей природного фона, в особенности естественных света и тени, — на тридцать минут фильма только одна сцена снята в интерьере. Их обращение с природой и стихиями (особенно с ветром) для передачи Лушиной жуткой повести, действительно, сравнимо с кадрами из Тарковского. При всей захватывающей красоте и глубине некоторых пейзажных кадров природа в фильме не является просто привлекательным задником. Напротив, она разнообразно используется, чтобы задать настроение и атмосферу, отразить душевное состояние героев и предсказать их неизбежную судьбу.

Показательно, что именно Лушины точка зрения на мир и ее положение в нем наиболее часто выражены через природные образы. Поразительно и то, что визуальные, а значит, и эмоциональные характеристики природного мира, в котором существует Луша, кардинально меняются по ходу фильма. В первых сценах фильма Луша снята на фоне природы, которая показана плодородной, богатой и щедрой. Так, они с мужем лежат на красивом лугу, утопающие в высоких травах и диких цветах. Позже, когда женщина возвращается к своим повседневным заботам, босая и с голыми ногами, она излучает силу, энергию и витальность. Крестьянка получает чувственное удовольствие от природы вокруг, сладко потягиваясь от тепла, разлитого солнцем по ее оголенной коже. Однако после сцены с танцем и украденным поцелуем свекра природный мир, окружающий Лушу, постепенно претерпевает трансформацию, равно как и ее отношения с ним. Мягкие лучи солнца сменяет безжалостный ветер, да и природа вокруг все чаще представлена враждебной и грубой: так, мягкие травы из первых сцен фильма заменены выжженными бороздами полей, которые кажутся настолько бесплодными, что зрителю впору усомниться, способны ли они вообще дать урожай, невзирая на все старания Луши с плугом.

Точно так же беспомощность и смятение Луши, безнадежность ее ситуации выражены в пейзаже на пути женщины, когда она после изнасилования отправляется к колдуну. Глубоко в тени, окруженная густыми зарослями и деревьями, Луша пытается править лодку по реке. И хотя течение не сильное, лодку то и дело сносит в направлении, противоположном тому, что держит Луша. Все же ей удается причалить. И как только она выходит на заросший берег, происходит что-то странное: камера начинает двигаться, медленно панорамируя слева направо и следуя за движением героини. Берег крутой, и, поднимаясь, Луша выходит за рамку кадра. Однако же побег невозможен. Быстрый монтажный стык, и камера уже поджидает Лушу на вершине склона. Такое сочетание киноприемов повторяется дважды, создавая почти невыносимое напряжение. И хотя иногда кажется, что Луша сможет ускользнуть от взгляда камеры, — она не сможет. При такой съемке камера перестает быть пассивным наблюдателем событий и становится антагонистом, зловещим двойником беспощадного хищного свекра.

Камера продолжает следить за девушкой на пути к заброшенной мельнице, где живет колдун. Луша движется почти по сюрреальному ландшафту: крутые склоны усеяны обрушенными камнями, валунами, мертвыми деревьями, покинутыми домами и другими преградами. В этой и других сценах после судьбоносного танца Луши показано, как она угнетена агрессивной и злобной природной средой, которая предстает ярким символом социальных и культурных обычаев, поработивших женщину. Как формулирует Хансен, в сценах после танца на Лушу «давит заговор между миром вещей (выжженные борозды, безжалостный ветер, огромные камни и щебень на пути к мельнице) и социальными условиями патриархата»[114]. Глядя на нее, зритель просто не может не ощущать сострадание и обреченность.

Луша: от жертвы к автору собственной судьбы

Описанные выше киносредства делают очевидным тот факт, что, как бы горячо ни желал зритель, чтобы Луша сбежала, она не сможет этого сделать. На обратном пути в село ее свекор продолжает домогаться ее, и она не может ему отказать. Как поясняет Янгблад: «Насилуя жену своего сына, отец… „всего-то“ берет то, что ему причитается по деревенскому обычаю»[115]. И такова, по-видимому, была реальность многих молодых крестьянок того времени. В работе 1879 года «История русской женщины» историк С. Шашков, оценивая механику снохачества, подчеркивал, что невестка не имела никакого права отказать свекру в его посягательствах. Генриетта Мондри резюмирует выводы Шашкова:

…вся семья со стороны мужа, включая и самого мужа, оказывала давление на молодую невестку, чтобы та вступила в сексуальные отношения со свекром в знак покорности деспотичным запросам патриарха в крестьянской семье. Страх домочадцев перед ним настолько силен, что девушка, которая откажется стать снохачкой, подвергается тирании и унижению со стороны остальных членов семьи[116].

Впрочем, Луша настолько полна решимости сопротивляться, что придумывает выход из ситуации, прибегая к тому, что Хайде Шлюпманн называет «окончательным отказом», то есть к самоубийству. В этом отнюдь не сентиментальном фильме сцена с самоубийством, тем не менее, должна шокировать. Она начинается, когда Луша, одетая в простую белую ночную рубашку, на которую спадают ее длинные распущенные волосы, в тиши туманной ночи покидает дом. Зритель знает, что она направляется на свидание со свекром, так как в предыдущей сцене он приказал ей сделать это, отмахиваясь от мольбы Луши оставить ее в покое. Более того, когда Луша выходит, у двери внезапно появляется ее свекровь и гневно обращается к ней: «Знаю, распутная, к кому направляешься…» Девушка смотрит на нее с сожалением и печалью, но ничего не отвечает и решительно уходит в туман. Дальше авторы фильма через монтажный стык показывают свекра, который украдкой приближается к клети, которую назначил местом встречи. Подходя к двери, он постоянно оглядывается, проверяя, не видит ли кто его, и все еще оглядывается, когда, наконец, отворяет дверь. Следующий кадр внезапно показан с обратной точки: мы внутри хижины и смотрим на другую сторону двери, которую вот-вот откроет мужчина.

В этот момент освещение минимально: внутри хижины почти полная темнота, и зритель может видеть только несколько тонких полос света, которые пробиваются через скверно подогнанную дверь. Но как только свекор открывает ее, свет заливает хижину, и зритель понимает, что она не пуста: там повешенная Луша. Зритель видит тело девушки еще до снохача, так как, заходя в клеть, тот все еще оглядывается. Поэтому он и натыкается на ее обмякший труп. Моментально сообразив, что натворила его невестка, снохач в ужасе выбегает из клети. Для зрителя, однако, такая ретировка не предусмотрена: на семь секунд камера задерживает взгляд на мертвом теле ниже пояса и, таким образом, вынуждает аудиторию созерцать и размышлять над судьбой девушки. Более того, важно и то, что это зрелище не предполагает скопофильное удовольствие, скорее — уродливую действительность Лушиной смерти. Так происходит благодаря тому, что авторы фильма отказываются эстетизировать мертвое тело или окружающее неприютное пространство. В самом деле, темная клеть, в которой Луша повесилась, является мощным символом не только ее будущей могилы, но и угнетающего, исключающего всякую жизнь социального положения, которым эта энергичная девушка оказалась стеснена и раздавлена.

Однако, как следует из описания самоубийства у Шлюпманн, поступок Луши не может рассматриваться как пассивное принятие поражения. Напротив, он представлен создателями фильма, понят другими героями и задуман Лушей как акт неповиновения и попытка разговора. На протяжении всего фильма мы видим, как девушка пытается бросить вызов воле ее свекра и избежать его посягательств, мы также видим ее попытки, неоднократные и всегда безуспешные, завести разговор со своими родственниками — с Иваном, со свекровью и с самим свекром, — чтобы заручиться их поддержкой в ее сопротивлении патриарху и убедить их в неправильности того, к чему он ее принуждает. Парадоксальным образом самоубийство Луши позволяет ей достичь обеих целей. Ибо, как настойчиво утверждала Элизабет Бронфен, в тех нарративах, культурах и обществах, которые неразрывно связывают женственность с телом и объективацией, женское тело как таковое порабощает женщину[117]. Мир «Снохача» и есть тот самый случай: страдания Луши вызваны такими неизменными факторами, как ее пол, физическая красота и социальные и культурные убеждения. Следовательно, единственный способ, которым она может вернуть себе субъектность, — это «отринуть» или «уничтожить» свое тело через самоубийство[118]. С такого ракурса момент Лушиного саморазрушения парадоксальным образом становится актом самоутверждения. Как пишет Бронфен:

Выбор смерти выступает как женская стратегия, в рамках которой написание телом — это способ избавиться от гнета, связанного с женским телом. Инсценировка развоплощения как формы бегства от личных и социальных ограничений служит критикой тех культурных установок, которые сводят женское тело к позиции зависимости и пассивности, к уязвимому объекту сексуальных вторжений[119].

Выходит, когда Луша вешается, она собственноручно превращает свое тело из источника удовольствия в объект террора. Она отказывает снохачу в том, что он требует, и этим бросает вызов не только его патриархальным представлениям о природе и роли женщины, но и его патриархальному авторитету и, воистину, его вере в себя.

«Полная сцена» и снохач: от угнетателя к угнетенному

Итак, самоубийство Луши — мощный и красноречивый жест. Он показывает ее как сильную, решительную девушку, которая не соглашается пассивно следовать укоренившему патриархальному праву снохачества. И все же «Снохач» не заканчивается долгим планом мертвого тела девушки. Вместо этого, вероятно, встревоженные криками патриарха, прибывают Иван и его мать, они срезают веревку с телом Луши и уносят ее труп обратно в дом. Покидая клеть, Иван бросает на отца полный отвращения взгляд, явно обвиняя его в смерти своей жены. Поразительно все же, что камера не следует за Иваном, когда он уносит Лушу с места ее смерти, как мог ожидать зритель. Напротив, камера остается позади, обращенная на свекра, который делает шаг в ее сторону. Это любопытное движение словно бы намекает, что с этого момента снохач будет находиться в центре внимания, как и было обещано его названием ленты. Действительно, ровно это и происходит: далеко не останавливаясь на смерти Луши, фильм длится почти пять полных минут, на протяжении которых камера преследует снохача так же неотступно, как ранее она, да и сам снохач преследовали Лушу.

И вот мы движемся за ним по пути домой, где Иван уложил тело своей жены, наблюдаем, как он пытается выразить сыну свое раскаяние, на что тот лишь в ужасе отшатывается от отца. Мы наблюдаем, как в поисках прощения старый патриарх припадает к другому источнику: склонив голову перед иконой, которая висит в углу, он начинается молиться. Отвернувшись от иконы, он явно потрясен присутствием трупа Луши и не может заставить себя прикоснуться к ней, хотя, кажется, хочет этого. Вместо этого он бежит из хаты, а потом из села. Камера, разумеется, следует за ним в его пробеге, и финальная сцена фильма изображает снохача бредущим вдоль ветреного берега реки. Босой, обезумевший и терзаемый случившимся, невидящий и недвижимый, он взирает на реку, очевидно, воскрешая в памяти кошмарные события минувшей ночи и каменея от ужаса.

Современному зрителю при первом просмотре может показаться, что эти финальные кадры ослабляют общее воздействие фильма, ведь после напряжения, динамизма и новизны предыдущих двадцати пяти минут финал выглядит медленным и конвенциональным. Кажется, что такая фильмическая «кода» противоречит и всему предшествующему повествованию, которое, как мы видели, участливо изображало события с точки зрения Луши. Однако, как отмечает Хансен, такой переход к мужской точке зрения не является полной неожиданностью, поскольку ранее в фильме авторы снабдили снохача «долей субъектности», когда его «первоначальное признание неудачи сына с Лушей» выделили в отдельном титре: «Тоскует ее душа, не любит она моего Ивана»[120].

Этот словесный индикатор, однако, не единственный способ, которым авторы фильма прокладывают путь к точке зрения старика. Сцена, к которой обращается Хансен, утверждает субъектность героя и визуально, то есть кинематографически. В начале фильма показана ссора между Лушей и ее мужем. Жалуется ли она на его пренебрежительное отношение к ней, на его алкоголизм или на его нежелание помогать ей в поле? Как бы то ни было, Иван отказывается слушать; все, что ему хочется делать, — спать. В следующей сцене Луша безуспешно пытается его разбудить. Появляется свекор и тоже пытается растолкать своего ленивого сына. Свой гнев он обращает и на Лушу, ведь, в конце концов, она тоже отлынивает от работы, вот он и отправляет ее обратно в поле. Луша подчиняется, но она еще не отошла от перебранки с мужем и останавливается у дерева, чтобы собраться, прежде чем возвращаться к другим рабочим, которые видны на заднем плане. Заметив на ее лице слезы, свекор искренне обеспокоен ее состоянием, он приближается к ней и пытается утешить, по-отцовски поглаживая по голове и тихо подталкивая вернуться к работе. Успокоившись, Луша и вправду возвращается в поле, оставляя свекра у дерева. Он смотрит, как молодая женщина уходит, в этот момент и появляется титр. Дальше мы возвращаемся к свекру, который стоит на том же месте. На мгновение он замирает, затем, словно от физической боли, резко хватается за сердце и отшатывается к стволу дерева, ища опоры. Там он и остается, и лицо его выражает потрясение и ужас от эмоций, которые испытывает старик. Кадр держится несколько секунд, позволяя зрителю стать свидетелем того, как отцовскую заботу свекра сменяет сексуальное влечение.

То, что видит здесь зритель, — первые попытки передать психологию персонажа на экране. Конечно, к 1912 году интерес к психологизму не новость, на тот момент это уже одна из наиболее явных отличительных черт русского кино, которое ценило психологизм выше действия практически с самого начала: как мы видели в 1‐й главе, в первом русском фильме «Стенька Разин» такое предпочтение уже проявилось, пусть и в довольно сыром виде. На протяжении 1910‐х, однако, русские кинематографисты сформировали вполне определенные идеи о том, как лучше всего передать внутреннюю диалектику персонажей, для которой темп и качество игры стали основополагающими: так называемый русский стиль игры определялся приверженностью «доктрине неподвижности», сознательной эстетической программе, согласно которой камера надолго задерживалась на актерах; последним же требовалось передать эмоции, избегая действия и движения в угоду бездействию и почти полной обездвиженности. Такие сцены стали со временем известны как «полные» сцены, как назвала их Ольга Гзовская, и в 1916 году в теоретической статье киножурнала «Проектор» были определены следующим образом:

Полная сцена — это такая, где актеру дана возможность сценически изобразить определенное душевное переживание, сколько бы метров для этого ни понадобилось. «Полная» сцена является вместе с тем полным отрицанием обычного стремительного темпа кинематографической пьесы. Вместо быстро сменяющегося калейдоскопа образов она надеется приковать внимание зрителя к одному образу[121].

В эпизоде «Снохача» мы получаем зачаток «полной» сцены, через который создатели фильма пытаются передать зрителю ту борьбу, которая происходит в сознании патриарха, и позволить зрителю/зрительнице наблюдать не только рождение в свекре инцестуозного желания к Луше, но и боль, которую он испытывает от осознания этого желания. Сцена, таким образом, удачно представляет свекра как человека, который находится в конфликте со своими чувствами и желаниями, и мы должны не столько осудить его, сколько попытаться понять. Ту же функцию выполняют и последние пять минут фильма, что тем более поразительно, ибо, заканчиваясь таким образом, «Снохач» выпадает из типичной продукции своих времени и места. Как отмечает Хансен, обычно характерные катастрофические финалы русских мелодрам не смягчаются моментом узнавания, раскаяния или скорби: «С куда большей вероятностью за самоубийством шел финальный титр — „Конец“, — чем, скажем, кадр-реакция с участием вовлеченного персонажа»[122]. Здесь же мы получаем пять минут реакции и свекровы терзания во всей их мрачной прогрессии. Только вот они не приводят ни к раскаянию, ни к прощению — только к сумасшествию, к страшной растерянности и, что важно, к одиночеству во враждебной, одолеваемой ветрами глуши, вдали от безопасной сельской общины, даровавшей ему право, в котором так драматично отказала свекру Луша.

Итак, хотя создатели фильма явно поддерживают Лушину точку зрения на протяжении всей картины, неоднократно изображая девушку, говоря словами Хансен, «субъектом страданий или даже объектом тройного угнетения — нищетой и тяжелой работой, сексуальным насилием и позицией сельской общины», нельзя сказать, что свекор — «единственный злодей, или, если уж на то пошло, что он единственно злодей»[123]. Авторы фильма подчеркивают безнадежность положения девушки, но в том числе выявляют и несоответствие между предполагаемой социальной властью старика и его фактическим бессилием и поражением. Более того, они показывают, какое влияние оказывает на патриарха осознание этого несоответствия, вызванного Лушиным финальным актом неповиновения: этот однажды проявивший силу мужчина не в силах справиться с бунтом девушки. Последние пять минут фильма, таким образом, не позволяют зрителю не испытать хотя бы долю сочувствия к участи старика, ведь в конечном счете, если снова процитировать Хансен, создатели фильма показывают мужскую субъектность «непоправимо поврежденной, скомпрометированной насилием, присущим [мужской] роли в обществе»[124],[125].

Исходя из описанного, слабость мужского героя, которая подразумевалась и в «Стеньке Разине», но была там всецело устранена, в «Снохаче» не только заявлена напрямую, но и показана непреодолимой. Как и в «Разине», причиной проблем патриарха становится танцующая девушка. Но, в отличие от персидской княжны, которая четырьмя годами ранее была убита на экране своими мстительными и испуганными партнерами-мужчинами, Луша обладала достаточной силой характера, чтобы взять ситуацию в свои руки. Не желая пассивно подчиняться устаревшей традиции XIX века, которая превращала ее не более чем в собственность патриарха с правом пользоваться ею, Луша взбунтовалась. Если это и был своеобразный прогресс в сравнении с 1908 годом, то, конечно, неоднозначный. То, что Луша может отстоять собственную независимость от мужчины, стремящегося завладеть ею, только через самоубийство, неминуемо ослабляет момент ее триумфа над снохачом, сводя его к мрачной и терзающей пирровой победе.

Глава 3

Оперная певица

Первая профессиональная исполнительница: Вера Дубровская Евгения Бауэра[126]

Год, когда вышел замысловатый «Снохач», оказался важным переходным периодом в русской кинематографии и по другим причинам: в 1912‐м в мир кино пришел Евгений Бауэр. С тех пор, как его фильмы были переоткрыты в конце 1980‐х, Бауэр считается крупнейшим русским режиссером своей эпохи, причем фигурой фундаментального значения в истории и развитии не только русского, но и мирового кинематографа. Соответственно, его работы станут центральными в этой и последующих главах. Учащийся Московского училища живописи, ваяния и зодчества, Бауэр успел поработать актером, карикатуристом, автором сатирических статей, фотографом-портретистом и уже был известен как театральный художник-декоратор, когда осенью 1912‐го его привлекли к оформлению декорации на фильме Александра Уральского и Николая Ларина «Трехсотлетие царствования дома Романовых, 1613–1913» производства Дранкова и А. Талдыкина. Впоследствии Бауэр поработал режиссером и у Дранкова, и у «Патэ», прежде чем присоединился к конкурирующей компании Ханжонкова в конце 1913-го, где и оставался до своей безвременной смерти от пневмонии в июне 1917-го[127]. Бауэр быстро занял место ведущего кинематографиста Ханжонкова и, судя по всему, наиболее высокооплачиваемого режиссера в России. Несмотря на короткую кинокарьеру, вклад Бауэра был непомерен. Он снял не менее восьмидесяти двух фильмов, двадцать шесть из которых сохранились. Как будет отчасти продемонстрировано далее, разнообразие и количество фильмов Бауэра позволяет получить представление о повторяющихся стилевых и тематических чертах, которые делают «кино Бауэра» моментально узнаваемым[128].

Также нам поможет, что среди дошедших до нас фильмов Бауэра есть и его режиссерский дебют у Ханжонкова, «Сумерки женской души», вышедший на экраны 26 ноября 1913 года. Снятый Николаем Козловским, оператором, работавшим в 1908 году вместе с Дранковым на «Стеньке Разине», фильм демонстрирует, насколько далеко продвинулся в своей изощренности этот новый вид искусства с момента выхода первого русского игрового фильма. Иллюстрирует он и сдвиг, произошедший в русском кино того времени, при котором городские декорации пришли на смену деревенским. Но «Сумерки женской души» замечательны другим: фильм знаменует перемену в изображении женщины-исполнительницы в русском кино, ибо героиня Бауэра, Вера Дубровская (Нина Чернова), выходит на сцену по собственной воле, становясь, таким образом, первой профессиональной исполнительницей в русском кино. Это важно, ведь за счет подобной перемены, как мы увидим, Бауэр сможет наделить топос сценического выступления смыслами, отличными от тех, что были в фильмах до 1913 года. В «Сумерках женской души» Бауэр напрямую обращается к фундаментальному вопросу, который во всю силу прозвучит из уст французской писательницы-феминистки Симоны де Бовуар в 1949-м: «Что такое женщина?». И топос выступления станет центральным в исследовании Бауэром этого вопроса.

«Становясь» женщиной I: объективация, идеализация и инкультурация

Женщиной не рождаются, ею становятся. Ни биология, ни психика, ни экономика не способны предопределить тот облик, который принимает в обществе самка человека. Существо, называемое женщиной, нечто среднее между самцом и кастратом, могло возникнуть только под воздействием всех сторон цивилизованной жизни.

Симона де Бовуар[129]

Мы [женщины], в наших телах и в наших умах, черта за чертой, были вынуждены соответствовать той идее натуры, которая была для нас определена.

Моник Виттиг[130]

Бауэровская Вера становится сценической исполнительницей только в самом финале «Сумерек женской души». Но уже с первых сцен Бауэр, изображая свою главную героиню, использует топику сцены и идею выступления в более абстрактных, общих смыслах. Особенно поразительно это в сцене, где режиссер знакомит зрителя с Верой. Мы впервые встречаем девушку в ее спальне, этот кадр тщательно выстроен. В последние годы он несколько раз оказывался в центре внимания больших аналитических работ о киноискусстве Бауэра, и авторы этих работ сходились в том, что эта сцена служит отличным образцом многих стилистических черт, которые позволяют моментально узнавать бауэровские фильмы[131]. И самым поразительным тут, вероятно, является необычайное внимание к деталям декораций. Еще в театре сложно устроенное и новаторское сценическое оформление было визитной карточкой Бауэра, вскоре он овладел этой сферой и в кино[132]. Стремясь преодолеть плоскостность киноэкрана, режиссер бесконечно экспериментировал с новыми способами усиления глубины и стереоскопических качеств декораций: тщательно расставлял колонны, предметы мебели, лестницы, драпировки, перегородки или кадки с растениями, чтобы разделить пространство на планы, как горизонтальные, так и вертикальные. Его декорации и вправду настолько самобытны, что советский режиссер Лев Кулешов, который работал художником-постановщиком на нескольких поздних фильмах Бауэра, говорит о «методе Бауэра» в выстраивании декораций[133],[134]. Такое внимание к деталям имеет свои причины и значение. Безусловно, отчасти задуманные как впечатляющие задники, бауэровские декорации и объекты, которые он в них помещает, всегда значат больше, чем просто украшение, — они служат смыслам, ибо используются для того, чтобы подчеркнуть отдельные стороны персонажа и/или темы. Бауэровское изощренное мизансценирование и его склонность обращаться с актерами как с элементами мизансцены, тщательно расставленными относительно камеры и друг друга, также часто упоминается в обзорах того времени на фильмы Бауэра[135]. И мы видим все эти тщательно продуманные элементы стиля в кадре знакомства с Верой.

Что Бауэр сообщает здесь о Вере? Во-первых, он сигнализирует о том, что это заглавная героиня и о собственной заинтересованности. Поскольку Верина фигура помещена в центр кадра, очевидно, что Бауэр хочет сосредоточить внимание зрителя на ней. Вдобавок к ее месту неподвижность Веры позволяет, даже подталкивает зрителя приглядеться к ней: снова Вера представлена здесь зрителю скопофильной камерой. Хоть она и отделена от зрителя тонкой газовой занавесью, которая спадает почти через весь кадр, — Вера на виду, выставлена на обозрение, что Бауэр и подчеркивает, заставляя оператора удерживать кадр почти десять секунд.

Более того, камера здесь отождествляется со специфическим мужским взглядом, где мужчина — активный наблюдатель, а женщина — (пассивное) «зрелище». Вера здесь «дана как объект» и «обретает форму», чтобы отобразить «фантазии» «конституирующего мужского взгляда»[136]. Природа таких «фантазий» предсказуема: Вера репрезентирует компиляцию клишированных патриархальных представлений XIX века о женщине. В России в 1913 году одержимость образом вечной женственности — воплощенным, пожалуй, наиболее полно в ранних сборниках стихов поэта-символиста Александр Блока — достигла своего пика и стала для многих художников законной мишенью для сатиры. Поэты-футуристы Алексей Крученых и Велимир Хлебников, например, вписали в свой свежий поэтический манифест пренебрежительное замечание о том, что «в последнее время женщину старались превратить в вечно женственное, Прекрасную Даму, и таким образом юбка делалась мистической»[137]. И действительно, именно так Вера и была изображена: расположенная посреди экстравагантного «царства газа и кружев», которым обернулась ее спальня, красивая, пассивная, целомудренная и чистая. Само воплощение «пассивности, покорности, податливости, мягкости», которые для будущего советского политика Александры Коллонтай были сутью устаревшего образа «вечно женского»[138].

Газовая занавесь, опущенная посередине кадра, подчеркивает отчужденность Веры от внешнего мира и всякой общественной деятельности. Эта занавесь напоминает «завесу девственной плевы»[139] и буквализирует то, что Люс Иригарей описывает как «метафорическую завесу вечно женственного»[140]. Выразителен и свет: если пространство перед занавесью находится в абсолютной темноте, то хорошо освещенный задний план, где сидит наша героиня, на контрасте кажется еще ярче, и Вера купается в неземном свете, который намекает и на ее эфирность. О тонкой, девственной натуре Веры говорят и хрупкая, прозрачная занавесь, и просвечивающее платье на ней. Белизна занавеси, пастельного белья и Вериных одежд также порождает ассоциации с чистотой и невинностью, равно как и вазы с цветами, которые украшают Верину комнату. Вера превращается в «женщину в белом».

Итак, с самого начала фильма и задолго до того, как мы видим реакцию и обращение с Верой со стороны героев-мужчин, Вера предстает одновременно и таинственным, манящим объектом эротического созерцания, и воплощением фантазий мужчин XIX века о совершенной женщине. Она находится в состоянии, которое Симона де Бовуар позже назовет «имманентностью»: непроходимой, тупиковой, замкнутой зоной, внутри которой женщины пассивны, статичны, заключены как в тюрьме.

Последующие сцены, снятые в Вериной спальне, предлагают те же идеализированные и абстрактные образы девушки. Так мы наблюдаем, как Вера спит и видит сны. Правда, в сцене знакомства с Верой ее эротическая притягательность возвышена: густые черные волосы спадают на спину, свободная белая ночная рубашка при всей ее подспудной чувственности напоминает о Вериной девственной чистоте. Подчеркивается это и тем, что в какой-то момент Вера опускается на колени у своей кровати для молитвы, и эта поза вкупе с ее нарядом и ярким освещением создает вокруг Веры ореол святости. Когда она укладывается в постель во время болезни, она снова изображена в тех же выразительных позах и наряде, бледная, изможденная и хрупкая, но оттого не менее красивая и желанная. Позже в фильме Вера будет изображена напротив зеркала — в созерцании собственной красоты и грезах о своем возлюбленном, князе Дольском, — пока горничная будет расчесывать ее волосы. Знакомая по многим женским портретам в истории искусства, эта поза заставляет зрителя сосредоточиться на том, что историк искусства Элизабет Преттеджон описывает как «талисманные части женского тела: глаза, губы, руки, распущенные волосы»[141]. Снова зритель обозревает Веру глазами мужчины, ибо, как продолжает Преттеджон, опираясь на работы феминистского критика Гризельды Поллок, эти «символы эротизма… характеризуют не столько изображенную женщину, сколько мужское желание»[142],[143].

Однако такие клишированные проявления Вериной женственности не выражают отношения самого Бауэра. В том и заключается бауэровская изощренность — ему удается показать, что эти идеализированные, конвенциональные и устаревшие образы женственности существуют только в сознании героев-мужчин. Показывает он это в том числе тем, что вводит в кадр героя-мужчину, подчеркивая при этом его вуайеристские наклонности. Так, в самом начале фильма, когда погруженная в свои мысли Вера сидит в спальне, за ней незаметно наблюдает не только зритель, но и слуга, отправленный позвать Веру на бал. Слуга выходит на затемненный передний план кадра так, что виден только его силуэт, он стоит спиной к камере и явно пользуется возможностью немного понаблюдать за Верой, прежде чем сообщить о своем присутствии. Оставаясь в темном пространстве кадра на протяжении всей сцены, слуга превращается в безликую и слегка тревожную фигуру.

Этот прием повторяется на протяжении всего фильма и предстает еще более зловещим после первого Вериного благотворительного визита к рабочему Максиму Петрову. Тронутая бедностью его чердачной каморки, Вера встает на колени рядом с Петровым и перевязывает его поврежденную руку. Пораженный красотой Веры, Петров ошибочно принимает ее сострадание за эротическое влечение, его охватывает страсть к девушке, и последняя уже здесь, в одной из первых сцен, обозначена в титре как «жертва обмана». И вот Петров заманивает Веру в ловушку: играя на ее сочувствии, он пишет ей, что находится при смерти, и молит ее о повторном визите. Петров сам доставляет это двуличное послание, забираясь ночью в открытое окно Вериной спальни. Не в силах устоять перед видом «спящей красавицы», он медлит, глядя на девушку через газовую занавесь, как сделал это до него и слуга. Затем Петров раздвигает занавесь, входит в спальню Веры и снова останавливается, смотря на нее «незаметно». В нарушении личного пространства Веры Петров являет ту же патриархальную самоуверенность, что и при последующем изнасиловании девушки, акте, который символически предвосхищен уже в этой ночной сцене.

Метод Бауэра весьма тонок. Вдобавок к представлению мужских героев как вуайеристов он использует и другие средства, чтобы дистанцироваться от изначальной репрезентации Веры в фильме. В частности, Бауэр сознательно подчеркивает стилизованный, постановочный характер кадра, в котором мы знакомимся с Верой в ее спальне, за счет того, что в само построение декораций включается визуальный топос сценического пространства. Так, газовая занавесь одновременно и напоминает о занавесе на сценах театров, и «разоблачает» концепцию так называемой четвертой стены — расположенного впереди, на авансцене, воображаемого барьера, сквозь который публика обозревает действие, происходящее в это время в выдуманном мире представления. Таким образом, помимо других своих символических значений занавесь также заставляет обратить внимание на искусственность или «сконструированность» как самой Веры, так и мира вокруг нее. Способствует созданию этого «театрального» эффекта и освещение в кадре, которое, по замечанию Юрия Цивьяна, «весьма необычно даже для 1913 года, когда световые эффекты были в моде», — оно поставлено аналогично освещению в театре, когда артисты на сцене играют в свете рампы, а сидящие в партере зрители оказывается в темноте. Этот резкий театральный эффект усиливается за счет того, что в другое время эта же декорация в первой части фильма, как отмечает Кавендиш, «представлена натуралистично, с обильно освещенным передним планом и слегка измененным ракурсом»[144]. При помощи мужских фигур, которые наблюдают, находясь на затемненном переднем плане, по ту сторону занавеси/«четвертой стены» и смотрят на Веру, Бауэр воспроизводит и пространственно-зрительные отношения театральной публики и выступающего. Включая таким образом откровенно театральные элементы в оформление декораций Вериной спальни, Бауэр настаивает, что зрителю предлагается не объективная, «правдивая» репрезентация девушки, но реконструкция того, какой она становится, пропущенная сквозь призму субъективности мужских персонажей. Другими словами, Бауэр показывает образ Веры как социальный, культурный и гендерный конструкт. Вот чем, если использовать терминологию, предложенную Симоной де Бовуар, «стала» женщина в России в начале XX века: пассивным, чистым и идеализированным объектом эротического созерцания, локусом мужских фантазий о совершенной женственности. Или, словами Моник Виттиг, «всего лишь мифом»[145].

«Становясь» женщиной II: свобода воли

В наше время женщины развенчивают миф о «женственности»; они начинают на деле утверждать свою независимость.

Симона де Бовуар[146]

Если гендер — это изменчивая культурная интерпретация пола, значит, ему не достает устойчивости и завершенности, характерных для простой идентичности. Быть гендером… значит быть вовлеченным в непрерывную культурную интерпретацию тел и, следовательно, находиться в динамичном положении внутри поля культурных возможностей. Гендер следует понимать как модальность принятия или реализации возможностей, процесс интерпретации тела, придания ему культурной формы. Другими словами, быть женщиной — значит стать женщиной; и речь не о согласии с устойчивым онтологическим статусом, при котором родиться женщиной как раз возможно, скорее об активном процессе присвоения, интерпретации и переинтерпретации полученных культурных возможностей.

Джудит Батлер[147]

Все же даже в самых первых сценах фильма Бауэр показывает, что Вера представляет из себя нечто большее, чем этот окаменелый образ женственности. Поразительно, как помимо акцентов на инкультурированной «сконструированности» Вериной личности ее состоянии «имманентности», в котором она находится, помимо всего этого определенного мужским взглядом образа, Бауэр заботится и о том, чтобы разными средствами отобразить Верину неудовлетворенность собой и своим нынешним положением. Так, Цивьян проанализировал, как во вступительной сцене Бауэр использует свет и создает атмосферу — и, в частности, метафору «сумерек» в заглавном титре, — чтобы пробудить в Вере состояние подавленности, чувство социальной отчужденности и разочарованность от замкнутой пустоты собственной жизни. Более того, несколько раз Бауэр заставляет Веру подойти к большому окну в ее спальне: она широко растворяет ставни, позволяет свету проникнуть в комнату, а сама вглядывается в мир по ту сторону. Символизм очевиден: Вера хочет сбежать из клаустрофобных чертогов, стать чем-то и кем-то большим, чем красивый заточё́нный объект. Она хочет исследовать мир за окном своей спальни. Она жаждет — вновь пользуясь терминологией де Бовуар — «трансцендентности».

Подчеркивает Бауэр это и при помощи актерского таланта Нины Черновой. Неявными жестами, движениями тела и мимикой Чернова успешно передает Верино осознание того, что она существует в пределах установленных правил и ограничений. Отсюда, к примеру, и ее нежелание посещать бал родителей, и откровенная тоска, в которую вгоняют ее социальные расшаркивания, требуемые от нее, раз уж она пришла. Хотя Вера принимает приглашение на танец от одного из многочисленных и рьяных поклонников, толпящихся вокруг нее, игра Черновой дает понять, что ее героиня не может дождаться, когда этот танец закончится. Как только он завершается, она просит извинить ее и прячется за кадками с растениями, которые служат маркерами достатка ее родителей; там она оказывается в пространстве, как отмечает Цивьян, «таком же уединенном, как и Верина спальня»[148].

Бауэр явно симпатизирует Вере в этой сцене и выражает согласие с ее беспокойством. Как повелось, делает он это кинематографически, за счет легкого движения камеры в одной с героиней траектории: если Вера не может оставаться неподвижной, не может и камера. Итак, ближе к концу бала, после того как Вера скрылась от глаз публики, она садится на один стул, но затем встает и идет к другому. И тут вместе с движением девушки происходит нечто замечательное: камера, которая в 1913‐м за вычетом нескольких редких случаев почти полностью статична, движется за Верой. Как мы видели во второй главе, в «Снохаче» камера преследовала Лушу, чтобы символически передать неумолимое преследование героини тестем. Но в данном случае движение камеры совершенно иного порядка. В противоположность примеру из «Снохача» оно знаменует тот факт, что Бауэр в фильме намерен представить точку зрения своей героини как доминирующую. Движение камеры здесь срабатывает как жест солидарности и ободрения героини со стороны автора. Как поясняет Цивьян: «Мы, может, и не особенно ощущаем это сегодня, но со стороны автора, а значит, и зрителя, это был нежный, сочувственный жест, как бы говорящий: „Другие могут и не знать, что ты чувствуешь, но я с тобой, я на твоей стороне“».

Желание Веры выйти за рамки своего статуса «женщины в белом» и ее поиски новой идентичности отчетливо проявляются и в том энтузиазме, с которым она на следующий день после бала принимает предложение матери сопровождать ту во время благотворительных визитов к бедным. Хотя благотворительность — один из немногих видов общественной деятельности, позволенный женщине патриархальным порядком, Верина готовность включиться в эту работу важна, так как предлагает альтернативное понимание того, что значит стать женщиной, куда более широкое и позитивное, чем то, что показано в первых сценах фильма. Как показывает Джудит Батлер в серии статей, вышедших в конце 1980‐х, важной коннотацией глагола «стать» является идея целеустремленности или «личной свободы воли»[149]. Такая интерпретация приводит к важным выводам. Как формулирует Мойя Ллойд, «идея становления гендера бросает вызов идее того, что гендер пассивно формируется патриархатом или навязан субъектам андроцентрической символикой»[150]. По Батлер же, «стать женщиной — это целенаправленный и присваивающий порядок действий, приобретение навыков… авторефлексивный процесс»[151]. Другими словами, «становиться» женщиной — это процесс самосозидания, который может, таким образом, быть расценен как обладающий «эмансипирующим потенциалом»[152].

«Становясь» женщиной III: столкновение с оппозицией

Какой толк в становлении гендера в мире, где гендерные отношения кажутся прочно установленными и глубоко укорененными? Что это за свобода?

Джудит Батлер[153]

Когда Вера отправляется в мир, который доселе лишь мельком видела из окна своей спальни, Бауэр указывает на сложности, с которыми она сталкивается, пытаясь сконструировать собственную идентичность. Ее сила и решимость постоянно подвергаются испытаниям: в ее взаимоотношениях с матерью, которая не понимает и даже не пытается сочувственно отнестись к стремлению дочери иметь нечто большее, чем брак и конвенциональную жизнь; но прежде всего — в ее столкновениях с двумя персонажами-мужчинами. Поразительно, что они, хотя и принадлежат к разным социальным классам, оба придерживаются одинаково устаревших взглядов на то, что такое женщина и какой она должна быть. Ожидаемо, что это мужчины изо всех сил стараются навязать и Вере.

Вера и рабочий

Для рабочего Максима Петрова женщина — это уязвимый сексуальный объект, которым можно пользоваться и злоупотреблять по своему желанию. Его «символическая дефлорация» Веры в спальне уже обсуждалась ранее. Рассмотрим также построение сцены, в которой Вера, обманутая предсмертным посланием Петрова, в одиночестве посещает его чердак. Многие элементы мизансцены работают на образ Веры как невинной жертвы опасного хищника-мужчины. В своем простом платье, с покрытой платком головой и корзинкой с провизией и медикаментами Вера показана как городская Красная Шапочка, невинная девушка, которой угрожает волк. Хищническая природа Петрова в дальнейшем задается при помощи различных ракурсов, с которых Бауэр снимает сцену, — и вновь режиссер ухищряется обозначить, что такой взгляд на Веру отражает не его собственное восприятие, а отношение героя. Так, камера преследует Веру (как она делала это с Лушей в «Снохаче»), когда та, вплотную к стене, нервно идет по пустынной улице в сторону чердака Петрова. Напряжение нарастает, когда монтаж переносит камеру к насмешливому лицу Петрова, высунувшемуся из окна, чтобы наблюдать за приближающейся Верой. В следующем кадре камера перенимает хищный взгляд Петрова: как описывает его Цивьян, в «удивительном, долгом, словно бы увиденном ястребиным глазом кадре» Петров смотрит на Веру сверху вниз, воспринимая ее как беспомощную добычу, которая невольно направляется прямо к нему в капкан. Важен и низший класс Максима, ведь, как замечает Хайде Шлюпманн, Бауэр таким образом (что удивительно, учитывая близость революции 1917 года) выдвигает идею о том, что в российском обществе начала XX века социальная власть не основывается на классе, но «определяется, прежде всего, с точки зрения гендера, сексуализированного насилия»[154].

Однако, как показывает нам Бауэр, Петров ошибается в своей оценке Веры как слабой и уязвимой — она куда прочнее, чем он предполагает. Несмотря на то что Вера кажется травмированной и неспособной к действию сразу после того, как Петров насилует ее, она воспрянет и даст сдачи. Отказавшись быть пассивной жертвой, Вера отомстит за себя, убив своего насильника. Символично, что для этого она использует один из его же инструментов. Таким образом, в этом столкновении мужчины и женщины выживает последняя.

Вера и князь

Проходят месяцы. Мучимая воспоминаниями о тревожных событиях, Вера, как и прежде, бóльшую часть времени проводит в спальне. В какой-то момент она все же встречает мужчину, равного по происхождению, князя Сергея Дольского и влюбляется в него. Показывая ухаживания Дольского за Верой, Бауэр обнаруживает стойкую приверженность князя представлениям XIX века о том, какими должны быть женщины. По доброму патриархальному обычаю Дольский считает, что женщина должна быть пассивной. Когда они с Верой впервые встречаются, героиню приглашают сесть на стул у самого края кадра — наблюдать, как Дольский, находясь в центре, демонстрирует свое мастерство в активных, если не фаллических, мужских видах спорта: стрельбе по мишени и фехтовании.

Для Дольского женщина должна быть уязвимой — Вера наиболее притягательна для него, когда она, больная и изнуренная, лежит в постели. В самом деле, немощность делает девушку еще более привлекательной для князя, который исправно навещает ее во время болезни. В своей работе об искаженных образах женщин в культуре рубежа веков Брэм Дейкстра исследует пристрастие к изображениям прикованных к постели женщин и определяет культ женской немощности как продукт мужских фантазий о совершенных женщинах, ибо, как пишет Дейкстра, не было «лучшей гарантии чистоты… чем бледное, чахоточное женское лицо, истаивающее в пароксизме самоотрицания в ничто»[155].

Но, самое важное, женщина, если только она хочет составить достойную партию, должна быть чиста — и сексуально, и нравственно. Лора Энгельштейн описывает, как в бульварных газетах, распространившихся в России начала XX века, вдовцы давали объявления о поиске «идеальной второй жены (до тридцати, „без прошлого“)»[156]. Первостепенное значение сексуальной чистоты женщины отражено в письме Веры, которое она пишет Дольскому, не желая ничего скрывать от своего жениха, — она опускает всякое упоминание об убийстве Петрова, прямо, хотя и иносказательно, сознаваясь: «Произошло нечто невыразимо ужасное: я принадлежала другому». Правда, письмо остается непрочитанным: когда его доставляют, Дольского нет дома. Происходит свадебное торжество, и теперь перед Верой стоит задача лично рассказать о своем прошлом мужу. И снова ее признание сосредоточено на изнасиловании, которое визуально отображено в форме флешбэка. И хотя Вера впоследствии сообщает об убийстве, имитируя удар ножом, урон ее признанием об изнасиловании уже нанесен. Дольский в ужасе и отвращении отшатывается от Веры, обнаруживая пустоту своих неоднократных обещаний того, что никакие события ее прошлого не в силах ослабить его любовь к ней. В реальности же князь не может смириться с тем, что женщина, на которой он хотел жениться — светская belle «с безупречной репутацией»[157], — на деле не чиста. Как пишет Янгблад: «Дольский в Вериной жертвенности и мести увидел скорее моральную деградацию, чем моральный триумф»[158]. В глазах этого патриархального персонажа Вера превратилась в Падшую Женщину.

Вера потрясена и уколота реакцией Дольского на свое признание. Поразительно, что в глазах Бауэра разница между физическим насилием Петрова над Верой и психологическим страданием, которое причиняет ей Дольский, и вправду невелика: за счет красноречивого кадра «с западней» ранее в фильме Бауэр связывает двух мужчин визуально, и лицо ухмыляющегося Петрова накладывается на лицо Дольского. Однако, как и после изнасилования, Вера снова берет собственную жизнь в свои руки и отказывается быть пассивной жертвой предубеждений своего партнера. Она отвечает на отрешение от нее Дольского с гордостью и решимостью, не моля о прощении и не позволяя себя оскорблять. Вместо этого она отступает от него на шаг, мгновение смотрит на князя и произносит обличающую реплику в его сторону: «Вы жалки, князь!» Затем она действует: надевает пальто и уходит — от Дольского и их брака. Она не оглядывается.

«Становясь» женщиной IV: на сцене — имитация, маскарад и изображенный гендер

Дольский почти сразу сожалеет о разрыве с Верой и старается выследить ее. Однако все, что ему удается выяснить у нанятого за внушительную сумму частного детектива, так это то, что Вера уехала за границу; два года Дольский проводит в путешествиях, и все тщетно. Но зрителю Бауэр открывает Верин секрет: она создала для себя новую личность — стала профессиональной оперной актрисой Эллен Кей, прославилась и, надо думать, обогатилась. Вот и следующий сюжетный ход для зрителя не становится сюрпризом: вскоре после того, как Дольский возвращается в Россию, один из его друзей приглашает удрученного князя в оперу. И как только Дольский усаживается в ложе, в известной диве на сцене он с удивлением узнает Веру.

Однако в начале XX века в российском обществе и культуре положение профессиональной исполнительницы все еще противоречиво. И не сразу ясно, намерен Бауэр трактовать новый Верин статус как реализацию ее стремления к осмысленной жизни, или он намекает на куда более безрадостные перспективы, которые открылись перед Верой как перед русской женщиной в начале XX века. В самом деле, сразу несколько причин неминуемо вызывают у зрителя беспокойство по поводу Вериного выбора профессии. Во-первых, для русских женщин сценические выступления вовсе не были новой сферой общественной деятельности, наряду с благотворительностью они считались приемлемым способом участия в общественной жизни. Как фиксирует в своем труде о русской актрисе Серебряного века Кэтрин М. Шулер: «В отличие от западноевропейского театра, русский театр никогда не исключал со сцены женщин по моральным и религиозным соображениям или по соображениям социальных конвенций»[159]. Более того, в глазах русского общества начала XX века артистка еще не полностью отмежевалась от проститутки и дамы полусвета. Как то и замечает Шулер: «Русских актрис более, чем кого-либо, стесняло их отождествление с проституцией в сознании публики»[160]. Сексуальное покровительство по-прежнему было частью жизни большинства русских артисток, даже тех, кто получал высокие зарплаты и выступал в Императорских театрах, а русские критики того времени не раз уличали театральных предпринимателей и режиссеров в их обращении со своими исполнительницами как с «живым товаром»[161]. Бауэр, кажется, и вправду подчеркивает, что новая карьера Веры лишь приводит ее в финале к тому, с чего все и начиналось: она объект мужского взгляда. О таком статусе свидетельствует кадр с пятью глянцевыми рекламными фотографиями Веры в ее новом образе, которые лишь утверждают, что, став известной исполнительницей, она превратилась в товар или, как выразилась Луиза Макрейнольдс, — «предмет массового потребления»[162]. На это указывает и реакция Дольского, когда тот видит Веру на сцене: задавая еще один пример мужской скопофилии, он хватается за театральный бинокль, чтобы получше рассмотреть девушку.

Были в русском обществе начала XX века и другие, еще более тревожащие, мнения о том, почему женщины особенно подходят для сценической карьеры. Дейкстра объясняет внезапное изобилие артисток и внимание к ним в Европе рубежа веков, по крайней мере частично, женоненавистническими представлениями о природе половых различий[163]. Дейкстра демонстрирует, что вера мужчин рубежа веков в «по сути пассивную природу» женщины и в ее «невежество» приводит к убежденности, что «непрестанно имитировать — часть женской природы. Ее пассивность делала ее неспособной на оригинальную мысль или действие, но женщина обладала протейской способностью принимать любую форму, данную ей для подражания»[164]. По Дейкстре, «идея того, что женщина по сути своей — имитатор, а не творец, [стала] одним из наиболее распространенных клише западноевропейской культуры», таким образом, неудивительно, что:

Из-за склонности женщины к имитированию сцена стала рассматриваться как место, где женщина могла бы в лучшем виде выразить свой вклад в культурную жизнь цивилизованного общества. Ибо чем была игра, если не формой имитации? Не случайно годы вокруг 1900‐го стали триумфальными для актрис во всем мире. <…> Но слава артисток вовсе не была вызвана их особенной оригинальностью. Наоборот, они считались необычайно успешными в пользовании имитационной жилки, присущей их «женской природе»[165].

И хотя, как пишет Шулер, Дейкстра «не делает из России путеводную звезду мирового женоненавистничества»[166], значительное число так называемых научных трактатов о сущностных половых различиях, которые цитирует Дейкстра, были переведены и продавались в России именно в этот период. Более того, Линда Эдмондсон показала, что такое эссенциалистское отношение действительно характеризовало дискурс об эмансипации и сексуальности в России рубежа веков и что в своей борьбе против расширения прав женщин и гендерного равенства консервативные русские мужчины, равно как и их европейские соратники, хватались за научные «факты» о женской «природе» как за амуницию[167]. Скажем, в начале XX века в России была широко распространена теория, «призванная доказать неполноценность женщин, основанная на том, что женский мозг меньше мужского, а вся структура и функционирование женской репродуктивной системы сводят на нет возможность интеллектуальных или художественных потуг»[168]. Считалось, что это «лишало „настоящую“ женщину возможности быть способной (или даже желать быть способной) на длительные интеллектуальные усилия, здравое и рациональное суждение или творчество в чем-то ином, кроме репродукции, самоукрашательства, легких занятий музыкой, рисования или рукоделия»[169].

В этом контексте новый статус Веры как артистки начинает видеться оскорбительным. Ибо кажется, что на самом деле сцена рассматривалась как еще одно место, где русскую женщину можно было держать в узде, предоставляя ей территорию, которую патриархальное общество считало «подходящей» для нее, и поощряя использование «сущностных» женских качеств, а значит, и предотвращая другие виды деятельности, традиционно считавшиеся «мужскими». Исполнительская карьера, избранная Верой для участия в общественной жизни, кажется, по крайней мере на первый взгляд, весьма сомнительным высказыванием о женской эмансипации.

К тому же роль, которую исполняет Вера в постановке, лишь подтверждает, что она все еще узница устаревших мужских мифов о женственности: она «имитирует» классическую главную героиню XIX века, играя в «Травиате» Джузеппе Верди (1853) падшую женщину, чахоточную куртизанку Виолетту Валери[170]. Важна и конкретная сцена, в которой появляется Вера: Бауэр решает показать нам заключительный эпизод оперы, в котором Виолетта сдается перед болезнью и умирает на руках своего обезумевшего любовника Альфредо.

Сосредоточившись на либретто и сюжетах ключевых оперных произведений XIX века, французский философ и критик Катрин Клеман утверждает, что опера XIX века — «зрелище, придуманное для того, чтобы обожать, а еще — уничтожать женских персонажей», рассказывающее и пересказывающее историю женской «гибели», — это женоненавистническая форма искусства, которая увековечивает пагубные «модели, идеи, чувства, способы любви» устаревшего социального порядка, требуя одомашнивания или, чаще, смерти женской героини, чтобы сдержать ее и, таким образом, обезвредить[171],[172]. Макрейнольдс вторит этому утверждению, когда отмечает, что «умирать на сцене было сугубо женским занятием»[173]. Более того, «в эти сценические смерти была вложена господствующая мораль: сексуально невинные женщины так не погибали»[174].

Реакция Дольского при виде Веры на сцене действительно подтверждает эти интерпретации, ибо в нем моментально пробуждается надежда на воскрешение их отношений. Однако его реакция едва ли направлена на Веру, «реальную» женщину, с которой он однажды был связан; он думает о воплощенной на сцене вымышленной героине со всеми теми богатыми культурными коннотациями, которые связаны с жизнью и смертью героини Верди. Сьюзан Сонтаг определяла многообразные использования туберкулеза как метафоры и резюмировала сущностные противоречия между ними так:

С ее [метафоры] помощью можно было описать смерть человека <…>, слишком «хорошего» для секса, — проявление «ангельской» психологии. Эту метафору можно было использовать и для описания эротических переживаний — и при этом счастливо избежать обвинения в распутстве, которое принято было связывать с объективным, физиологическим разложением или моральной неустойчивостью[175].

Вдобавок к этим центральным метафорам туберкулез не раз подавался как «типичная пассивная смерть» и «болезнь прирожденных жертв». Даровал туберкулез и «легкую смерть падшим»[176]. Поразительно, насколько схожи между собой эти метафорические значения туберкулеза и идеал женщины Дольского. Сценическая смерть Веры от туберкулеза позволяет ему увидеть ее такой же, какой он видел ее раньше, до откровений о ее прошлом: пассивной, уязвимой и, что важнее всего, чистой. Другими словами, когда на сцене «Вера» умирает от чахотки, это только укрепляет все ложные представления Дольского о ее женской натуре, которые изначально и привели к их расставанию.

Верит Дольский после Вериного выступления и в то, что она готова простить ему предательство, ведь так же и героиня Веры на сцене прощает своего заблудшего любовника. Все в той же логике, но уже другие коннотативные значения туберкулеза заставляют Дольского поверить, что Вера примет его признание в любви. Ведь туберкулез в том числе был и «любовной болезнью», вызванной «раздавленными надеждами», «отвергнутой» или «несвершенной» любовью, но еще и избытком страсти[177]. Туберкулез представлялся афродизиаком, и считалось, что эта болезнь усиливает сексуальное желание. Как пишет Сонтаг: «И хотя в изображении смерти от туберкулеза акцент чаще всего ставится на крайней сублимации чувства, вновь и вновь появляющийся в литературе образ чахоточной куртизанки указывает на то, что туберкулез сообщал страдальцам сексуальную привлекательность»[178].

Таким образом, сценическая роль Веры — идеальная репрезентация женственности для Дольского. Нет в ней ни вызова гегемонистской гендерной идеологии, ни угрозы установленной сексуальной иерархии. Вместо этого она опирается на мужской миф XIX века о женской природе и «совершенной» женственности. И так как различное, хотя и противоречивое, использование метафоры туберкулеза позволяет Дольскому сохранить свои идеалы женственности нетронутыми, он верит, что, очищенная от греха, его жена вновь достойна эротического внимания. Ожидаемо для зрителей после представления Дольский мчится за кулисы в гримерку Веры, признается в вечной любви и умоляет принять его обратно.

Опять же, вместо того, чтобы стать средством побега для главных героинь, сцена срабатывает как бастион традиции: женщины попадают в ловушку образов вечной женственности, созданных мужчинами, которые только укрепляют деспотичные патриархальные ценности и «совершенный» идеал или же отображают его в мизогинном и ограниченном (и ограничивающем) ключе. Таким образом, сцена несет «утешительную» функцию для главных героев: она обеспечивает безопасную, хотя и эротически заряженную дистанцию между мужчинами и женщинами-исполнительницами, которые привлекают первых.

Однако более продуктивно, да и более логично с учетом взглядов самого Бауэра, будет рассмотреть положение Веры как оперной артистки, специализирующейся на партиях XIX века, через призму концепции «маскарада». Разработанная психоаналитиком Джоан Ривьер в 1929‐м и подхваченная Жаком Лаканом и Люс Иригарей концепция «маскарада» отсылает к идее, что феминность («женственность») — это сознательное проявление общепринятой женственности, которая хочет спрятать за «маской» то, что женщина обладает субъектностью (в терминологии Ривьер — «мужественностью»), и которая срабатывает как форма защиты от «расправы», которой женщина ожидает (со стороны мужчин/общества), если обнаружится, что она обладает этим качеством[179]. Ривьер построила свою теорию вокруг поведения одной из своих пациенток, интеллектуалки, которую повсеместно уважали за ее способности, но которая в качестве компенсации за предположительную (в понимании общества) «мужественность» своей профессиональной идентификации после публичной лекции принималась вести себя чрезмерно «женственно» по отношению к мужской части аудитории: «флиртовала и кокетничала с ними более или менее открыто»[180]. Может статься, что наподобие анонимной пациентки Ривьер Вера (пострадавшая от руки реакционера Дольского, не сумевшего оценить субъектность/«мужественность», которую она проявила, защищаясь от насильника Петрова) теперь ищет убежища в «безопасной» репрезентации женственности, чтобы спрятать за «маской» тот факт, что она вовсе не «типичная» (пассивная, зависимая) женщина, но женщина, которая может крепко стоять на ногах и успешно строить свою собственную жизнь[181].

Получается довольно мрачная оценка, ведь, как замечает Мэри Энн Доан, Ривьер не теоретизирует «маскарад» как что-то «радостное» или «утверждающее», скорее «как вызванный тревожностью компенсаторный жест, потенциально неудобное, неустойчивое, обеспокоенное состояние, в том числе психически болезненное для женщины»[182]. Но есть одно принципиальное различие между пациенткой Ривьер и Верой у Бауэра: то, что первая делает бессознательно, Вера делает сознательно и на сцене. Это различие, разумеется, только подчеркивает, что «поведение» Веры явно обозначено как акт, представление. Проще говоря, это не реальная жизнь Веры.

Паркер Тайлер писал о голливудской актрисе Грете Гарбо, что та «„выряжалась в дрэг“ всякий раз, когда бралась за какую-то увесисто-гламурную роль, всякий раз, когда таяла в мужских руках или ускользала от них, когда просто позволяла этой божественно изогнутой шее… нести тяжесть своей запрокинутой головы». Будет некоторым преувеличением заявить, что Вера у Бауэра «рядится в дрэг», и все же она делает нечто подобное тому, что описывал Стивен Хит в связи с Марлен Дитрих, которая, играя в многочисленных фильмах артистку кабаре, «носила полную обмундировку [женственности] как обмундировку, принимала позы как позы, давала представление как представление»[183]. Другими словами, в эпизоде, где Вера играет на сцене Виолетту Валери, Бауэр показывает то же, что и во втором эпизоде фильма в спальне Веры, — еще одну инкультурированную репрезентацию женщины.

Бауэр ведет к этому зрителя несколькими путями. Для начала он предлагает непосредственный, «фактический» взгляд на Веру во время выступления, идентифицирующий ее как артистку. Вера показана на общем плане, и эта крупность позволяет режиссеру сфокусироваться не отдельно на ней, но на всей театральной сцене, где Вера — лишь один из конструктивных элементов: мы видим сцену, на которой сидит Вера/Виолетта, «плоский» сценический задник, в который она вписана, видим реквизит, край занавеса с левой стороны сцены, видим силуэты дирижера и участников оркестра в своей оркестровой яме. Подчеркивает Бауэр и искусственную, «измышленную» природу Вериного сценического персонажа: в более раннем эпизоде мы видим Веру одетой для другой роли, когда она трижды выходит на поклон к своим благодарным зрителям из‐за тяжелых театральных кулис. И снова их фигуры появляются в виде силуэтов перед сценой, прямо как до этого появлялись в кадре слуга или Петров в сцене с Вериной спальне. Таким образом, по своему замыслу, конструкции и освещению оба театральных эпизода отсылают к открывающей сцене фильма и опять же оставляют зрителя с идентичным ощущением: Бауэр демонстрирует здесь — со стороны — социально сконструированную репрезентацию женщины. Показанная после за кулисами в своей гримерке, Вера напоминает зрителю, что она — артистка, а вовсе не персонаж, которого мы видим на сцене.

«Фактическая» природа этих эпизодов еще более ощутима, когда зрителю предлагается контрастирующая точка зрения на артистку, на сей раз представленная с позиции Дольского. Итак, за первоначальным общим планом с Верой, играющей на сцене в «Травиате», моментально следует кадр, данный с точки зрения Дольского — Бауэр обозначает его взгляд при помощи каше в форме театрального бинокля Дольского и тщательно подобранного плана, имитирующего увеличивающий эффект окуляров. Поразительным следствием такого приближения становится исключение из кадра всех натуралистичных деталей театральной обстановки: самой сцены, декораций, оркестра, освещения и кулис. Теперь все место занимают Вера и ее партнер. И это крайне показательная смена точки зрения, ибо она отражает, что, в отличие от Бауэра, Дольский не способен различить Веру, женщину, с которой он был однажды связан, и Виолетту, женщину, которую Вера «имитирует» на сцене.

«Становясь» женщиной V: вне сцены — новая женственность и феминизм

Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками; когда же на меня смотрят как на какую-то отвлеченность, хотя бы и идеальнейшую, мне это невыносимо, оскорбительно, чуждо… Да, я вижу теперь, насколько мы с Вами чужды друг другу, что я Вам никогда не прощу то, что Вы со мной делали все это время, — ведь Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно![184]

<…>

Прекрасная дама взбунтовалась![185]

Любовь Менделеева

Несмотря на то что сценическая смерть «Веры» от чахотки укрепляет ложные представления Дольского о ней, зрителю Бауэр предлагает иной взгляд на Веру. Примечательно, что фильм не заканчивается сценой с выступлением Веры. После представления Дольский бросается в гримерку Веры и молит простить его. И зритель, вероятно, ожидает, что Вера снова примет Дольского в свою жизнь. В конце концов, предыдущая сцена явно указывала на то, что Вера все еще любит Дольского, ведь там она была изображена смотрящей на его фотографию, медальон с которой не снимает, даже когда на ней сценический костюм. Более того, акты прощения и благодарного принятия любовного признания от неверного мужчины, если обратиться к терминологии Батлер, — это две могущественные регуляционные «нормы» женского поведения, примеры которых можно наблюдать не только в финале «Травиаты», но и в бесконечных произведениях всевозможных видов искусств XIX века. Потому Верин ответ и оказывается неожиданным, ибо она отвергает Дольского, заявляя обдуманно и ясно: «Слишком поздно, князь! Было время, когда я вас любила. Теперь моя любовь угасла».

Идя против этих «гендерных норм» XIX века, Вера в полной мере демонстрирует свой потенциал к свободе воли и действия. Отказываясь «вторить» отжившим свое представлениям о женственности, Вера сопротивляется им (даже не задумываясь о возможных скверных последствиях этого отказа) и, как и на протяжении всего фильма, поступает по собственному разумению. Таким образом, если Батлер права в том, что фундаментальная черта таких гендерных норм — это их «итерабильность» в «каждодневных общественных ритуалах будничной жизни»[186], тогда можно сказать, что Вера сокрушила пару гендерных норм XIX века и заменила их нормами женского поведения нового XX века, в частности тем, что женщина может претендовать на права, которыми доселе патриархальный порядок обеспечивал только мужчин. Иными словами, женщина XX века может теперь жить, любить и работать независимо, как только сама для себя изберет. Еще важнее, что Вера не позволяет себе руководствоваться чувствами — она не уступает своей любви к мужчине, который, она знает, не в состоянии принять ее такой, какая она есть. Как сказала бы де Бовуар, Вера достигает «трансцендентности». И героиня отдает себе отчет в исключительности этого достижения; как отмечает Янгблад: «Хотя эмоционально она потрясена новыми любовными признаниями Дольского, Вера гордится собственным контролем над эмоциями и дисциплиной, которая не позволяет ей поступиться карьерой ради недостойного любовника»[187]. Ибо, как документирует Шулер, «на протяжении XIX и в начале XX века русские, за небольшим исключением, безоговорочно принимали утверждение о том, что гендер предопределен природой и посему непреложен»[188]. Бауэр использует Веру, чтобы доказать: мнение большинства ошибочно.

Показательна и судьба князя Дольского. Отвергнутый самодостаточной «Эллен Кей», он на мгновение задумывается о своей «загубленной жизни», а затем стреляет себе в сердце. И финал, таким образом, переписывает завершение «Травиаты». Бауэр меняет местами мужскую и женскую гендерные роли: в его фильме женщине суждено жить, а мужчине — умереть. Финал бауэровского фильма, вполне вероятно, отсылает и к одной из самых известных пар в русской культуре XIX века, ибо напоминает известный отказ Татьяны пушкинскому Евгению Онегину за вычетом того важного факта, что, в отличие от Татьяны, у Веры нет мужа, которому та остается верна. Важна не столько финансовая самостоятельность или успешная карьера Веры, сколько эмоциональная независимость, которую она обрела. Ни ангел, ни прощенная развратница, ни прирожденная жертва или искупившая грехи грешница, Вера не принадлежит мужчине, вместо этого она показана Бауэром как персона, чья судьба принадлежит только ей. И это делает ее уникальной среди других главных героинь Бауэра, потому что — как мы еще увидим — никто из ее преемниц не обретает разом и эмоциональную и финансовую независимость и самодостаточность.

В фильме Бауэра 1916‐го «Жизнь за жизнь» титр уведомляет нас: «Под влиянием любви женщина забывает все». Вера, будучи единственной девушкой, которая не позволяет любви руководить своей жизнью, является исключением, которое лишь подтверждает правило. По Александре Коллонтай, это и делает Веру истинной новой женщиной. В своей статье 1913‐го «Новая женщина» Коллонтай утверждала, что не только традиционные браки и финансовая зависимость держали женщин «в неволе», но и сами женщины, точнее женская психология. В представлении Коллонтай на своем пути к освобождению новая женщина столкнулась с препятствиями, учиненными не только жестоким общественным порядком и мужчинами-реакционерами, которые контролировали этот порядок, но и своей собственной сущностью. Главными врагами новой женщины, утверждала Коллонтай, были гетеросексуальная любовь и желание: «Власть веков еще сильна над душою даже новой, даже холостой женщины. Атавистические чувства перебивают и ослабляют новые переживания, отжившие понятия держат в цепких когтях своих рвущийся на свободу дух женщины»[189]. Эта способность женщины «отставить любовь на второе место» — также «ключ к счастью», как называет его известная писательница Анастасия Вербицкая в своем романе-бестселлере «Ключи счастья» (1910–1913). Экранизацию романа сняли режиссеры Яков Протазанов и Владимир Гардин: фильм, состоящий из двух серий, вышел где-то за месяц до бауэровских «Сумерек одной души» — 7 и 18 октября 1913 года. Однако же, в отличие от Веры, у Мани, героини мелодрамы Вербицкой, которую часто рассматривают как квинтэссенцию новой женщины, жить сообразно этому принципу не выходит. Фильм заканчивается ее самоубийством, во многом совершенном из‐за смерти (тоже от самоубийства) мужчины, которого она безнадежно любит. «Но женщина во мне сильнее, артистки. Я бессильная перед любовью», — пишет Маня в своей предсмертной записке[190].

Подчеркивает Бауэр Верин статус новой женщины и другим способом. Вера берет себе новое имя, иностранное «Эллен Кей», которое символизирует ее побег из сковывающего прошлого. Однако имя это неслучайно и несет в себе дополнительный смысл, едва прикрытую аллюзию на реальную женщину, шведскую суфражистку и феминистку Эллен Кей (1849–1926). В 1911 году итальянская поэтесса Ада Негри назвала Кей «освободительницей женской души». Не может быть совпадением и влияние монографии Кей «Любовь и брак» (Kärleken och äktenslapet 1904 года, опубликованной на русском языке в 1907-м) на создание Коллонтай в 1913‐м ее «Новой женщины», образцовым примером которой является Вера. Вера проявляет множество качеств передовой современницы, в защиту которых выступала Эллен Кей, в частности: «лучшее понимание себя, бо́льшую осознанность в отношении собственной личности… то определение индивидуализма, которое делает невозможным для современной женщины быть воспламененной идеалом Гризельды, хотя бы потому, что она чувствует: многострадальная кротость множит несправедливость»[191]. Забавно, что шведские цензоры запретили фильм Бауэра, потому что были потрясены его изображением главной героини.

Таким образом, в своей первой сохранившейся режиссерской работе над игровым фильмом, вдохновленным примером Эллен Кей, женщины, опередившей свое время во многих отношениях, Бауэр и сам вырывается вперед в поле своей профессиональной деятельности не только с точки зрения художественного мастерства — непревзойденного использования выразительного потенциала всех элементов мизансцены и кинотехнологии, — но и за счет поднятых им тем и понимания сложностей, с которыми сталкивались русские женщины, пытаясь изо всех сил воспользоваться возможностями происходивших в то время социальных перемен. Ибо, когда Бауэр отмечает прогресс Веры в том, как она «становится» женщиной, утверждая за собой свободу воли и трансформируясь из инкультурированного объекта мужского взгляда в независимый субъект собственноручно созданного нарратива, он увлекает своих зрителей «духоподъемной повестью о женской независимости». И повесть эта, хотя и снятая в самом начале его режиссерской карьеры, рассказана уверенным, новаторским и чисто кинематографическим языком, который станет отличительной чертой выразительного авторского стиля Бауэра. Более того, в финале фильма нам показана сама квинтэссенция новой женщины, которую Коллонтай определяла так: «Перед нами женщина — личность, перед нами самоценный человек, со своим собственным внутренним миром, перед нами индивидуальность, утверждающая себя, женщина, срывающая ржавые оковы своего пола…»[192] И в этом смысле Вера Дубровская была почти невозможным для подражания примером.

Глава 4

От восточной танцовщицы к тангистке

Должно быть в «Саломее» нечто такое, что мы узнаем «ее» в самых разных обличьях… но это не Женщина, вновь и вновь покрытая и срывающая покрывала, — это интертекстуальность.

Меган Бекер-Лекрон[193]

«Стенька Разин» Григория Либкина

Несмотря на то что режиссеры и зрители все больше предпочитали городские мелодрамы, действие которых разворачивалось в современности, ранее русское кино не смогло позабыть свою первую безымянную исполнительницу. Фигура восточной танцовщицы появляется в русских фильмах 1910‐х и все крепче срастается с универсальным образом Саломеи. Во многих кинокартинах этот образ используется (хоть порой и не без иронии или юмора) всего лишь как удобный подручный индикатор, или, если воспользоваться терминологией Бекер-Лекрон, межфильмический референт существующей кинорепрезентации роковой женственности. Так, в небольшой выборке фильмов, которые являются примерами данной тенденции — «Теща в гареме» Михаила Бонч-Томашевского (1915), «Лысый влюблен в танцовщицу» Роберта Рейнольса (1916), «Азиадэ» Иосифа Сойфера (1918), «Сказка любви дорогой» Петра Чардынина (1918) и «Песнь Персии» (режиссер неизвестен, 1919), — видно, что восточная танцовщица сохраняет многие смыслы, которыми она обзавелась в дранковском «Стеньке Разине», но глубже она в фильмах не раскрывается.

Более показателен, однако, второй фильм о Стеньке Разине и персидской княжне, поставленный Григорием Либкиным под тем же названием «Стенька Разин» (1914). Сохранилось всего три из семи частей фильма, но подробный синопсис, опубликованный в журнале «Сине-фоно», позволяет нынешнему зрителю восполнить пробелы[194]. Либкин, как и Дранков, фокусируется на увлеченности Разина прекрасной персидской царевной. И хотя на этот раз у нее хотя бы есть имя (Фатима), что является некоторым прогрессом в развитии ее автономии, все же фильм мало добавляет к дранковской репрезентации, и Фатима остается типичным примером этой стереотипной парадигмы. Таким образом, скопофильная камера представляет княжну как красивый пассивный объект эротического созерцания. Впервые мы видим ее при дворе почивающей на тахте, как и многие одалиски XIX века до нее. Стены украшены шпалерами, и, пока царевна любуется своими многочисленными браслетами, зритель наслаждается ею: она — один из множества прекрасных объектов, украшающих будуар. Когда Разин берет Фатиму в плен во время сражения с ее отцом, то обращается с ней, как и с любым другим трофеем: хватает и надежно прячет в своем шатре, прежде чем снова броситься в битву. Схематичное описание фильма, напечатанное как часть рекламного объявления в более раннем выпуске «Сине-фоно», действительно так и резюмирует эту часть: «Боевая добыча Разина — персидская царевна — 3 часть»[195]. Разин подтверждает правомерность такого сравнения словами, которые он произносит, прежде чем утопить царевну: как дала ему Волга серебро, золото и другое добро, так теперь и Разин предлагает реке «великий дар» — жизнь Фатимы.

Как и в фильме Дранкова, герои-мужчины обладают теми же вуайеристскими наклонностями, что и камера создателей фильма. Потому, когда Семен Алатырец, молодой разбойник, посланный известить Разина о желании мужиков вернуться домой, оказывается перед спящей в шатре атамана княжной, он не может оторвать от нее глаз. Плененный ее красотой, позже он воспользуется отсутствием Разина и без приглашения заявится к нему в шатер, чтобы снова смотреть на спящую княжну, чей эротизм в этой сцене усиливается ее простой белой ночной рубашкой без рукавов.

Разин, разумеется, также захвачен внешностью Фатимы и дважды уговаривает царевну станцевать перед ним и его людьми. И когда невольница, в прозрачных вуалях и с распущенными длинными волосами, танцует, она отчетливо напоминает восточную танцовщицу, показанную Дранковым шестью годами ранее. В конце ее выступления атаман изнывает от желания к этой соблазнительной девушке. Как и свекор в «Снохаче» поступает с Лушей, Разин подхватывает Фатиму на руки и страстно обнимает на глазах у всех своих мужиков, побуждая одного из них высказаться: «Степан! Приходит конец казацкой воле, коли бабам власть давать»[196]. Это замечание производит на Разина глубокое впечатление, отрезвляет и пробуждает мужскую гордость. Потому, как и дранковский Разин до него, он тотчас швыряет Фатиму в Волгу. И опять же, как и в раннем фильме, именно во время танца княжна показана не только наиболее властной и опасной, но и наиболее уязвимой.

Либкин не просто повторяет вслед за Дранковым различные отрицательные элементы в изображении персидской княжны, но и формулирует их еще отчетливее. Убежденность в том, что женщина до добра не доведет, выражается еще в прологе фильма, когда Разин встречается с ведуньей Аленой, и та предостерегает его: «Берегись женщины! В ней погибель твоя и всему делу твоему»[197]. В знаковые моменты Разин не раз вспоминает эти зловещие слова, так они становятся лейтмотивом фильма. Эта фраза выражает истину, принятую, по-видимому, и самой Фатимой, ибо, когда Разин говорит ей о предсказании ведуньи, она заявляет, что ради его спасения она с радостью примет смерть. И действительно, правдивость Алениного предостережения лишь подтверждается по ходу развития сюжета: если герои Ромашкова легко справились с угрозой, исходящей от первой саломеподобной танцовщицы в русском кино, то в этой позднейшей картине герои уже не так успешны. В этой связи показательно, что либкинский «Стенька Разин», в отличие от дранковского, не заканчивается смертью княжны, вместо этого он длится еще три части, в которых создатели фильма намечают постепенное падение Разина. Княжна с самого начала вовлечена в этот процесс. Так, первая серьезная ошибка Разина — поддаться своему желанию к плененной княжне, ибо, делая ее своей любовницей, он возбуждает ревность разбойника Алатырца. Красота Фатимы, таким образом, сеет раздор между мужчинами. И Разин, и Семен Алатырец позволяют своему желанию к Фатиме руководить их действиями, и совершенные ими деяния оказываются разрушительными не только для них самих, но и для всех разбойников. Так, «под влиянием неудержимой страсти» Алатырец, чтобы попасть к княжне, вынужден убить казака, которому Разин поручил охранять Фатиму, что лишь доказывает, с грустью отмечает Разин, что «гибель несет красота женщины всему делу его»[198].

В конце концов, Алатырец идет даже против своего предводителя. Поклявшись отомстить за смерть царевны, он переходит на сторону стрельцов, примыкая к ним во время нападения на Разина в городе Симбирске. В ходе завязавшейся бойни Алатырец и Разин сходятся лицом к лицу. Вид Семена напоминает Разину о княжне, он застывает, и Алатырец, воспользовавшись рассеянностью атамана, ранит его. Но, как и Разин, Алатырец отмечен роковым «проклятьем» Фатимы: брат Разина бросается ему на помощь и убивает Алатырца.

Более того, будучи мертвой, персидская княжна не исчезает из фильма и еще дважды появляется в виде манящей фигуры, которая преследует Разина во снах. Одержимость Разина княжной продолжает приводить к катастрофам. Когда Разина навещает его жена Настя, он отвергает ее любовь и признается в своей страсти к княжне. Разозленная таким признанием, Настя угрожает Разину, прежде чем убежать. Но Разин не обращает на нее никакого внимания и предается мечтаниям о Фатиме, которая в его воображении все еще жива и покорна. Он дорого заплатит за эту ошибку: Настя выдает властям его тайник, и те направляют солдат, чтобы схватить атамана. По пути в Москву Разин узнаёт, что его люди тоже потерпели поражение. И снова Фатима связана с разинским несчастьем. Проводя ночь под стражей, он видит во сне свою восточную любовницу, которая предстает пред ним в своей белой ночной рубашке. Поутру Разина ведут на казнь и обезглавливают на глазах у большой толпы зевак, его отрубленную голову выставляют на всеобщее обозрение. Неоднократно возвращая в повествование персидскую княжну в такие знаковые моменты, создатели фильма недвусмысленно намекают, что ответственность за беды, которые выпали на долю атамана и его людей, лежит на ней. Проще говоря, эта околдовывающая саломеяподобная танцовщица стоила Разину его головы.

Но так ли это? Герои фильма определенно винят Фатиму в этих ужасных событиях, как, судя по всему, и сами кинематографисты. И все же есть существенная проблема с этим взглядом на Фатиму как на фигуру Саломеи, ибо она не ищет и не желает Разину смерти. Напротив, она покорна и уважительна к его мужскому авторитету и обращается к Разину как к своему «повелителю» — не забывая о патриархальной иерархии, она ценит свою жизнь меньше, чем его. При этом если Фатима на деле и не особенно влияет на события, изображенные в фильме, то влияет другая героиня — жена Разина. Настя представляет собой все, чем не является Фатима: в отличие от пассивной и уступчивой княжны, она движима собственными сильными чувствами, которые хочет и может проявить. И с того момента, как Разин отвергает ее любовь, героиня, как уайльдовская Саломея, ведома лишь собственным желанием отомстить ему. Это Настя сообщает властям о местонахождении Разина, это она добивается его поимки, и она же косвенно способствует казни мужа. И хотя Настя не танцует и не выглядит как танцовщица, но, будучи сильной, независимой женщиной, она на самом деле куда больше походит на Саломею, чем стереотипная Фатима. Следовательно, и ошибка Разина заключалась скорее в том, что он не распознал: эта на вид «обычная» русская женщина оказалась куда «опаснее», чем когда-либо могла быть при всей своей блазнящей восточной сексуальности персидская княжна.

Нея Зоркая, описывая развитие литературного мотива о персидской княжне, отмечает: «Этому второстепенному персонажу окажутся присущи постоянные миграции, трансплантации, метаморфозы и передвижения»[199]. Что в литературе, что в кино: персидская княжна с ее очарованием роковой женщины оказалась податливым материалом. За 1910‐е образ роковой восточной танцовщицы начал развиваться, принимать иные, более современные формы и появляться в русском кино в измененных «обличьях», в частности в виде тангистки.

«Дитя большого города» Евгения Бауэра

Наиболее сложно образ танцовщицы-Саломеи используется в фильме, сделанном чуть раньше либкинского «Стеньки Разина» — картине «Дитя большого города» Евгения Бауэра (выход 5 марта 1914-го). Снятый Борисом Завелевым, оператором, с которым Бауэр работал почти на всех последующих картинах, фильм «Дитя большого города» повествует об амбициозной молодой швее, которая в погоне за лучшей долей соблазняет богатого джентльмена, сначала приводит его к краху, а потом, бросив, — к самоубийству. В этом раннем фильме Бауэра, где он не только режиссер и художник-декоратор, но и автор оригинального сценария, представлены два наиболее запоминающихся танцевальных выступления раннего русского кино. И если первое отсылает и к дранковской, и к либкинской персидской княжне, второе поражает своей новизной: в конце фильма бауэровская героиня исполняет продолжительный номер с танго. Танго прибыло в Россию из Парижа поздней осенью 1913-го, и в марте 1914‐го не было танца популярнее (и противоречивее)[200]. Как мы увидим, Бауэр использует именно культурную значимость двух очень разных танцевальных форм, чтобы рассказать сложную историю о мужском страхе и женском динамизме. История эта затронет и обеспокоенность современников переменами в гендерных отношениях и глубокими социальными изменениями, происходившими в этот момент. Продолжает Бауэр в двух этих выступлениях и свои исследования повествовательных возможностей, достижимых при помощи развивающейся кинематографической технологии. В результате оба танца раскрывают многое и в подходе самого Бауэра к новой форме киноискусства, которой он менее чем за два года в киноиндустрии успел всецело овладеть.

«Дитя большого города» начинается с того, что Манька/Маня становится сиротой: в грязном подвале, который служит ей домом, ее мать умирает от туберкулеза. Проходит девять лет. Героиня Бауэра расцветает и превращается в красивую девушку, работающую в швейной мастерской. Неудовлетворенность Мани собственной жизнью так же очевидна, как и ее ветреность. Ее мысли где-то витают, далека она от работы и когда сплетничает о чем-то со своими коллегами. Разочарование легко прочитывается на ее лице, когда, снятая на поясном плане, она присаживается к окну мастерской и задумчиво взирает на улицы Москвы внизу. Причина ее недовольства объясняется в титре: Маня одержима «мечтами о несбыточной жизни, полной роскоши и богатства».

Также неудовлетворен своей жизнью и склонен к мечтаниям и герой Бауэра, Виктор Кравцов. Правда, в центре его идеалистических фантазий не деньги (их у него предостаточно), а желание отыскать совершенную женщину. Уставший от «культурных» женщин своего социального класса, он ищет — сообщает нам титр — любви «наивного молодого существа».

В следующей сцене герой и героиня встречаются. Со шляпной коробкой в руке Маня направляется по поручению, но, когда она идет по улицам Москвы, вовсе не оно занимает ее внимание. Вместо этого она останавливается, чтобы поглазеть на вывеску экстравагантного цветочного магазина, оглядывает витрину ювелира и, наконец, заливается слезами от тяжких дум. Виктор и его друг, более прагматичный и приземленный Крамской, уже некоторое время наблюдают за Маней. Пользуясь случаем, они пытаются утешить девушку, и Крамской, не теряя времени, приглашает ее отобедать с ними. Поначалу изображая отказ, Маня вскоре принимает приглашение, и трое отправляются в приватную комнату — кабинет — ресторана, где, как и стоило ожидать, Крамской пытается соблазнить девушку[201]. Маня сопротивляется, но по ходу сцены становится понятно, что ее протест вызван не моральными воззрениями, а сексуальным предпочтением: когда Крамской уходит, уже Виктор берется за соблазнение Мани и, в свою очередь, не встречает никакого сопротивления.

Не случайно Бауэр называет своего уверенного героя именем художника-реалиста XIX века Ивана Крамского, чьей самой известной работой стал портрет 1883 года популярной и вызывающей «Неизвестной». Связывая друга Виктора и художника-реалиста, Бауэр одновременно усиливает прозаическое отношение Крамского к женщинам и подчеркивает наивный идеализм Виктора в отношении к ним. Крамской моментально видит в Мане ту, кем она и является, — прагматичную девушку из рабочего класса, которая мечтает о хорошей жизни и готова на все, чтобы заполучить ее. Идеалист Виктор, напротив, захвачен ее невинностью и уязвимостью. Полагая, что он наконец нашел «наивное существо», Виктор делает Маню своей любовницей. Таким образом, он позволяет девушке осуществить свою мечту, ведь через него она поднимется в свет. И если Маня сигнализирует о росте своего социального статуса и новом самоощущении, сменяя имя на иностранное Мэри, то ее подъем из нищеты рабочего класса к роскоши высшего общества Бауэр обозначает визуально, за счет новаторского использовании нижнего ракурса — что, опять же, подтверждает его полную осведомленность о выразительных возможностях мизансцены — в изображении огромной лестницы в стиле ар-нуво, по которой восходит Мэри по пути в ночной клуб, куда привел ее Виктор. Здесь и происходит первая сцена с танцем.

Мэри и танцовщица-Саломея

Пока Виктор изучает меню и обсуждает свой заказ с официантом, Мэри, явно успевшая заскучать со своим богатым любовником, потягивает шампанское и флиртует со своими многочисленными поклонниками. Пьяные гуляки позади них отплясывают на танцполе, занавес на заднем плане раздвигается, обнажая черный бархатный задник и волнообразное движение рук босоногой танцовщицы-Саломеи, которая медленно движется к центру сцены. Кадр в этот момент настолько заполнен действием, что взгляд зрителя лишь мельком схватывает артистку. Но все меняется, когда камера внезапно совершает долгий наезд, медленно, но уверенно продвигаясь над головами посетителей ночного клуба в сторону танцовщицы. Этот наезд длится почти минуту — невероятно долгое время на данном этапе развития кино. Безусловно, такое движение камеры во всех смыслах было крайне изобретательным. И хотя этот прием стал, по словам Цивьяна, «любимым движением камеры» Бауэра, для русского кино 1914‐го он был беспрецедентен[202].

Примечателен этот кадр и тем, что свидетельствует о превосходной степени осознанности, ставшей отличительной чертой режиссерского стиля Бауэра. Пришедшая в движение камера стала ключевым элементом, позволившим раннему кинематографу освободиться от театральной условности, сформировавшей его эстетику. И то, что Бауэр решил продемонстрировать удивительную подвижность камеры в сцене с танцем, стоит рассматривать как осознанный вызов этому театральному наследию и отказ от него. Вам может показаться, что вы наблюдаете театральное представление, словно бы говорит здесь Бауэр, но не забывайте что вообще-то вы смотрите кино.

Несомненно, этот кадр в том числе призван впечатлять зрителя глубиной и трехмерным качеством, или «стереоскопичностью», сцены, ибо оператор Завелев ведет зрителя за собой, проходя разные плоскости и уровни великолепных декораций: от помоста, на котором сидят Мэри и Виктор, через расположенный ниже танцпол и наконец к возвышению самой сцены. Однако мы уже видели в третьей главе, что Бауэр использует технические новшества отнюдь не только для того, чтобы впечатлять, но всегда применяет их для раскрытия настроения, персонажа или сцены. И вправду, как справедливо заметил Филип Кавендиш: «Эти подвижные кадры… подразумевают дискурсивность и обладают синтагматической функцией»[203]. Задача зрителя, таким образом, состоит в том, чтобы разобраться со смыслами, выраженными через это техническое и эстетическое новшество в решении сцены. Например, зачем Бауэру уводить внимание зрителя к представлению, которое происходит на заднем плане кадра? Танцовщица не является главной героиней фильма, и в сюжете она никакой существенной роли не играет. Не будь здесь наезда камеры, она бы так и осталась еще одним компонентом сложной и многоуровневой бауэровской мизансцены, добавляя кинематографической иллюзии этого роскошного ночного клуба «реалистичности».

С уверенностью можно сказать, что наезд создает связь между Мэри и танцовщицей. Поразительная особенность этой сцены такова, что, хотя камера и движется к танцовщице на сцене, Бауэр не дает зрителю забыть о главной героине: большую часть наезда камера удерживает Мэри в поле зрения, в правом нижнем углу кадра. Этот эффект усиливается тем, что во время наезда происходит монтажный скачок (довольно грубый), который возвращает Мэри в кадр после того, как камера успела оставить ее позади. Связь между Мэри и танцовщицей становится еще крепче, когда обе оказываются повернуты лицом к камере. К тому же мизансценически они находятся примерно на одном уровне: танцовщица выступает на возвышении сцены, а Мэри сидит за столиком на помосте, отделенном от танцплощадки пролетом ступеней. Более того, создается ощущение, что Мэри, как и танцовщица, участвует в представлении (перед гостями-мужчинами, которые окружают ее). Не обращая внимания на сценическое действо позади нее, Мэри бросает в мужчин ленты и конфетти, поднимает в их сторону свой бокал и одаривает их жеманными, но соблазнительными взглядами из-под своих трепещущих ресниц.

Все эти приемы, в особенности точный расчет движения камеры во время наезда, позволяют Бауэру создать связь между Мэри и танцовщицей-Саломеей. И когда связь эта создана, движение камеры обрывается монтажом: в следующем кадре танцовщица уже одна на полном плане. Кадр длится полные тридцать секунд (как всегда — долго), пока танцовщица исполняет свой номер. И все в этом кадре принуждает зрителя вглядываться в ее танец — от ее центральной позиции в кадре (как и в дранковском «Стеньке Разине») и до оформления самой сцены. Простой черный задник, на фоне которого выступает танцовщица — и в который сложно поверить в фильме, отдающем предпочтение обильно заставленным интерьерам и усыпанным орнаментами задникам, — становится гарантией: нет ничего, что могло бы отвлечь внимание зрителя от танцовщицы. Внимательно изучите ее, призывает Бауэр, эта исполнительница прольет свет на фигуру Мэри.

Совершенно очевидно, что сцена и образ танцовщицы-Саломеи обогащают характеристики Мэри, но что же именно предлагается в качестве этих характеристик — сказать сложнее. Возникают некоторые вопросы: с чьей точки зрения показана Мэри и что стремится сказать о ней Бауэр при помощи ее связи с танцовщицей-Саломеей?

Мэри глазами Мэри?

Кавендиш предполагает, что долгий наезд камеры подразумевает точку зрения Мэри[204]. Утверждая, что необычная высота положения камеры и неожиданное движение вкупе создают «угар», в котором находится Мэри, наслаждаясь «прелестями богатства впервые», Кавендиш предлагает прочитывать наезд как «квазисубъективную точку зрения», через которую камера запечатлевает картину мира Мэри.

Это любопытное прочтение, но не вполне убедительное. Во-первых, Кавендиш упускает из виду, что взгляд Бауэра на Мэри с самого начала фильма прохладно-отстраненный и оценивающий; режиссер, как и умудренный Крамской, не питает иллюзий в отношении этой девушки. Во-вторых, что более важно, исследователь так и не приближается к рассмотрению «предмета», на который наезжает камера. В любом кадре с наездом семантическую нагрузку несет не только само движение камеры, но и характер объекта, в сторону которого она движется. И действительно, Бауэр подчеркивает этот момент за счет кадра с полноценной сценой танца, которая следует за наездом[205].

Что мы видим, когда смотрим на танцовщицу? Во-первых, ее убедительный наряд: почти во всех деталях он вторит нарядам настоящих танцовщиц-Саломей — Иды Рубинштейн, Рут Сен-Дени, Маты Хари, Прекрасной Отеро, Мод Аллан и др., — которые в первом десятилетии XX века были так же популярны в России, как и в Европе и в Северной Америке. Рецензент журнала «Вестник кинематографии», принадлежащего Торговому дому Ханжонкова, в 1914 году действительно восхваляет сцену ровно потому, как та схватывает эту модную тенденцию:

Нельзя не остановиться на прекрасно выполненном г-жой Бауэр восточном танце, в котором она поражает удивительной пластикой рук; трепетно-змеевидные движения их имеют нечто общее с выразительной пластикой известной английской [sic] танцовщицы мисс Мод Аллан[206].

Как мы видели в первой главе, многим исполнительницам начала XX века, в репертуар которых входил танец Саломеи, воплощение на сцене этой легендарной роковой женщины позволило выразить как для самих себя, так и для своей аудитории стремление к эмансипации. Это был вид искусства новой женщины. Однако это ли пытается передать Бауэр? Смотрит ли Мэри на саму себя — как на новую женщину? Ведь именно это мы должны предполагать, если рассматриваем наезд как точку зрения Мэри.

Эта точка зрения весьма проблематична не в последнюю очередь потому, что игнорирует конкретное положение танцовщицы-Саломеи в культурном ландшафте России начала 1914-го. Прошло почти шесть лет с тех пор, как появилась дранковская персидская княжна, и с тех пор, как Ида Рубинштейн ошеломила Санкт-Петербург своим танцем Саломеи, когда фильм «Дитя большого города» вышел на экраны российских кинотеатров. Более того, помешательство на танце Саломеи в России прекратилось почти сразу же, как началось. В конце 1909-го, когда Мод Аллан гастролировала по России со своим «Видением Саломеи», ее выступления были встречены в лучшем случае с равнодушием, в худшем — с издевкой. Как описывает это историк танца Тони Бентли: «Россия нетерпимо отнеслась к тому, что критики отвергли как „карикатуру“ на Айседору [Дункан — американская танцовщица. — Примеч. авт.], и тур Мод прошел среди пустых залов и насмешливых рецензий»[207]. К 1914-му русская публика уже давно считала танцовщицу-Саломею устаревшей. Действительно, «устарелость» этой фигуры не осталась незамеченной более проницательными (или менее пристрастными?) критиками того времени. В статье, опубликованной в 1914‐м в «Сине-журнале» — по словам Дениз Янгблад, «важном отраслевом журнале, который из всех был наименее предвзят»[208], — рецензент написал, что, хотя фильм «Дитя большого города» был на тот момент лучшим фильмом Торгового дома Ханжонкова, Бауэр сплоховал, включив в картину такой неоригинальный и избитый номер:

Не делает чести его вкусу и допущение так называемого «индийского» танца — кому нужна такая банальность и безвкусица? И потом — с какой стороны этот танец должен называться «индийским»? С одинаковым успехом он мог бы быть назван и египетским, и сирийским, и турецким etc, etc. Ведь стиля в нем никакого нет![209]

Рецензент не рассматривает возможность того, что Бауэр, один из наиболее культурно образованных режиссеров того периода, отдавал себе отчет в том, что танец Саломеи будет выглядеть избито, безвкусно и несовременно. Куда как правильнее предположить, что ровно на такой эффект Бауэр и рассчитывал. И это подрывает предположение о том, что через фигуру Саломеи он намеревался показать самоощущение Мэри, ведь, как мы увидим, Мэри если чем и была, так это воплощением своей эпохи.

Но не только вышедшая из моды Саломея настаивает на том, что эта сцена вовсе не призвана репрезентировать самоощущение Мэри. Есть и другие элементы в выступлении танцовщицы, которые указывают на намерение Бауэра не столько вызвать положительные «эмансипационные» ассоциации с этой созданной в начале XX века фигурой танцовщицы-Саломеи, сколько вызвать в воображении более ранние и негативные качества образа Саломеи, распространенного в искусстве XIX — начала XX века. Другими словами, Бауэр представляет здесь фигуру Саломеи — а значит, и Мэри — с более общей, старомодной, «мужской» точки зрения.

Мэри с «мужской» точки зрения: от античной мифологии до новых образцов роковой женственности

Женское… продвижение в обществе — это путешествие не от мифа к истине, но от мифа к новому мифу.

Камилла Палья[210]

Гибкая до змеиности и бледная до прозрачности, с почти святыми глазами и развратными устами. Это — женщина-танго.

«Новая Ева», 1914[211]

То, что наезд отображает мужскую точку зрения, на самом деле, вложено в само движение камеры, когда та нацеливается на танцовщицу. Такое движение необходимо, чтобы обратить внимание зрителя на артистку и подтолкнуть его к внимательному наблюдению за ней. Выходит, что, как и в «Стеньке Разине» Дранкова, скопофильная камера снимает танцовщицу-Саломею, а весь фрагмент организован в соответствии с мужским взглядом, где мужчина в позиции зрителя, а женщина — «зрелища». Снова, как и в «Разине», наряд танцовщицы подчеркивает ее «бытие-под-взглядом» и предлагает экзотическую «инаковость» и чувственную женственность, измышленную мужчиной. Более того, в отличие от «Стеньки Разина», в центральной части танца зрители танцовщицы из ночного клуба целиком исключены из кадра. Таким образом, и сама танцовщица отделяется, выносится за рамки диегетического пространства фильма. Это лишь подчеркивает тот факт, что, несмотря на всю свою важность для тематики фильма, сцена ничего не привносит в сюжет. Другими словами, она «украшает» фильм, но не добавляет повествовательных деталей. Существуя вне сюжета фильма, выступление танцовщицы, таким образом, служит примером того, что, как утверждала Лаура Малви, в классическом кино «визуальное присутствие женщины имеет тенденцию к тому, чтобы препятствовать развитию сюжета, сковывает поток событий в моменты эротического созерцания»[212]. И таким образом, в этой сцене зритель получает очередное изображение женщины как объекта, выставленного напоказ ради зрительского удовольствия.

При этом, рассмотренное в контексте своего времени, это движение камеры также служит напоминанием, что мужской взгляд, по словам Элейн Шоуолтер, может быть «как самоутверждающим, так и ставящим под угрозу»[213]. Более того, опираясь на исследование историка кино Тома Ганнинга, Цивьян документирует, что в начале 1900‐х зрители часто ошибочно трактовали наезд, реагируя на него, как на движение предмета к камере, а не камеры к предмету[214]. В поддержку такой трактовки Цивьян цитирует пассаж из мемуаров испанского режиссера Луиса Бунюэля:

Я никогда не забуду того ужаса, который разделил со всеми зрителями зала, когда впервые в жизни увидел наезд. С экрана на нас надвигалась голова, она становилась все больше и больше, словно собиралась нас всех поглотить. Я даже не мог представить, что это камера приближается к голове… Мы видели перед собой голову, которая приближалась, чудовищно увеличиваясь[215].

Даже в 1910‐е зрительское восприятие наезда все еще было окрашено этими тревогами. Как поясняет Цивьян:

Конечно, в 1910‐х зрители уже не думали, что голова увеличивается вместо того, чтобы приближаться. Но сопутствующий эффект «головы, которая надвигалась на нас с экрана», описанный в мемуарах Бунюэля, очень даже присутствовал. Наезд наделял предмет дополнительной энергией, которая позволяла ему надвигаться, источать угрозу и даже агрессию. В 1910‐е такие коннотации все еще были частью наезда, не только обуславливали его восприятие, но и определяли его использование[216].

В бауэровской репрезентации танцовщицы-Саломеи, действительно, есть и другие «источающие угрозу и агрессию» черты. Черный задник создает зловещую, траурную атмосферу, а в дизайн наряда танцовщицы Бауэр включает непривычную деталь: огромные когтеобразные накладные ногти. Эти ногти превращают тонкие и волнообразно движущиеся руки танцовщицы в грозных клыкастых змееподобных существ и, таким образом, пробуждают образ vagina dentata, обыкновенно связанный с Саломеей в искусстве XIX века, и увиденный в рисунке Обри Бердслея «Иоанн и Саломея» 1894 года и Шоуолтер, и Палья. Также эти ногти напоминают необыкновенные декорации, созданные режиссером театра Николаем Евреиновым и его художником Николаем Калмаковым для их постановки уайльдовской «Саломеи» 1908 года. Согласно Спенсеру Голубу, основное действие спектакля разворачивалось «внутри гигантской сценической вагины», мизансцены, которая срывала «все покровы иллюзии и метафоричности» и «буквально создавала зрелище гендерного поглощения (vagina dentata)»[217]. Уильям Тайдман и Стивен Прайс также отмечают, что такая декорация служила «визуальному обозначению „кастрирующей женщины“, которую многие опознали в уайльдовской „Саломее“»[218]. Все эти детали и культурные коннотации того времени в совокупности позволяют предположить, что в фильме танцовщица-Саломея репрезентирует не столько новую женщину, сколько архаичную модель роковой женщины XIX века, известного источника мужского страха.

Связь между Мэри и образом Саломеи XIX века подспудно сохраняется до конца картины. В следующей сцене в доме у Мэри (безусловно, оплаченном Виктором, но обставленном его любовницей: с комнатами, настолько захламленными безвкусными безделушками, что сама эта захламленность явно символизирует жадность и жажду Мэри до материальных благ) Бауэр раскрывает хищническую натуру Мэри, включая в построение мизансцены великолепную кушетку с медвежьей шкурой, на которой она и возлежит, подобно охотнице, самозабвенно красующейся своим трофеем. Такая поза напоминает фигуру одалиски — распространенный в искусстве и литературе XIX века образ восточных фантазий. Как показывает Оксана Булгакова, в рассматриваемый период «мода на ориентальных красавиц вводит новую позу… возлежание»[219]. Язык тела героини как в этой, так и в следующей сцене, где она лежит на шезлонге, предаваясь эротическим фантазиям о лакее Виктора, служит в том числе и для того, чтобы вновь подчеркнуть ее связь с фигурой персидской княжны, которая показана чувственно возлежащей как у Дранкова, так и у Либкина: на восточном ковре — у первого и на кушетке — у второго.

Но только в финальной сцене фильма, когда Мэри исполняет танец, а Виктор в это время умирает, становятся явными как отрицательная сторона образа Саломеи, так и связь между Мэри и восточной искусительницей. Сцена начинается, когда разоренный и томящийся от любви Виктор прибывает к дому Мэри, чтобы доставить письмо, в котором он молит об одной последней встрече. Кадр, в котором Виктор вручает письмо швейцару, Бауэр монтирует с пьяным застольем, где Мэри и ее новый любовник готовятся развлекать гостей. Как подобает такой дерзкой и уверенной в себе новой женщине, Мэри исполняет новый танец — танго[220].

Описанное Цивьяном как «возмутительно либидинальное», танго прибыло в Россию из Парижа поздней осенью 1913‐го и моментально возымело скандальный успех. Этот новый танец возбудил ярые дискуссии: в начале февраля 1914‐го в Москве и Санкт-Петербурге о нем велись открытые дебаты. Большинство российских художественных деятелей сошлись на том, что его определяющей чертой был трагический и несколько зловещий сексуальный характер. Так, Михаил Бонч-Томашевский в своей «Книге о танго: искусство и сексуальность» (1914) описал танец следующим образом: «Да, танго сексуален. Сквозь покров едва уловимых движений в нем неизменно скользит электрический ток чувства. <…> Танго дает прекрасные строгие формы сексуальности нашей эпохи»[221]. Театральный критик Homo Novus писал:

Танго серьезен, танго трагичен… Танго нельзя танцевать «aus reiner Tanzlust», по немецкому выражению, оттого, что на душе «играет музыка» и ноги сами по себе, приходят в движение. <…> Он заключает в себе опоэтизированную и в то же время вполне осознанную грустную повесть сексуального влечения, со всеми его негативными радостями и позитивными страданиями. <…> Танго говорит о чем-то, что знаешь, о прожитых годах, об осадке, оставшемся на душе, и о неизбежности роковых законов сексуального влечения[222].

Официальная газета Священного синода «Колокол» тем временем опубликовала статью, которая осуждала танго как форму «сухого разврата».

И если современный подход к сексуальности уже заложен в выбранную Мэри танцевальную форму, то чувственную атмосферу ее выступления Бауэр поддерживает через мизансцену: тяжелый черный бархатный занавес с неброским узором из тисненых роз (возможно, отсылающих к шипастым розам в изображении Саломеи Бердслеем) занимает три четверти кадра, помещая зрителя в позицию растерянного вуайериста, которому удается лишь мельком увидеть танцующую Мэри. Схож этот занавес и с задником, на фоне которого выступала анонимная танцовщица-Саломея в ночном клубе, что напоминает зрителю о связи между Мэри и образом Саломеи. Но у занавеса есть и другая функция, ибо он создает разные планы действия: пространство за ним принадлежит Мэри и ее гостям, пространство же на переднем плане отведено служанке — она мечется, пытаясь сообщить Мэри о письме Виктора, но не смеет пройти за занавес. Таким образом, занавес символизирует социальную границу и отделяет Мэри и ее окружение из высшего сословия от служанки. Бауэр напоминает зрителю о ее скромном происхождении, а заодно ловко задает ее подвижность, динамичность, трансгрессивность. Финальное значение занавеса — создание сценического пространства, особенно явного, когда Мэри, отослав служанку, распахивает его, прежде чем вернуться к танцу. Все это Бауэр успешно использует, чтобы показать: увиденное нами — такое же представление, как и танец Саломеи.

Письмо Виктора прерывает выступление Мэри, но вызывает у нее лишь усмешку. Следующий ее жест позволяет Бауэру метко проиллюстрировать полное перераспределение баланса сил в отношениях главных героев: Мэри дает своей служанке три рубля для Виктора в надежде избавиться от него и разом переворачивает принятые в обществе гендерные роли. Ни секунды больше не думая о нем, Мэри возвращается к своему танго. Далее зритель видит кадр с Виктором, который бросает на землю деньги Мэри. Эта оскорбительная подачка окончательно развеивает его иллюзии, и Виктор подносит к виску пистолет. И в этот драматический момент Бауэр внезапно оставляет героя и возвращается к Мэри. Больше минуты камера наблюдает (новаторский верхний ракурс), как Мэри и ее новый любовник танцуют танго. И только когда Мэри и ее гости уходят, чтобы продолжить танцы в «Максиме», модном московском танго-клубе, открывшемся в декабре 1913-го, мы обнаруживаем, что Виктор в самом деле застрелился.

Цивьян, исходя из сугубо кинематографических предпосылок, считает, что долгий кадр с исполнением танго одновременно и «громоздкий», и «не вписывающийся в стандарты повествования», потому что к тому моменту, когда Бауэр наконец-то возвращается к Виктору, все сомнения в решимости героя покончить с собой, которые могли возникнуть у зрителя, уже «окончательно развеяны»[223]. Тем не менее продолжительность выступления не обязательно не стыкуется с созданием саспенса, напротив, она может усилить потрясение от смерти Виктора. Доминик Наста приводит эту сцену как пример того, как ранние киномелодрамы «использовали музыкальные вставки в очень конкретные психологические моменты, чтобы усилить эмоциональное воздействие визуального ряда»[224]. Экзотическая музыка танго, исполни ее тапер, привела бы публику того времени в восторг. Упоенные сценой с модным танцем, зрители оказались бы вырваны из этой неги резким завершением сцены через переход к кадру с трупом Виктора. В самом деле, наиболее вдумчивые из зрителей были бы шокированы той легкостью, с которой Бауэр и Мэри позабыли о Викторе. И с этой точки зрения сцена срабатывает именно за счет своей продолжительности, поскольку, как продолжает Наста: «Зрители должны воспринимать на слух чувственные ритмы танго, чтобы в полной мере испытать шок от идущего следом самоубийства жертвы»[225].

Майя Туровская включает Мэри в свое исследование о женщинах-убийцах в русской и советской кинематографической традиции, считая ее виновницей смерти Виктора, хотя и признает: «…она убивает, не прикоснувшись к оружию»[226]. Действительно, сложно отрицать, что в сцене есть намек на некоторую вину Мэри в смерти Виктора. Ведь, если принять во внимание культурные ассоциации того времени с танго, открывается море смыслов. Значение танго как танца трагической и несколько зловещей сексуальности сочетается с той связью, которую Бауэр ранее создал между Мэри и танцовщицей-Саломеей. Запоминающаяся и экспрессивная мизансцена, иносказательный монтаж между танцующей Мэри и Виктором, который вот-вот убьет себя, подразумевают, что Мэри и есть причина смерти Виктора. Важно и то, что Виктор стреляет не в сердце, а в голову — жест, который связывает его судьбу с судьбой несчастного уайльдовского Иоканаана.

Характерно и то, как Мэри реагирует на безжизненное тело Виктора. Первое потрясение от обнаруженного у ее дверей трупа в макабрической инверсии оборачивается не горем и не раскаянием, но сперва раздражением, а после и вовсе полным безразличием. Восклицая, что встреча с покойником приносит счастье, Мэри торопит своих спутников, чтобы не опоздать к «Максиму», где ждет «веселье и вино». Затем она подбирает подол платья и, обнажая изящную ножку в элегантной туфельке для танго, переступает через тело Виктора. На крупном плане, слишком продолжительном, чтобы быть только повествовательной деталью, видны одна ее стопа и часть подола — последний на мгновение скрывает голову Виктора, тем самым если не физически, то визуально обезглавливая его.

Бауэр делает так, что даже походка Мэри в последних частях фильма отсылает к Саломее, ведь, когда Мэри ходит, она делает это à la tango. Цивьян цитирует Эрнестин Картер, которая описывает «танго-походку» как состоящую из «близких изящных шагов, напоминающих поступь Саломеи, стесненную ножными браслетами с драгоценностями»[227].

Указывает Бауэр на виновность Мэри в смерти Виктора и менее очевидным способом. Выходя на крупный план ее ступни, когда Мэри переступает через труп Виктора, и делая этот план более продолжительным, чем того требует сюжетный нарратив, Бауэр намеренно подчеркивает действие Мэри — то, как она перешагивает через тело, — и пространственно, и временнó. Так Бауэр изловчается связать свою героиню с наиболее известным убийцей в русской литературе XIX века — Родионом Раскольниковым Достоевского. Раскольников неоднократно — если быть точными, двадцать четыре раза — употребляет переходные глаголы «перешагивать»/«перешагнуть» и «переступать»/«переступить» как метафору совершения преступления против нравственности. В третьей части пятой главы «Преступления и наказания», когда Раскольников впервые встречает пристава следственных дел, Порфирий расспрашивает его о теориях, лежащих в основе его статьи «О преступлении», на что Раскольников заявляет: «„необыкновенный человек“ имеет право… разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует»[228]. Используя глагол образно, позже Раскольников использует его уже более буквально: «…если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это заметьте»[229].

В результате Мэри-тангистка представлена как современная Саломея, как убийца. Бауэр заимствует образ роковой женщины из XIX века и, модернизируя ее, превращает в танцовщицу танго. Крайне схоже поступает и Обри Бердслей, когда изображает Саломею Уайльда в платье 1890‐х, предположив тем самым, что для каждого времени находится своя Саломея.

Однако бауэровская репрезентация Мэри не исчерпывается негативными чертами саломеевского образа. Бауэр вновь убеждает нас, что героиня показана не его собственными глазами, но глазами героя. Другими словами, как покажет следующий раздел главы, этот устаревший облик Мэри существует только в воображении Виктора.

Мэри глазами Виктора

Как Бауэру это удается? Давайте вернемся к сцене с наездом. Безусловно, поданная как «фетиш» или эротический объект для созерцания, женщина вовсе не обязательно показана с режиссерской точки зрения Бауэра. Зато так может быть передан взгляд главного героя, ибо камера в сцене так же обращается с танцовщицей — и, соответственно, с Мэри, — как ранее Бауэр показывал нам и Виктора в его обращении с женщинами в целом и с Мэри в частности.

Раскрывая ранее в фильме бессознательное отношение Виктора к женщинам, в частности его видение женщины как источника визуального удовольствия, Бауэр по обыкновению использует детали в построении мизансцены. В выстроенных им декорациях кабинета Виктора склонность героя к объективации, фетишизации и эстетизации женщин широко заявлена, ибо, претендующий на звание Пигмалиона, он окружен художественными репрезентациями своего женского идеала. А все эти неоклассические статуэтки, изображающие полуобнаженных женщин (даже основа настольной лампы Виктора декорирована фигурой едва одетой женщины), только доказывают глубоко укорененный интерес Виктора к мирской, сексуальной женщине, пусть герой и пытается это отрицать, утверждая, что отдает предпочтение женщине «наивной». Вот и его фотоальбом состоит из портретов бывалых светских красавиц, к которым он выражает свою неприязнь. В то же время мизансцена отражает и глубокий страх Виктора перед женщинами. Многочисленные статуэтки, фотографии и другие артефакты, фетишизирующие женщин, становятся для Виктора «безопасной» и управляемой версией женщин, которых он находит желанными и угрожающими одновременно. Неудивительно, что после того, как Мэри оставляет его, Виктор ищет убежища от правды о ней, преклоняясь перед ее фотографией.

Срабатывают эти многочисленные художественные репрезентации феминных форм и как mise-en-abîme за счет того, как снята сама Мэри — увиденное вуайеристским взглядом бауэровского главного героя зрелище. И снова Бауэр раскрывает склонности Виктора еще в самом начале фильма. Виктор и его друг Крамской прогуливаются по улицам Москвы и, повстречав Маню, останавливаются, чтобы насладиться ее красотой. Она, однако, поначалу слепа к их вниманию и видит только роскошные товары в магазинных витринах. В этой сцене Бауэр иронично уравнивает чувственные взгляды своих главных героя и героини, ибо, хоть объекты их взглядов и разнятся, оба выражают вожделение к последним. Таким образом, увиденная Виктором, Маня — тот же объект восхищения, который можно купить, обладать им и использовать его, как и те предметы роскоши, которыми она любуется в витринах.

Включение Бауэром в репрезентацию танцовщицы-Саломеи деталей вроде зловещего черного задника или уродливых когтей роковой женщины также подчеркивает связь между женоненавистнической интерпретацией образа XIX века и Виктором, который и сам является не чем иным, как порождением той же эпохи. Бауэр проясняет этот момент при помощи сложного использования культурных текстов в фильме (к которому, как мы помним, он написал оригинальный сценарий). Эта бауэровская интертекстуальность, как правило, имеет две формы. Он опирается на общие места русской литературной традиции XIX века — в частности, главными героями он делает мужчину и женщину и показывает их довольно типичные отношения. Бауэр добавляет чрезвычайно точные отсылки к нескольким ключевым текстам. То есть режиссер вписывает своих киногероев XX века в знакомые, прототипические роли, отношения и коллизии классической русской литературной традиции XIX века[230]. Так, Виктор представлен зрителю как идеалистичный, но несчастный молодой человек, уставший от жизни и терзаемый утратой романтических иллюзий. Он моментально становится московской версией наивного и напряженного «петербургского мечтателя». В этом киногерой Бауэра продолжает длинную череду литературных героев XIX века. Но бауэровская аллюзия на этот общий литературный тип вскоре сужается до прямой отсылки к конкретному протагонисту по имени Пискарев, наивному и идеалистичному герою повести Николая Гоголя «Невский проспект» (1835), с которым Виктор неоднократно сравнивается. Эти двое разделяют такое количество характерных черт, что временами Виктор и вправду кажется пискаревским двойником.

Особенно бросается в глаза сходство в отношении героев к женщинам. Так, подобно Виктору, чья склонность к объективации, фетишизации и эстетизации уже отмечалась, Пискарев тоже эстетизирует женщин: свою возлюбленную он описывает как «совершенно Перуджинову Бианку» и фантазирует, что, будь она созданием не земным, а «созданием вдохновенного художника», он мог бы поклоняться ей, как этого желал[231]. Оба мужчины идеализируют объекты своего обожания. Как Пискарев предается грезам и опиумным видениям проститутки, так и Виктор сидит, мечтая о Мэри. Оба героя конструируют фантазийные образы любимых женщин, которые имеют мало общего с действительностью, — и в этом герои тоже удивительно схожи. В своем любимом сновидении Пискарев видел проститутку своей верной женой и представлял, как та преданно наблюдает за его работой, прежде чем склонить «к нему на грудь прелестную свою головку…»[232]. Так же и Виктор создает в фантазиях пассивную, угодливую и верную возлюбленную, которая счастлива обожать и быть обожаемой и так же склоняет свою голову к нему на грудь — в кадре она дана наплывом, который явно порожден воображением Виктора. Гоголь прямо заявляет, что эти образы ложны, отмечая, что в мечтах Пискарева проститутка всегда явлена «в положении, противоположном действительности»[233]; Бауэр это расхождение подчеркивает кинематографически. Вдобавок к описанному выше кадру с наплывом, мастерски сконструированная сцена на сей раз показывает уже Мэри, которая возлежит в своем шезлонге, как одалиска, и предается эротическим мечтам. В центре кадра наплывом проявляется фигура лакея Виктора, Мэри откидывается и экстатически тянется к нему. На протяжении всей сцены можно видеть одну из статуэток Виктора, которая стоит на подставке позади Мэри, — постоянное и ироничное напоминание о разрыве между идеальным представлением Виктора о своей возлюбленной и представлением о себе (и своих желаниях) реальной женщины, с которой он оказался.

Позже, когда Виктор застает Мэри в объятиях своего слуги, он наставляет на нее пистолет и выстреливает. Правда, промахивается, и пуля попадает в отражение самого Виктора в зеркале. Этот выразительный промах символизирует нечто уже известное зрителю: идеальная женщина, которую любит Виктор, не существует нигде, кроме как в его воображении. И этот акт неумышленного самоуничтожения, разумеется, предсказывает самоубийство Виктора — еще большее доказательство того, что Виктор — двойник Пискарева.

Эта многократная перекличка между Пискаревым и Виктором подрывает отношение к последнему и дискредитирует его взгляд на Мэри как на саломеяподобную роковую женщину. Есть и еще одна причина, по которой не стоит воспринимать бауэровское использование образа Саломеи слишком серьезно. Вдобавок к преувеличенным чертам ее образа Бауэр также подчеркивает нереальность фигуры Саломеи, и делает он это, умело подобрав актрису: роль ориентальной танцовщицы играет жена Бауэра, Лина Бауэр (урожденная Анчарова), также известная под псевдонимом Эмма Бауэр. Бауэр и Лина встретились и поженились где-то в 1890‐х, когда Бауэр начал работать сценографом в театральной труппе Лентовского и в «Зимнем саду» Омона. Лина на тот момент уже была известна как танцовщица и комическая актриса, к тому же ее роль в фильме «Дитя большого города» не была первой в кино, она появлялась и в более ранней «Кровавой славе» (1913), снятой Бауэром совместно с Виталием Брянским. Многим зрителям того времени она была знакома и, таким образом, привносила важные внесюжетные ассоциации, влияя на зрительское восприятие танцевальной сцены. Посему для тех зрителей, которые узнавали Лину Бауэр, мистика устрашающей Саломеи была несколько разбавленной, если не растворялась полностью, ибо вместо роковой женщины они видели выступление известной эстрадной исполнительницы Лины Бауэр, играющей роль-камео в фильме собственного мужа! Актриса действительно прекрасно осознает собственную роль: во время танца на ее губах играет улыбка, и Лина с удовольствием кланяется в финале выступления.

Более того, даже для зрителей, которые не знали о Лине Бауэр, искусственность сцены была очевидна. Экзотический наряд танцовщицы безусловно поражает воображение, но вовсе не скрывает, что танцовщица — никакая не прелестная восточная девушка, а пухленькая русская женщина средних лет (Зоркая описывает Лину как «пышную блондинку»)[234], которая играет в экзотику. Проще говоря, Лина Бауэр не Ида Рубинштейн, ее Саломея далека от «лютой хтонической женщины», которую Палья высматривает в изображениях Саломеи XIX века. Ее танец — выступление, номер, не более. Показательно и то, что гуляки в ночном клубе даже не удосуживаются посмотреть шоу целиком. На дворе 1914‐й, и они все это уже видели[235].

То, что связь между Мэри и образом Саломеи — продукт воспаленного воображения Виктора, вновь становится очевидно в финальной сцене. Виктор явно считает себя жертвой Мэри, и способы, которыми Бауэр представляет ее виновной в смерти Виктора, уже были приведены. Однако Майя Туровская добавляет важное и проницательное замечание в своем анализе Мэри как женщины-убийцы, смягчая ее вину описанием оружия убийства: «Оружием оказывается само чувство ее бывшего возлюбленного»[236]. Получается, что не Мэри представляет для Виктора смертельную угрозу — скорее угроза эта произрастает из его собственной психологии, из его неспособности ни практически, ни эмоционально приспособиться к изменению гендерных ролей, из его парализующего страха перед тем, что эти изменения подточат его авторитет и неизбежно приведут к уничтожению его мужского начала. Для безвольного Виктора, как и для Пискарева до него, не так страшно умереть, как столкнуться с правдой жизни.

Нея Зоркая утверждает, что «Дитя большого города» доказывает, насколько неверно считать Бауэра режиссером, который всегда на стороне своей главной героини; по ее мнению, в фильме «все его сочувствие на стороне простодушного молодого богача, искренне влюбившегося в некую „вамп“, плебейку, сироту из швейной мастерской»[237]. Однако, как и Гоголь, который сбрасывает со счетов Пискарева, ибо тот «чрезвычайно смешон», Бауэр на самом деле вовсе не испытывает симпатии к своему страдающему герою, вместо этого он неоднократно высмеивает заблуждения и романтические чаяния Виктора. Правда, реакция Бауэра на смерть Виктора не настолько пренебрежительна, как реакция уайльдовского Ирода на самоубийство влюбленного Молодого сирийца, когда тот замечает: «Смешно убивать себя»[238], — но даже в финале Виктор не получает от Бауэра сочувствия. Ибо, тесно связывая Виктора со «смешным» и давно устаревшим героем XIX века (Пискаревым), режиссеру удается уменьшить значение своего главного героя, тот становится одномерным, картонным и посему неспособным вызвать зрительский интерес. Барахтаясь в штампах XIX века, Виктор не стоит на месте, но регрессирует. Он хотя и человек XX века, но ему еще предстоит усвоить урок, извлеченный Гоголем из судьбы Пискарева почти восемьдесят лет назад.

Мэри глазами Бауэра: тангистка как эмблема нового века

Когда меняются социальные структуры, меняются и культуры, которые объединяют социумы. И когда это происходит, возникают новые «модальные типы личности», «носители новой культуры».

Филип Рифф[239]

В конечном счете связь Мэри и Саломеи может быть рассмотрена как часть стратегии Бауэра по подрыву авторитета его регрессирующего главного героя и его устаревшего отношения к женщинам. Танцовщица оказывается ироническим комментарием к самоощущению Виктора как жертвы Мэри, не в последнюю очередь потому, что к концу фильма Мэри идет дальше, принимая себя сегодняшнюю. Как мы видели, в России в начале марта 1914‐го не было фигуры популярнее тангистки. И решение Мэри стать ею лишний раз подчеркивает ее динамизм, приспосабливаемость, гибкость. Тот факт, что исполнительница роли, Елена Смирнова, сама была известной тангисткой, только усиливал у зрителей того времени ощущение абсолютной современности Мэри. Слава Смирновой-тангистки была на пике в 1914‐м, а ее связь с этой новой формой танца была настолько сильна, что Смирнову пригласили вести «Вечер танго», проводившийся в кабаре «Бродячая собака» в Санкт-Петербурге 12 января 1914 года. В 1915‐м Александр Толмачев посвятит ей стихотворение, озаглавленное «Тангистке».

Итак, если собственную осознанность Бауэр выражает, снимая свою жену, Эмму Бауэр, в роли танцовщицы-Саломеи, то свою изощренную игривость он проявляет в выборе известной тангистки на роль Мэри. Да и декорации в ресторанном кабинете, куда Крамской и Виктор приводят Маню в начале фильма, продолжают игру со зрителем: в кадре можно отыскать плакат, на котором заглавными буквами красуется «СМИРНОВА» (фамилия актрисы). Что именно рекламирует плакат — не разобрать, потому что расположен он не на стене кабинета, но за тяжелыми дверьми, которые отделяют комнату от общего зала, а это значит, что зритель может увидеть плакат лишь мельком, когда дверь в кабинет открыта. Но, судя по всему, плакат рекламирует одно из реальных танго-выступлений актрисы. И тут важен стиль игры Смирновой в конце этой сцены, ибо объятие, приводящее к первому поцелую Мани и Виктора, имеет явные черты хореографии танго.

Выходит, что внимательного зрителя даже эти тщательно выверенные детали в декорациях и актерской игре настраивали против Виктора: как же он не видит, что Маня не из XIX века, что это современная тангистка — словно бы спрашивает Бауэр с игривым недоумением. А раз так, то совершенно уместно, что эта современная женщина решает остаться не с Виктором, а с героем Леонида Иоста, который и сам в реальной жизни — известный тангист. Таким образом, в тот момент, когда Мэри уходит, чтобы ночь напролет танцевать с ним танго, она становится настоящим воплощением современности, эмблемой нового века, где она живет и танцует; Мэри — одна из «носителей новой культуры», если позаимствовать меткое выражение Филипа Риффа, процитированное в начале этого раздела.

Но какова была природа этой «новой культуры»? Тангомания, охватившая Россию в то время, была чем-то большим, чем просто увлеченность танцем, — это был поиск нового стиля жизни, своего рода популярная современная философия, и даже идеология. Одним из ее ключевых принципов было продвижение потребительского самоублажения: Цивьян зафиксировал, что еще в сентябре 1913-го, когда танец не был даже представлен в России, в российской прессе появились многочисленные статьи и рекламные объявления, призывающие потребителей одеться подобающе — можно было выбрать из туфелек для танго, танго-юбок, танго-платьев и танго-костюмов, танго-косметики и даже «тех предметов туалета, которые прилично указывать только в прачечном чеке»[240]. Можно было даже отведать танго-шампанское и танго-шоколад[241]. Танец также связывали с социальным и политическим волнением, поскольку, согласно российским СМИ, в Европе танго стало «политическим вопросом, разделившим атеистов от верующих, правых от левых, прогрессистов от консерваторов»[242].

Как мы видели, Мэри изображена восторженной и жадной потребительницей. Но если посмотреть глазами Бауэра, то самая, пожалуй, поразительная и тревожная черта современности, которую Мэри перенимает, — это абсолютная аморальность. И хотя Мэри, переступающая через тело Виктора, может вызвать ассоциации с Раскольниковым Достоевского, сходство это в итоге оказывается обманчивым и совершенно поверхностным. Если хмурый интеллектуал убивает для поверки серьезной, пусть и наивной, нравственной теории, то Мэри губит Виктора безо всякой оглядки на какую-либо нравственную повестку. Не нужно даже смотреть «по идее и по размерам ее», у Мэри она легкомысленна и эгоистична: она не хочет, чтобы самоубийство Виктора испортило ей вечер. Мэри просто переступает препятствие, которое лежит на ее пути (труп Виктора) без малейшего зазрения совести. Более того, после убийства Раскольников сначала мучим мыслями о том, что он не преуспел в том, чтобы «переступить», и, значит, не смог доказать себе, что он человек особенный, затем его мучает осознание всего ужаса своего поступка. В отличие от него, Мэри нисколько не мучится тем, какую роль она могла сыграть в смерти человека. Она ведь даже не задумывается, ответственна ли она за случившееся. И проблемы нравственности, центральные для романа Достоевского и для его героев, оказываются проигнорированы. Героиня Бауэра совершает «нравственное самоубийство» и «нравственное убийство» (оба эти поступка — ядра дилемм Сони и Раскольникова) и делает это безо всякого чувства вины, без наказания, без расплаты, как извне, так и изнутри, и без раскаяния[243]. И если роман Достоевского начинается с преступления и продолжается и далее мы наблюдаем за постепенным раскаянием Раскольникова, то фильм Бауэра резко заканчивается «преступлением» как таковым. Бауэр, таким образом, сознательно отказывается от конвенционального для XIX века «нравственного» финала — и тем, что при взгляде на безжизненное тело Виктора Мэри не сокрушена чувством вины, и в особенности тем, что режиссер не дает зрителю возможности вглядеться в ее реакцию.

Более того, в том, как Мэри переступила труп Виктора, была предшественница — в фильме, снятом в ноябре 1913‐го и выпущенном в январе 1914-го, всего за два месяца до фильма «Дитя большого города». Это была двадцатиминутная картина под названием «Драма в кабаре футуристов № 13», снятая Владимиром Касьяновым, а задуманная и сыгранная членами группы художников, называвших себя «Ослиный хвост», а также другими писателями и художниками-футуристами. Предположительно в идее и реализации участвовали Константин Большаков, Давид Бурлюк, Наталья Гончарова, Василий Каменский, Михаил Ларионов, Борис Лавренев, Владимир Маяковский и Вадим Шершеневич. Фильм не сохранился, но обзоры того времени позволили историкам составить цельный синопсис. Мы узнаем, что в фильме были и сольное (!) танго — «Футуристическое танго», — и тангоподобный танец апашей, окрещенный «Футуртанцем смерти», исполнялся он на столе мужчиной и женщиной, выбранными путем жеребьевки. Оба танцора были вооружены кривыми кинжалами, и во время танца один партнер должен был убить другого. Цивьян описывает, что происходило дальше:

Наконец, танцовщица убита, и ее, с обнаженной грудью, выносят на холод. Ее убийца нарушает обряд, объявленный титром «Футурпохороны», и целует свою жертву, прежде чем бросить ее труп в снег, — он изгнан из футуризма на основаниях сентиментальности. У входной двери в кабаре изгнанник убивает себя, после чего в сцене, подозрительно напоминающей финальную сцену из фильма Евгения Бауэра «Дитя большого города», сделанного примерно пять [sic] месяцев спустя, один за одним остальные футуристы равнодушно переступают через труп преступника[244].

Как и в случае с Виктором, судьбоносная ошибка танцора была в том, что он недостаточно «современен», что он слишком привязан к «устаревшим» проявлениям чувств и поведению. Поэтому и у его прогрессивных коллег в мире будущего не находится для него места, как не нашлось его у Мэри для старомодного Виктора в ее настоящем. Оттого и смерть его — вовсе не повод для скорби, но неизбежность.

Таким образом, через фигуру аморальной тангистки Бауэр утверждает, что прежние нормы морали XIX века больше не работают и отброшены XX веком за ненадобностью. В его экранном городе нового века мы становимся свидетелями преступления безо всякой причины, преступления без наказания и, самое ошеломительное, преступления без раскаяния. Нравственные опоры прежнего века и его классическая литература пали, но ничто не заняло их место; все, что осталось, — аморальный вакуум, где личный интерес — единственное мерило поступков. Такую же разрушительную перемену утверждает Бауэр и в гендерных отношениях. Здесь, как и в более раннем фильме Бауэра «Сумерки женской души», показано, что прежние представления мужчины о женщине утратили всякую силу. Бауэр вновь подчеркивает, что его героиня принадлежит XX веку и сильно отличается от стандартной литературной героини XIX века, и разнообразные клише, которые окружают ее, но с ней не срабатывают, дают понять, что подобная мифология вовсе не безвременна и теряет свою актуальность. Виктор же, как и князь Дольский до него, напротив, застрял в прошлом: не имея ни желания, ни сил измениться, он пытается относиться к свей партнерше так же, как некогда это делали и герои литературы XIX века. И Бауэр показывает, что такое анахроничное поведение делает героя «лишним» для динамичной, требовательной и беспокойной женщины XX века, которую мы видим на экране. Финал бауэровского фильма, таким образом, противоположен финалу дранковского «Стеньки Разина», где ревнивый Разин убивает невинную персидскую княжну. Здесь безжизненной жертвой становится мужчина-рогоносец, а неверная женщина — бауэровская аморальная и агрессивно современная тангистка — завершает фильм живой и здоровой. Более того, в отличие от либкинской Насти в его «Стеньке Разине», Мэри не обижена Виктором, она не мстительна и не желает ему смерти. Ей просто-напросто все равно.

«Немые свидетели» Евгения Бауэра

Бауэр снова использует богатую коннотациями фигуру тангистки как эмблему аморальности нового века в другом своем фильме «Немые свидетели», вышедшем на экраны 29 апреля 1914-го, почти через два месяца после картины «Дитя большого города». Поначалу кажется, что фильм повторяет сюжетную траекторию «Дитя большого города». Так, богатый аристократ Павел Костырицын соблазняет Настю, свою молодую служанку. И Настя, в отличие от Мэри, влюбляется в своего хозяина и даже отказывает из‐за этого жениху, соседскому лакею. Павел же влюблен в женщину своего круга, невероятно красивую новую женщину Эллен, сыгранную знаменитой тангисткой Эльзой Крюгер[245]. Стоит Эллен принять его предложение руки и сердца, и он, разумеется, теряет интерес к Насте, которую соблазнил лишь затем, чтобы скоротать мгновенья хмельной тоски и унять чувство бессилия и разочарования, вызванное вопиющей неверностью Эллен. Последняя, как и Мэри, показана равнодушной, аморальной новой женщиной. Она соглашается выйти за Павла, потому что нуждается в деньгах, и у нее даже в мыслях нет прервать свой роман с щеголеватым бароном фон Ререном после помолвки.

И хотя в фильме нет сцен, где бы она исполняла танго, обтягивающие платья Эллен, то, как она движется, говорят о том, что она такая же танго-женщина, как и Мэри. И ходит она так же, как и Мэри, à la tango. В своем анализе движения и языка тела Эллен в сцене, где она принимает предложение Павла, Цивьян полагает, что Бауэр, часто использовавший «музыку для настроения» во время съемок, чтобы воодушевить актеров и создать нужную атмосферу, хореографию этой сцены выстраивал на основе шагов танго:

Она подходит к нему, берет его за руку (а дух танго подразумевает равенство полов), делает шаг и замирает, глядя на него (титр: «Да, я согласна»), делает еще один шаг, чтобы их соединенные руки [sic] сомкнулись в объятии и ноги сплелись, она замирает снова, глядя прямо в его глаза[246].

Кроме того, Цивьян предполагает, что платья «эксклюзивного кроя», которые Крюгер носит в фильме, были специальными платьями для танго, разработанными для нее художницей-авангардисткой Натальей Гончаровой. Он также отмечает, что «художник по костюмам не указан в титрах фильма, [и] обычная практика производственных компаний в 1910‐е позволяла звездам играть в современных мелодрамах в собственных костюмах, чтобы не создавать к каждому новому фильму новые наряды»[247].

При этом в изображении своих главных героев «Немые свидетели» лишены амбивалентности, присущей более раннему фильму «Дитя большого города». Исключительными «Немых свидетелей» делает то, что это единственный из всех дошедших до нас фильмов Бауэра, который последовательно выдвигает на первый план классовые проблемы, а его главные герои недвусмысленно разделены на «плохих» и «хороших» по классовому признаку. Таким образом, представители «низшего» класса, включая бедного лакея, чье предложение отвергает Настя, показаны в равно положительном свете, а вот танго-женщина Эллен и другие представители «высшего» класса, к которому она принадлежит, показаны негативно.

Судьба тангистки в поздних дореволюционных фильмах

Тангомания в России продолжалась почти до конца рассматриваемого десятилетия. В самом деле, одним из последних, снятых до развала дореволюционной киноиндустрии, стал фильм Вячеслава Висковского с символическим названием «Последнее танго», который вышел 31 мая 1918 года. В этом фильме по мотивам танго-романса «Под знойным небом Аргентины», ставшего популярным благодаря певице Изе Кремер, роль тангистки Хлои исполнила королева дореволюционного экрана Вера Холодная, а роль ее партнера по танцу и любовника Джо — Осип Рунич, один из королей индустрии. К 1918-му именно участие больших звезд привлекало зрителей к просмотру картины, танец же не многим отличался от привычных уже мизансцен и, следовательно, утратил почти всякий смысл: в 1918‐м И. Сургучев в «Новостях сезона» пишет, что фильм стоит просмотра, несмотря на «незначительность самого „Танго“»[248]. Тем более показательно, что финальная сцена с танцем имела больший успех, когда была вынесена из фильма и исполнена вживую Холодной и Руничем на благотворительном концерте, состоявшемся в Одессе 8 февраля 1919-го. Так, будучи в раннем 1914‐м иконами нового века, к концу десятилетия и танго, и тангистка превратились в пустые, если не мертвые, образы, эмблемы декадентского, неуместного и бессмысленного дореволюционного прошлого, в котором были рождены.

Уместность такого прочтения подкрепляется тем, что фильмы, сделанные в ранний советский период, часто использовали фигуру тангистки и ее предшественницу, восточную танцовщицу, как удобные подручные индикаторы аморального декадентства и политической агонии дореволюционного периода. Можно видеть танцующих танго карликов в «Стачке» Эйзенштейна. Сюда же относится и пролог к фильму Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Молодость Максима» (1934), в котором бездумное веселье высших классов разгорается, когда женщина, одетая в восточный наряд, начинает бешено кружиться прямо в санях, пока те несутся по заснеженным улицам Санкт-Петербурга в канун Нового года, когда 1909‐й дает дорогу 1910-му. Ее пьяный угар контрастирует с трезвостью Наташи и Поливанова, которые проводят свой вечер, занимаясь подпольной революционной деятельностью. И хотя в середине 1930‐х разовьется и советский культ танго, в первой музыкальной комедии Григория Александрова «Веселые ребята» (1934) музыка танго все так же будет использоваться для того, чтобы высмеять социальные и эротические устремления буржуазной, некультурной и антисоветской Елены, которая с огромным зонтом и разодетая в модный брючный костюм и туфли на высоких каблуках пробирается по каменистому пляжу в погоне за знаменитым парагвайским дирижером и «маэстро» Костой Фраскини.

Глава 5

Танцовщица-цыганка

Источники мифа

Все фильмы, которые были рассмотрены во второй и четвертой главах, включают в себя элементы, позаимствованные из дранковского «Стеньки Разина» и развивающие как тематические особенности фильма, так и киноприемы, которые позволили эти особенности выразить. В частности, эти ленты очень схоже изображают молодых героинь. Они показаны наиболее желанными во время танца, авторами подчеркивается утверждение, что женщинам дано природой выступать перед мужчинами и делать это для их удовольствия и сексуального ублажения. Танец, таким образом, становился неотъемлемой частью женской природы, ее обязанностью или даже raison d’être (смыслом жизни. — Примеч. пер.).

Подобные утверждения справедливы и относительно ранних репрезентаций другой героини-танцовщицы в фильмах заданного периода, а именно цыганки. Ее вездесущий образ в какой-то мере отражал так называемую цыганщину, в начале XX века затронувшую все слои русской городской культуры и общества. Но эта одержимость цыганами и цыганской культурой не была новостью. Антропологи и историки культуры относят начало исключительной увлеченности фигурой цыганского артиста ко второй половине XVIII века, когда граф Алексей Орлов, фаворит Екатерины Великой и брат одного из ее любовников, привез из Молдавии в Москву цыганских крепостных и в 1774 году основал первый России частный цыганский хор. В 1807 году Орлов освободил певчих, и они стали первыми профессиональными цыганскими музыкантами в России. Орловские цыгане часто выступали на званых вечерах императрицы, что привело к крупному культурному тренду, по которому в домах у важных представителей русской знати теперь обязательно должны были выступать цыгане[249]. Перекочевал этот тренд и в XIX столетие, распространившись на зарождающееся купечество: цыгане выступали в крупных загородных постоялых дворах и ресторанах, ставших модным прибежищем зажиточных горожан в годы после наполеоновский войн. Позднее, в том же XIX веке, цыганские артисты были главным аттракционом во время представлений в таких модных городских ресторанах, как «Стрельна» и «Яр» в Москве.

Уже в первых цыганских хорах женщины были на главных ролях и часто не только пели, но и танцевали[250]. Некоторые цыганки, прежде всего Степанида Солдатова и Таня (Татьяна Дмитриевна Демьянова), обе — участницы орловского хора, прославились как сольные исполнительницы. Точно так же в 1880‐е цыганская певица Вера Зорина обрела звездный статус, выступая в «Стрельне». В отличие от Солдатовой и Тани, Зорина не была настоящей цыганкой, но для потребителей цыганских развлечений в XIX веке вопрос этнической или музыкальной аутентичности даже не стоял. Самые популярные песни из репертуара цыган, цыганские романсы, вовсе не были цыганскими: они были написаны на русском и предлагали приукрашенную и романтизированную версию цыганской жизни, какой хотели представлять ее русские, а вовсе не такой, какой она была для реальных цыган. Музыку к романсам также писали русские приближенно к тому, что в среднем считалось «цыганским стилем». Безразличие к этнической достоверности и зацикленность на цыганских стереотипах перекинулись и на начало XX века. Так, в России начала XX века среди многочисленных исполнительниц, добившихся славы и звездного статуса в качестве «цыганских» певиц одна лишь Вера Панина была настоящей этнической цыганкой.

Такая склонность к стилизации и романтизации цыган и их образа жизни характерна и для репрезентации цыганки в русской литературе. Подобно цыганской музыке цыганские образы и мотивы начали появляться в русской литературе в конце XVIII века. Два великих поэта времен екатерининского царствования, Гаврила Державин и Иван Дмитриев, писали стихи на цыганские темы. Но с наибольшим энтузиазмом взялись за образ цыганки русские писатели — поэты, драматурги, романисты, романтики и реалисты — в XIX веке, с Александром Пушкиным во главе. Его поэма «Цыганы» (написана в 1824‐м, опубликована в 1827-м) пусть и не первое литературное произведение с цыганской героиней в центре, но наиболее влиятельное в том, как подавался этот образ, стала источником вдохновения для многих других литературных и музыкальных произведений с цыганскими героинями, причем не только в России.

Итак, к началу XX века цыганка была уже привычным женским образом. Обычно представленная в русском и европейском искусстве XIX века как свободолюбивая, независимая, сексуально раскованная и пренебрегающая общественными законами, чарующе красивая, опасная, а потому лучше бы мертвая, цыганка была встроена в типологию загадочного и опасного женского «Другого», что, выражаясь словами Элизабет Бронфен, делало ее фигуру «устойчивой аллегорической формой различения»[251]. Ко всему прочему цыганка была персонажем, с которым отлично были знакомы русские режиссеры начала XX века. Как мы увидим, прямое влияние на кинематографистов имели три конкретных и взаимосвязанных произведения искусства XIX века, чьи характеристики главных героинь и подача реакции на них главных героев были очень схожи. Это пушкинские «Цыганы», новелла Проспера Мериме «Кармен» (впервые опубликована без четвертой главы в 1845‐м; второе издание, уже включавшее в себя четвертую главу, вышло в 1846-м) и одноименная опера Жоржа Бизе 1875‐го по либретто Анри Мейляка и Людовика Галеви.

Реконструкция мифов XIX века: первые фильмы на цыганскую тему

Первым художественным фильмом московской студии Александра Ханжонкова стала «Драма в таборе подмосковных цыган». Сценаристом, режиссером и оператором выступил Владимир Сиверсен, на экраны фильм вышел 20 декабря 1908 года, чуть больше двух месяцев после выхода дранковского «Стеньки Разина». Как и «Разин», «Драма в таборе подмосковных цыган» целиком была снята на натуре, на сей раз в реальном таборе и с участием живших там цыган. Ханжонков пояснял, что тему и локацию выбрал из желания первым в России выпустить фильм на бытовую тему, что лишь подтверждает, насколько укоренены были цыгане в русской жизни и культуре того времени. Такой подход объясняет документальную стилистику в подаче темы и передает желание создать фактическую кинозапись реальных цыган и их жизни. В самом деле, пресса того времени ровно так и отреагировала на фильм: в выпуске газеты «Сцена» за 1908‐й рецензент замечает: «Картина… знакомит нас с жизнью и нравами подмосковных цыган»[252]. Обращают внимание на ее «реалистичность» и более поздние критические обзоры картины: Ян Кристи, выгодно сравнивая картину со «Стенькой Разиным» Дранкова, пишет, что фильм Сиверсена обладал «пленэрной свежестью и аутентичностью (использовал настоящих цыган), которых не хватало „Стеньке Разину“»[253]. Паоло Керки Узаи утверждает, что фильм «настаивает на атмосфере, почерпнутой из реальной жизни»[254]; а Дениз Янгблад, вторя Семену Гинзбургу в его описании фильма как «полуэтнографического, полуигрового», определяет его как «своего рода раннюю докудраму»[255].

Так как фильм сохранился не полностью и без титров[256], современному зрителю сложно уловить повествовательную важность изображенных событий и действий и до конца разобраться в отношениях между двумя главными героями: прекрасной цыганкой и ее возлюбленным, молодым цыганом. Во вступительной сцене девушка ждет его, и, когда он приходит, они обнимаются. Далее монтаж переносит нас в табор, где все, в том числе и главная героиня, спят. Следующее, что видит зритель, — ее возлюбленный прокрадывается в табор, будит девушку, и после немалого сопротивления с ее стороны он все же убеждает ее уйти с ним. Когда они наконец оказываются одни, он молит ее о чем-то, но она отвергает его мольбы. Затем они спорят, и он закалывает ее, цыганка замертво падает на землю, где ее позже и находят цыгане. Убийца тем временем совершает самоубийство, бросившись с вершины утеса на камни. Финальный кадр фильма показывает нам его безжизненное тело.

Обзор «Драмы в таборе подмосковных цыган», напечатанный в «Сине-фоно» в 1908‐м, позволяет восполнить пробелы в содержании фильма[257]. Из приведенного там синопсиса мы узнаём, что два поклонника сделали цыганке Азе предложение руки и сердца, и она приняла предложение от цыгана по имени Алеко. Это предположительно и происходит в сохранившейся начальной сцене фильма. Однако важная часть, подробно описанная в обзоре, в сохранившейся копии фильма не появляется: отвергнутый соперник отказывается мириться с поражением в любви и, зная слабость Алеко к азартным играм, во время свадебных торжеств уговаривает его присоединиться к игре в карты. Проиграв все свои деньги, Алеко ставит на кон свое оставшееся имущество — лошадь, но и ее он проигрывает своему сопернику, который предлагает один последний расклад, ставкой в котором будет жена Алеко. Аза умоляет Алеко не продолжать игру, но он не останавливается и снова проигрывает сопернику, который, таким образом, получает право на руку Азы. Возмущенные таким неуважительным отношением Алеко к Азе, цыгане изгоняют его из табора, после чего опускается ночь и цыгане ложатся спать. И это место действия второй сохранившейся сцены фильма, где полный раскаяний Алеко пробирается в табор и, как теперь понятно, пытается объясниться и уговорить Азу покинуть табор и ее нового мужа, чтобы быть с ним. Наконец, когда она отказывается, он убивает ее.

И хотя отдельные сюжетные моменты явно отсутствуют в сохранившейся копии фильма, все же очевидно, что «Драма в таборе подмосковных цыган» предлагает резко постановочную и конвенциональную репрезентацию цыган и их гендерных отношений. Цыгане осознают присутствие камеры и явно испытывают дискомфорт от съемок, что в действительности лишь напоминает зрителю: пусть люди на экране и являются этническими цыганами, здесь они их всего лишь играют. Они не воспроизводят сцены из своего повседневного быта, но разыгрывают в угоду камере стереотипные «цыганские» роли, придуманные (не цыганским) сценаристом. Как вспоминал Ханжонков: «Цыгане были терроризированы съемочным аппаратом. Стоило Сиверсену завертеть ручкой ее, как лица цыган „замораживались“ от страха… и они с ужасом косились на аппарат»[258]. Более того, «звезды» фильма были выбраны за их соответствие типажам. Как признавал сам Ханжонков в своих мемуарах, в таборе «было все, что надо: и молодая, пластичная в танцах цыганка, и красавец с демоническим лицом»[259]. Особенно бросается в глаза типичность репрезентации цыганки в фильме. Вступительная сцена начинается с портретного плана молодой женщины. Ожидая возлюбленного на лугу, полном диких цветов, одетая в украшенные монетками волнистые юбки, свободную блузу, летящие шарфы и с цветами в длинных черных волосах, она являет собой узнаваемый типаж: прекрасная, страстная, свободолюбивая и соблазнительная цыганка.

И в новелле Мериме, и в опере Бизе естественная сексуальность Кармен напрямую связана с ее склонностью к танцам: ее танец и вправду сродни инструменту соблазнения. Дон Хосе у Мериме впервые осознает, что влюблен в Кармен, когда, незамеченный, наблюдает, как она выступает перед похотливо-признательными офицерами. Не в состоянии как следует разглядеть Кармен в танце, дон Хосе преисполняется ревности и желания напасть на мужчин, которые могут безраздельно наслаждаться танцем Кармен. В этот раз его ревность смягчена тем, что Кармен дарит ему танец, который служит прелюдией к их первой совместной ночи, как это происходит и в версии Бизе («станцую и для вас» («Je vais danser en votre honneur»), акт II). Более того, в произведении Бизе именно обещание Кармен станцевать с Хосе в таверне Лильяса Пастьи убеждает молодого солдата забыть о приказах и позволить Кармен сбежать. В новелле у Мериме пристрастие цыганки к танцам становится еще одним доказательством ее сексуальной доступности и аморальности: рассказчик в обрамляющей истории неодобрительно отмечает, что цыганские женщины «танцуют за плату», исполняя «танцы, весьма похожие на те, что у нас [в Париже] запрещаются на публичных балах во время карнавала»[260],[261].

И хотя в сохранившемся фрагменте фильма никаких танцев мы не видим, Ханжонков и Сиверсен явно намеревались передать сексуальную привлекательность цыганки через исполнение танца. Приведенный раннее отрывок из мемуаров Ханжонкова дает понять, что танец был одним из критериев, по которому он выбирал конкретную цыганку на роль в фильме; более того, позже Ханжонков пишет об актрисе как о «красавице-плясунье», он также отмечает, что сценарий фильма включал в себя «танцы, танцы без конца», и описывает, как сложно оказалось запечатлеть на пленке непосредственность цыганского танца[262].

Подробно прописанный и в высшей степени мелодраматичный сюжет фильма включает в себя многие другие детали, знакомые по литературным и оперным произведениям XIX века, и это не только имя Алеко, однозначно отсылающее к пушкинским «Цыганам». И вот, награда любовью цыганки снова дорого обходится героям фильма. Чрезмерность страстей, пробужденных цыганкой в мужчинах — говоря словами рецензента того времени: «Горячая непобедимая любовь… ревность, доводящая до преступления»[263], — настраивает их друг против друга и приводит Алеко к необдуманным поступкам. И, невзирая на то, что Аза Сиверсена принимает нового мужа вовсе не по собственной воле, Алеко тем не менее обвиняет ее в «неверности» и ведет себя так же, как до него и Алеко у Пушкина, и дон Хосе у Мериме и Бизе: сначала он молит цыганку о преданности, затем же, когда мольбы его не приводят к желаемому результату, он прибегает к насилию над ней.

Есть, однако, и некоторые свидетельства того, что создатели фильма хотели изобразить цыганку сочувственно, как жертву одержимости и ревности своего возлюбленного. Это считывается за счет киносредств, использованных в центральной сцене фильма, когда отверженный Алеко устремляется за цыганкой через поле, прежде чем заколоть ее. Когда он гонится за ней, то же делает и камера Сиверсена, которая дает горизонтальное панорамирование, и выглядит эта погоня так же, как и четырьмя годами позже будет выглядеть символическая и продуманная погоня камеры Рылло за Лушей в «Снохаче». Однако Гинзбург предостерегает зрителей своего времени: не стоит переоценивать значимость такого движения камеры, видя в нем новаторское открытие киноязыка[264]. Он утверждает, что такая съемка, напротив, была вызвана неопытностью и отсутствием навыков у оператора, и пишет, что панорама была не более чем необходимой и поспешной попыткой вместить действие в рамку кадра: «оператор В. Сиверсен прибегнул к панорамированию только для того, чтобы момент убийства… не оказался за рамкой кадра»[265]. Филип Кавендиш при этом утверждает, что панорама значит больше, чем отводит ей Гинзбург, потому как нужна не только для удерживания героев в центре кадра, но и для того, чтобы показать, что они «обитают в подлинном сельском пространстве»[266], но на том останавливается, не развивая повествовательное значение панорамирования. И все же, когда камера следует за главной героиней, она имитирует кровожадного Алеко и передает его намерение нагнать цыганку, которая за счет движения камеры в этой сцене, намеренно или нет, но кинематографически характеризуется как беспомощная добыча этого неумолимого охотника.

В целом же, как то было и в «Стеньке Разине», и в «Снохаче», создатели фильма больше озабочены судьбой своего мужского персонажа. Так, камера оставляет женщину лежать в поле мертвой и в финальных кадрах переключает свое внимание на Алеко, который прыгает и разбивается насмерть о камни у Москвы-реки; после этого на экране появляется последний, символический, кадр с его трупом. Это напоминает двоякое окончание пушкинской поэмы, в котором отдельные детали работают не только на то, чтобы смягчить осуждение поведения Алеко в финальной и величавой речи старика, но и чтобы внушить симпатию к герою и склонить читателя к тому, что тот, как и старик, — жертва жестокости цыганки. На все это работает и описание того, как Алеко медленно склоняется и валится на траву, как будто и сам мертв, когда цыгане завершают захоронение Земфиры; и последний запоминающийся образ — сравнение Алеко с раненым журавлем, оставленным стаей умирать; и отсутствие Алеко в заключительной сцене поэмы, что подразумевает его образную смерть. Лейтон Бретт Кук в своем социобиологическом прочтении «Цыган», в котором проблема женского промискуитета рассматривается как «невысказанная, но очевидно ключевая проблема всего произведения», полагает, что завершающая строфа поэмы работает на то же смягчение, ибо ставит рядом судьбу и «страсти», то есть подразумевает, что они неизбежны, а значит, и настаивает на всеобщности мужской эмоциональной реакции на женскую неверность[267]. Поясняя, что подход Пушкина в «Цыганах» напоминает ему изречение Фрейда о том, что «анатомия есть судьба», Кук продолжает:

В нашем современном понимании страсти — всегда роковые и неизбежные, потому что они вшиты в наше общее генетическое наследие. И вызваны они связями, составляющими основные темы поэмы: сексуальное влечение, экзогамия, создание пар, родственный альтруизм, взаимный альтруизм, неверность, мужская сексуальная ревность и агрессия[268].

Выходит, что в фильме, как выразилась Луиза Макрейнольдс, «секс пересилил культурную точность»[269]. И таким образом, первый русский фильм о цыганке использовал этот типаж в абсолютно традиционной манере. Ханжонков и Сиверсен обратились к увлечению цыганами, пытаясь добавить фильму привлекательности, но не преминули они воспользоваться и всеми теми богатыми культурными коннотациями, которыми обзавелась эта героиня за XIX столетие: изобразили ее как опасный и разрушительный элемент, который и в пушкинских «Цыганах», и в «Кармен» Мериме и Бизе превращает друзей в соперников, уничтожает гармонию мужского сообщества, а посему и сам должен быть уничтожен.

То же можно сказать и о репрезентации цыганки в «Цыганах» Андрэ Мэтра, экранизации знаменитой пушкинской поэмы по сценарию Чеслава Сабинского, снятой французскими операторами Жоржем Мейером и Топпи. Рецензент того времени в своей статье для «Сине-фоно» подчеркивает, насколько достоверна эта экранизация, и советует читателям, которые позабыли сюжет этого великого произведения русской литературы XIX века, перечитать его. Правда, уже в следующем предложении он пишет: «Да, впрочем, не нужно читать его, посмотрите предложенную картину, и этого будет достаточно, до того ярко, до того красиво передана пушкинская поэма»[270]. Как бы то ни было, в подробном синопсисе, опубликованном в том же выпуске «Сине-фоно» видно, что экранизация Мэтра значительно сужает количество смыслов поэмы Пушкина, как сужает их и социобиологическая интерпретация Кука. Дело в том, что фильм фокусируется исключительно на роковых эротических отношениях между Алеко и Земфирой, в то время как роль старика сведена всего к двум кратким появлениям — в начале и в конце фильма.

Для Гинзбурга, однако, фильм происходит не столько от Пушкина, сколько от Бизе. Он полагает, что Мэтр, который, как утверждает Гинзбург, по-русски не говорил и Пушкина никогда не читал, увидел в сценарии Сабинского «жестокую „экзотическую“ мелодраму, нечто вроде русского варианта либретто оперы „Кармен“», и Гинзбургу этого достаточно, чтобы объяснить, почему фильм в первую очередь фокусируется на изображении сексуальной страсти[271].

Таким образом, самые ранние изображения цыганки в русском кино оказываются шаблонными и устаревшими. Они опираются сугубо на существовавшие в XIX веке версии этого женского образа и посему неспособны сообщить нам ничего нового о нем и его значении в России начала XX века.

Модернизация и подрыв мифов XIX века о цыганке

По сравнению с фигурами персидской княжны и ее обновленного alter ego — тангистки, цыганка появляется в очень немногих фильмах, снятых в середине — конце 1910-х. Более того, большинство фильмов с ее присутствием вовсе не нацелены исследовать этот женский образ ни в его глубине, ни увиденный сквозь призму современности. Вместо этого, как и «Драма в таборе подмосковных цыган» Сиверсена и «Цыгане» Мэтра, эти фильмы опираются на устоявшуюся образную систему XIX века с ее фигурой дикой, распутной и роковой цыганской танцовщицы из русской степи. Драма Чардынина «Цыганские романсы» (1914) продолжает эту тенденцию и, таким образом, остается, как пишет Вишневский, фильмом с «надуманным и шаблонным сюжетом»[272]. Другие примеры включают комедию Рейнольдса «Лысый и цыган» (1916), «Молчи, грусть, молчи» (1918) Чардынина, «Последнее танго» (1918) Висковского, экранизацию одноименной пьесы 1910 года Льва Толстого «Живой труп» (1918) Сабинского и фильм киностудии Харитонова «Цыганка Аза» (1919, режиссер неизвестен).

Тем более интересны те немногие фильмы, в которых пересматриваются эти традиции XIX века. Как правило, это ленты, в которых цыганка не столько самостоятельный персонаж, сколько символ или даже характеристика одной из героинь фильма. Поразительно и то, что в них цыганка обычно появляется в новом облике профессиональной неэтнической городской цыганской исполнительницы. Так, к образу цыганской танцовщицы прибавляется новый намеренный уровень искусственности, которого так не хватало по сути, если не по факту, более ранним кинообразам. Такое развитие образа, по крайней мере отчасти, обязано происходящему в этот период сдвигу от сельской мелодрамы к городской, но говорит оно и о том, что более искушенные русские режиссеры, вышедшие на передний план в 1910‐х, не считали типаж цыганки из XIX века полезным в исследовании нынешнего XX века. По этим причинам в некоторых русских фильмах, снятых после 1914 года, образ цыганки начинает обретать новые значения.

Цыганка как диковинка: «Дети века» Евгения Бауэра

Изменения в символизме образа цыганки можно наблюдать в фильме Бауэра «Дети века», вышедшем на экраны 3 октября 1915 года. Фильм повествует о Марии Николаевне (сыгранной будущей королевой экрана Верой Холодной), девушке, вполне довольной своей скромной жизнью с мужем, мелким банковским служащим, и ребенком до тех пор, пока однажды в роскошных и ультрамодных московских торговых рядах не встречает подругу школьных лет, Лидию Верховскую. Явно состоятельная женщина, которая живет независимо и в свое удовольствие, модница Лидия сближается с Марией. Мария с энтузиазмом окунается в новую волнующую светскую жизнь, и в итоге очарованность социальным статусом и материальными благами оказывается необорима: в конце фильма Мария уходит от мужа, забирая с собой их ребенка, и становится любовницей богатого дельца Лебедева, значительно старше самой Марии и с которым ее познакомила Лидия. Это предательство приводит к самоубийству ее мужа.

Фигура танцующей цыганки появляется в нескольких сценах уже в первой трети фильма. Лидия приглашает Марию и ее мужа посетить устроенное у нее дома суаре, и когда не вполне принадлежащие этому обществу супруги прибывают на вечеринку, на заднем плане можно видеть походящих на Кармен цыганских танцовщиц, которых Лидия наняла, чтобы развлекать гостей. При этом камера не приближается к ним, не задерживается на их выступлении, и цыганские артисты всего-то оказываются частью мизансцены, еще одним элементом обильных бауэровских построений. Безусловно, цыганки нужны здесь отчасти и для того, чтобы усилить ощущение правдоподобия фильма, показать естественную среду званного вечера и напомнить о модном высшем свете, в котором вращается Лидия. Но это фильм Бауэра, и зритель не должен забывать, что едва ли цыганские танцовщицы, как и другие элементы выразительной бауэровской мизансцены, нужны здесь только для создания поверхностного образа реальности. Ибо не только объекты обретают в фильмах Бауэра символическую величину, как отмечает Алисса Деблазио: «Актеры часто становятся одним из многочисленных уровней заднего плана: исполняя роль диковинок, они встраиваются в гобеленный декор и расстановку пальм»[273]. Диковинка, русское слово, буквально означающее нечто необычное, волнующее или удивительное (как «чудо» или «диво»), использовалась Львом Кулешовым как термин для описания предметов, которые Бауэр обычно выбирал доминантными в декоре тех или иных сцен[274]. Тщательно скомпонованная и зачастую, хотя и не всегда, расположенная на переднем плане диковинка в зависимости от силы своего воздействия могла обогащать как сюжет, так и внесюжетные смыслы фильма и, как правило, несла символическое значение, подчеркивая те или иные стороны персонажа или рассматриваемой темы. Таким образом, подобно многочисленным фотографиям и статуэткам, которые украшают кабинет Виктора в бауэровском «Дитя большого города», цыганские танцовщицы, развлекающие гостей Лидии, используются Бауэром как важная показательная деталь, выполняющая несколько возможных функций.

Луиза Макрейнольдс заметила, что при прочтении «Детей века», сведенных к основной сюжетной линии, получается, что Бауэр стремится «подвергнуть героиню Холодной, Марию, суровой критике», осудить ее за «личные прегрешения», которые делают ее если не злодейкой, то уж точно «лживой» и «мелочной» в ее решении оставить мужа ради Лебедева[275]. В таком случае вполне возможно, что присутствие цыганки в сцене нужно Бауэру как символ роковой женственности его главной героини, так он напоминает зрителям о непостоянстве новой женщины и ее склонности к сексуальной неверности, которые она заимствует у цыганки; так он подготавливает зрителей к трагической судьбе, которая ждет мужа Марии. Эти относящиеся, по сути, к XIX веку ассоциации все еще присутствовали в культуре 1910‐х, высокой или низкой. Например, Маня Ельцова, нестандартная и сексуально раскрепощенная героиня бестселлера Анастасии Вербицкой «Ключи счастья», не только часто изображает цыганку в своих сценических выступлениях, но и сравнивается с цыганкой вне сцены теми многочисленными мужчинами, с которым заводит отношения и которые видят Маню как опасную и роковую женщину. Когда она отвергает любовные ухаживания своего партнера по танцам, Нильса, он обвиняет ее в том, что Маня играет его чувствами подобно непостоянной цыганке, которую воплощает на сцене. В этот раз Маня отказывается принимать подобное сравнение и восклицает: «Неужели вы не понимаете, что жизнь одно, сцена — другое?»[276] В иных же случаях она и сама примеряет образ цыганки, чаще всего, когда объясняет, почему не выходит замуж. Или когда намеревается соблазнить на бале-маскараде непокорного Гаральда — она «маскируется» под цыганку, заверяя того, что ему не нужно волноваться и она не ждет от него верности.

Такие типические образы цыганки также часто встречаются в работах поэта-символиста Александра Блока[277]. Так, в стихотворении «К Музе» (29 декабря, 1912) поэт в своих ламентациях к Музе, говоря о ее «страшных ласках», выводит образ цыганки как извечно неверной любовницы:

И коварнее северной ночи,

И хмельней золотого аи,

И любови цыганской короче[278].

Показательно и то, что даже в сложных и многоуровневых стихотворениях блоковского цикла «Кармен» (1914) из десяти стихотворений рифма, которая встречается чаще всего, в том числе завершая заключительное стихотворение цикла, — это «Кармен/измен»[279].

Но, как и всегда в фильмах Бауэра, режиссерская подача действий героини куда более тонкая и нюансированная, чем может показаться на первый взгляд. Итак, по ходу фильма становится ясно, что цыганка нужна Бауэру не просто как подручное средство для создания отрицательного «двойника» Марии. В самом деле, предположение о таковом ее назначении ослабевает, если не исчезает целиком, из‐за того, что в этой сцене Бауэр показывает Марию не столько виктимизирующей, сколько виктимной, ибо это она является целью черствых и эгоистичных махинаций Лидии и Лебедева. Бауэр ранее в фильме уже намекнул, что Лидия вовсе не заинтересована в близком знакомстве с Марией. В одном красноречивом кадре Мария и вовсе сводится к очередному имени в записной книге Лидии, а когда последняя посещает дом Марии, она не скрывает неприязни к ребенку, который может запачкать ее красивую одежду, выказывает полную незаинтересованность в муже Марии и, наконец, презрение к их скромному образу жизни. Зритель не может не задаться вопросом, зачем же она так настойчиво добивается дружбы с Марией. Однако в ряде сцен во время суаре Лидии Бауэр ясно дает понять, что мотивы подружиться с Марией у нее есть, и они крайне сомнительны. Действительно, вскоре становится ясно, что Лидия стремится заполучить Марию в качестве любовницы Лебедева, состоятельного и распутного мужчины, который, как догадывается зритель, вероятно, не просто дружен с Лидией, но является ее «благодетелем» и поддерживает ее расточительный образ жизни[280]. Исходя из этого, значение цыганских танцовщиц куда убедительнее интерпретировать как дополнительный штрих, только вот не к образу Марии, а к образу другой героини фильма, Лидии. Ведь эта она нанимает их, и в ее доме они выступают.

Утверждение о том, что именно Лидия связана с образом цыганки, подтверждается и тем, что у Марии есть собственная диковинка — ее швейная машина. В русской литературе и культуре XIX века шитье и швейные машинки были повсеместным и крайне убедительным образом, который использовался и как средство, и как символ нравственного и духовного искупления падшей женщины. Итак, до того как Мария позволяет Лидии и Лебедеву развратить себя, она большую часть времени проводит за шитьем. Более того, когда Лидия впервые заходит к Марии, та вынуждена убрать со стола свои выкройки, чтобы двое смогли приступить к чаепитию. Но после того, как Мария поддается соблазнам Лидии, она начинает терять интерес к шитью. Показательный момент происходит во время следующего визита ее новой подруги. Исключенный из женской беседы, муж Марии вынесен на задний план: он поднимает с пола кусок материи, удрученно смотрит на свою жену и кладет ткань на брошенную швейную машинку. Когда Мария переезжает к Лебедеву, машинка, как и муж Марии, остается позади[281].

Итак, пока цыганки танцуют, Лидия, оттесняя мужа Марии, берет девушку под руку и вскоре окончательно разделяет супругов. Когда две женщины проходят мимо компании элегантных джентльменов, Лидия не останавливается и никого не представляет, но один из мужчин насторожен их присутствием. Это, как скоро обнаружит зритель, и есть Лебедев. Несомненно, что этот проход Лидии с Марией мимо него — заранее условленный сигнал: завидев Лидию, Лебедев тотчас оборачивается и провожает женщин взглядом до тех пор, пока ему не приходится подняться со своего места и вытянуть шею, чтобы лучше их разглядеть. Тем временем Лидия уводит Марию в элегантную и уединенную оранжерею, где стол уже обставлен для интимного tête à tête: на нем бутылка шампанского и, что важно, только два бокала. Бауэр тем временем возвращает нас к основной вечеринке: мужу Марии явно не по себе, покинутый, он безразличен к цыганским танцовщицам и прекрасной еде, которой наслаждаются другие гости Лидии. Снова монтаж — камера возвращается к Лидии и Марии, и зритель совсем не удивлен, когда в оранжерею входит Лебедев и предлагает Марии присесть и выпить с ним. Ожидаемо и то, что теперь Лидия вынуждена покинуть их и вернуться на вечеринку — там она прерывает выступление цыганок, чтобы пригласить остальных гостей к ее гребным лодкам, где они смогут принять участие в грандиозном декадентском карнавале у озера. О том, что это заранее запланированная диверсия, можно судить по бауэровскому выразительному параллельному монтажу, который переносит зрителя от «публичного» вида суаре Лидии — с весельем оживленных гостей и цыганками, созванными к лодочному раздолью на озере, — к приглушенному уединению оранжереи, где Лебедев угощает Марию шампанским, целует ей руку (поначалу галантно, но со все возрастающей настойчивостью) и с плохо скрываемым желанием придвинуться к ней поближе делает вид, что читает по ее ладони.

Догадки зрителя в том, что Лидия все подстроила и вручила Марию Лебедеву в качестве добычи, лишь подтверждаются в последующих сценах. Каждый раз, когда Лидия приглашает девушку сопровождать ее на прогулке, будь то парк или загородный пикник, они «неожиданно» сталкиваются с Лебедевым, и каждый раз, когда это происходит, Лидия исхитряется оставить Марию наедине с ним, и последняя вынуждена защищаться от все более грубых ухаживаний со стороны Лебедева. Подчеркивается и неискренность Лидии, когда Мария признается той в своих опасениях относительно Лебедева, та не выказывает никакого сочувствия своей «подруге», вместо этого, раздраженная не меньше самого Лебедева отказом Марии, Лидия отмахивается от слез женщины с едва скрываемой злостью и угрожает ей тем, что Лебедев имеет большое влияние в банке, где работает ее муж.

Связь между Лидией и цыганкой наконец раскрывается, когда она исполняет импровизированный танцевальный номер для своих друзей во время загородного пикника. Важно, что именно в этот раз Лебедев, доведенный до отчаяния очередным отказом Марии, теряет терпение и насилует ее. Лидия не скрывает своей удовлетворенности таким развитием событий и довольно смеется, когда понимает, при виде брошенных на траве шляпы и шали Марии и явно слыша возню в кустах, что Лебедев наконец получил желаемое. Это напоминает зрителю стихотворение Блока «В ресторане» (19 апреля, 1910), которое завершается образом танцующей цыганки: она — насмешливый приговор лирическому герою и его тщетным надеждам на искреннюю любовь между ним и прекрасной женщиной, скорее всего проституткой, которой он любуется с другого конца комнаты:

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: «Лови!..»

А монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.

Вот и Марии не найти искренней любви в циничной компании Лидии и Лебедева, что очевидно в следующей сцене: в отличие от первого изнасилования, не показанного на экране, второе нападение Лебедева на Марию в его машине камерой запечатлено. Бауэр распространяет вину за изнасилование Марии на все мужское общество в целом, делая тем самым эту жестокую сцену еще более тревожной. Сумев вырваться из грубых объятий Лебедева, Мария выпрыгивает из машины и подбегает к ближайшей компании прохожих. Все они оказываются мужчинами и, невзирая на явно тяжелое положение девушки и ее страх, принимают мизогинные объяснения Лебедева об истеричности Марии и позволяют ему силой вернуть Марию в машину. Сломленная и травмированная, Мария больше не может сопротивляться.

Разумеется, вместе эти сцены подчеркивают, что сексуальная измена Марии не была добровольной. Она не уступила Лебедеву без боя и только к самому концу фильма, после многочисленных уговоров, после того как ее муж благодаря лебедевским трудам потерял свое место в банке, изведенная и дважды изнасилованная Лебедевым, — только тогда Мария, наконец, поддалась и ушла от мужа, чтобы жить с «любовником». Более того, в сцене, где Мария съезжается с Лебедевым, Бауэр подчеркивает бессилие девушки, ее уязвимость и отсутствие свободы. Когда Мария приезжает к Лебедеву домой, он с друзьями уже празднует. Гости Лебедева аплодируют, когда Мария входит в комнату. Девушка смущена и испытывает неловкость, но Лебедев полон радушия, он наливает Марии бокал шампанского и предлагает тост («За новое счастье Марии!»), после чего раздаются одобрительный шум, смех и новые аплодисменты. Мария при этом совсем не выглядит счастливой, и когда Лебедев пытается взять ее за руку, у него не выходит: она сжимает ладонь в кулак. К тому же она стоит в стороне, на самой кромке разбитной компании, и вместо того, чтобы присоединиться к весельчакам, поворачивается прямо к камере. Ее глаза полны отчаяния. Мария подавлена местом и занимающими его людьми. Рецензент в «Кино» в 1915‐м обратил внимание на то, как хорошо Холодная передала эти эмоции[282]. Таким образом, зритель остается с мыслью, что для Марии это далеко не хеппи-энд. И следующая сцена это действительно подтверждает, ибо напоминает зрителям, что в глазах Лебедева Мария не индивидуум, не личность, а всего-то ценная собственность, объект, которым он хочет обладать: мы видим, как он вызывает мужа Марии в свой офис и в присутствии адвоката предлагает тому значительную сумму денег при условии, что тот откажется от любых претензий на свою жену и ребенка.

Всем этим Бауэр показывает, что Мария не является воплощением роковой женственности, она — самая настоящая, пусть и не идеальная, женщина. Более того, она показана как жертва, и доступные ей «выбор» и «решения», которая она принимает в своей жизни, — вовсе не признаки ее свободы, но неизбежное следствие слабости и бессилия ее низкого социального статуса и пола. Покидая своего мужа ради Лебедева, она признается ему: «Это сильнее меня». И мы видим, таким образом, что Бауэр наделяет и фигуру цыганки новыми смыслами. Ведь цыганки, сыгравшие в этом фильме — профессиональные городские исполнительницы, а раз так, они вряд ли являются аутентичными, этническими цыганками. Так этот образ становится символом поддельного высшего общества, в котором царит Лидия. Она, как и русские артистки, примерявшие образ цыганки, — ненастоящая, фальшивая. И как это выражает в более общем смысле название фильма, таков и новый век, продуктом которого является Лидия.

Цыганка как новая женщина: «Любовь статского советника» Петра Чардынина

Если Бауэр работает с образом цыганки в «Детях века» мимоходом, то в «Любви статского советника» Петра Чардынина можно встретить выразительное, оригинальное и последовательное использование этого персонажа. В фильме, вышедшем чуть больше чем через месяц после бауэровских «Детей века», 10 ноября 1915 года, Чардынин на разных уровнях обращается к знакомому, уже несколько поизношенному образу цыганки и за счет этого умудряется создать сложную и необычную репрезентацию своей главной героини.

Как и «Дети века», фильм Чардынина повествует о девушке, которая вступает в отношения с мужчиной старше ее не потому, что она влюблена в него, а потому, что ее привлекают более высокий социальный статус и материальные блага, которые ей эти отношения сулят. И опять же, как и «Дети века», фильм представляет события с женской точки зрения. На этом, однако, сходства заканчиваются, ибо там, где Бауэр останавливает свое повествование, когда Мария съезжается с Лебедевым, подразумевая, что надежды на побег от этих неравных и несчастливых отношений у героини нет, Чардынин фокусируется на изображении отношений героев в их развитии уже после свадьбы. При этом судьбу своей главной героини он представляет в корне отличной от того удела, что приготовил Бауэр для своей несчастной Марии.

Чардынин соотносит образ цыганки с образом главной героини с первых же кадров фильма, когда повествование еще толком не началось. По крайней мере с 1911 года среди режиссеров было принято представлять зрителю своих главных актеров и актрис через ряд внесюжетных портретов, идущих во время вступительных титров. И кажется, что Чардынин следует этой традиции, ибо первый кадр — это поясной план Веры Каралли, актрисы, исполняющей главную женскую роль — танцовщицы Лолы. Но ожидания зрителя не оправдываются, потому что Каралли — единственная актриса, чье изображение появляется на экране. Зритель ждет, что за камео Каралли последуют по крайней мере портреты Владимира Ельского и Марфы Кассацкой, играющих статского советника и его мать соответственно, актеров известных и уважаемых. Ко всему прочему несколько отличается от нормы и чардынинский портрет Каралли: она представлена не как актриса Каралли и даже не как Каралли, играющая Лолу, но как Каралли, играющая Лолу, которая, в свою очередь, играет Кармен. Актриса одета в костюм испанской цыганки, состоящий из узорного платка, платья в стиле фламенко и шали с бахромой, в руке она держит красную розу. Так еще до начала киноповествования главная героиня Чардынина уже связана с образом культуры XIX века, а значит, и ее репрезентация окажется в эту традицию крепко впаяна.

Более того, по ходу фильма становится ясно, что «Кармен» Бизе, а значит, и новелла Мериме, и пушкинские «Цыганы» выступают в качестве важнейшего подтекста. Отголосков «Кармен» Блока тоже немало, хотя, конечно, и различий хватает. Так, в первой части фильма мы становимся свидетелями выступления гастролирующей оперной труппы: звезда труппы, танцовщица Лола, воспроизводит многие детали сцен из оперы Бизе. Актеры второго плана — мужчины в костюмах тореадоров и женщины, одетые испанскими танцовщицами-цыганками, — наблюдают, как Лола и ее партнер исполняют драматический танец, рассказывающий о желании и дикой страсти. В какой-то момент Лола в обтягивающем платье на манер фламенко бросает своему партнеру красную розу, как бросила — и в опере, и в новелле, — цветок дону Хосе Кармен, показывая свою сексуальную заинтересованность в герое. Более того, по мере развития танец превращается в битву за власть и господство между двумя исполнителями, и именно танцовщица выходит победительницей: непокорным движением прекрасных рук она сбрасывает со своего плеча руку партнера, поворачивается к нему спиной и идет вперед, прочь от него, к переднему краю сцены, где она стоит, глядя на публику, откинув голову в жесте гордого самоутверждения.

Выступление танцовщицы производит глубокое впечатление на фон Брюкка, статского советника, который, подобно лирическому герою Блока из «Как океан меняет цвет» переполнен «явленьем Карменситы». Он отправляет Лоле букет цветов и идет за кулисы, чтобы навестить ее в гримерке. Подарив ей коробку конфет (пример комичной патетики, отличающей этот развлекательный и тонко сатирический фильм), он выпрашивает у нее белый цветок, который, к вящему неудовольствию его сдержанной матери, вдевает в петлицу и носит с нескрываемой гордостью. Важно, что Лола не предлагает ему этот цветок сама.

Той ночью фон Брюкк не может заснуть. Томимый воспоминаниями о выступлении Лолы в театре, он вновь представляет ее номер, но уже как частный акт соблазнения, направленный только на него. В фантазии фон Брюкка — ее Чардынин задает через наплыв, изображая исполнительницу в верхней половине кадра, как и Бауэр задавал наплывом лакея Виктора во время сцены с эротическими фантазиями Мэри в фильме «Дитя большого города», — Лола танцует перед ним, на сей раз двигаясь плавно, безо всякого партнера и публики. Она посылает ему воздушный поцелуй, прежде чем — добровольно — вручить свою красную розу, этот общепринятый символ страсти и в контексте «Кармен» сексуального внимания.

На следующий день, не в силах сосредоточиться на работе, фон Брюкк пишет Лоле пространное письмо, в котором признается в любви и просит ее покинуть сцену, стать его женой и разделить с ним «тихую семейную жизнь». Таким образом, показано, что Лола занимает его мысли и во сне, и наяву, отвлекая его от «долга» и заставляя его странно себя вести: его мать жалуется, что Фон Брюкк ведет себя «как мальчишка», а титр сообщает нам, что написание подобного письма «совершенно несовместимо с его солидным образом жизни». Переворот, который вызывает появление Лолы в каждодневной рутине фон Брюкка, намечен еще в первом титре фильма, описывающем неожиданный приезд театральной труппы, которая нарушает «тихую, сонную жизнь» городка. То, как танцовщица действует на статского советника, отсылает к Кармен и дону Хосе в новелле Мериме: дон Хосе настаивает на невозможности позабыть Кармен и не раз обнаруживает, что та заняла его мысли настолько, что он забыл обо всем, что когда-то считал важным, включая мать и солдатский долг. Напоминает это и воздействие Кармен/Дельмас на лирического героя/Блока в стихотворении «Бушует снежная весна…».

Есть и в самой Лоле некоторые из определяющих черт цыганки XIX века, которую она воплощает на сцене. Прежде чем Фон Брюкк видит ее на сцене, он встречается с танцовщицей во время покупки билетов в театр. Стоит ему отойти от кассы, как он оказывается осыпан дождем из клочков бумаги, которую Лола, заливаясь от смеха, бросает в своего друга, скрипача Сурдинского. Эта краткая сцена моментально характеризует Лолу как живую и жизнерадостную женщину, безразличную к светским любезностям и чинам: она даже не извиняется за то, что устроила бумажный душ одному из важнейших городских лиц, и только еще пуще смеется. И хотя в данной ситуации фон Брюкк находит живость Лолы свежей и привлекательной (в этой сцене он и сам первый и единственный раз за фильм смеется), после свадьбы он старается подавить ее радость бытия: он возражает против ее попытки игрой на фортепиано оживить встречи, которые он устраивает для своих друзей, резко хватает ее за руку и чуть ли не стаскивает ее со стула перед инструментом, чтобы только она не начала выступление. В той же мере взбешена Лолиным невежеством и равнодушием к социальным нормам и его мать: во время одного из нескольких семейных застолий она постоянно сталкивает локти девушки со стола.

Статус Лолы как участницы гастролирующей труппы артистов также предполагает, что она, как и Кармен во всех своих обличьях, как и пушкинские цыганки Мариула и Земфира, в сердце своем — кочевница. После свадьбы Лоле и вправду оказывается невозможно освоиться в новой жизни в качестве провинциальной жены. Создатели фильма неоднократно разными способами передают удушливое заточение, которым представляется для Лолы этот брак. Кадр с традиционным фото в день свадьбы Лолы и фон Брюкка нагнетает ощущение плененности, которое испытывает танцовщица, и хотя тонкая игра Каралли — которую превозносили рецензенты того времени — отлично передает тревожность и тоску Лолы, создатели фильма все же подчеркивают ее неудовлетворенность дополнительным титром, подсказывая, насколько важна была эта тревога для персонажа: «Лолле [sic] невыносим и величественный вид супруга, и жеманность его мамаши, и вообще вся жизнь, такая размеренная, монотонная и тоскливая».

Лист из блокнота, на котором фон Брюкк пишет свое предложение руки и сердца, в той же мере символизирует строгую жизнь, которая ожидает Лолу, ибо лист этот декорирован парой пухлых голубков. Эти одомашненные птицы, которые безропотно сосуществуют в качестве пары для спаривания на протяжении всей жизни, — при этом самка отказывается от другого партнера, даже если ее пара умирает, — считались символом преданной любви и верности. Таким образом, эти голубки служат ироничной отсылкой к тому, как Пушкин и Бизе сравнивают своих свободолюбивых цыганок с дикими птицами, которые сопротивляются всем попыткам приручить их. К тому же эти голубки становятся ироничным комментарием и к характеру отношений Лолы и ее будущего мужа. Ведь, даже несмотря на то, что Лола решает оставить карьеру и выйти замуж за фон Брюкка, чье письмо с предложением руки и сердца ясно дает понять, что ей придется оставить сцену, когда она станет его женой, Лола обнаруживает, что она не из тех женщин, которые могут выносить спокойную провинциальную домашнюю жизнь со своим мужем. Навязать ей такую жизнь — все равно что попытаться посадить дикую птицу в клетку; на такое сходство обратил внимание один из рецензентов того времени в своей статье для журнала «Пегас» в 1915‐м, описывая Лолу как поразительную женщину богемы со «всем очарованием дикой птицы, больше всего любящей свободу и трогательно томящейся в неволе»[283].

Лола, однако, не истомляется до смерти. Наоборот, она восстает против постоянных попыток фон Брюкка усмирить ее. Она сохраняет силу характера и стремление к независимости и остается верна своей убежденности в том, что только она имеет право принимать решения относительно собственной жизни. Забавно, что ровно эти качества и привели к тому, что Лола изначально приняла предложение фон Брюкка, несмотря на откровенные возражения ее матери[284]. Итак, мы наблюдаем за тем, как Лола противостоит своему деспотичному мужу, причем не раз: вот дважды она отмахивается от его неуклюжих ласк, которыми он пытается сгладить свое грубое и унизительное обращение с ней; вот отказывается избавиться от своего костюма цыганки и, пока фон Брюкк на работе, наряжается в него, чтобы тайно станцевать свой цыганский танец перед зеркалом; вот приглашает своих бывших коллег из мюзик-холла выпить с ней вина, пока фон Брюкка нет дома; вот Лола уговаривает мужа, чтобы тот позволил Сурдинскому прийти и сыграть с ней дуэтом — эта уступка раздражает настороженную мать фон Брюкка, которая не упускает исполнителей из виду и следует за ним из комнаты в комнату, пока двое отыскивают фрагменты музыкальной партии. Наконец, показательно и то, что Лола, осознав в итоге свои чувства, признается в любви Сурдинскому и делает это, приняв его приглашение выступить на организованном им же концерте, хоть ее поступок и вызывает скандал, который потрясет весь город.

Узнав о том, что Лола снова собирается выступать, фон Брюкк, для которого сцена — место, где «доступные» женщины выставляют себя напоказ, властно возвещает (важно обращаясь к себе в третьем лице): «Господин фон Брюкк запрещает вам танцевать!» И затем ставит жене жесткий ультиматум: «Либо танец, либо брак с господином фон Брюкком». Такое сопоставление напоминает схожую ситуацию между Алеко и Земфирой, когда Алеко, разгневанный словами диких песен Земфиры, приказывает ей перестать петь. Неудивительно, что Лола, как и Земфира, отказывает мужу и отвечает на его вызов. Ни секунды не задумываясь над решением, она гордо произносит: «Я буду танцевать». Затем она выходит из комнаты, спокойно собирает свои невеликие пожитки и оставляет дом, жизнь и брак с фон Брюкком. Она мешкает у ворот, но это вовсе не признак ее колебаний, напротив, в этот момент она делает глубокий вдох, словно бы впервые вкушая свежесть воздуха, и смакует свою новообретенную свободу. Отправляясь со своей поклажей в путь, она, как и Вера из бауэровских «Сумерек женской души», не оглядывается.

Решительно бегство Лолы от патриархального домашнего уклада вовсе не удивляет зрителя, ведь голубка — не единственная птица, с которой она ассоциируется в фильме. В титре, не вошедшем в отреставрированную копию фильма, фон Брюкк пеняет своей жене: «Перестаньте играть „Чижика“. Вы компрометируете себя и подрываете мой престиж». Самый вероятный контекст для такого замечания — устроенное фон Брюкком и его матерью скучное чаепитие, на котором Лола пытается сыграть на пианино. Существительное «чижик», данное в кавычках и с большой буквы, безусловно означает название музыкальной мелодии, которую начинает исполнять Лола, и относится, скорее всего, к народной песне XIX века со следующими словами:

Чижик-пыжик, где ты был?

На Фонтанке водку пил.

Выпил рюмку, выпил две,

Зашумело в голове.

Стали чижика ловить,

Чтобы в клетку посадить.

Чу-чу, чу-чу,

Я из клетки улечу.

Чижик в клетку не хотел,

Взял, вспорхнул и улетел!

Несложно понять, почему фон Брюкк пресекает попытки Лолы исполнить эту песню перед его друзьями. С отсылками к распитию водки, пьянству и дерзновенному бегству, едва ли это подходящая фоновая музыка для чаепития, которое он устроил со своей матерью. Более того, это напомнит всем присутствующим о прежней карьере Лолы как актрисы мюзик-холла.

И вот, как чижик-пыжик из песенки, как Мариула и Земфира, как Кармен, Лола восстает против попыток фон Брюкка одомашнить ее. Показательно, что финальная сцена фильма изображает триумфальное возвращение Лолы на сцену. Удивительно, правда, что исполняет она не цыганский танец, с которым ассоциировалась на протяжении всего фильма. Вместо этого, одетая в балетную пачку и в компании двух партнеров, она исполняет живую, беззаботную хореографичекую зарисовку, которую обозреватель того времени в «Проекторе» называет «комической полькой»[285].

У польки интересная история. Считается, что она была «изобретена» одним воскресным днем 1834 года богемской крестьянкой Анной Слезаковой, которая придумала танец для собственного развлечения, а его быстрота и живость вскоре сделали его весьма популярным. Такие коннотации сделали его идеальным средством, через которое Лола смогла возвестить о своей вновь обретенной свободе. Она решила вернуться на сцену ради собственного удовлетворения и радости, и то, что ее выбор шел вразрез со всеми правилами приличия среднего класса, ее не касалось. Поразительно, что в чардынинской репрезентации статус Лолы как артистки сцены не имеет и доли двусмысленности, которая была в рассмотренных ранее бауэровских «Сумерках женской души». Сцена — ее стихия, и выступает она там на своих условиях.

Итак, Чардынин несомненно берет тексты XIX века с участием цыганки и использует их в фильме как подтекст, а саму фигуру цыганки XIX века — как модель для Лолы, но при этом он не следует этим текстам, вместо этого он приспосабливает мотивы того времени, чтобы высказаться о насущных общественных проблемах начала XX века. Рецензенты и в самом деле единодушны в похвале фильма как социального высказывания. В статье, опубликованной в «Проекторе», фильм описан как обладающий «жизненностью и правдивостью»[286]. Рецензент из «Пегаса» с еще большим восторгом заявляет, что фильм

настоящая бытовая комедия, едва ли не первая увидевшая свет экрана. Ее содержание — быт и психология; ее комизм более внутренний, чем внешний. <…>

Г. Чардынин, дав прекрасную, полную живой жизни и тонкого юмора картину, открыл новое направление в кинематографическом творчестве. Стало ясно, что экран — такое же благородное поле для серьезной комедии и общественной сатиры, как и книга[287].

Все, кто писал о фильме, сошлись и в том, что именно фон Брюкк стал объектом чардынинской сатиры, в частности, его обывательское мещанское мировоззрение и устаревшие патриархальные взгляды.

Таким образом, ясно, что, кроме ее властолюбивого патриархального мужа и его осуждающей матери, в Лоле никто не видит цыганку XX века. Ни один мужчина не умирает в финале, потому как Лола — не опасная роковая женщина, а обычная обнищавшая танцовщица, довольно талантливая, но не особенно известная, которая работает, чтобы прокормить себя и мать, и с наслаждением изображает на сцене разных героинь. Свобода, которую Лола обретает в финале картины, — это не цыганская воля и не стихийная свобода, которая в текстах XIX века о цыганах связана с переменчивой женской сексуальностью. Ее свобода скорее близка свободе новой женщины XX века, более уравновешенной и упорядоченной. Как поясняет Монтанаро: «Героиня танцовщицы прежде всего помышляет об эмансипации и независимости, даже если зависимость наделит ее более высоким социальным статусом и буржуазными привилегиями»[288].

Итак, если и есть некоторые сходства в историях бауэровской Марии из «Детей века» и чардынинской Лолы из «Любви статского советника», то в конце судьбы героинь явно отличаются. Мария оказывается в пассивной и беспомощной позиции, загнанная в неравные и несчастливые отношения, в которых она лишь привлекательный объект. К тому моменту, когда она съехалась с Лебедевым, она, как пишет Янгблад: «поставила крест на себе и на своей прошлой жизни. И никто ей уже не мог помочь»[289]. Лола, напротив, доказывает, что создана из более крепкой материи, способная постоять за себя, она вырывается из оков своего несчастливого брака и живет жизнью, которую выбрала сама. Как отметил рецензент того времени: «Бедная танцовщица оказывается достаточно сильной, чтобы вырваться из омута»[290]. Отличает этих двух героинь и то, что только Лола представлена в роли танцовщицы. И вправду удивительно, что и анонимный рецензент, и Монтанаро в приведенных выше цитатах описывают Лолу не просто как женщину, но как танцовщицу. И в таком случае фигура артистки обретает ряд положительных коннотаций, отражая те черты персонажа, которые обычно ассоциируются с новой женщиной, а именно: силу характера, стремление к экономической и эмоциональной независимости и способность достигнуть этих целей. Таким образом, в отличие от Блока, который всего за год до выхода фильма в своем лирическом цикле «Кармен» добился того, как полагает Мандельштам, что история Кармен сохранила статус мифа, присвоенный ей работами XIX века Мериме и Бизе, Чардынин в «Любви статского советника» развенчивает образ цыганки XIX века, попутно нормализуя и обживая этот миф. Благодаря этому он и создает необычный и оригинальный фильм о смелой и целеустремленной женщине XX века.

Глава 6

От балерины к танцовщице раннего модерна

А балерины — самые красивые и желанные женщины столицы.

Анастасия Вербицкая. Ключи счастья[291]

Мощный культурный символ и яркий образ женственности, балерина господствовала в классическом русском балете с 1830‐х и была объектом поклонения в искусстве и жизни на протяжении всего XIX века. И если в Европе начала XX века энтузиазм по поводу классического балета пошел на спад, то в России этот вид искусства оставался чрезвычайно популярным. Как отмечает Энн Кодичек, в сезоне 1899/1900 года в одном только Санкт-Петербурге дали двадцать шесть различных балетов[292]. Действительно, в первые десятилетия XX века популярность балерины была на пике как в русской культуре, так и в обществе в целом. Проявилось это и в том, что именно тогда некоторые из наиболее известных балерин начали выступать сольно.

Была среди них и легендарная Анна Павлова. Одна из самых мифологизированных русских исполнительниц, Павлова стала квинтэссенцией образа балерины. Ее пресловутые слабые ноги и хрупкое телосложение не позволяли ей овладеть некоторыми эффектными и виртуозными танцевальными техниками, популярными в то время, но танцовщица сделала свою физическую слабость своей величайшей силой — создала уникальный исполнительский образ, который эта хрупкость только укрепляла. «Тоненькая и стройная, как тростинка, и гибкая… воздушная и эфемерная, — писал о ней в 1906‐м русский критик танца Валериан Светлов, — она казалась хрупкой и изящной, как севрская статуэтка»[293].

Знаковой ролью Павловой стал «Умирающий лебедь» — сольный номер, созданный для нее в 1905 или 1907 году будущим хореографом Русских балетов (Ballets russes) Михаилом Фокиным. Выступали с собственными версиями танца и другие балерины, но он так и остался накрепко связан с именем и образом Павловой как при жизни, так и после смерти артистки. В этом смысле типично описание танцевального стиля Павловой, данное историком танцев Салли Бейнс. Бейнс использует танец «Умирающего лебедя» как ключ ко всему стилю Павловой, она пишет: «Ее голова часто кокетливо склоняется, ее тело жмется к самому себе (как у лебедя, с которым она навсегда оказалась связана после исполнения фокинского „Умирающего лебедя“ в 1907-м), Павлова сделала образ балерины лиричным, по-детски невинным и сверхженственным»[294].

Исходя из этого, вполне вероятно, что балерина куда отчетливее, чем любая другая исполнительница, которую можно было встретить в раннем русском кино, являла собой заранее сформированный набор идеализированных ассоциаций, обретенных ею за несколько веков. Как отмечает Роджер Коупленд: «Распространенный стереотип о том, что балерина — женщина, подобная девственной и бестелесной сильфиде… господствовал в балете от расцвета Тальони и до триумфа Павловой»[295].

Образ балерины в раннем русском кино

При этом мир русского балета был элитарным. Находясь под покровительством царя и его придворных, балет был доступен исключительно знати. И в таких условиях он может рассматриваться как оппозиция зарождающейся индустрии кино, которая с первых дней своего существования стремилась сделать развлечение доступным для всех. Посему и неудивительно, что ни в фильмографии Вишневского, ни в корпусе дореволюционных фильмов, показанных в Порденоне в 1989‐м, балерина не фигурирует в качестве героини ни в одном игровом фильме, созданном до 1912 года.

Однако в 1995 году, когда документалист, историк кино и продюсер Виктор Бочаров обнаружил выдающуюся коллекцию анимационных фильмов, сделанных между 1906 и 1909 годами, этот общепринятый факт истории раннего русского кино оказался опровергнут. Фильмы были отреставрированы и показаны на 27‐м фестивале Giornate del Cinema Muto, прошедшем в Порденоне с 4 по 11 октября 2008 года, и оказалось, что балерина на самом деле стала героиней русских фильмов еще до того, как на экране появилась персидская княжна.

Создал эти фильмы Александр Ширяев, член Русского Императорского балета при Мариинском театре в Санкт-Петербурге, где в разных качествах он проработал более пятидесяти лет: был солистом труппы, ассистентом великого хореографа Мариуса Петипа и одаренным балетным преподавателем. Сложности, которые возникали при работе с танцевальными заметками, воодушевляли Ширяева, и в кинематографе он видел идеальное средство для записи хореографии, так плохо поддающейся словесному описанию[296]. И вот, в 1904‐м он обратился к руководству Императорского балета с запросом о финансовой поддержке в приобретении им кинокамеры и пленки для записи ведущих танцоров для того, чтобы использовать эти материалы при постановке и репетициях будущих балетов. Посчитав, что фотографии знаменитых танцоров, развешанные в залах Мариинского, являются достаточным подтверждением их величия, и, вероятно, с пренебрежением взирая на это плебейское киносредство, руководство в запросе отказало. Ширяев не терял присутствия духа и купил камеру сам, вернувшись из поездки в Лондон с 17,5-миллиметровой Biokam[297].

Производители этой ранней камеры рекламировали ее как способную на съемки «всего, что движется», и Ширяев буквально поймал их на слове и снял какое-то ошеломительное количество фильмов. Эти ленты впечатляли своим разнообразием: съемка отдельных танцевальных партий, исполненных Ширяевым и его женой Натальей Матвеевой на специально сконструированной открытой сцене на украинской ферме, где пара обычно проводила лето; хоум-видео; комедии, поставленные при участии членов ширяевской семьи; трюковые фильмы; анимационные кукольные картины[298]. Эти кукольные картины нам для исследования и нужны. Именно в них балерина была наиболее значимым персонажем, ведь многие из этих картин воспроизводили сцены классических балетов из репертуара Мариинского театра.

«Пьеро-художники» Александра Ширяева

Одним из наиболее интересных фильмов Ширяева с точки зрения репрезентации балерины стал «Пьеро-художники». Фильм в пять с половиной минут, снятый в 1906 или 1907 году, совмещает в себе рисованную и кукольную анимацию. Во вступительном титре он описан как «комедия», и играют в нем три куклы, сделанные Ширяевым из проволоки, покрытой папье-маше; эти куклы очень гибкие и могут принять почти любую позу.

Сюжет фильма основан на комическом па-де-труа, созданном русскими хореографами Николаем и Сергеем Легат для их постановки в Мариинском театре одноактного балета Йозефа Байера «Фея кукол» (Die Puppenfee, 1888) в 1903 году. Занавес поднимается, открывая пустую сцену. Неся банку красок и две длинные кисточки, выходит Пьеро. За ним на сцену следует второй Пьеро, и после недолгой клоунады двое начинают рисовать на заднике одноэтажный кирпичный дом, при этом каждый старается исподтишка запачкать костюм другого краской. После фарсовой сценки, в которой двое благополучно покрывают себя и друг друга остатками краски, пьеро с удивлением обнаруживают дым, поднимающийся из трубы. Открывается окно, и в нем появляется балерина, затем она открывает дверь и выходит. Балерина танцует для пораженных пьеро, исполняя серию пируэтов на пуантах, и выглядит при этом очень правдоподобно. Оба пьеро мечтают заполучить балерину и борются за ее внимание. Когда один из них опускается перед балериной на колено, его друг прибегает к жестокости и зашвыривает своего соперника через окно прямо в дом. Теперь уже он, преклонив колено, признается балерине в любви. Но балерина отвергает его, качая головой и мягко, как ребенка, увещевая его и грозя ему пальцем. В это время другой Пьеро выбегает из дома, и их борьба за внимание балерины возобновляется, хотя самой балерине это совсем не интересно. Она становится между ними и объясняет, что не будет принадлежать ни одному из них. Но она для них станцует. И обоих этот вид заставит снова упасть на колени. Но выступление балерины резко оборвется, когда во время танца она внезапно исчезнет в доме. Дверь за ней закроется. Обезумевшие пьеро начнут открывать окна, чтобы отыскать ее, но балерины нигде не видно, вместо этого на пьеро выпрыгнут две уродливые тряпичные куклы. Пьеро в ужасе валятся на землю, а нарисованный дом исчезает с задника. В их ведерках не осталось краски, и они не могут ни воссоздать волшебный дом, ни призвать прекрасную танцовщицу. Объединенные своей утратой, взявшись за руки, пьеро-художники покидают сцену друзьями.

Так в первом русском фильме, где появляется героиня-балерина, мы видим, что эта иконическая фигура представлена тем же образом, что и женские персонажи, рассмотренные в предыдущих главах, ибо, как и в случае с персидской княжной, крестьянкой и цыганкой, изображение балерины сформировано представлениями XIX века. Связь между куклами-балеринами и их создателями действительно существовала в традиции классического балета и наиболее полно была раскрыта в «Коппелии» (Coppélia, 1870) по либретто Артура Сен-Леона, которую Петипа поставил в Санкт-Петербурге в 1884 году. В фильме Ширяева балерина, хотя и совершенно недосягаема и явно обладает властью, все же, как и Коппелия до нее, лишена самостоятельности и остается творением мужчин, которые восхищаются ею и желают ее. Ее в каком-то смысле можно назвать и их пленницей. В конце концов, она вольна танцевать на сцене только после того, как пьеро нарисуют дом, из которого она появляется, и это, как легко догадаться, наделяет властью уже пьеро: они могут удерживать ее от танца или призывать к нему. Наконец, как и во многих уже обсужденных в этой работе фильмах, мужским героям оказывается куда лучше без танцовщицы, ибо ее присутствие сеет между ними раздор и ставит под угрозу их дружбу.

Чем этот очаровательный кукольный фильм и отличается от большинства уже обсужденных ранних русских картин с точки зрения подачи его героини-танцовщицы, так это тоном повествования: ведь это комедия. И как комедии ей свойственна и игривая витальность, и ветреная любовь, а незадачливые ширяевские пьеро не вызывают в зрителе ни апатии, ни отторжения. Нет здесь и никаких выводов о том, что хорошо, а что плохо в том, как относятся к балерине и ведут себя с ней пьеро, не в последнюю очередь из‐за того, что Ширяева в кино интересуют вовсе не современные социальные проблемы, а возможности нового медиума записывать движение и хореографию отдельных танцевальных номеров из балетного репертуара XIX века. И все же, как мы увидим, в следующем десятилетии балерина станет одной из самых важных, противоречивых героинь и появится в сложно сыгранных мелодрамах, снятых большими русскими режиссерами 1910-х.

С феминистской точки зрения: более поздние кинообразы балерины

Балерина — «не просто безобидный и изолированный театральный образ», это икона женственности, которая не только отражает, но и определяет гендерное поведение в повседневной жизни.

Элизабет Демпстер[299]

Если в раннем русском кинематографе балерина — фигура относительно нераскрытая, то в период с 1912 и по 1919 год она становится вездесущей. Более того, она присутствует в фильмах всех жанров. В 1910‐е огромной популярностью пользуется съемка балетов: в 1913‐м Яков Протазанов делает два короткометражных фильма-балета — «Музыкальный момент» и «Ноктюрны Шопена» — с танцорами Большого Екатериной Гельцер и Василием Тихомировым, а Кай Ганзен выпускает полнометражную версию «Коппелии». Балерина также появляется в русских художественных фильмах и в качестве персонажа, сохраняя привлекательность этого женского образа до последних лет рассматриваемого десятилетия.

Вместе с 1910-ми устремились вперед амбиции и навыки первых русских режиссеров. Они стали лучше понимать повествовательные возможности, которые предлагала им кинотехнология, и, начав использовать и исследовать их в своих фильмах, смогли с большей глубиной раскрыть ключевые тематические моменты и перейти на новый уровень сложности в подаче своих персонажей. После 1912‐го куда более значимыми стали выступления главных героинь — занимали больше экранного времени и были показаны детальнее и точнее, чем в более ранних фильмах. Усложнилось и то, как режиссеры использовали эти выступления. Таким образом, эти танцы даже более, чем в фильмах, снятых до 1912-го, использовались как важное средство в описании персонажа. Они продолжили в значительной степени раскрывать мужских персонажей, которые этими танцами наслаждались (как мы это наблюдали в случае с реакцией Дольского на выступление Веры в «Травиате» в фильме Бауэра «Сумерки женской души»), но начали они также использоваться и для того, чтобы больше рассказать, собственно, о женщинах, которые эти танцы исполняли. В особенности это справедливо в отношении героинь, исполнявших в фильмах после 1912‐го роли танцовщиц, ибо исполнение и искусство танца неоднократно представлено как сознательно и решительно принятая многими героинями форма самовыражения. Другими словами, их танец становится их голосом.

Притом что искусство танца традиционно не использует произносимое слово, исследователи часто говорят о «текстуальности» этого вида искусства и, таким образом, узаконивают подход, при котором танец рассматривается как система читаемых и внятных знаков. Например, Сьюзан Ли Фостер в своей основополагающей работе «Читая танец: тела и идентичности в современном американском танце» (Reading Dancing: Bodies and Subjects in Contemporary American Dance) высказывается против идеи о том, что танец — а значит, и роль танцоров и хореографов — следует рассматривать как немую, идеализированную форму телесного выражения. Вместо этого она предлагает (посредством семиотического анализа) прочитывать танец, как любой другой текст, то есть как организованную семантическую структуру[300]. Таким образом, тело танцовщицы становится знаком внутри репрезентативной системы, различающейся в зависимости от хореографов и исторических периодов. То есть движение тела в танце может быть рассмотрено как акт письма. Элизабет Демпстер развивает идею Фостер и предлагает рассмотреть танец как эквивалент речи, поскольку танцы, как и произносимые слова, «не существуют кроме как в теле/телах, которые их производят и воспроизводят»[301].

Какое сравнение ни предпочесть (танец как письмо или танец как речь), так или иначе, оба они предполагают, что танец — субститут языка и даже отдельная языковая форма; оба постулируют, что, когда женщина танцует, ее тело создает через танец текст, который можно воспринимать точно так же, как написанный или проговоренный текст. Автором этого текста в зависимости от формы танца является хореограф или сам танцор. Следовательно, важным в рассмотрении образа танцовщицы в русских фильмах, сделанных после 1912 года, становится пристальное внимание к тем танцевальным формам, которые выбраны для нее или ею. Словами Демпстер, от зрителя требуется «немного понаблюдать за тем, как она танцует», чтобы больше о ней узнать[302].

Что же в таком случае выбор балета говорит о героине, которая исполняет этот вид танца? В последние годы феминистские исследователи и практики танца утверждают, что многие из определяющих характеристик балета, в частности то, как задействовано в нем женское тело и какие роли обычно исполняют женщины, делают балет максимально угнетающей танцевальной формой для своих исполнительниц. Энн Дейли, к примеру, полагает, что классический балет — «одна из наиболее мощных моделей патриархального церемониала в нашей культуре»[303]. Демпстер, фокусируясь на «длительном и строгом обучении», которое проходят балерины, чтобы освоить «устоявшийся лексикон» жестко отточенных па, утверждает, что в балете «танцовщице доступна очень ограниченная доля автономии в том, как она управляет своим телом», из чего Демпстер заключает, что «такой процесс обучения является посвящением танцовщицы в символический патриархальный порядок, то есть — в язык отца»[304]. Для фем-критиков, таким образом, балерина является подавленной и угнетенной патриархальной институцией, частью которой она согласилась стать. Действительно, Демпстер рассматривает балерину не более чем куклу, роль которой та часто и исполняет в классическом балете, да и остальные ее роли сведены к традиционному набору «зависимого, случайного объекта, который лишен автономии, возможности говорить или выражать себя иным образом, лишен трансцендентных символизма и функций»[305].

Итак, на первый взгляд, это повсеместное присутствие балерины в фильмах обозначенного периода не кажется ценным, поскольку они вынуждены снова и снова представлять образ женственности столетней давности, созданный мужчинами для ублажения мужчин? Однако, как будет продемонстрировано в следующих разделах, между 1912 и 1919 годами русские режиссеры использовали этот донельзя клишированный женский образ неожиданно и сложно. В самом деле, в фильмах с участием балерины поражает ряд общих черт: тщательно сконструированный и непреодолимый разрыв между тем, как главный герой фильма реагирует на балерину, и тем, как представляет свою героиню режиссер; решимость создателей фильма не только дистанцироваться от главного героя с его отношением и реакциями на героиню, но и подвергнуть его реакции критическому осмотру.

Балерина-стрекоза Владислава Старевича

Первая балерина, появившаяся в русском кино 1912–1919 годов, оказалась и не человеком вовсе. 27 октября 1912 года Владислав Старевич выпустил «Месть кинематографического оператора», комедию, сделанную в технике кукольной анимации, в которой актеров-людей он заменил насекомыми. Фильм повествует о приключениях Жукова, похотливого жука-бизнесмена, который отправляется в Санкт-Петербург по работе, — так говорит он жене. На деле же он проводит вечер в кабаре «Веселая стрекоза», где выступает местная звезда — прекрасная балерина-стрекоза[306]. Пока Жуков и другие гости клуба наслаждаются своими напитками, занавес подымается, и балерина совершает драматический выход на сцену: слетая сверху, она грациозно приземляется на носочки и потрясающее танцует на пуантах. Применявшийся на протяжении всей истории балета как мощное выразительное средство танец на пуантах присутствует во всех балетах классического репертуара и выявляет неземные силы и небесную утонченность эфирных женских персонажей — фей, сильфид, духов, нимф, приведений, волшебных птиц или заколдованных кукол. Техника танца минимизирует соприкосновение балерины с землей и позволяет создать ощущение бесплотности — кажется, что она магически парит над сценой.

Выступление балерины-стрекозы захватывает внимание всех (очевидно, мужчин) насекомых в зале. Как пишет рецензент того времени: «Жуков не сводил глаз с эстрады, где, грациозно извиваясь тонким станом, танцевала свои обольстительные танцы знаменитая танцовщица м-ль Стрекоза»[307]. И «сидевший рядом с ним посетитель также бросает страстные взгляды на танцовщицу»[308]. Так Старевич иронически воспроизводит традиционную дихотомию мужского (смотрящего субъекта) / женского (объекта наблюдения), характерную для русских фильмов этого периода. Более того, Старевич утверждает, что видеть — значит желать: пораженный красотой балерины-стрекозы кузнечик приглашает ее выпить с ним после представления. Это вызывает недовольство Жукова, который атакует соперника. Выйдя из этой схватки победителем, жук и сам берется соблазнить балерину и в следующей сцене везет свою добычу в Hôtel d’Amour. Но кузнечик, который безусловно догадался о замыслах Жукова, прибыл в отель до него. Оказалось, он и есть тот самый кинематографический оператор из названия фильма. Он устанавливает кинокамеру и снимает эту порочную связь, запечатлевая прибытие пары в отель и продолжая снимать через замочную скважину, как жук и балерина-стрекоза потягивают шампанское и наслаждаются интимной обстановкой своей гостиничной комнаты. Затем, будучи, вероятно, первым примером того, как в киносюжете используется феномен, получивший сегодня название «порномести», кузнечик — киномеханик, равно как и кинооператор, — использует отснятый материал, чтобы отомстить своему сопернику, и показывает его в тот вечер, когда Жуков приходит в кинотеатр со своей женой. Разъяренная раскрывшейся изменой мужа, она (которая и сама наслаждалась внебрачным романом с лихим художником Усачини) бьет его своим зонтом. Спасаясь от побоев жены, Жуков врезается в киноэкран, на котором на всеобщее обозрение выставлено его свидание с балериной, пробивает в нем дыру и кромсает изображение — действие, которое могло свидетельствовать о наивной (для 1912-го) вере в то, что таким образом он уничтожит наглядные доказательства своей неверности.

Так в этом развлекательном фильме классическая для XIX века характеристика балерины как хрупкого, бесплотного и эфирного создания буквализируется (балерина представлена как стрекоза — наиболее хрупкое из насекомых) и тем самым оказывается принижена и высмеяна. Таким образом, Старевич выстраивает отменную пародию на традиционный образ балерины. Причем финальная сцена фильма идет еще дальше: заставляя своего героя-жука громить экран, на который проецируется балерина, Старевич, вероятнее всего, намекает, что балерина не может более рассматриваться как подобающий для XX века женский персонаж, ибо это век новой кинотехнологии и — эпоха новой женщины. Эта оригинальная кинопародия, снятая не позже 1912 года, показывает, насколько банальным и избитым стал образ женственности, который символизирует балерина, уже к началу 1910-х.

«Роман балерины» Бориса Чайковского (1916): балерина как «реальная» женщина

После 1912 года режиссеры игровых картин относились достаточно критично к образу балерины; в частности, целились они в сторону типичной мужской реакции на танцовщицу как на объект эротического созерцания, предназначенный для удовлетворения их скопофильных фантазий. И если балерина-стрекоза Старевича без колебаний принимает любовные ухаживания мужских зрителей-насекомых, то последующие героини-балерины опровергают мужское представление о том, что статус артисток сцены превращает их в доступные сексуальные объекты.

В середине 1910‐х сложилась новая тематическая тенденция, просуществовавшая почти до конца этого десятилетия. Русские режиссеры теперь стремились представить своих героинь-балерин в первую очередь как современных женщин XX века, оказавшихся угнетенными и виктимизированными коннотациями образа балерины XIX века. Так, в нескольких фильмах этого периода, балетная школа представлена как иерархическая и патриархальная институция, а балерина — ее беспомощная жертва. Скажем, в своем фильме 1916 года «Роман балерины» Борис Чайковский показывает, как балерины занимаются у станка под бдительным оком балетмейстера, повторит он это и в более поздней «Декорации счастья», фильме, который он создал совместно с Федором Комиссаржевским в 1918-м. Несколько раз в «Декорации счастья» балетмейстер прикасается к танцовщицам, приводя их руки и ноги в «правильную» позицию. Показательно, что в какой-то момент одна из балерин оказывается раздражена таким физическим контактом и убирает его руку со своей ноги.

Но все же более шокирующе эти патриархальные отношения изображены в фильме Чайковского «Роман балерины». В фильме рассказывается история молодой ученицы балетной школы, Елены М., которая совершает самоубийство. После смерти Елены обнаруживается ее дневник, где раскрываются мотивы ее поступка. Родители Елены переживают тяжелые времена и решают выдать свою дочь за Сатарова, обеспеченного дельца, уже не раз делавшем Елене предложение. Отвращенная идеей о свадьбе с ненавистным человеком, смышленая Елена предлагает альтернативное решение финансовых проблем семьи: она уговаривает родителей отложить свадьбу до тех пор, пока не закончит обучение в балетной школе с тем, чтобы, получив образование, продолжить карьеру профессиональной балерины и, таким образом, сохранить независимость и вместе с тем поддержать семью финансово. Мы наблюдаем, как Елена сдает выпускной экзамен. И хотя это не имеет никакого отношения к ее выступлению, директор балетной школы отказывается выпускать ее из мести за то, что Елена однажды отвергла его романтические ухаживания. Надежды на танцевальную карьеру рухнули, и брак с Сатаровым остается единственными выходом. Оказываясь лицом к лицу с этой мрачной действительностью, Елена предпочитает свести счеты с жизнью.

И хотя судьба Елены у Чайковского, несомненно, трагична, все же можно утверждать, что у нее был хоть какой-то выбор в том, как прожить свою жизнь, даже если, как и крестьянка Луша в «Снохаче», Елена смогла воспользоваться этим выбором, совершив самоубийство. В отличие от Елены и Луши, героиням двух бауэровских фильмов о балеринах не позволено даже такой степени автономии в отношениях, в которые помещает их Бауэр.

Безумная любовь. От идолопоклонничества через некролатрию к убийству: два фильма Евгения Бауэра

Объекты культа — пленники собственной символической инфляции.

Камилла Палья[309]

Но что, если объект начнет говорить?

Люс Иригарей[310]

Грезы

«Грезы» Бауэра, вышедшие на экраны 10 октября 1915-го, были экранизацией «Мертвого Брюгге», повести бельгийского символиста Жоржа Роденбаха 1892 года. Описанные Паоло Керки Узаи как «возможно, лучший» из всех сохранившихся бауэровских фильмов[311], «Грезы» повествуют о злополучных отношениях между балериной и недавно овдовевшим Сергеем Неделиным. Фильм также известен под альтернативным названием «Обманутые мечты» и, как и следует из красноречивого названия и его подзаголовка, Неделин — мечтатель и фантазер. Объектами его фантазий являются две героини в фильме.

Идеал: мертвая жена

С самого начала Бауэр подчеркивает склонность Неделина к поклонению и идеализации женщины, показывая его вовлеченным в культ своей мертвой жены, Елены (Н. Чеботарева). В прологе фильма Неделин рыдает над ее смертным одром, сама же Елена явлена прекрасным видением в белом: в кружевной ночной рубашке, окруженная огромными букетами белых цветов, с алебастровой кожей, она — само воплощение хрупкой, внеземной красоты. В своей работе об искаженных женских образах в европейском искусстве конца XIX и начала XX века Брэм Дейкстра поясняет культ прекрасного женского трупа как reductio ad absurdum патриархальных идеалов рубежа веков, с их прославлением пассивной, целомудренной и, таким образом, желанной женственности[312]. Документальные записи похорон актрисы Веры Холодной (1919), вероятно, обставлены с той же одержимостью; Елена Гощило комментирует это так: «увековеченные на пленке, похороны Холодной… похоже, подтверждают пресловутое высказывание Эдгара Алана По о том, что „смерть красивой женщины — это, несомненно, самая поэтичная тема на свете“»[313]. Но пролог «Грез» не просто «поэтичен», он вызывает глубокую тревогу, ибо заканчивается тем, что Неделин отрезает длинную косу Елены. Жестокость, скрытая в этом фетишистском акте, указывает на темную сторону личности Неделина, которая постепенно проявляется и в действии фильма, и в бауэровской мизансцене. Важна эта сторона героя и для последующего представления Бауэром Тины, главной героини, с которой окажется связан Неделин.

Итак, вторая сцена разворачивается в кабинете Неделина, для которого Бауэр сооружает одну из своих самых выразительных и тревожных декораций. Комната во всех отношениях напоминает готическую церковь или храм. Огромные декорированные петли поддерживают тяжелую арочную дверь, а на переднем плане, подобно алтарю, стоит письменный стол. Предметы, наполняющие комнату, придают ей ауру святости. Большой портрет Елены с тканью, накинутой поверх рамы, висит в углу, как икона. Стол Неделина заставлен фотографиями умершей жены и, таким образом, превращается в иконостас XX века. Украшают портреты и каминную полку. Но еще красноречивее выбранная Бауэром диковинка: ближе к концу сцены камера медленно панорамирует вправо (впервые за фильм приходя в движение), чтобы показать стеклянную шкатулку с волосами Елены — для шкатулки на переднем плане выделен отдельный стол. Позже мы видим, что Неделин и вещи жены хранит как фетиш, разложив всю ее одежду и ожерелья по шкатулкам и сундукам. Ко всем этим предметам он относится с ревнивым благоговением. Он часто достает волосы из шкатулки, подобострастно гладит и целует их. И хотя сам он часто берет в руки фотографии Елены, он не терпит, когда к ним прикасается кто-то другой, даже ее бывшая няня, ныне домработница. Напоминающая скорее реликварий, чем кабинет, эта декорация и фетиши, которыми Бауэр наполняет ее, дают понять, что Неделин преклоняется перед своей мертвой женой и обладает болезненной и одержимой натурой.

Указывают эти предметы и еще на одну грань того, как Неделин относится к женщинам. Дело в том, что фотографии, исходя из своей природы, предлагают еще один способ увидеть пассивную, объективированную женщину: допуская «возможность продолжительного взгляда», вместе с которым зритель превращается в «хозяина»[314], фотографии с Еленой позволяют Неделину погрузиться в фантазии о контроле и власти, ибо он увековечивает женщину в качестве зрелища. Так же наделяли фотографии контролем и Виктора в более раннем бауэровском фильме «Дитя большого города», когда он в безопасности восхищался светскими красавицами, которые так пугали его в жизни. Но неделинское преклонение перед фотографиями Елены более экстремально, чем привязанность Виктора к его альбому. Многие авторы отмечают глубинное родство фотографии и смерти, к тому же, как поясняет теоретик Кристиан Мец, фотография может послужить отличным фетишем: «Фотография… благодаря объективным установкам своего означающего (опять же, неподвижности) поддерживает память о мертвых как о мертвых»[315]. Опираясь на работу Фрейда «Скорбь и меланхолия», Мец утверждает, что фотографии могут помочь тем, кто скорбит из‐за смерти близкого человека, принять их утрату. По Фрейду, удачлив тот скорбящий, который научается любить человека как мертвого, а не продолжает желать его или ее живого присутствия, ибо желание это только продлевает страдания скорбящего[316]. Неделин, по-видимому, достиг первого этапа этого процесса, ибо ему явно удается любить Елену как мертвую. Правда, его благоговение перед фотографиями Елены сильно превосходит обычную практику хранения фотографий в память об умерших, а фетишистское служение им говорит о куда более тревожном состоянии его разума: Неделин любит Елену именно потому, что она мертва.

При этом, как отмечает Мириам Хансен, поведение Неделина нельзя объяснить лишь за счет декадентской эстетики или личных девиаций. Оно также иллюстрирует

особую форму мужского желания при патриархальном социальном устройстве, а именно знакомый по битве полов психический механизм, при котором женщина может быть любима, только когда мертва, потому что живая она была бы слишком могущественна. Ее смерть и последующая идеализация могут быть рассмотрены как ответ реальной или воображаемой угрозе, которую представляет женщина для субъекта-мужчины и патриархального порядка[317].

Таким образом, художественные изображения Елены, которыми Неделин заполняет свой кабинет, находятся там, потому что они «безопасны». Вот и мертвая Елена не представляет никакой угрозы ни его авторитету, ни его фантазиям; ее смерть не только наделяет Неделина свободой представлять ее, как он только пожелает, но и позволяет любить ее. В самом деле, фильм начинается с того, что Елена мертва, и все ее последующие явления присутствуют лишь в глазах и разуме Неделина, страдающего все большим помешательством. Едва ли остаются какие-то сомнения в правдоподобии неделинской Елены. В сцене с флешбэком, ближе к концу фильма, показаны воспоминания Неделина об их браке: она, ослабевшая, в обожании цепляется за своего мужа-защитника, пока они прогуливаются по пустынно-пасторальному фантазийному пейзажу, поглощенные друг другом. Более того, Неделин постоянно использует в отношении жены прилагательное «святая». Оба раза, когда Елена приходит в виде призрака, она, словно киноверсия Прекрасной Дамы Александра Блока, неуловимой и призрачной, является, только чтобы отступить и раствориться вновь. Фантасмагорическое клише, образ Елены, таким образом, более говорит о социальном и эротическом восприятии женщин Неделиным, чем о реальной женщине как таковой.

Реальность: живая любовница

Пока это сердце молилось, —

Молилось и пело тебя, но ведь ты — не царица.

Александр Блок, 21 февраля 1914[318]

Установив, что Неделин нездоров и эмоционально нестабилен, и продемонстрировав его патриархальное отношение к женщинам, Бауэр устраивает своему герою встречу с живой женщиной, балериной Тиной Виарской (ее также играет Н. Чеботарева, и, как мы увидим далее, на то есть причины). Бауэр закрепляет за Тиной звание новой женщины, дав ей иностранное имя, маркер, который он использовал и в предыдущих картинах «Сумерки женской души» и «Дитя большого города», чтобы обозначить неприятие Верой и Мэри сковывающих взглядов XIX века. Перенял этот прием и Чардынин для своей Лолы в «Любви статского советника». Современность Тины подчеркивают и другие детали сцены. Например, показательно, что Неделин впервые встречает ее идущей по улице безо всякого сопровождения (так же впервые встретил Виктор и Мэри в фильме «Дитя большого города»). Поразительно, что, как Мария и Лидия в «Детях века», вышедших за неделю до «Грез», 3 октября 1915 года, Тина чувствует себя в этом общественном пространстве как дома. К тому же она прекрасно осознает, что привлекает мужчин и относится к этому с легкостью. Не столько объект мужского взгляда, сколько манипулятор, Тина, заметив, что Неделин преследует ее, позволяет себе нарочито вызывающую походку — покачивает бедрами и бросает через плечо завлекающие взгляды. Правда, хотя в улице, по которой идут герои Бауэра, и узнается Москва, все же есть в ней — практически пустой и неестественно тихой — зловещий колорит. Отражения мелькают в стекле витрины и создают загадочную атмосферу, которая подкрепляет мотив иллюзорности в фильме и подчеркивает, насколько оторван Неделин от реалий современной жизни XX века. Эта призрачная улица становится идеальным местом для воплощения бредовых мечтаний Неделина, ибо этого убитого горем мужчину Тина притягивает не своей красотой per se, но тем, что она, словами Неделина, — «живой портрет Елены».

Изумленный мужчина зачарованно следует за Тиной в театр, где она появляется в постановке «Роберта-дьявола» (Robert le Diable, 1831) Джакомо Мейербера, известной опере, равно почитаемой как за балет, включенный в третий акт, так и за музыку. Тине в балете отведена центральная роль погибшей аббатисы Элен, которая при жизни была распущена и своевольна и теперь, после смерти, отбывает свое наказание, отданная в рабство дьявольскому Бертраму. Неделин с возрастающим напряжением смотрит на сцену, где Тина и другие балерины в ролях мертвых монахинь подымаются из могил, стоящих в центре впечатляющих театральных декораций. Вызванные из могил своим хозяином Бертрамом и ведомые Тиной, монахини устраивают гедонистическую вакханалию, призванную совратить Роберта, главного героя оперы. Однако своим выступлением Тина успешно соблазняет и Неделина, который в ее сценическом воскрешении видит подтверждение собственного верования в то, что балерина — реинкарнация его мертвой Елены. Поддерживается его иллюзия и тем, что героиня, в которую Тина перевоплощается на сцене, носит то же имя, что и Елена, только на иностранный манер (Элен). Пораженный этим чудом и охваченный эмоциями, Неделин поднимается со своего места и идет по центральному проходу прямо к сцене: как в трансе, он не обращает внимания на недоуменные взгляды публики вокруг.

В следующей сцене Бауэр подробно разбирает иллюзорную природу сценического представления, которое Неделин и зритель только что наблюдали: он обращает внимание на его сделанность, обнажая различные искусственные элементы, из которых и было сконструировано это представление. В надежде встретить балерину, Неделин идет за кулисы, где ему приходится прокладывать себе путь через толпу работников сцены, демонтирующих картонные надгробья, составлявшие часть декорации. Он выражает Тине свое восхищение и дает ей визитную карточку. Тина уже сменила сценическое платье и одета в модный костюм. И все же иллюзии Неделина настолько велики, что он благополучно игнорирует все эти признаки реальности, не способный, да и не желающий различать «реальную» женщину XX века, какой Бауэр показывает Тину, и героиню XIX века, которую увидел на сцене. Вид Тины, пассивной и всецело подконтрольной доминирующему мужчине, явно привлекает патриархального Неделина, тешит его представление о себе как о властном мужчине и позволяет ему поверить, что он, как и Бертрам, может контролировать ее. А роль Элен, в которой выступает Тина, заставляет Неделина увидеть эту уверенную новую женщину безнадежно «грешной». Действительно, и он, и его друг, художник Сольский, не способны воспринимать Тину как-то иначе. И так как оба боготворят мертвую жену Неделина, воплощение неприкосновенной чистоты, «священную» Елену, то оба же принижают живую любовницу Тину, «падшую» Елену/Элен: когда Сольский замечает, что Тина недостойна любви Неделина, тот соглашается с ним.

Итак, с того момента, как Неделин вступает в отношения с этой энергичной женщиной, перед ним встает проблема, ибо на протяжении всего фильма Тина отказывается поступаться своей индивидуальностью. Она неоднократно отстаивает право оставаться той женщиной, которой сама выбрала быть, конструируя собственную эротическую идентичность и отказываясь соответствовать фантазиям Неделина об идеальной женственности, воплощенной в его воспоминаниях и видениях Елены. Ей, кажется, и в самом деле доставляет немалое удовольствие шокировать консервативных главных героев, нарушая их кодексы приемлемого женского поведения. Она навещает Сольского и, приняв провокационную позу, кокетливо предлагает ему написать ее портрет. Более того, Тина хотя и готова примерять одежду Елены — эта просьба наверняка даже не кажется ей странной, ведь она привыкла носить разные костюмы в своей профессиональной деятельности, — но сопротивляется иным попыткам Неделина перекроить ее по образу Елены и до конца остается независимой и самодостаточной новой женщиной. Это и делает ее убийство неизбежным, ибо самим фактом своего существования она представляет неодолимую угрозу как неделинскому патриархальному авторитету, так и его фантазиям о совершенной женщине. Тина открыто высмеивает культ Елены, заявляя, что ей наскучило слушать, как он произносит это имя, к тому же она делает оскорбительный намек на сексуальность Елены, когда отправляет Неделина «пойти и лечь» с его мертвой женой. Она кощунственно прикасается к фотографии Елены и оскверняет священную реликвию ее локонов, говоря, что с ними Неделину только «блох разводить», еще и оборачивает косу вокруг шеи, как перья боа. И тут Неделин не выдерживает: не в состоянии справиться с тем, что его Прекрасную Даму «низвели до земной», он в порыве ярости душит Тину косой Елены, используя фетишизированную часть тела женщины, которая «безопасно мертва», чтобы и «опасную» живую женщину свести к такому же безобидному состоянию.

Показательно, если не удивительно, что большинство зрителей того времени разделяют точку зрения Неделина и Сольского. Рецензент «Сине-фоно» описывает ее как «вульгарную», а в обзоре, опубликованном в «Проекторе», автор называет Тину «злым, лживым и пустым существом», и потому, продолжает он, Неделин убивает ее[319]. Как отмечает Луиза Макрейнольдс, «патриархальные импульсы самоочевидны в критике, которая обвиняет женщину в ее собственном убийстве»[320]. И в этом смысле удивительно, что некоторые современные исследователи присоединяются к этому осуждению Тины. Ян Кристи видит Неделина жертвой Тины[321]. По Дениз Янгблад, Тина — «расчетливая субретка… нацеленная извлечь из Неделина всю выгоду, какую только сможет»; это Тина сводит «приличного человека» с ума, и, как полагает Янгблад, явление призрака Елены перед тем, как Неделин душит Тину, необходимо, чтобы показать «ее чистоту, резко контрастирующую с пошлостью Тины»[322].

Но такие отзывы вовсе не дают объективной картины того, как Бауэр изобразил свою балерину. Тина вовсе не использует Неделина из‐за его денег. Да ей это и не нужно, ведь у нее есть свой красивый дом и множество модных нарядов, которые подразумевают, что, служа на сцене, она отлично обеспечивает себя. Не просит она Неделина ни об одежде, ни о драгоценностях Елены. Скорее уж это Неделин, одержимый фантазией о Тине как о двойнике Елены, молит ее примерить их. Более того, пусть Тина и флиртует с Сольским, она остается верна Неделину, и, если она и высмеивает его культ Елены, у нее, несомненно, есть на это право. Как несомненно и то, что именно Тина является жертвой этого помешанного мужчины: Неделин не раз ведет себя жестоко с Тиной, бьет ее, когда та надевает жемчуг Елены, и готов задушить, когда та говорит, что устала слышать о его жене. Жестокость Неделина явно пугает Тину, и все же, кажется, она искренне в него влюблена. Она терпит его дурное обращение и в письме умоляет его простить ее за скверные слова о Елене, признаваясь, что была вне себя от ревности.

Осуждающий тон этих отзывов в отношении Тины отражает ненадежную точку зрения главных героев фильма, чьими глазами Тина увидена как пугающая и неконтролируемая сексуальная сила. Увиденная же объективно, Тина предстает современной, независимой и самодостаточной женщиной, профессиональной балериной, которая работает, чтобы обеспечить себя, наслаждается собственной сексуальностью и хочет иметь зрелые и равные отношения с мужчиной, которого любит. Это правда, новая женщина совсем не идеальная Прекрасная Дама, но и не злобная роковая женщина XIX века. К тому же это она жертва как неделинских бредовых иллюзий, так и его патриархальных представлений о том, какими должны быть женщины и как они должны себя вести.

Умирающий лебедь

Снятый вблизи Сочи летом 1916‐го и выпущенный 17 января 1917-го фильм Бауэра «Умирающий лебедь» избирает тот же критический подход к мужской реакции на балерину. Этот сосредоточенный на женщине фильм рассказывает историю Гизеллы (ее играет Вера Каралли, которую мы помним по роли Лолы в «Любви статского советника»), девушки, которая живет со своим отцом. Приятный и доброжелательный мужчина, он склонен чрезмерно опекать свою немую дочь. Тем не менее он позволяет Гизелле завести отношения с мужчиной постарше, красавцем Виктором Красовским (его играет Витольд Полонский), который — как можно догадаться — оказывается неверным подлецом[323].

Гизелла узнаёт, что Виктор предал ее, и с разбитым сердцем решает посвятить свою жизнь балетной карьере. Вскоре она становится известна как талантливая балерина и отправляется в сольный тур, выступая (как и Павлова) со своей знаковой ролью «Умирающего лебедя». Толкование Гизеллой этого известного танцевального фрагмента привлекает к ней внимание главного героя, графа Валерия Глинского (Андрей Громов), эта встреча и приводит к трагической развязке фильма.

Декадентский художник, Глинский одержим идеей запечатлеть на полотне образ смерти. Как и следовало ожидать, Бауэр передает эту обсессию визуально, наполняя студию художника абсурдными, грубо анатомическими изображениями скелетов, а в качестве диковинки выбирает настоящий скелет, который так и остается на переднем плане большую часть фильма. Нет смысла отрицать, что эта экстравагантная декорация намеренно пародирует, если не высмеивает, одержимость Глинского смертью[324]. Приклеенная борода, которой щеголяет Громов, делает его еще более карикатурным, и такая интерпретация роли также предполагает намерение Бауэра дистанцироваться от точки зрения этого героя, ибо, как отмечает Янгблад, Громов играет Глинского «в крайне негативном ключе, почти превращая своего героя в сифилитического дегенерата»[325]. Как и в случае с Виктором и его другом Крамским в фильме «Дитя большого города», Бауэр вводит в сюжет фильма героя-оппонента Глинскому в лице его приземленного друга и использует этот контраст для усиления комического эффекта. Достаточно посмотреть, как прагматично его друг отмахивается от отчаянного признания Глинского в том, что тот отчаялся когда-либо осуществить свои художественные замыслы: «Опять эти глупости. Ты никогда не показывал мне свои картины, но я уверен, что это какие-нибудь пустяки… Охота же тебе чего-то искать и волноваться?» Его реакция на картину Глинского с Гизеллой тоже была бы смешной, не будь она полна неподдельного ужаса, запечатленного на его лице и во всей фигуре: подойдя было к холсту, чтобы оценить его, он отшатывается, восклицая: «Бездарно… ужасно!»

Но, несмотря на беззаботное отношение к мучительным исканиям художника, его друг старается помочь Глинскому и предлагает тому взглянуть на знаменитую балерину Гизеллу Раччо в постановке «Умирающего лебедя», и, быть может, в ней он найдет вдохновение. Отчаявшийся художник хватается за это предложение с энтузиазмом, и кадр с выступлением начинается с того, как двое героев усаживаются в театральной ложе. Но не только главным героям Бауэра позволено наслаждаться зрелищем, зритель также приглашен: после театральной ложи следует кадр со сценой, и чуть более двух с половиной минут камера сосредоточена исключительно на танцующей балерине. Таким образом, Бауэр дает понять, что центральное значение имеет именно ее выступление. И действительно, рецензент пишет в «Кино-журнале» в 1917‐м, что «самое интересное в новой ленте — это, конечно, танцы г-жи Каралли»[326]. И, исходя из этого, выступление заслуживает полного описания и подробного анализа.

Одна на сцене, одетая в традиционную туго затянутую пачку, балерина движется вперед и назад, исполняя бурре на пуантах. Вытянутыми руками она совершает нежные и плавные порхающие движения, пока в финальной части танца грациозно не опускается на пол и испускает дух. В этом запечатленном танце женщина прежде всего красива, и красота ее проистекает из хрупкой и воздушной ауры балерины. Передано это многими ключевыми для эпизода деталями. Хореография здесь важна, в особенности танец на пуантах, этот ключевой элемент классического балета. Созданный Леоном Бакстом и традиционный для этого танца костюм — пачка из воздушного белого тюля и кружева — усиливает символические качества, добавляет ощущения чистоты и невинности, а заодно и подчеркивает красоту выступающей танцовщицы. Пользуясь терминологией Лоры Малви, Гизелла, таким образом, выступает образцовой носительницей «бытия-под-взглядом»; она, хрупкая и желанная «женщина в белом», — романтический троп.

Красноречива и нарративная сторона танца Гизеллы. В нем изображены последние моменты жизни лебедя, который в греческой мифологии считается немой птицей, поющей лишь единожды, перед смертью. Славен лебедь и тем, что создает связь с партнером на всю жизнь, и если тот умирает — чахнет; лебедь символизирует верность, преданность и определенную долю пассивности, равно как и большой красоты. Потому и кажется, что это идеальный образ, через который Гизелла, девушка, лишенная дара речи, может выразить свою боль и страдание от предательства возлюбленного. Балерина же, таким образом, предстает как беспомощное и хрупкое создание, которое постепенно сдается перед смертью — состоянием предельной пассивности, — причем делает это так, что смерть становится не только трогательной, но и прекрасной.

Важны и внесюжетные коннотации танца. Исполняя фирменный танец Павловой, Гизелла частично перенимает и ее хрупкую, трансцендентную и «сверхженственную» ауру. Выразительно, конечно, и имя Гизеллы, которое неразрывно связывает ее с героиней одного из наиболее известных балетов романтической традиции XIX века «Жизель» (1841). Предельно романтический балет, «Жизель» повествует о невинной девушке, которая, как и Гизелла, любит танцевать и превращается в эфирное существо, умирая от разбитого сердца после того, как обнаруживает, что ее возлюбленный помолвлен с другой. Дополнительный резонанс создает тот факт, что Гизеллу играет Вера Каралли, известная балетная красавица, а к 1917-му и одна из признанных королев дореволюционного экрана. В сольном репертуаре Каралли была ее собственная версия танца Павловой, и именно восторженный прием интерпретации Каралли публикой натолкнул Бауэра создать киносценарий по его мотивам. И хотя фильм Бауэра и сам по себе имел большой кассовый успех, самые громкие показы удавались, когда Каралли гастролировала с фильмом, исполняя «Умирающего лебедя» прямо в кинотеатре до и после сеанса.

Важно и кинематографическое решение этой продолжительной сцены, особенно кадрирование. Необычно в нем то, что Бауэр избегает правдоподобия и во время выступления Гизеллы решает не включать ни публику, ни участников оркестра в рамку кадра. Вместо этого камера обращена исключительно на балерину, и на протяжении всего танца продолжает снимать ее в полный рост, побуждая и зрителя сосредоточится на танцовщице. Как и в более краткой сцене с восточной танцовщицей в фильме «Дитя большого города», Бауэр использует такое кадрирование, чтобы удостовериться: в кадре нет ничего, что отвлечет зрителя от наблюдения за героиней, — а заодно и намекает, что выступление Гизеллы, существуя внутри киноповествования, в то же время выходит за его рамки. Другими словами, он дает зрителю понять, что мотивировка этого выступления диегетическая и недиегетическая одновременно.

Только в самом конце выступления Бауэр напоминает зрителю, что он не единственный, кто наблюдает за Гизеллой: за секунду до «умирания» балерина-лебедь монтируется с ложей, где сидит и с пристальным вниманием следит за танцем Глинский. Когда, спустя несколько секунд, камера возвращается к Гизелле, план укрупняется настолько, что ее «умирание» показано на средней крупности. Итак, на протяжении всей сцены балерина показана как объект взгляда не только главного героя, но и зрителя. При этом взгляд Глинского становится еще более сосредоточенным в момент ее смерти, ибо, монтируя наблюдающего из своей ложи мужчину с укрупненным изображением балерины, Бауэр воспроизводит субъективный взгляд этого одержимого смертью персонажа. Наконец, заслуживает внимания необычный способ окраски оригинального позитива бауэровского фильма. Как отмечает Цивьян, рецензент того времени записал, что по крайней мере в некоторых копиях фильма эта сцена была вирирована в «бесконечно изменяющуюся радугу цвета»[327]. И таким образом, Гизелла, представляя свой сольный номер, купалась в калейдоскопе света.

Итак, культурные коннотации, которыми обладает сам танец, и актриса, исполняющая роль балерины, вкупе с тем, каким способом снята эта сцена, создают очаровательное, но глубоко патриархальное представление о Гизелле. Традиционный балетный костюм Гизеллы только усиливает этот эффект, ибо, как формулирует Мэрион Кант: «Вместе с пачкой и пуантами публика получает целую идеологию»[328]. Таким образом, исполняя танец, Гизелла становится воплощением объективированной женственности, представленной невыразимо хрупкой, чистой и воздушной. Эта идеализированная устаревшая женственность и прельщает бауэровского воистину патриархального героя. Танец Гизеллы, таким образом, выражает лишь мужские фантазии о «совершенной» женственности и не является средством подлинного самовыражения. Ибо, если танец и позволяет Гизелле передать печаль безответной любви, ничего более выразить он ей не дает. Она застревает в роли раненой, но преданной любовницы, хрупкой, пассивной и молчаливой женщины. И посему, играя эту роль на сцене, Гизелла остается такой же немой, как и в жизни.

Далее Бауэр демонстрирует, как именно ее сценический образ низводит саму балерину до статуса безмолвного объекта, убеждая нас, что с того момента, как балерина «умирает» на сцене, именно она становится диковинкой фильма. Посему как на сцене положение тела балерины определяет хореография Фокина, так вне сцены им руководит Глинский. Ибо, видя в танце и сценическом образе Гизеллы ответ на свои художественные запросы, неспособный, да и не желающий — как Дольский в «Сумерках женской души» и Неделин в «Грезах» — различать Гизеллу-балерину, Гизеллу-умирающего-лебедя и Гизеллу-женщину, Глинский переносит свою одержимость смертью со скелета на балерину и просит ее быть его моделью. Показательно, что, когда Гизелла впервые приходит к Глинскому позировать, скелет задвинут на задний план. Теперь на покрытом бархатом и украшенном цветами подиуме, подготовленном для нее Глинским, Гизелла принимает свою позу смерти и сама превращается в «объект», задавая на переднем плане доминанту бауэровской мизансцены.

Настолько откровенно низводя Гизеллу до объекта, Бауэр показывает, насколько ограниченной и ограничивающей фигурой является балерина. Достигает он этого и тем, что лишает Гизеллу иных способов самовыражения, в первую очередь буквализируя отсутствие «голоса» и делая Гизеллу немой. Посему как балерина не может выразить себя на сцене через выбранную ею форму танца, так же не может и Гизелла за ее пределами выразить себя словами. Поражает и вызывает тревогу то, что в глазах главных героев фильма этот «недостаток» делает Гизеллу только привлекательнее. Для Глинского ее «молчание» лишь укрепляет ее связь со смертью и заставляет его лирически восклицать: «Как хорошо, что вы не говорите. Я вот не знаю, существуете ли вы на самом деле, или это мой бред. Величие мира в покое. А самый великий покой — смерть!» Таким образом, отсутствие голоса у Гизеллы на сцене и за ее пределами позволяет Глинскому не замечать реальную Гизеллу, создавать вместо этого свою собственную версию девушки и в полной мере предаваться фантазиям о ней. Потому, когда Гизелла впервые приходит к нему домой, чтобы позировать, он приветствует ее, бросая к ее ногам цветы и объявляя ее принцессой. Позже он опускается на колени, чтобы поцеловать подол ее платья. На следующий день он посылает ей инкрустированную драгоценными камнями корону.

Но страшнее всего невозможность самовыражения для героини балерины проявляется в безысходной концовке бауэровского фильма. Прежде чем Глинский заканчивает портрет Гизеллы, в жизнь девушки возвращается Виктор с обещаниями вечной любви и предложением руки и сердца, которое восторженная Гизелла принимает без промедления. Ликующая, она бежит к Глинскому, чтобы позировать ему в последний раз, но ее новообретенное счастье грозит погубить шедевр Глинского, ибо в своей жизнеутверждающей радости она более не воплощает его идеал. Говоря словами Люс Иригарей, Гизелла, немой «объект», начала «говорить», и можно было ощутить все отчаяние Глинского, когда тот воскликнул: «Разве это прежняя Гизелла? Где же эти безотрадные, печальные, измученные глаза? Теперь ее глаза горят другим огнем… Нет, нет, Гизелла не та!»

Гизелла переодевается в свой лебединый наряд, но ее мысли заняты Виктором, и ей сложно сосредоточиться и удерживать позу смерти. Она постоянно ерзает, и Глинский отчитывает ее: «Гизелла, вы живы? Так нельзя!» Когда после этого он оставляет свой мольберт и медленно, но верно движется в ее сторону, зритель осознает, что для Глинского может быть лишь один способ вернуть «его» Гизеллу. И действительно, он душит балерину. В отличие от Неделина в «Грезах», этот убийца не осознает ужаса собственного поступка. Напротив, возвратив Гизеллу в желанное состояние красоты и покоя, Глинский спокойно возвращается к холсту, чтобы закончить портрет ее трупа. Кадр уходит в затемнение, из которого далее проявляется укрупненный план тела балерины, камера на несколько секунд задерживается на нем. Убедившись таким образом, что балерина заканчивает фильм как объект под взглядом, еще и «буквально» мертвый, Бауэр подчеркивает собственную убежденность в том, что образ балерины свое отжил.

Но это не единственный посыл, которые зритель извлекает из шокирующего финала бауэровского фильма. Как замечает Макрейнольдс, «мужчины, которые ощущают потребность убить, потому что женщины отказываются выполнять их требования, являют собой насущную социальную проблему»[329]. Глинский, как и Неделин до него, влюбляется в балерину, потому что верит, что, как персонаж XIX века, она «безопасна» и не бросает вызов его самоощущению. Когда же он осознаёт, что женщина, которую он любит, обладает собственным разумом и желаниями, он не в состоянии с этим смириться. Таким образом, этот трагический финал вновь показан как следствие того, что вотивные фантазии Глинского о Гизелле-балерине не совпадают с реальностью Гизеллы-женщины ни в сексуальном, ни в социальном отношении.

И если Глинскому и другим героям фильма удается увидеть в Гизелле только то, что они хотят в ней увидеть, Бауэр, конечно же, показывает зрителю и «реальную» Гизеллу, подчеркивая, насколько она отличается, несмотря на ее немоту, от устаревшего образа балерины. Итак, хотя она бесспорно наивна, особенно в начале фильма, Гизелла все же знает, чего хочет. Несмотря на ее первое смущение перед Виктором, стоит ему признаться в любви, и Гизелла берет инициативу в развитии их романа на себя, дважды посещая его дом без приглашения, что по иронии судьбы приводит к тому, что она раскрывает его неверность. На предательство Виктора она также реагирует активно, принимая решение оставить позади место и причину своего несчастья и осуществить свою мечту — стать профессиональной балериной. Более того, это лишь первое из нескольких важных решений, которые она примет самостоятельно, ибо, хотя у Гизеллы, в отличие от Лолы в чардынинской «Любви статского советника», есть отец, он едва ли указывает ей, что делать, или влияет на то, как она распоряжается своей жизнью. Таким образом, именно Гизелла решает позволить Глинскому писать ее портрет, и она же продолжает позировать, невзирая на откровенное недовольство отца. Как пишет Янгблад: «Все так, Гизелла [sic] не курит сигареты (показательная для современной женщины деталь), но у нее есть карьера, и она носит наручные часы (два других важных признака женской эмансипации)»[330]. Далекая от того, чтобы быть пассивным эфирным созданием, Гизелла — женщина XX века.

Как и в своих предыдущих картинах — «Сумерки женской души», «Дитя большого города» или «Грезы», — Бауэр вновь указывает на непреодолимый разрыв между привязанностью главного героя к типажу XIX века и отказом женщины XX века от такого устаревшего способа существования. Только в отличие от Веры и Мэри, и Тина, и Гизелла платят за этот отказ собственной жизнью.

За пределами балета: танцовщица раннего модерна

Заслуга ее [Айседоры Дункан] была в том, что она запротестовала, первая подала голос.

Анастасия Вербицкая. Ключи счастья

Макрейнольдс предположила, что цель Бауэра во многих его фильмах не столько воздать женской независимости, сколько отобразить «более широкие социальный контекст мужских неудач»[331]. Действительно, то, что и Тина, и Гизелла решают стать балеринами, словно бы подрывает их статус новых женщин, ибо, как пишет Энн Дейли: «Балерина, своим смиренным участием в проведении этой церемонии в сущности способствует собственному угнетению и „подтверждает собственное подчинение“»[332]. Более того, если в фильмах, сделанных между 1912 и 1917 годами, не все героини-балерины разделяли ту же ужасную участь, что и Тина с Гизеллой, то происходило это лишь потому, что героини отказывались от своей роли балерины и брались за другой стиль танца. Как будет видно из последующих разделов, женщины, которые балету предпочитали другие, более современные, танцевальные формы, имели совершенно иной характер, следовательно, и их судьбы, и их отношения с мужскими партнерами отличались от тех, что выпадали на долю балерин.

Вера Неволина Петра Чардынина

Вера Каралли, звезда бауэровского «Умирающего лебедя», сыграла балерину в первой же своей кинороли, в фильме Чардынина «Хризантемы», вышедшем на экраны 4 ноября 1914 года. И хотя фильм Чардынина также заканчивался смертью танцовщицы, на сей раз она все же умирала от самоубийства, а не от руки главного героя, и, таким образом, Чардынин смог предложить нечто более позитивное в отношении главной героини, чем фильмы Бауэра. Удивительно, что сделал он это напрямую через показ ее танца.

В начале фильма балерина Вера Неволина показана в том же визуальном ключе, что и Гизелла в «Умирающем лебеде» у Бауэра. Артистка танцует очень традиционный репертуар. На фоне идиллического пасторального задника с лугом и серебряными березами три балерины исполняют короткий номер, прежде чем отойти на заднюю часть сцены, чтобы Вера могла исполнить соло в центре. Когда она выходит на сцену, план становится крупнее, отмечая Веру как персонажа, в котором и заинтересована камера. Все четыре балерины одеты в белые пачки, а цветы, которыми украшены их волосы и корсажи, поддерживают заданное фоновым изображением ощущение весны и невинности. Танец балерины (Веры) состоит преимущественно из шагов на пуантах, ее движения отточены и выверены. Выпады ритмически совпадают с движением дирижерской палочки, и это придает ей вид марионетки, за ниточки которой дергает дирижер. Ощущение усиливается тем, что передвижения балерины несвободны, она остается в центре сцены, а значит, и кадра. Большую часть времени она смотрит прямо, обращенная с улыбкой к публике, и зритель чувствует, что этот танец направлен на него, исполняется ради него.

Опять же, как и Гизеллу, балерину предает ее вероломный возлюбленный, который, столкнувшись с финансовыми трудностями, бросает героиню и женится на богатой вдовушке — этот акт предательства и приводит танцовщицу в отчаяние. Одним из вечеров он приводит свою новую жену в театр, где выступает Вера. Подглядев из‐за кулис и увидев в зале пару, Вера чувствует опустошение. Она возвращается в гримерку, где выпивает пузырек с ядом. Но, прежде чем яд успевает подействовать, Веру снова зовут на сцену. Ее второе и финальное танцевальное выступление явно отличается от первого и по стилю, и по настроению, и по смыслу.

Идиллического пасторального задника как не бывало, на его месте — простая черная бархатная ткань. На смену весне пришла поздняя осень: танцуя, Вера раскидывает по сцене хризантемы, цветы, которые символизируют и осень, и смерть. Отличается от прежней белой пачки и Верин наряд. Теперь на ней свободное белое одеяние и прозрачная вуаль. На фоне черного задника ее костюм практически не отличим от савана. Примечательно, что в этот раз Вера выступает на сцене одна и кажется поглощенной своим танцем, который явно исполняет не для публики — она не улыбается и не смотрит в зал, — но для себя.

Поразительно и то, что ступни Веры босые. И из‐за этого она не может выступать на пуантах. Вместе с тем движения ее куда более плавные, чем в первом выступлении, и кажутся спонтанными и непоставленными. Музыкант, сидящий в первом ряду оркестра, действительно, смотрит на Веру с удивлением и оторопью, как если бы она отклонилась от намеченного выступления. К тому же теперь Вера использует всю сцену, причем настолько, что в какие-то моменты практически целиком выпадает из кадра. Итак, в этом танце она показана более подвижной, более свободной.

Верин последний танец определенно не балет. Она целиком меняет стиль своего танцевального исполнения (перемена тем более удивительная, что «Хризантемы» — короткий метр, и длится всего 29 минут), отвергая балет в угоду новому виду танца. Эта танцевальная форма, известная ныне как ранний модерн, зародилась в начале XX века и была, как подчеркивает Роджер Коупланд, «прежде всего отказом от балета конца XIX века»[333]. Танец раннего модерна в первую очередь ассоциируется с танцовщицей Айседорой Дункан, которая была яростной противницей балета всю свою жизнь. В 1914 году Дункан уже не была для русских «далеким, чужеземным кумиром»[334]. Питер Курт показывает, что статьи о ней начали появляться в русской прессе в 1903‐м, а значит, и она была известна «если не как танцовщица, то как личность», причем еще до того, как впервые посетила Россию с туром в период с декабря 1904‐го и по январь 1905-го[335]. Успех ее тура был настолько велик, что Дункан вернулась в Россию в феврале 1905-го, в 1907–1908 годах и снова — в 1909‐м и 1913-м. Она оказала огромное влияние не только на русский танец, но и на русское искусство и культуру России начала XX века в целом, вдохновляя бесчисленных русских поэтов, писателей, мыслителей и художников, среди которых были Александр Блок, Андрей Белый, Федор Сологуб, Василий Розанов, Леон Бакст, Александр Бенуа и Константин Станиславский. И хотя русская массовая культура свела личность Дункан к чувственной и сексуально раскрепощенной женщине, представители русской высокой культуры восприняли ее новую форму танца как серьезное искусство и были заинтересованы в идеях, лежавших в его основе.

Русский философ Василий Розанов был особенно ярым сторонником нового танцевального стиля Дункан и, по словам Генриетты Мондри, был также «одним из первых модернистов, осуждавших балет»[336]. Мондри поясняет, что в основе такого отношения Розанова к танцу Дункан было его представление о естественности в контексте разработанной им теории сексуальности. Вместо того, чтобы приравнять понятия «естественного» и «сексуального», утверждает Мондри, Розанов «делает из них антиномии»[337]. Рассматривая балет как «наиболее неестественный вид искусства», Розанов видит в нем подчеркнутые сексуальность и эротизм, они и заставляют его осуждать эту форму танца, которая слишком много внимания уделяет ногам балерины и позволяет «порнографическое обнажение самых интимных частей женского тела»[338]. Это же заставляет Розанова утверждать, что танец Дункан как более «естественная» форма движения, не требующая формального обучения, является более чистой и высокой формой искусства, не запятнанной демонстрацией женской сексуальности, как то было с балетом.

Исходя из розановской интерпретации танцевального стиля Дункан, ее отказ от балета был вызван не только и не столько эстетическими соображениями. Напротив, ее основные претензии к балетной традиции носили моральный и политический характер. Как продолжает Коупленд: «Необходимо признать, что этот отказ был откровенно феминистским по своей сути»[339]. Итак, Дункан атаковала ограничения, которые эта танцевальная форма налагала на женское тело посредством «неестественной» пластики героинь, которых традиционно играли балерины, и костюмов. По словам Коупленда, Дункан верила, что все это поощряло «пагубный для общества образ женщин»[340]. И таким образом, осуждение балета как патриархальной формы танца сегодняшними танцевальными фем-критиками уже не новость. В самом деле, автобиография Дункан «Моя жизнь» местами напоминает манифест против балетной традиции, любопытно, что наиболее настойчиво эта тема звучит в части книги, посвященной ее первому туру по России. Находясь в Санкт-Петербурге, Дункан принимала приглашения на балеты и от Матильды Кшесинской, и от Анны Павловой. И за вычетом того, что она находила невозможным не аплодировать прекрасным выступлениям балерин, танцовщица все же осталась при своем мнении: «Я враг балета, который считаю фальшивым и нелепым искусством»[341]. Посещение Императорской балетной школы в Санкт-Петербурге в 1904‐м произвело на нее следующее впечатление:

Там я увидала всех маленьких учеников, стоящих рядами и проделывающих все свои мучительные упражнения. Они стояли в течение нескольких часов на носках, похожие на жертв жестокой и бесполезной инквизиции. Огромные, пустые танцевальные залы… походили на комнату пыток. Я сильнее, чем когда-либо, испытывала убеждение, что императорская балетная школа враждебна природе и искусству[342].

Итак, Дункан хотела разработать новый язык телесной экспрессии и своим танцем высказывалась «против балета» и, следовательно, против угнетения женщин. Танцевальные критики также говорили о ее стиле, если сравнивать его с балетом, как об «освободительном» и выражающем внутреннее состояние. В статье 1913 года русский декадентский писатель Федор Сологуб использовал те же слова, когда описывал танец Дункан как форму, которая исходит из «внутренних потребностей» и стремится к «освобождению личности»[343].

Увиденный в современном ему культурном контексте, финальный дункановский танец Веры в «Хризантемах» просто обязан быть рассмотрен как отчаянная попытка Веры выразить себя и свои эмоции. Оказавшись в напряженной, заряженной ситуации танцовщица отвергает балет как форму, неадекватную для самовыражения, а свою роль балерины — как неподходящую и направленную на мужчин. Вместо этого Вера выбирает новейшую форму танца, отличную своей естественностью и той свободой, которую дает исполнительнице не только в вопросах костюма или движений, но и в вопросе самовыражения: Дункан и ее подражательницы самостоятельно ставили свои танцы, разрабатывали собственные движения, придумывали себе костюмы, то есть, как это было и с танцовщицами-Саломеями, избирали для себя созидательную роль, недоступную для балерин. Таким образом, на сцене они могли конструировать собственных героинь и выражать собственные ощущения, а не просто отрабатывать созданные и почитаемые мужчинами образы женственности. Как отмечает Коупленд, для Дункан и других женщин, принявших ее стиль исполнения: «Новый способ движения проложил дорогу и новому способу существования»[344].

Из литературы в кино: Маня Ельцова Анастасии Вербицкой

К 1914-му русским кинозрителям уже было знакома фигура танцовщицы раннего модерна в качестве героини — внеконвенциональной, целеустремленной новой женщины. Как мы видели в третьей главе, в 1913‐м самая известная дункановская исполнительница этого периода, Маня Ельцова, героиня «Ключей счастья» Вербицкой, совершила переход из литературы в кино. Экранизация романа, сценарий к которой написала сама Вербицкая, была снята Яковом Протазановым и Владимиром Гардиным и стала самым кассовым хитом 1910-х. И хотя за исключением серии кадров и четырехминутного фрагмента фильм не сохранился, из прессы того времени и из самого романа нам известно: статус Мани, танцовщицы раннего модерна, не раз использовался, чтобы охарактеризовать ее как новую женщину. Ибо Маня хотя и занимается классическим танцем, но выступает она с ним только раз, на концерте, организованном ее преподавателем. В этом танце она исполняет партию бабочки (вероятно, с отсылкой к стрекозе Старевича), и, хотя ее техническое мастерство впечатляет и кажется, что у нее и вправду есть крылья и она летает через всю сцену, все же рассказчик отмечает, что это по-прежнему «бесстрастный классический танец»[345]. Показательно, что для своего дебютного концерта, да и потом, Маня отказывается от классического балета в пользу раннего модерна. Более того, в романе Вербицкой визуальные описания танца Мани всегда сопровождаются пассажами с описанием чувств и образа себя, которые она хотела бы выразить в танце. Маня и сама описывает свой танец таким образом. Когда поклонник спрашивает ее, выступает ли она с хара́ктерными танцами, Маня отвечает: «Нет!.. Нет… Свое…»[346] А когда, позже, ее снова спрашивают, что она хочет передать своим танцем, Маня отвечает: «Историю моей души… Я мечтаю изобразить в жестах и мимике все, что пережила»[347].

На протяжении всего романа Маня делится похожими мыслями со многими другими персонажами. Отношение героини к танцу как к чему-то большему, чем развлечение, также выражено в названии ее самостоятельной постановки, с которой она дебютирует — «Сказка моей души», — а еще в том, что для нее не важны зрители и слава. Что имеет значение, так это самовыражение, и в танце, таким образом, она стремится «найти форму, в которой выразилась бы сполна индивидуальность»[348].

Рассмотренное с учетом литературного, культурного и кинематографического контекста самоубийство Веры в «Хризантемах», таким образом, явно значит больше, чем просто акт отчаяния. Это смелый публичный протест против патриархальных ограничений, выраженных в балетной форме. И с этой точки зрения ее смерть — скорее критика угнетающих взглядов, чем поэтизация Вериной женственной слабости и зависимости. Более того, Верин последний танец оказывается успешным как форма самовыражения. Ее бывший возлюбленный безразличен к ее горю, когда она выражает свои чувства вербально — когда она лицом к лицу призвала его к ответственности за его неверность, он вообще отказался ее узнавать, — но после ее последнего танца он ощущает вину: последний кадр фильма показывает, как он несет букет ее любимых хризантем на ее могилу.

Дункановская танцовщица Евгения Бауэра

Если Вера принимает эту форму танца только к концу чардынинского фильма и сразу после умирает, то героиня фильма Бауэра «Юрий Нагорный» (1916) с самого начала играет дункановскую танцовщицу. Неудивительно, что эта танцовщица (в исполнении Эммы Бауэр) совсем не такая, как Вера. В первых сценах фильма мы видим ее танец, поначалу наблюдая за выступлением с задней стороны сцены, а потом из‐за кулис, с точки зрения главного героя, который едва скрывает свое желание, пока наблюдает за ней. Нагорный, сам певец, намеревается соблазнить танцовщицу, и, хотя у нее есть муж, кажется, она отвечает на его ухаживания. Вскоре, однако, становится ясно, что движет ею не любовь, а ненависть. Когда она принимает приглашение отобедать с певцом, сама она остается трезва, но подпаивает Нагорного, затем возвращается с ним к нему домой, а когда он засыпает, поджигает его комнату. Только к концу фильма зритель узнает причину ненависти танцовщицы к герою: его неверность стала причиной самоубийства ее младшей сестры. Нагорный повстречал девушку на балу, где наблюдал, как она танцует, — так же он будет наблюдать и за выступлением старшей сестры, — соблазнил ее и тут же бросил. Обезумевшая от намерений отца выдать ее замуж за нелюбимого человека и от грубого безразличия Нагорного к ее участи, девушка застрелилась.

Артистка и ее сестра танцуют совершенно по-разному: новый дункановский стиль XX века старшей сестры противопоставлен старым бальным танцам XIX века, которые предпочитает младшая. А их взаимодействие с Нагорным показывает, что и сами сестры очень различаются. Если младшую сестру Нагорный соблазняет при помощи старого доброго мужского трюка с опаиванием, чтобы заставить девушку забыть о запретах, то дункановская танцовщица сама использует эту уловку и накачивает Нагорного алкоголем, чтобы одурманить его и поджечь дом. Аналогично, если ее младшая сестра влюбляется в Нагорного, становится его жертвой и убивает себя, то танцовщица остается невосприимчива к чарам певца и его же превращает в жертву, когда пытается убить. В этом фильме, таким образом, падение главного героя оказывается следствием того, что когда он стоял за кулисами и смотрел на выступление танцовщицы, то не уделил должного внимания тому, как она танцевала. Другими словами, он невнимательно прочитал «текст» ее танца. Если бы он хоть ненадолго пригляделся к тому, как она танцует, он, говоря словами Демпстер, может быть, и понял, что она не из тех женщин, которые когда-либо станут его жертвой. Вместо этого Бауэр показывает, что героиня обладает чувством собственного достоинства и является решительным и активным персонажем. Новая женщина, с карьерой, способностью самостоятельно мыслить и жить, она хочет и очень даже может перевернуть ситуацию с главным героем и сделать из него собственную жертву.

Глава 7

Актриса

Вымышленный персонаж и реальная женщина, искусство и природа соединяются в горниле, производящем новую среду, она включает в себя все эти элементы, но являет собой нечто большее — вечную жизненную силу мифа.

Нина Ауэрбах[349]

Если в «Сумерках женской души» Бауэр рассказывает о пути женщины к тому, чтобы стать артисткой, то героиня его «После смерти» — признанная актриса с самого начала фильма. Выпущенный 29 декабря 1915‐го с подзаголовком «Тургеневские мотивы», фильм «После смерти» является экранизацией повести Ивана Тургенева 1883 года «После смерти (Клара Милич)». С первых дней производства русских игровых картин русские режиссеры переносили литературные произведения на экран, особенно русскую классику XIX века: вспомним хотя бы дранковскую экранизацию 1907 года «Бориса Годунова» Пушкина. Съемка таких экранизаций зачастую была продиктована желанием кинопроизводителей повысить социальную и культурную респектабельность нового искусства, придав ему хотя бы видимость образовательного средства. В статье, опубликованной в «Пегасе» в декабре 1915-го, Петр Чардынин, который между 1909‐м и 1915‐м выпустил, по крайней мере, двенадцать экранизаций, утверждал, что кино следует восхвалять за то, что оно дает возможность безграмотным массам знакомиться с великими произведениями русской литературы[350]. У Бауэра же отношение к экранизациям было сложнее, чем у большинства его современников. Как мы уже наблюдали, режиссер глубоко погружен в русскую литературную традицию XIX века: в нескольких своих фильмах, снятых по оригинальному сценарию, он свободно опирается на целый ряд классических произведений XIX века (и фильм «Дитя большого города» — лучший пример этой тенденции), вступая в зачастую ироничный диалог с литературной традицией XIX века, подрывая, переворачивая и дорабатывая ее основных героев, темы и проблематику. Такая тактика позволяет ему выработать собственный взгляд на мир XIX века. Однако, выбирая конкретные литературные тексты для экранизации, он всячески избегает классического русского канона XIX века, предпочитая работы менее известных русских или иностранных авторов, особенно тех, кто литературной классикой не считался. Это делает «После смерти» аномалией, поскольку это единственный в творчестве Бауэра сохранившийся фильм, основанный на классической русской литературе XIX века.

Фильм, литература и жизнь: варварское право обращения и изменения по своему произволу?

Фильм Бауэра повествует о встрече актрисы и молодого человека. Неестественно привязанный к воспоминаниям о своей умершей матери бауэровский герой Андрей Багров (Витольд Полонский в одной из своих первых экранных ролей) не имеет романтического опыта с женщинами и не стремится его обрести. Он ведет затворническую жизнь со своей чрезмерно заботливой тетей Капитолиной Марковной, избегая общества и проводя время за чтением или фотографическими экспериментами. Правда, есть у Андрея и друг, Ценин, которому даже удается уговорить Андрея составить тому компанию на суаре, устроенном княгиней Тарской (Марфа Кассацкая). Там Андрей и встречает впервые актрису Зою Кадмину (Вера Каралли). Ее очевидно влечет к Андрею. Превозмогая смущение, молодой человек сбегает с вечеринки, не сказав ей ни слова. Вскоре после этого Андрей посещает благотворительный концерт, на котором выступает Зоя, но снова спешно уходит, отклонив предложения Ценина познакомить его с девушкой. Тогда актриса берет все в свои руки: пишет Андрею анонимное письмо, в котором приглашает его на рандеву. Он соглашается, но в ужасе от ее прямоты реагирует на Зою с такой ханжеской холодностью, что та убегает в слезах.

Проходит три месяца. Однажды утром в газетном репортаже Андрей читает о самоубийстве Зои, которое выставлено как следствие неразделенной любви. Это заставляет его страстно влюбиться в актрису, теперь он не может думать ни о чем и ни о ком, кроме нее. На встрече с ее семьей Андрей получает ее дневник и фотографию. Когда же он оказывается дома, одержимость его только возрастает: он видит Зою во снах, и постепенно сны превращаются в видения, он постоянно видит девушку в своей спальне. Он молит ее о прощении, и актриса наконец прощает его — устремляет на него свой взор, и двое целуются. Когда тетя входит в комнату Андрея, то обнаруживает его на полу, в глубоком обмороке и с прядью черных волос в руке. Наконец, не в силах жить без Зои, Андрей присоединяется к ней в смерти. Тетя плачет у его постели, и он умирает.

Едва ли причиной, по которой Бауэр взялся за экранизацию классического текста, было желание ознакомить аудиторию с величием русской литературы XIX века. И хотя в целом фильм следует повествовательной линии тургеневского текста, все же он во многих отношениях отклоняется от своего литературного источника. Все эти различия важны для понимания фильма, и если какие-то из них едва уловимы, то другие сразу бросаются в глаза. Итак, зритель видит, что название фильма Бауэра не совпадает с названием повести Тургенева[351]. Еще одним заметным изменением становятся имена тургеневских героев: в повести Тургенева главного героя зовут Яков Аратов, а героиню — Клара Милич, тетю Аратова зовут Платонида Ивановна (Платоша), а его друга — Купфер. Поразительно и то, что Бауэр модернизирует свою киноверсию и переносит действие в начало XX века, когда фильм и снимается.

Одна из зрительниц того времени настолько раздосадована тем, что Бауэр отступил от оригинальной повести Тургенева, что пишет ему следующую жалобу:

Итак, обращаюсь к Вашей любезности, не откажите разрешить мое недоумение: для чего понадобилось известную всем «Клару Милич» так перекрестить? <…>

Для чего изменены имена, а главное типы? Ваш ответ будет мне особенно дорог.

<…> Я так люблю кинематограф, и так досадно встречать подобные явления, не находя объяснения[352],[353].

Явно по настоянию Бауэра, это письмо было опубликовано в «Пегасе» в 1916‐м вместе с ответом от самого режиссера, в котором он признавал справедливость замечаний зрительницы и извинялся за свое беспечное отношение к оригиналу Тургенева в самых скромных и умоляющих выражениях:

Я вполне согласен с г-жой Н. И., и мы думаем, что ее замечание можно распространить на все вообще картины, иллюстрирующие Тургенева. Кинематография наша не нашла еще, по нашему мнению, движений и темпа, воплощающих нежную поэзию Тургенева.

И, увы! не скоро найдет, так как режиссеры кинематографии воспитаны в условиях варварского права обращения с авторами. Имея на первых шагах своей деятельности дело лишь с безнадежными в литературном отношении произведениями, они привыкли быть самовольными, привыкли менять по своему произволу и замыслы, и положения, и даже героев авторской фантазии.

К Тургеневу следует подходить с другою душою и иными привычками[354].

Бауэр, конечно же, лукавит, по крайней мере отчасти: «варварское право обращения» с названием тургеневской повести и именами ее героев он объясняет всего-то привычкой «менять по своему произволу» оригинальное произведение. Но как отмечает сама г-жа Н. И. в другой части своего письма, название «После смерти» не было бауэровским изобретением, именно под ним изначально Тургенев и намеревался издать повесть. Более того, в перекрещивании тургеневской главной героини, актрисы, Бауэру удается прямо намекнуть на реальные события, которые и вдохновили Тургенева на написание повести, а именно — на драматично обставленное самоубийство оперной певицы и актрисы XIX века Евлалии Кадминой. 4 ноября 1881 года в Харькове, во время исполнения заглавной роли в пьесе Островского «Василиса Мелентьева», Кадмина отравилась серой, которую соскоблила с кончиков спичек. Когда ей стало плохо, спектакль прервали, и спустя шесть дней она умерла в своем гостиничном номере. Самоубийство Кадминой, по-видимому, было эмоциональной реакцией на несчастный роман: в вечер, когда она отравилась, ее бывший любовник, который недавно бросил ее и женился на дочери богатого купца, был в зале вместе со своей женой, которую привел в театр посмотреть на выступление певицы.

Итак, очевидно, что, переименовывая тургеневскую героиню, Бауэр стремился обозначить, что его кинематографическая героиня должна ассоциироваться не только со своей непосредственной литературной предшественницей, тургеневской Кларой, но и с реальным прототипом Клары, актрисой Евлалией Кадминой. И за счет этого простого изменения литературного оригинала отсылки фильма выходят за пределы литературного текста, на котором он основан.

Более того, повесть Тургенева — не единственный литературный отклик XIX века на сенсационную смерть Кадминой, и даже не первый. 20 декабря 1881 года, меньше чем через два месяца после ее смерти, в киевской газете «Заря» была анонимно опубликована одноактная пьеса под названием «Я жду. Еще есть время. (Дорогой памяти незабвенной артистки)». Стихотворение С. А. Андреевского, озаглавленное «Певица» и посвященное Кадминой, было напечатано в 1883‐м в той же редакции журнала «Вестник Европы», что и тургеневская «Клара Милич», и в том же году вышла пьеса Н. Н. Соловцова о Кадминой, которая называлась «Евлалия Кадмина» и была поставлена в следующем году в Москве, а потом и в Киеве, и в Одессе, и в других городах. В 1884‐м Николай Лесков, вероятно, под непосредственным влиянием тургеневской повести, создал очерк «Театральный характер». В сезоне 1888/1889 года история Кадминой снова была перенесена на сцену с четырехактной пьесой Алексея Суворина «Татьяна Репина» (1886), премьеры спектакля прошли 11 декабря 1888 года в Санкт-Петербурге, 11 января 1889‐го в Харькове и 16 января 1889‐го в Москве, каждый раз с аншлагом. Еще два литературных произведения о Кадминой, оба вдохновленные пьесой Суворина, вышли в 1889-м: повесть Александра Куприна «Последний дебют», написанная после посещения Куприным постановки по пьесе Суворина в Малом театре в Москве, и одноактный этюд, также под названием «Татьяна Репина», написанный молодым Антоном Чеховым. Вполне вероятно, что Бауэр, один из наиболее культурно образованных режиссеров того периода, был знаком со многими, если не со всеми этими литературными работами.

Легенда Кадминой жила и в начале XX века и распространялась на другие виды искусства: в 1907 Александр Кастальский написал оперную версию повести Тургенева, премьера которой, несмотря на несколько репетиций в 1914‐м, состоялась только 11 ноября 1916 года в Москве. Отголоски истории Кадминой впервые достигли русских экранов в 1914 году в фильме Чардынина «Хризантемы». И хотя Чардынин напрямую не связывал свою героиню-балерину с Кадминой, их истории в значительной степени совпадали. Конечно, было важно и то, что роль Веры в «Хризантемах», как мы видели в шестой главе, также исполняла Каралли. Наконец, в 1915‐м на экраны вышли экранизации двух разных текстов о Кадминой: первая, несохранившаяся, «Татьяна Репина», версия суворинской пьесы, продукция студии Ханжонкова, и вторая — «После смерти» Бауэра.

Такие разнообразные сплетения превращают «После смерти» в куда более сложное и амбициозное интертекстуальное произведение, чем следует из подзаголовка «Тургеневские мотивы» или из данного самим Бауэром и процитированного выше лукавого описания фильма как «иллюстрирующего» Тургенева. Ведь это экранизация литературного текста, который и сам является творческой интерпретацией реальных событий и лиц, текстом-катализатором, запустившим создание других вымышленных историй, оформившихся, выражаясь словами Ауэрбах, в «вечно жизненный» культурный миф, «легенду» Евлалии Кадминой. Однако такой фон усложняет статус фильма «После смерти» в контексте творчества Бауэра. Как мы видели, Бауэр превосходно осознавал свою роль художника, который работает в новом искусстве и новом веке, и был известен своим интересом к изображению так называемой новой женщины своего времени. Почему же в таком случае он так анахронично обратился к литературному тексту, написанному русским классиком XIX века и вдохновленному действиями легендарной женщины XIX века? Данная глава берется ответить на эти вопросы при помощи анализа бауэровской подачи его главной героини с учетом ее багажа XIX века. Будет принято во внимание и то, что же могло заставить Бауэра ощутить потребность в дополнении легенды Кадминой кинотекстом и почему он выбрал для этого именно повесть Тургенева.

Актриса как культурный стереотип

Удивительно, что при всей разнице сюжетов в литературных произведениях XIX века, вдохновленных Кадминой, их репрезентация центральной героини-актрисы совпадает настолько, что даже замечания по ним возможно обобщить.

Ключевой чертой все этих текстов является репрезентация поведения актрисы вне сцены как чрезмерно драматизирующего и театрального. В героинях настолько глубоко укоренена потребность выступать, что это становится их способом существования, и они более не различают события, происходящие на самом деле, и сюжеты, которые играют на сцене. Героиня анонимной пьесы «Я жду…» изливает эмоции перед своим непокорным возлюбленным настолько театрально, что это заставляет Джули Баклер риторически вопрошать: «Он ее возлюбленный или ее зритель?»[355] Проявляет ту же склонность и тургеневская актриса: используя возможность автодраматизации, данную ей встречей с Аратовым, она надевает черное платье и мантилью, покрывает свое лицо вуалью и играет роль загадочной женщины. Так же поступает со своей героиней-актрисой Пиамой и Лесков: показывает, как она бесконечно театрализует реальность и, конечно, так же театрально стреляется, когда узнает о смерти своего возлюбленного. Суворинская актриса настолько упивается возможностью драматизировать предательство своего возлюбленного, что дважды играет собственное самоубийство: в первый раз — словесно, в компании друзей, а затем уже по-настоящему, исполняя роль в «Василисе Мелентьевой» Островского (и еще крепче сплетая искусство и жизнь), где она, в отличие от Кадминой, играет не заглавную роль отравительницы, а отравленную царевну Анну. В повести Куприна замешательство актрисы в различении театра и жизни настолько сильно, что одну и ту же роль она разыгрывает дважды: сначала в реальной жизни и приватно (с ее возлюбленным, актером, в своей гримерке), а после — исполняя свою роль на публике (на сцене и в паре с ее реальным возлюбленным, который и в постановке играет ее пару). Наконец, работа Чехова хотя и пародирует и высмеивает эту склонность к автодраматизации, проявленную суворинской Татьяной Репиной: его очень человечный «призрак» — «женщина в черном» — буквально исполняет финальную угрозу актрисы из пьесы Суворина настигнуть неверного возлюбленного, — но никакого иного взгляда на свою исполнительницу Чехов не дает.

Таким образом, ни одна из литературных работ XIX века о Кадминой, включая тургеневскую, не выходит за рамки общепринятых примет «культурной маски» актрисы с тем, чтобы раскрыть за это маской лицо женщины.

От тургеневской Клары Милич к бауэровской Зое Кадминой: актриса как реальная женщина

В этом смысле то, как Бауэр подает свою героиню-актрису, отличается от подачи ее предшественниц из XIX века: поддерживая репутацию «женского режиссера», Бауэр обеспокоен тем, чтобы его героиня представляла собой живого и человечного персонажа. В самом деле, поразительно, что большинство изменений, которые Бауэр вносит в тургеневский оригинал — даже те, которые напрямую не связаны с главной героиней, — словно бы направлены на то, чтобы представить Зою именно таким образом, более того, чтобы сделать из нее персонажа, с которым зритель мог бы ассоциировать себя и, следовательно, сочувствовать ему.

Изменения, урезания, вставки

Изменения, которые Бауэр вносит в образ княгини Тарской, покровительницы актрисы, оказывают важное влияние и на репрезентацию самой актрисы. Княгиня у Тургенева, хоть и колоритная, и занимательная, все же дана в негативном плане — сексуальная, взбалмошная и нагловатая женщина спорных моральных качеств и сомнительного социального положения. Связь Клары с такой женщиной несколько умаляет ее облик, особенно в глазах тургеневского героя. Бауэр же задает княгиню совершенно иначе: в его фильме она, в исполнении Марфы Кассацкой, превращается в степенную, уважаемую, даже материнскую фигуру — не столько Зоина покровительница, сколько ее компаньонка. Она не вызывает нареканий ни у Бауэра, ни у главного героя: в отличие от тургеневского Аратова бауэровский Андрей счастлив сидеть рядом с ней во время благотворительного концерта, когда выступает Зоя. Должно быть, для зрителей того времени сила бауэровской альтернативной трактовки княгини усугублялась еще и тем, что совсем недавно Кассатская появилась в схожей роли в «Любви статского советника» Чардынина, выпущенной всего за месяц до «После смерти». Там, как мы помним, она сыграла чопорную провинциальную матушку статского советника, которая на протяжении всего фильма оставалась непреклонной в неодобрении сыновьего увлечения и его последующей женитьбы на мюзик-холльной танцовщице Лоле.

Убирает Бауэр из фильма и все упоминания старшей актрисы, из‐за которой Клара ушла из дома. Мы мало что узнаём о ней у Тургенева, кроме того, что ее покровитель не может жениться на ней, потому что уже женат, и посему, как и княгиня, она становится стереотипной фигурой: актриса как скомпрометированная публичная женщина. Связь Клары с этой женщиной заставляет Аратова прийти к мысли, что она не может быть нравственно чиста и невинна. Это заключение перечеркивает все свидетельства Клариной безупречной личности и происходит из традиционных представлений XIX века об актрисе, которая все еще ассоциируется с проститутками и дамами полусвета. Благодаря этим продуманным изменениям, Бауэр добивается того, что отрицательные штампы, которые Тургенев использует в описании старшей актрисы и княгини, не затрагивают образ Зои. Такое внимание к деталям снова доказывает его обеспокоенность тем, чтобы представить Зою не только в положительном виде, но и как реальную женщину, а не культурный стереотип.

Рассмотрим также и то, как Бауэр изменяет характер первой встречи своих главных героев. В «После смерти» Андрей встречает Зою на суаре княгини. У Тургенева в повести ничего подобного не происходит. В самом деле, нигде в тургеневском описании этого вечера Клара не упоминается. Единственный намек на то, что там произошло нечто необычное, можно найти в описании того, что вечер оставил у Аратова странное впечатление, которое тот находит «тяжелым», но «значительным и тревожным». Он хотя и не понимает источник этих чувств, но избавиться от них не может, и, только когда Аратов видит Клару на сцене шесть недель спустя, он вспоминает, что она присутствовала и на вечере. Таким образом, Клара с самого начала тургеневской повести представлена не столько женщиной, сколько причудливой и непреодолимой силой, проникающей в сознание Аратова и преследующей его чувства. Как выразился поэт и литературный критик Иннокентий Анненский: «В действии Клары почти нет: она только скользит по рассказу, точно китайская тень по экрану»[356].

При этом у Бауэра в фильме присутствие Зои явно ощутимо с самого начала. Наблюдая за тем, как они с княгиней прибывают на суаре, зритель сразу же оказывается обезоружен скромностью актрисы, которая пропускает старшую компаньонку вперед при входе в комнату, отступая и опуская глаза. Друг Андрея представляет того обеим женщинам, прежде чем увести графиню. Так Андрей оказывается наедине с Зоей, которая, похоже, не знает, что говорить или делать. Сдержанная и тонкая игра Каралли делает нервозность ее героини физически ощутимой: сначала она сцепляет перед собой руки, видимо, пытаясь успокоиться, но пальцы ее продолжают волноваться, и одну руку она опускает, теперь пальцы опущенной руки теребят складки юбки, а после перебираются на объемный декор в основании богато украшенной колонны. За всей ее скромностью, тем не менее, очевидно и влечение Зои к Андрею, она смотрит на него, совершая, словами Хайде Шлюпманн, «безошибочный акт эротического выбора»[357]. Бауэр подчеркивает Зоину очарованность Андреем тем, что камера перенимает ее взгляд: Андрей, отошедший, чтобы присесть на ближайший стул, находится теперь ниже, чем Зоя, которая осталась стоять, потому и снят он теперь со слегка верхнего ракурса, который вторит ее точке зрения. Андрею явно дискомфортно быть объектом внимания этой женщины. Не в силах выдержать прямой взгляд ее черных глаз, он беспокойно ерзает на стуле, опускает глаза и, наконец, сбегает, а Зоя продолжает за ним наблюдать. Таким образом, в этой сцене, по контрасту с Тургеневым, Бауэр уверено представляет свою героиню как женщину из плоти и крови. Ведь именно ее физичность производит такое сильное впечатление на Андрея и становится причиной его ухода.

Анатомия кинематографической сцены

Наиболее выразительное дополнение, которое Бауэр вносит в свою экранизацию повести Тургенева, находится непосредственно перед сценой, где Зоя пишет Андрею письмо. Следуя повествовательной логике, сцене с письмом предшествует сольное выступление Зои. Но с кинематографической точки зрения два этих события разделены краткой внесюжетной вставкой, которая имеет центральное значение как для репрезентации Бауэром его героини, так и для его исследований киноязыка.

Сцена, которую в дальнейшем я буду называть сценой с крупным планом, начинается с того, как Зоя кланяется после представления. Бауэр внезапно монтирует ее поклоны с крупным планом лица актрисы: камера наезжает все ближе и ближе, доходя до предельной крупности. Наконец, актриса делает медленный шаг навстречу камере, почти уходя в расфокус и выходя из освещенной зоны. Следует затемнение, и эта невероятная сцена, которая длилась не более семи секунд, завершается.

Значение этого наезда с укрупнением сложно трактовать с полной уверенностью. В своем прежнем разборе сцены я предположила, что таким образом Зоя присваивает себе удовольствие смотрения, превращая Андрея в объект своего взгляда и за счет этого утверждая себя как носителя взгляда, вместо того чтобы быть объектом желания. Заимствуя терминологию Лауры Малви, я предположила бы, что Зое здесь оказалась отведена роль «носителя взгляда», а Андрею— «зрелища». Как мы видели, именно это и произошло, но в более ранней сцене со знакомством Зои и Андрея на суаре княгини. В этой же сцене с крупным планом подобный разбор оказывается скомпрометирован тем, что точка зрения, с которой показан крупный план, неясна. Как заметил Филип Кавендиш, это не может быть взгляд Андрея на актрису, потому что на момент ее крупного плана Андрея в театре уже нет, и, что более важно, прямой ракурс ее лица не совпадает с точкой зрения Андрея, который, сидя на стульях в первом ряду, видит Зою чуть снизу[358]. Усугубляет путаницу с точкой зрения и то, что во время предшествующего представления Бауэр задает при помощи камеры точные ракурсы, которые имитируют как взгляд Андрея на Зою из зала, так и ее на Андрея — со сцены. Посему если уж Бауэр оставил точку зрения в этой сцене с крупным планом неясной, то явно сделал это намеренно.

В контексте своего дотошного изучения существующих материалов о поэтике движения камеры в этом фильме Кавендиш предложил несколько других интерпретаций этой сцены: она может отвечать за «воспоминания» Андрея о концерте или за им же «спроецированное исполнение… желания о том, чтобы Зоя приблизилась к нему, возможно даже обняла или поцеловала»[359]. Но наиболее продуктивным является предположение, что это «„объективный“ портрет», через который Бауэр стремится одновременно подчеркнуть глаза актрисы (ключевой мотив и в оригинале Тургенева) и, таким образом, передать ее «гипнотизирующую силу» и «внутреннюю страсть», а заодно предсказать ее самоубийство, символически перемещая ее из света в тень. Однако, если сцена не соответствует ни одной из точек зрения героев фильма, это не обязательно делает ее объективной. С учетом внесюжетного положения этой сцены на деле она может быть прочитана как бауэровская субъективная репрезентация актрисы: эдакая режиссерская реплика в сторону, в которой Бауэр сознательно высказывает собственное мнение об актрисе. Но что он о ней здесь говорит и как ему это удается?

Крупный план

Есть несколько аспектов крупного плана, открывающего сцену, которые делают ее прямым авторским высказыванием. Во-первых, его новизна для кино того времени. В рассуждении об истоках крупного плана в русском кино Цивьян цитирует мемуары трех русских актрис, каждая из которых утверждает, что была первой, чье лицо сняли на предельной крупности плана, причем в фильмах, сделанных в 1916 году, то есть на год позже бауэровского «После смерти»[360],[361]. Как подчеркивает Цивьян, эти мемуары не совсем точны в том смысле, что крупный план лиц на самом деле часто использовался и в русских фильмах, сделанных до 1916 года, но при этом, продолжает он, они верны в следующем:

Хотя технически крупный план был изобретен за годы до этого, 1916‐й был важен: это год, когда кинематографисты и кинокритики внезапно осознали, что крупный план, будучи далеко не случайным приемом, постепенно превращался в нечто угрожающе центральное в системе рассказчика[362].

Бауэр явно пришел к этому понимаю раньше большинства своих современников. Действительно, в другом своем фильме 1915 года, снятом незадолго до «После смерти», режиссер также неоднократно использовал крупный план при изображении ведущей актрисы. Быть может, неслучайно этот несохранившийся фильм тоже был экранизацией Тургенева, его повести «Песнь торжествующей любви»[363].

Тем не менее крупный план был новинкой и в контексте отличительного визуального стиля Бауэра. В России 1910‐х этот прием виделся чем-то противоположным более привычному дальнему плану, при котором за создание смыслов предпочтительно отвечало пространство декораций, то есть мизансцена фильма. Как размышляет Цивьян, для Бауэра, который создал себе репутацию гениального сценографа, «выбор между декорациями и крупным планом был чрезвычайно сложным»[364]. В самом деле, хотя Бауэр и продолжил исследовать выразительный потенциал крупного плана, особенно примечательно — в своем фильме 1916‐го «Нелли Раинцева», многие его фильмы, сделанные после 1915 года, такие, как «Жизнь за жизнь» и «В погоне за счастьем», указывают на то, что он по-прежнему предпочитал дальние и средние планы и мизансценические построения более близкому кадрированию.

Тем более очевидно, что если уж Бауэр действительно выбирает применение крупного плана, то у него есть на то причина. Новизна и редкость такой крупности лишь усиливает ощущение прицельности приема. Это правомерно в отношении любого новаторского художественного приема, но, как полагает Цивьян, в особенности мощно это чувствуется с крупным планом, ибо:

По самой своей природе — «узри!» — крупный план виделся как дейксис, текстовый жест, подразумевающий прямое обращение. Новый внепространственный режим повествования казался субъективным по контрасту с объективным и более ранним режимом повествования, привязанного к пространству[365].

В самом деле, некоторые рецензенты того времени выступили против использования крупного плана именно по этой причине: они считали, что он дает «избыточное присутствие автора»[366].

Но что же стремится сказать Бауэр об актрисе через этот кадр? Фокусируясь на крупном плане лица актрисы, режиссер убирает из кадра, а значит, и из поля зрения зрителей, все посторонние детали, такие как сцена, занавес, костюм Зои и публика — другими словами, все предметы, отвечающие за Зоин статус актрисы. Вырывая героиню из театрального контекста, Бауэр заставляет зрителя увидеть ее такой, какой он хочет, чтобы ее видели: отдельно как личность, вне ее сценического образа или присутствия.

Действительно, вероятно именно так зрители того времени и воспринимали этот крупный план. Цивьян показывает, что крупный план в России во второй половине 1910‐х начали интерпретировать как средство акцентировки внимания на психологии персонажей. В связи с этим он цитирует рецензию того времени на фильм Отиса Тернера «Враг наживы» (Business is Business, 1915), показанный в России в 1916-м. Рецензент хвалит режиссерское использование крупных планов ровно по этой причине: «Этот прием нельзя не одобрить: внимание зрителя, из поля зрения которого устранено все излишнее, сосредотачивается только на одном объекте — лице артиста. Ясно, что для психологической картины этот прием весьма удачен»[367].

Следует подчеркнуть, что интерес к психологии сам по себе не был чем-то новым. На деле это была одна из ключевых отличительных черт раннего русского кино, с самого начала ценившее психологизм превыше действия: как мы видели в первой главе, первый русский художественный фильм Ромашкова «Стенька Разин» уже демонстрировал такое предпочтение в зачаточной форме. И если что и делает подход Бауэра в этой сцене новаторским, так это средства, которые он использует, чтобы передать психологизм персонажа. Как мы видели в разборе «Снохача» во второй главе, традиционно темп и качество игры рассматривались как фундаментальные средства для передачи психологизма героев на экране: так называемый русский стиль игры определялся своей приверженностью «доктрине неподвижности», сознательной эстетической программе, согласно которой камера надолго задерживалась на актерах, отказывавшихся от действий и движения в угоду бездействия и почти полной неподвижности. Можно вспомнить, что такие сцены стали известны под названием «полных» и что они были определены кинотеоретиком в 1916‐м как сцены, в которых «актеру дана возможность сценически изобразить определенное душевное переживание, сколько бы метров для этого ни понадобилось» и которые «надеются приковать внимание зрителя к одному образу»[368].

Вероятно, этим и объясняется удивительная краткость бауэровского крупного плана: в своем стремлении исследовать выразительные возможности кино он бросает вызов одной из фундаментальных характеристик устоявшегося «русского стиля», который в другое время — в «После смерти» и других своих фильмах — всецело принимает. И поступая так, Бауэр демонстрирует, что продолжительность и нюансированная игра — не единственные способы, которыми можно передать психологию персонажа: изменение пространства как такового может быть не менее эффективным. Действительно, в этой сцене исключительно крупный план отвечает за воздействие бауэровского портрета Зои. Как отмечает Алисса Деблазио: «Глаза Каралли — вот что подключает зрителя к бауэровской экранной психологии… А поскольку нерв сцены исходит из ее распахнутых глаз и сдвинутых бровей, этот экспрессивный портрет не состоялся бы без такой предельной крупности плана»[369].

В 1918‐м Валентин Туркин в «Кино-газете» отдал должное Бауэру и написал, что он «первым стал применять крупные планы для показа тончайших переживаний актеров»[370]. Но если крупный план лица в этой сцене и был беспрецедентен в русском кино того времени, то у него были предшественники в другом, более древнем, виде искусства — в иконе. По словам Розамунд Бартлетт и Линды Эдмондсон, в 1902 году Дягилев организовал выставку, на которой впервые русские иконы предстали как произведения искусства, а не религиозные артефакты[371]. Выставка вызвала ажиотаж и весной 1913‐го в Москве состоялась первая Большая выставка древнерусского искусства. Выставленные иконы были впервые отреставрированы и обнаружили свою необычайную красоту, и, пожалуй, не было никакого совпадения в том, что именно в этот момент их начали изучать искусствоведы, концентрировавшиеся на их отличительных эстетических свойствах, которые можно анализировать в отрыве от религиозных мотивов и значимости. Успех выставки был таков, что в июне того же года состоялась и Романовская выставка церковных древностей. А в начале 1910‐х в русском искусстве возникло направление под названием «неопримитивизм», которое соединяло в себе элементы кубизма, футуризма и картин Поля Сезанна с мотивами традиционного русского искусства, например лубка, крестьянских художественных ремесел и в особенности иконы. В 1913‐м Михаил Ларионов и Наталья Гончарова, два главных представителя направления, организовали в Москве выставку, на которой наряду с собственными работами и работами своих соратников-неопримитивистов показали более шестисот икон и лубков, которые Ларионов и другие отыскали в частных коллекциях.

Сходства между бауэровским портретом Каралли в образе Кадминой на крупном плане и типичными средневековыми русскими иконами проявляются и в деталях, и в общем виде. Нарядно завитые волосы Каралли, ее большие миндалевидные глаза с тяжелыми веками и выразительными бровями, продолговатый нос, узкое лицо и маленький невыразительный рот и подбородок — все это вторит типичным приметам лиц на древнерусских иконах. А наблюдение Кавендиша о том, что более длиннофокусный объектив, который требовался для съемки этого кадра, «уплощал»[372] лицо Каралли, подсвечивает еще одну черту иконы. Работает на это сходство и выразительный макияж актрисы: обратите внимание, скажем, на черную подводку, подчеркивающую контуры ее глаз, и особенно на белую пудру, которая вкупе с «отбеливающим» эффектом яркого освещения стирает с лица актрисы все линии и морщины, «выдающие» ее смертность, и превращает лицо в маску. Характерно для многих икон и фронтальное положение актрисы. Более того, этот портрет пренебрегает принципами естественной перспективы и, как икона, придерживается принципов так называемой психологической перспективы, согласно которой самая важная фигура в композиции является и самой крупной, и самой центральной.

Есть, однако, кардинальные отличия между кинематографическим портретом Зои и иконами средневековой России. Бауэр использует выразительную мощь иконы, чтобы зритель мог относиться к экранному изображению Зои, как верующий относится к иконе, то есть видеть в ней не просто изображение, но само изображаемое. При этом Бауэр вовсе не стремится превратить Зою в (божественный) объект почитания. В этом смысле принципиально важна природа Зоиного взгляда, ибо ее глаза удивительно «реальны» и выражают тревогу и мольбу, а ее сдвинутые брови — глубокую обеспокоенность. И далее, если безмятежный взгляд на многих русских иконах словно бы отрешен, обращен вовнутрь или устремлен поверх зрителя и мира явлений в запредельное духовное бытие, то Зоин встревоженный взгляд направлен прямо на камеру, а значит, и на зрителя. И это больше походит на решительную попытку связи с этим зрителем, пример того, что Том Браун обозначил термином «прямое обращение»[373]. И когда зритель смотрит на Зою в ответ, то видит вовсе не внутренний свет священной фигуры или божественный свет Христа, но, как заметил Кавендиш, «двойное отражение» двух дуговых ламп, которые оператор Бауэра, Борис Завелев, использовал для освещения портрета[374]. И как икона предлагает верующему окно в божественное бытие за пределами того «образа», который на ней изображен, так и бауэровский «иконический» крупный план предлагает зрителю окно во внутренний мир Зои за пределами ее культурной маски актрисы (и маски макияжа). К тому же крупный план позволяет зрителю взглянуть и за пределы бауэровской героини, и увидеть актрису, которая эту героиню играет, — кинозвезду Веру Каралли.

Наезд

После нескольких секунд крупного плана лица Зои камера слегка наезжает на героиню, доводя крупный план до предела. Еще сильнее приближая зрителя к героине, Бауэр, опять же, призывает его сделать то же, что и камера, — присмотреться к этой женщине повнимательнее, заглянуть за подобную маске личину актрисы. Более того, пусть для зрителей того времени это и не было очевидно, но, вероятнее всего, Бауэр использовал этот прием и как жест симпатии к Зое, знак преданности героине. Основываясь на теории о движении камеры в 1910‐х, выдвинутой Керки Узаи, Цивьян полагает, что Бауэр часто использовал наезд, свое «любимое» движение камеры[375], как обращение (которое могло быть как сочувственным, так и агрессивным) к персонажу, скорее или, по крайней мере, в той же мере, что и к зрителю. И как это часто бывает, Бауэр здесь на стороне своей героини и хочет, чтобы и зритель тоже занял ее.

Приближение к камере

Как интерпретировать шаг, который актриса делает в сторону камеры? И вновь этот прием способствуют сближению Зои, физическому и психологическому, со зрителем. Более того, с кинематографической точки зрения движение Зои в сторону камеры, как и ее прямой взгляд в объектив, весьма нестандартно. И таким образом, оно вновь говорит о ее прямоте, в которой, однако, не таится ни угрозы, ни оскорбления, — ее движение слишком легко и неуловимо для этого. Скорее, этот решительный приступ так называемой четвертой стены должен подействовать как обращение Зои к зрителям — ее призыв к тому, чтобы ее персональная идентичность была увидена отдельно от профессиональной.

Уместность такой интерпретации движения Зои подсказана аналогичной сценой в другом произведении на тему Кадминой — повести Куприна «Последний дебют». И хотя утверждать, что Бауэр делает здесь прямую отсылку к этому тексту, кажется излишеством, сравнить эти сцены все же полезно.

Актриса Куприна, Лидия Гольская, оказывается в роли отвергнутой и на сцене, и в жизни. И в обеих ситуациях роль ее бессердечного возлюбленного играет один и тот же человек, актер Александр Петрович. В первый раз по-настоящему Александр отвергает Гольскую, будучи наедине с ней в ее гримерке. Делает он это всего за несколько мгновений до того, как двоих вызывают на сцену, где они, снова вместе, разыгрывают аналогичный момент в пьесе, на сей раз уже перед зрителями. Оказавшись на сцене, Гольская, одолеваемая эмоциями, выходит из образа и говорит с возлюбленным сама, своими словами. Однако же если он и замечает это, то не реагирует, отвечая ей словами пьесы. Оставшись на сцене одна после ухода возлюбленного, Гольская продолжает говорить, рассказывая историю своего несчастного романа. Но вот внезапно она замолкает и подходит к рампе — к передней части сцены — в финальной попытке обратиться к зрителям, передать подлинность своих эмоций и заставить публику увидеть, что она говорит не как актриса в образе, но как женщина. И вот, совершенно умолкнув, она выпивает яд, обводит зрителей глазами и падает.

Впрочем, призыв Гольской не срабатывает. В конце концов, движение к переднему краю сцены для усиления эффекта от сольного выступления актера — давнишняя театральная традиция, потому и зрители Гольской продолжают пребывать в неверии, не замечая, что она вырывается из образа и пытается пробить театральную четвертую стену, чтобы перейти от «репрезентации» к «(само)презентации». Итак, несмотря на то, что зрители потрясены интенсивностью происходящего на сцене, они неспособны распознать его подлинность. И таким образом, на реальную смерть Кадминой они реагируют как на часть представления — бурными аплодисментами и криками «Браво!». По контрасту нетрадиционность и намеренность движения Зои к камере наделяют ее огромной властью, и то, что она здесь обращается напрямую к зрителю, заставляет его взаимодействовать с ней как с личностью.

С точки зрения Зои

Усиливается этот эффект тем, что сцена с написанием письма, которая следует сразу же за сценой с крупным планом, продолжает знакомить зрителя с Зоей, впервые предоставив доступ к ее взгляду, ее точке зрения. Отсутствие самоуверенности в Зое опять же трогательно и очевидно: зритель становится свидетелем ее внутренней борьбы, которая — что важно — происходит у нее дома, не в театре. Зоя обдумывает нестандартный шаг — написать Андрею письмо с просьбой о свидании. И снова этот длинный фрагмент — хрестоматийная «полная» сцена — являет намеренное отклонение от тургеневского оригинала, ибо в повести Тургенев не делал ничего подобного. Более того, анализируя эту сцену в контексте, опять же можно увидеть стремление Бауэра дать психологию своей героини-актрисы реалистично. Как документирует Цивьян, неправдоподобная скорость написания писем была одним из аспектов, на который обращали внимание русские критики, когда жаловались на отсутствие психологического реализма в ранних русских фильмах. Цивьян цитирует запись, сделанную Александром Блоком в его записной книжке от 19 мая 1916 года, в которой Блок положительно отзывается о новой тенденции, которую он заметил в русском кино: «Здесь много внимания обращено на психологию. <…> Письма пишут долго»[376].

И снова Бауэр первый в своем деле.

Зоя Андрея: фотографии, сны и видения

Бауэр также подчеркивает подлинность подачи героини, противопоставляя заданное им психологические правдоподобие Зои восприятию актрисы Андреем. Измученный тоской по ней после ее смерти, Андрей зацикливается на попытках оживить образ девушки и этим вернуть ее к жизни. Не довольствуясь зыбкими воспоминаниями о нескольких их встречах, он поначалу обращается к фотографии. В безопасности своей темной, подобной утробе, фотолаборатории Андрей с одержимостью изучает фотографию Зои. Мучимый тем, что на этом одномерном изображении она не смотрит в камеру, а значит, и на него, Андрей вглядывается в фотографию через стереоскоп и увеличивает ее, пытаясь получить более пригодное изображение Зои. Однако, как мы видели в шестой главе, в разговоре о фильме «Грезы», «фотография… благодаря объективным установкам своего означающего (опять же неподвижности) поддерживает память о мертвых как о мертвых»[377]. И таким образом, результаты фотографических опытов Андрея неминуемо оставляют его неудовлетворенным, ибо его фотография с Зоей остается инертным, безжизненным образом.

В итоге Андрей покидает свою фотолабораторию, чтобы вместо этого вызывать присутствие Зои в собственном сознании, грезить о ней. Цивьян отождествляет два этих занятия, поясняя, что «разум Андрея оживляет ее образы, как оживляют людей, которых уже нет, фотопластины»[378]. Однако если для Андрея оказалось невозможным качественно изменить облик актрисы фотографическими уловками, то его разум не связан подобными ограничениями, и он, таким образом, способен представлять Зою как только пожелает. Ожидаемо, Зоя, которую создает Андрей, имеет мало общего с нестандартной и независимой современной женщиной, которую показал нам Бауэр. Она томится на аркадском кукурузном поле, одетая в струящуюся белую тунику, развевающуюся на ветру; ее распущенные волосы каскадом спадают на спину, а лицо залито сверхъестественным светом, стирающим всякое выражение и индивидуальность — новаторское использование намеренно переэкспонированного кадра, как отмечает Цивьян. Подобно Елене из воспоминаний Неделина, Зоя в мечтах Андрея — чистая фантазия, устаревшая икона идеализированной женственности, более отражающая отношение Андрея к женщинам, чем саму Зою.

В этом смысле показательно, что все сны бауэровского героя — изобретение самого Бауэра. Хотя Андрею, как и тургеневскому Аратову, актриса снится дважды, сны Андрея не имеют никаких сходств со снами тургеневского персонажа. В первом сне Аратова Клара предстает традиционной призрачной и облакоподобной фигурой, блуждающей по бесплодному степному ландшафту, который являлся стандартным пристанищем неприкаянных душ самоубийц. Во втором сне она приходит в виде самой смерти.

Меняет Бауэр и характер последующих «видений» Андрея с мертвой актрисой. Когда Клара предстает перед Аратовым, она одета в черное. Когда же Зоя является Андрею, она словно бы «сошла с холста его сновидений», ибо если ее прическа или головной убор каждый раз слегка меняются, то одета она всегда одинаково — в белых одеждах, которые носила и во снах Андрея. Связывая таким способом видения Андрея и его сны, Бауэр определяет их как исходящие напрямую из воображения или подсознания Андрея, а значит, отказывает им в статусе сверхъестественных явлений.

С психологической точки зрения Бауэр еще в самом начале фильма подготавливает зрителя к увлеченности Андрея мертвой Зоей, так как герой показан плененным воспоминаниями о другой мертвой женщине — его матери. В отличие от Тургенева Бауэр отдельно подчеркивает этот момент, ибо маленький портрет матери, который хранит Аратов, в фильме превращается практически в полноразмерный портрет мертвой женщины, висящий над камином, Андрей смотрит на него с нескрываемым обожанием. Психологическая/сексуальная власть мертвых (женщин) над живыми (мужчинами) — тема, которую Бауэр исследовал на протяжении всей своей кинокарьеры: в 1913‐м он создал «Кровавую славу», где модель совершает самоубийство, а художник, обнаружив ее тело, пишет с него портрет; так же в «Жизни в смерти» (1914), экранизации рассказа писателя-символиста Валерия Брюсова, главный герой убивает свою красивую жену и хранит ее забальзамированное тело в подвале; исследуют эту тему и «Грезы», и «Умирающий лебедь», как мы видели в шестой главе. Степень вовлеченности главных героев и их реакция на смерть своих партнерш-женщин могут разниться, но все они демонстрируют один и тот же изъян — неспособность установить отношения с живой женщиной, что заставляет критиков того времени видеть в фильмах Бауэра тревожное отображение страхов нынешних мужчин перед так называемой новой женщиной, которая заявила о себе в российском обществе в начале XX века.

В связи с этим важно отметить, что главный герой Тургенева был списан не с одного, но с двух реальных мужчин: не только с безликого офицера Т., чей уход от Кадминой предположительно подтолкнул ее к самоубийству, но и с молодого петербургского зоолога Владимира Дмитриевича Аленицына, который хоть и не был лично представлен Кадминой, страстно влюбился в нее уже после смерти актрисы и, как и бауэровский Неделин, окружил себя ее портретами, посвятил ей стихи, романсы и пьесу, озаглавленную «Актриса». Сюда можно добавить, что хранил портрет Кадминой в своем кабинете и поэт-символист Иннокентий Анненский.

Все это, возможно, объясняет, почему для фильма Бауэр предпочел не то название, под которым повесть Тургенева была опубликована, но оригинальное «После смерти», которое заостряло психологическую реакцию главного героя на смерть актрисы, словами Тургенева, его «посмертную влюбленность». В связи с этим важна реакция друга Тургенева, Павла Анненкова, на вынужденную смену названия с «После смерти» на «Клару Милич»:

Негодую на <издателя> за перемену заглавия Вашей повести. Глупее этого ничего сделать нельзя. Не подумал, осел, что именные заглавия выражают намерение автора представить тот или другой тип, а тут не в типе дело, а в редком и замечательном психическом явлении[379].

От поставленного самоубийства к социальному протесту

Это был пламень, который сам себя пожирал. Ее трагический конец лежал в ее натуре.

Л. А. Куперник. Памяти Е. П. Кадминой[380]

Как и «реальная» Евлалия Кадмина, литературные кадмины, за исключением лесковской Пиамы, совершали самоубийство из‐за ухода или предательства мужчины. Многие из них к тому же выражали желание отомстить своим неверным любовникам публичным обличением. И все они умирали так, как было задумано, ибо звание актрисы делало такую смерть неизбежной — их театральная натура не позволяла им, как, вероятно, не позволила и самой Кадминой, упустить возможность сенсационной автодраматизации.

Как и ее предшественницы, бауэровская героиня совершает самоубийство во время представления. Но свести смерть Зои к истерической позе автодраматизирующей дивы невозможно, ведь это совсем не то, как Бауэр показывает Зою ранее в фильме или во время самой сцены самоубийства. И снова важными оказываются детали, которые режиссер добавляет, изменяет или опускает в сцене самоубийства. В повести Тургенева мы узнаем о самоубийстве Клары из вторых рук: краткого газетного некролога, который Бауэр сохраняет, и из восторженного рассказа друга Аратова, Купфера, не преминувшего подчеркнуть «щегольство» и «внутреннюю театральность» ее «сценического» акта. Бауэр, разумеется, обходится без этого. Цивьян отмечает, насколько у Бауэра сцена самоубийства не похожа на традиционную драму или «ударный» момент фильма: «Никакой театральной сцены, конвульсий за кулисами или буйной и аплодирующей театральной толпы… ничего, кроме краткого, почти информативного флешбэка (Клара, окруженная своими коллегами-актерами, умирает за сценой), включенного в рассказ, который Аратов слышит от сестры Клары»[381]. Цивьян предполагает, что Бауэр сгладил сцену с самоубийством Зои по той причине, что в России за два года до выхода «После смерти» вышли аж три игровые картины с самоубийством на сцене: «Вечная любовь» Казерини, «Хризантемы» Чардынина и картина студии Ханжонкова «Татьяна Репина». Четвертая стала бы «самореплицирующей и лишенной кульминации», больше похожей на «изношенную кинематографическую валюту… чем на что-то тургеневское»[382]. Но такая интерпретация отменяет вариант с намеренным режиссерским решением. А так как многие другие изменения, которые Бауэр вносит в тургеневский оригинал, выразительны, кажется более вероятным, что его сглаживающая стратегия в отношении самоубийства — также намеренное, сознательное решение, а не реакция. Более того, сосредоточившись на описании того, что режиссер оставил от сцены, Цивьян обходит молчанием некоторые из наиболее важных ее особенностей. Бауэровское описание Зоиного самоубийства, хотя и бесспорно лишенное и мелодрамы, и «ударного» момента, очень артикулировано и на самом деле довольно продолжительно: оно длится почти четыре минуты, что, согласно Деблазио, делает эту сцену одной из самых длинных в фильме[383]. У Бауэра источник подробностей о самоубийстве Зои — ее сестра, но фундаментальное отличие от тургеневской повести заключается в том, как дана сцена, в которой она сообщает об этом Андрею: не словесно, через титры, как это было с газетным некрологом, но визуально, через флешбэк. Так, мы присоединяемся к Зое, которая сидит в своей гримерке, в сценическом костюме, и видим, как она со слезами, текущими по ее лицу, решается выпить яд. Эта образцовая «полная» сцена во многих отношениях напоминает более раннюю, с написанием письма, и воздействует она схоже: показывает зрителю события с точки зрения героини, чтобы подчеркнуть психологическое состояние главной героини и, таким образом, сблизить ее со зрителем.

Неизменное стремление Бауэра представить Зою как подлинного, вызывающего сочувствие персонажа, делает невозможной безразличную реакцию на ее самоубийство. Правда, ее смерть хотя и трогает зрителя, но оставляет его со смешанными чувствами: почему бауэровская динамичная и внеконвенциональная новая женщина следует примеру Евлалии Кадминой и ее литературных двойников XIX века? Поступок Зои озадачивает еще сильнее, если рассмотреть его в контексте дошедших до нас фильмов Бауэра, ибо Зоя оказывается вопиющей аномалией. Она единственная из бауэровских героинь-актрис или героинь-танцовщиц, которая лишает себя жизни. В других фильмах Бауэра, если его героини-исполнительницы несчастны в любви, они не просто выживают, но процветают, по крайней мере, поначалу. Так, Вера в «Сумерках женской души» и Гизелла в «Умирающем лебеде» в ответ на предательство со стороны партнера целиком посвящают себя карьере. Так же и Тина в «Грезах» не отчаивается, когда понимает, что ее возлюбленный все еще предан своей мертвой жене, но попытается излечить его, высмеивая эту нездоровую обсессию. Более того, в других фильмах Бауэра героини-исполнительницы показаны намного сильнее их партнеров-мужчин и на деле скорее причинят страдание им, чем испытают его сами. Таковы тангистка Мэри в фильме «Дитя большого города» и дункановская танцовщица в «Юрии Нагорном».

Если не сущность, то сам факт самоубийства Зои роднит ее с Кадминой и ее литературными двойниками XIX века, но при этом он же отдаляет ее от другой «легендарной» русской героини XIX века. Дело в том, что в «После смерти» присутствует еще одна скрытая отсылка к еще одному важному русскому литературному тексту XIX века — пушкинскому роману в стихах «Евгений Онегин». Явно включен этот текст и в повесть Тургенева, ибо во время выступления Клара решает декламировать смелое любовное послание Татьяны высокомерному Онегину. И хотя в восстановленной копии фильма Бауэра, сохранившейся без субтитров, текст, который читает Зоя, не упоминается, это настолько важная деталь тургеневской повести, что включение пушкинского текста в смысловую канву фильма даже не обсуждается. Выбор Зоей этого текста объясняет, почему Андрей так надменно реагирует на ее признание в любви. Частично спровоцированное его затворнической натурой, все же отвержение Зоиной любви, безусловно, вызвано и тем, что Зою он отождествляет с Татьяной. Отвергая ее, Андрей, страстный читатель, может ощутить себя идущим по стопам пленительного Онегина. Так, подобно бауэровскому Дольскому из «Сумерек женской души», Неделину из «Грез» и Глинскому из «Умирающего лебедя» Андрей путает свою партнершу из XX века с персонажем XIX века, чью роль Зоя разыгрывает перед ним на сцене.

Однако, если Зоя и вправду использует и образ Татьяны, и ее письмо как инструменты соблазнения, а мы уже обсуждали, что способ съемки подтверждает, что свое выступление она адресует Андрею, в реальной жизни она никакая не Татьяна. Зоя не согласна быть преданной забвению, бездействуя и терпеливо ожидая, когда семья выдаст ее замуж за подходящего мужчину. И таким образом, самоубийство Зои может быть расценено как сознательный акт неповиновения: ее отторжение русской литературной традиции XIX века и, в частности, Татьяны, знаковой представительницы святой женственности, к которому Андрей, судя по природе его снов и фантазий, так глубоко привязан.

Так, в руках Бауэра самоубийство Зои обретает глубокий смысл, ибо он показывает, что у нее есть куда более весомые причины для такого поступка, чем одно только отчаяние, вызванное безответной любви. Когда Зоя понимает, что они с Андреем «не поладят», самоубийство оказывается для нее единственным выходом. Формой протеста, отчаянным, хотя и пирровым, бунтом против лицемерных законов патриархата, по которым мужчине позволительны сексуальная свобода и активная роль в любви, в то время как женщина должна хранить целомудренность и терпеливо ждать свадьбы. Как уточняет Элизабет Бронфен: «Каким бы противоречивым это ни казалось, но для женской писательской стратегии внутри ограничений патриархальной культуры женское самоубийство может служить метафорой»[384]. Но в то же время такое самоубийство всегда амбивалентно, оно ставит женщину в позицию «между субъектностью, самоутверждением и автономией с одной стороны и повторением прежних значений — с другой; между построением личной, оригинальной и подлинной автобиографии и попаданием в капкан уже существующих культурных норм и литературных предшественниц»[385].

Бауэр в этом смысле подталкивает зрителей к прочтению Зоиного самоубийства «позитивно», как обретение ею автономии. Отчасти ему это удается за счет расширения круга отсылок и выхода за рамки образа Кадминой и русской литературной традиции XIX века: Бауэр связывает свою героиню с двумя куда более древними легендарными женщинами-самоубийцами. Как и всегда, он добивается этого, используя выразительный потенциал мизансцены, применяя тщательно организованные световые эффекты и опять же отходя от тургеневского оригинала. Тургенев туманен в отношении финальной роли Клары: по словам Купфера, она играет «обманутую девушку» в пьесе Островского (которой на самом деле не существует). Костюм же Зои намекает на античность, члены труппы, которые торопятся помочь ей, когда она падает, тоже одеты в тоги.

Отдельные детали костюма Зои — длинная белая туника, украшенный драгоценностями головной убор, браслеты на запястьях и предплечьях, свисающие с них и обернутые вокруг шеи нити жемчуга и ее длинные черные косы — придают ей сходство с Клеопатрой. Ее жизнь была непрерывной борьбой с мужчинами, стремившимися отобрать у нее власть, и чье самоубийство, пусть частично и спровоцированное смертью ее возлюбленного, Антония, было в первую очередь следствием ее гордости и решимости избежать позора из‐за передачи Октавиану ее трона. Фигура Клеопатры была знакома зрителям российских кинотеатров начала XX века по фильму Энрико Гуаццони «Антоний и Клеопатра» (Marcantonio e Cleopatra, 1913), который вышел в России в конце 1913‐го или в 1914-м. Поразительно, как головной убор и нитки жемчужин на актрисе Джанне Террибили-Гонсалес на рекламном постере предвосхищают те же детали в костюме последнего выступления Зои. Важно и то, как в фильме Гуаццони представлены причины, по которым Клеопатра совершает самоубийство. Как описывает это Мария Уайк: «Клеопатра видит грядущую победу Рима и отшатывается в ужасе, заметив толпу в тогах, которая насмехается над процессией: в ней участвует и она сама, и ее связанные подданные. Это видение публичного унижения и вынуждает ее убить себя»[386].

Вторая возможная роль Зои в этой сцене — римская дворянка Лукреция, жена Луция Тарквиния Коллатина, также вошедшая со своим самоубийством в анналы. Римский историк Ливий рассказывает, как Лукреция, идеал добродетельной жены, покончила с собой после того, как ее изнасиловал Секст Тарквиний, жестокий сын Луция Тарквиния Гордого, тиранического этрусского царя Рима. Опять же сходство возникает на визуальном уровне, ибо здесь, как и в других сценах «После смерти», да и во многих других фильмах, Бауэр при построении отдельных кадров черпает вдохновение в живописи. Цивьян исследует в «После смерти» аллюзии на картины голландского ренессансного художника Яна Вермеера[387]. Здесь мы видим, как Бауэр обращается ко второму художнику золотого века, а именно к Рембрандту ван Рейну. Кадр, в котором Зоя выходит из‐за кулис на сцену сразу после того, как выпила яд, напоминает многими своими деталями два необыкновенных портрета Лукреции, написанные Рембрандтом ближе к концу жизни. Оба так и называются — «Лукреция», но представляют разные моменты трагического ее самоубийства. Первый, написанный в 1664‐м, показывает ее прямо перед тем, как она вонзает кинжал себе в грудь. Второй, написанный в 1666 году, изображает момент сразу после того, как она нанесла смертельный удар.

И по-видимому, в свой кинематографический образ Зои Бауэр включает элементы обеих картин. У «Лукреции» 1664 года он заимствует жемчужное ожерелье и серьги, а у портрета 1666-го — белое одеяние и тесьму, повязанную на талии Зои. Кадрирование героини-актрисы также напоминает композиции обоих рембрандтовских портретов. Во всех трех случаях одинокая женская фигура дана поясным планом — чуть ниже талии и чуть выше головы — и снята на зловещем, темном и невыразительном фоне. Поза и пластика Зои также напоминают рембрандтовских Лукреций, от всех троих исходит достоинство и глубокая скорбь. Наконец, и Рембрандт, и Бауэр для того, чтобы добиться интимности и психологической выразительности, используют кьяроскуро (высококонтрастное освещение), особенно на лицах своих героинь. Как заметил Кавендиш, эта сцена демонстрирует сложный подход Бауэра и его оператора Бориса Завелева к световым эффектам, ибо нижний ракурс, с которого освещено лицо Зои, не только выразителен, но и оправдан сюжетно, как того требует реализм, потому как в этом фрагменте Зоя выступает на сцене и, конечно, освещена рампой[388]. Обращали внимание на театральное освещение рембрандтовских портретов Лукреции и историки искусства, полагая, что эти работы могли на самом деле изображать сцены театрального представления: в середине 1660‐х в Амстердаме шла сценическая версия трагедии Лукреции, а Рембрандт часто писал картины по мотивам сцен из театральных постановок того времени.

По Ливию, Лукреция своим самоубийством намеревалась не только заявить о невиновности, но и побудить свою семью выступить против человека, который ее изнасиловал: прежде чем заколоться в присутствии отца и мужа — оба настаивали, что причин умирать нет, — Лукреция взяла с них клятву отомстить за нее. Ее мертвое тело было выставлено в Риме на всеобщее обозрение, что стало катализатором восстания римлян против королевской семьи и выдворить ее из города. Последнее привело к смене монархии новой Римской республикой.

Детали этой интертекстуальной отсылки напоминают зрителю о социополитическом контексте фильма Бауэра — последних, хаотичных годах царского режима. И Бауэр подчеркивает это, «модернизируя» тургеневскую повесть, перенося действие фильма в настоящее время, начало XX века. Увиденное с такого ракурса, самоубийство Зои превращается в поразительно актуальное для того времени действо, ибо, как хорошо известно сегодня из документов, в России начала XX века самоубийства стали настоящей эпидемией. Историк Сьюзан Моррисси продемонстрировала, что причин для так называемой эпидемии самоубийств было много, они разнились и часто были противоречивы. Тем не менее она утверждает, что в России начала XX века «эпидемия самоубийств в первую очередь воспринималась как симптом заболевания, коренящегося в теле общества»[389]. Как и во многих своих фильмах, Бауэр дает здесь мрачный комментарий о социальном положении женщин и состоянии гендерных отношений в России эпохи позднего царизма.

Возрождая Кадмину и обновляя ее легенду: создание кинематографической героини

Кино возвращает мертвым лишь подобие жизни, хрупкое, но крепнущее в тот момент, когда зритель принимает желаемое за действительное.

Кристиан Мец[390]

Несомненно, интригующая фигура героини-актрисы вызвала интерес Бауэра в легенде Кадминой. В слегка обновленном виде она стала ярким дополнением в его галерее новых женщин. Но в этой литературной легенде XIX века и, в частности, в тексте Тургенева присутствуют и другие черты, которые могли привлечь внимание режиссера.

Как я говорила ранее, авторы литературных работ XIX века, посвященных Кадминой, не пытаются увидеть лицо женщины за «культурной маской» актрисы. Но не делают они этого отчасти и потому, что нацелены на другое. Как утверждает Баклер: «Большинство этих произведений не только о Кадминой, но и о событиях вокруг ее самоубийства»[391]. Так, для Баклер реальный предмет легенды — «литературная фантазия», и в особенности это утверждение уместно в подходе Тургенева к легенде о Кадминой в «Кларе Милич»[392].

Может быть, в таком случае это еще одна причина, по которой Бауэр решает перенести историю этой женщины XIX века на экран и сделать это именно сквозь призму тургеневского текста. Ибо, раз уж тургеневская повесть может быть прочитана как текст о создании литературных образов и словесных репрезентаций, то и фильм Бауэра можно интерпретировать как манифест новаторской мощи визуального медиума кино. Недавние критические обсуждения фильма неизменно подчеркивают его техническую изобретательность[393].

Отдавая предпочтение кинематографическому

Итак, становится ясно, что сцена с крупным планом имеет центральное значение не только для репрезентации главной героини. Она отражает и более широкие художественные цели Бауэра в связи с фильмом «После смерти». Мы уже обсуждали, что здесь режиссер экспериментировал с новыми способами выражения психологии героини: вместо традиционной «полной» сцены он использовал короткий и экстремально крупный план. Более того, как отмечает Цивьян в его исследовании рецепции нарративных приемов в раннем русском кино, «семантический жест дискурсивного увеличения фигуры может быть передан тремя различными способами: врезкой, приближением камеры к герою, приближением героя к камере»[394]. Как мы видели, в сцене с крупным планом использованы все три техники. Кажется, она отвечает за целый каталог новых кинематографических приемов. Более того, тем же образом, каким в сцене Зоя буквально вырвана из театрального контекста за счет удаления из кадра всех сценических объектов, так же она оказывается вырвана оттуда и метафорически: крупный план и наезд являлись двумя основными средствами, с помощью которых кино освобождалось от театральной условности, формировавшей киноэстетику в первые годы существования кинематографа. Новизна и мощь, с которой эта сцена возродила давнишнюю театральную традицию движения героя к краю сцены, также уже обсуждались. Итак, помимо того, что эта сцена призывает зрителей сопереживать Зое и видеть в ней неконвенциональную личность, она также показывает ее как сугубо кинематографическую героиню. А раз так, то Зоя безусловно принадлежит XX веку. Она новая икона современности: кинозвезда.

В этом смысле ключом к бауэровской репрезентации является атрибут, которым ни литературные, ни театральные предшественницы Зои обладать не могли: бесконечно повторяемое видимое движение. Актриса движется к камере в сцене с крупным планом, но и на протяжении всего фильма она постоянно находится в движении. И неизменно это движение вперед, движение от заднего к переднему плану. На суаре княгини, когда Зоя впервые появляется на экране, она выходит из‐за портьеры в общий зал; на своем сольном концерте она появляется из‐за увесистой занавеси, расположенной в задней части сцены, и идет к переднему ее краю; когда она прибывает в парк, на свидание с Андреем, она проходит через внушительные ворота на заднем плане и движется к переднему плану, где ее ждет Андрей. И действительно, Зоя продолжает двигаться таким образом даже после смерти. Во снах Андрея она появляется идущей к нему через кукурузное поле, а когда позже появляется в его спальне как «видение», то все так же неизменно движется от заднего к переднему плану кадра. Такой тип движения не только утверждает за Зоей позицию центрального персонажа, но и характеризует ее как динамичную, страстную и активную личность. Более того, как мы наблюдали на протяжении всего этого исследования, в раннем русском кино такое выверенное мизансценирование было важным «инструментом выразительности… предметом необходимости и гордости и таким же символом нового киноискусства, каким станет для следующего десятилетия монтаж»[395]. И снова мы видим, что Бауэр подчеркивает кинематографическую специфику репрезентации героини.

Таким образом, становится ясно, что бауэровский выбор текста Тургенева имеет фундаментальное значение и для более широких художественных целей. Ибо, в отличие от практически всех других литературных ответов на смерть Кадминой, тургеневский текст не заканчивается ее самоубийством. Вместо этого и повесть, и фильм продолжаются, показывая, как смерть актрисы влияет на главного героя и, таким образом, подсвечивая не только его слабости, но, главное, силу и витальность главной героини. Парадоксальным образом, даже когда она «мертва», Зоя оказывается более подвижной, чем эмоционально парализованный Андрей. Бауэр передает это не только через то, как Зоя движется внутри кадра, но также отказываясь использовать полупрозрачные изображения в наплыве для изображения ее после смерти. Они бы сделали Зою призрачной, а еще — устаревшей, ибо, как отмечает Цивьян, к середине 1910‐х такой «трюковой» кадр уже считался старомодным, «новинкой прежнего десятилетия»[396]. Проявляется в этих кадрах и чувство юмора Бауэра: Зоя меньше походит на призрака, чем все более комичная фигура суетливой тетушки Андрея, одетой как типичный призрак — в белую ночную рубашку и чепец — и одержимо спешащей в спальню своего нездорового племянника, чтобы проведать его, пока тот спит.

Так, в каком-то смысле бауэровская героиня XX века способна преодолеть свое самоубийство. Неоднократно оживляя сны и видения Андрея после смерти Зои, Бауэр показывает, что и сам обладает властью бесконечного воскрешения героини как динамичного человеческого существа. Бауэр, таким образом, преуспевает там, где его главный герой терпит неудачу. Несмотря на все усилия Андрея, его фотография с Зоей так и остается инертным изображением. Фильм Бауэра, однако, вдыхает новую жизнь и новое движение в его героиню-актрису. А еще он демонстрирует, используя слова Нины Ауэрбах, приведенные в начале этой главы, «вечную жизненную силу мифа».

Итак, всеми этими способами Бауэр переносит повесть Тургенева и легенду XIX века о Евлалии Кадминой в век двадцатый. Зоя — героиня, чья репрезентация зависит от использования Бауэром приемов, которые в контексте России середины 1910‐х новы, изобретательны и крайне кинематографичны. С их помощью Зоя отрывается от своих предшественниц из XIX века, а Бауэр дальше развивает диалог между кинематографом и художественным наследием. Таким образом, «После смерти» можно считать бауэровским воззванием: видеть женщину XX века так, как она этого пожелает, и видеть кинематограф как самостоятельное художественный медиум, отличный от литературы, театра и фотографии и обладающий своими специфическими задачами и эстетикой движения. В мае 1915 года русский театральный режиссер Всеволод Мейерхольд завершил статью о кино следующим суждением: «Будет ли кинематограф самостоятельным искусством или вспомогательным при театре — говорить еще рано»[397]. Выпущенный всего через семь месяцев после публикации этой статьи, кажется, фильм Бауэра существует для того, чтобы раз и навсегда доказать полную независимость этого прекрасного нового вида искусства.

Заключение

В своих заметках о «Стеньке Разине» Ромашкова, подготовленных к показу фильма в рамках ретроспективы в Порденоне в 1989‐м, Карло Монтанаро предположил, что этот первый русский художественный фильм оказался «почти пророческим в том, что касается финальной жертвы первой невинной героини»[398]. Но, быть может, даже более важным, чем судьба героини, стало то, каким образом этот первый русский игровой фильм просигнализировал одновременно и о слабости, и о силе своей единственной героини-женщины — задал ее в роли исполнительницы. Ибо, как мы видели, стоило персидской княжне сделать несколько шагов вперед и начать свой экзотический танец с вуалью, и она стала первой в долгой череде героинь-исполнительниц. В предыдущих главах были рассмотрены некоторые из способов, которыми эта вездесущая женская фигура использовалась в кинематографе позднего периода имперской России. И теперь можно сделать некоторые общие заключения о том, почему и как эта фигура использовалась столь многими режиссерами раннего русского кино.

Изображая женственность в эпоху социальных перемен: артистка как новая женщина

Обозреватель журнала «Пегас» в 1915 году писал, что русские фильмы предлагают зрителю волшебное зеркало, в котором является жизнь во всем ее многообразии. И востребованность фигуры исполнительницы, безусловно, в том числе объяснялась и желанием кинематографистов создать реалистичную картину русского общества того времени: в начале XX века все больше русских женщин строили карьеру в различных областях исполнительского искусства — одной из немногих сфер, в которой они могли заниматься публичной профессией, делавшей их социально видимыми и дававшей возможность финансовой независимости. Таким образом, фигура исполнительницы была полезным инструментом, который обеспечивал правдоподобие и маркировал социальную действительность.

Но для русских кинематографистов, работавших в эпоху стремительных социальных перемен, когда статичные, жестко определенные гендерные роли прошлого утратили свою стабильность, образ артистки стал чем‐то большим. Исполнительница позволила кинематографистам исследовать во всей глубине те непростые процессы, которые привели к изменению представлений о женщинах и женственности в российском обществе начала XX века, ибо самой своей сутью она давала режиссерам возможность снимать главных героинь в разных ролях, от традиционных до нетипичных, и поверять развитие их образа современностью.

Поразительно, что большинство обсуждаемых в этой монографии фильмов используют отношения между исполнительницей и главным героем, чтобы показать, что для женщины начала XX века главное препятствие в обретении независимости — это мужчина начала XX века и, в частности, его укоренившееся и устаревшее отношение к ней. Начиная с первых русских художественных картин, снятых в конце 1900‐х, и заканчивая изощренными городскими мелодрамами второй половины 1910‐х, русские кинематографисты использовали образ исполнительницы, чтобы выявить мужскую склонность воспринимать женщин как товар и обращаться с ними как с сексуальными объектами, полагая, что они существуют для ублажения разнообразных мужских желаний. Однако если в «Стеньке Разине» Ромашкова невозможно отделить реакционные взгляды главных героев от взглядов создателей фильма, то более поздние фильмы, начиная с «Драмы в таборе подмосковных цыган» Сиверсена, вышедшей всего через два месяца после «Стеньки Разина», предлагают уже не такую одностороннюю и мизогинную подачу героини. На протяжении 1910‐х русские кинематографисты изобретали все более сложные техники, чтобы дистанцироваться от точки зрения своих патриархальных героев-вуайеристов. И если в финале ромашковского фильма Разин предстает торжествующим героем-патриотом, то в дальнейшем кинематографисты подают своих главных героев уже не так радужно, показывая их либо отвратительными сексуальными хищниками, либо наивными фантазерами-идеалистами. При этом все они находят исполнительницу в равной мере привлекательной и угрожающей.

И снова самые первые русские кинематографисты обычно использовали фигуру исполнительницы в первую очередь для того, чтобы задать характеристики мужского персонажа, они мало интересовались, если интересовались вообще, исследованием женской психологии или повествовательной точкой зрения, но примерно с 1910‐х начали происходить сдвиги. Стоило кинематографистам дистанцироваться от мужской точки зрения своих героев, как их заинтересовало исследование женской. Первые следы этого интереса к внутреннему миру главной героини видны в «Вадиме» Чардынина, в котором несколько сцен сняты в спальне Ольги, пространстве, которое наряду с гримеркой исполнительницы станет избранным локусом женской субъектности. Фильм «Снохач» 1912 года продолжает развитие этой тенденции, и где-то с 1913‐го женская точка зрения почти начинает всецело доминировать.

1912 год становится важным переходом моментом и в других отношениях. Как и героини-исполнительницы более ранних фильмов, Луша из «Снохача» не профессиональная танцовщица. Но, в отличие от своих предшественниц, она танцует с большим удовольствием: для нее это способ расслабиться после тяжелого рабочего дня, возможность дать выход энергии и витальности. Никто не заставляет ее выступать, она делает это по собственному желанию. В этом смысле «Снохач» предугадывает одну из наиболее разительных перемен в том, как будет представлена героиня-исполнительница в фильмах после 1912-го: из танцовщицы-любительницы она превратится в профессионалку. «Сумерки женской души» Бауэра — самый ранний из сохранившихся фильмов, в котором участвует профессиональная городская исполнительница, и уже в последующие годы русские кинематографисты повсеместно сделают своих артисток именно такими. Так, с 1913‐го женщины сами решают выступать, и выступают обычно публично — на сцене и перед зрителями, оплатившими свои места. А статус женщин, построивших на своих выступлениях карьеру, предполагает, что эти более поздние исполнительницы обрели нечто, чем не обладали их предшественницы-любительницы: определенную независимость, долю автономии и большую уверенность в достижении цели и в характере. Итак, с 1913‐го героиня-исполнительница стала острее, чем когда-либо, восприниматься как женщина, бросающая вызов — проще говоря, как новая женщина. И таким образом, после 1912‐го эта героиня дала русским кинематографистам возможность исследовать возникновение новой женской субъектности XX века.

Зачастую русские режиссеры подчеркивают самоощущение их новой женщины, задавая контраст между «реальной» женщиной, той, что уверена в себе, независима, самодостаточна и современна, и женщиной за «культурной маской» исполнительницы, то есть за тем или иным сценическим образом, который она исполняет. Неизменно укорененные в культуре и искусстве XIX века, роли, которые исполняли в фильмах женщины XX века, включали в себя: мифические образы роковой женственности (такие как Саломея, Клеопатра, подобная Кармен цыганка и русалка); порочные и/или обреченные героини литературных, оперных и балетных традиций XIX века; такие идеализированные роли XIX века с налетом святости, как пушкинская Татьяна. Есть несколько исполнительниц, которые более решительно выражают свою новую идентичность и отказываются от ролей XIX века в угоду своей личности. Так, Мэри в фильме Бауэра «Дитя большого города» становится тангисткой, а танцовщицы из «Хризантем» Чардынина и из бауэровского «Юрия Нагорного», следуя примеру Мани Ельцовой из романа Вербицкой, отвергают классический балет ради танца раннего модерна, искусства новой женщины.

Опять же показательны и реакции главных героев на этих профессиональных исполнительниц. Слишком слабые, чтобы противостоять вызову настоящего XX века, они, как правило, настойчиво игнорируют «реальную женщину», с которой у них завязываются отношения, и вместо этого обращаются с ней, словно она и есть те персонажи XIX века, которых она воплощает на сцене, — так они ищут убежища от новой социальной действительности молодого XX века. Итак, герои явно «не ладят» с героинями-исполнительницам. И это столкновение двух ментальностей дает ход драматическому действию и трагическим развязкам картин.

Часто, как это происходит в «Стеньке Разине», «Вадиме», «Снохаче», бауэровских «Грезах» и его же «Умирающем лебеде», исполнительница страдает от рук главного героя, который прибегает к жестокости, насилию или убийству, пытаясь утвердить контроль над разумом и телом женщины, с которой он близок. Однако некоторые исполнительницы берут ситуацию в свои руки — обращаются к самоубийству, чтобы восстать против мужских патриархальных взглядов: Луша в «Снохаче» убивает себя, чтобы отказать тестю в наслаждении обладать ее телом; самоубийства Веры в «Хризантемах», Елены в «Романе балерины» и Зои в «После смерти» можно рассматривать как акты протеста против социального неравенства, которое дает мужчинам свободу жить, как они хотят, отказывая в ней женщинам. Другие же исполнительницы доходят до финала живыми и невредимыми: Ольга в «Вадиме», Вера в «Сумерках женской души», Мэри в «Дитя большого города», Лола в «Любви статского советника» и дункановская танцовщица в «Юрии Нагорном». Во всех этих фильмах достается главному герою: и если чардынинский статский советник всего-то испытывает социальное унижение, то бауэровский Дольский в «Сумерках женской души», его же Виктор в «Дитя большого города» и муж в «Детях века» заканчивают тем, что стреляются.

Итак, кинематографисты не предлагают простых решений тех проблем, с которыми сталкиваются героини-исполнительницы. И если некоторые ранние русские фильмы подрывают мелодраматические стереотипы, превращающие женщин в жертв их патриархальных партнеров, все же главные героини по-прежнему оказываются жертвами так же часто, если не чаще, чем победительницами. А посему нет никаких явных победителей, и устойчивое впечатление от фильмов, рассмотренных в данном исследовании, рисует раздираемое гендерными тревогами общество, в котором социальные проблемы, вызванные современностью и изменением гендерных ролей, далеки от разрешения.

Изображая женственность: артистка как воплощение теоретической идеи

Фигура исполнительницы также позволила русским кинематографистам исследовать более широкий и вневременной вопрос того, что же это значит — быть или стать женщиной. Самые сложные и амбициозные фильмы с главной героиней в роли исполнительницы предлагает идею, которую теоретики, психоаналитики и философы сформулируют лишь годы спустя, а именно, что гендер определяется не неизменными, врожденными биологическими факторами, но является набором усвоенных поведенческих шаблонов — социальным конструктом.

Как мы видели, бауэровский фильм с красноречивым названием «Сумерки женской души» выступает как наиболее сложное и глубокое исследование этой идеи. Затрагивает ее и бауэровское «Дитя большого города», и другие фильмы — как Бауэра, так и других режиссеров. Однако убежденность в том, что чья-то гендерная идентичность конструируется «перформативно», через повторенный «перформанс» определенной модели или моделей поведения, настолько основополагающая для Бауэра, что окрашивает репрезентацию всех его героинь. Бауэр показывает, что даже те, кто в сюжете фильма задействован не в качестве исполнительницы, конструируют свои идентичности «перформативно», исполняя разные социальные роли и примеряя разные способы существования и поведения.

Примечательно при этом, что в отличие от героинь, которые в фильмах играют настоящих исполнительниц, героини, которые ими не являются, обычно показаны конструирующими свою идентичность вокруг устаревших идей женственности, почитаемых их партнерами. Так, скажем, маленькая девочка в бауэровской «Первой любви» (1915) показана исполняющей одну из возможных версий женственности: она пробирается в спальню матери и прихорашивается перед зеркалом на туалетном столике, имитируя «женские» жесты и позы, которые, как она видела в прошлой сцене, да и наверняка при всех остальных бесконечных оказиях, исполняла ее мать. Точно так же пытается развить эротическую идентичность и Ната в «Жизни за жизнь»: она стремится перенять тот способ женского поведения, который видит идеальным ее любимый мужчина, князь Бартинский. «Верите ли вы в перевоплощение?» — спрашивает он ее, и нашептанная им фантазия об их любовном романе в далеком прошлом сменяется экстравагантной сценой с этой самой фантазией, которая переносит их в прошлое, в античность, где одетый в тогу князь наблюдает за Натой, пока та в своем длинном платье томно изгибается у экседры в дальнем конце красивой беседки. Этот образ и запоминает Ната, и, когда позже она готовится к тайному свиданию со своим возлюбленным, она, чтобы ублажить его, надевает длинное белое ночное платье, напоминающее то, что было на ней во время сцены с «перевоплощением». Ли, девушка из фильма Бауэра «За счастьем», воспроизводит схожие версии женственности. Преисполненная любви к своему приемному отцу, Гжатскому, она отыгрывает сразу две роли — античной и романтической героини. Во время отдыха в Крыму она в одиночестве возлежит у моря, как Афродита, рожденная из пены, как освобожденная Андромеда в ожидании своего Персея. Позже, позируя в уединенной беседке, Ли отвергает ухаживания своего поклонника Энрико (в исполнении Льва Кулешова), театрально декламируя: «Я не вольна любить вас. Мое сердце отдано Дмитрию Сергеевичу Гжатскому!» Как и Муся в фильме «Жизнь за жизнь», Ли говорит своей матери, что, если ее любовь к Гжатскому останется безответной, она умрет.

И таким образом, этот контраст снова напоминает нам о том, что ранние русские режиссеры неизменно использовали фигуру профессиональной исполнительницы, чтобы обозначить, что их главная героиня стала или, по крайней мере, вознамерилась стать новой женщиной.

Изображая женственность в эпоху художественных перемен: артистка как кинематографическая героиня

Исследования первых русских кинематографистов в области кинотехнологии и их попытки выработать специфический киноязык, при помощи которого можно будет выразить темы и изобразить героев, были связаны, причем необычайно тесно, с их репрезентацией фигуры исполнительницы. В самом деле, в работах крупнейших русских режиссеров данного периода два этих начинания оказались неразрывно сопряжены. Отслеживая, как развивалась репрезентация героини-исполнительницы, данное исследование, таким образом, отслеживало и то, как кинематографисты развивали специальный язык.

Как мы видели в первой главе, даже первая кинорепрезентация исполнительницы в ромашковском «Стеньке Разине» сконструирована особым образом. В последующие годы специфически кинематографические приемы, которые использовал Ромашков и его коллеги, — мизансцена, кадрирование и подвижная камера — были подхвачены, исследованы, развиты и усовершенствованы другими режиссерами. Так, вместе с идущими вперед 1910-ми росли амбиции и изощренность русских киноавторов. Их понимание мириад выразительных возможностей, которые предлагала кинотехнология, расширялось, и когда они начали использовать и исследовать их, то смогли рассказать истории своих героев и проанализировать свои основные тематические узлы более подробно и на большем количестве уровней.

В частности, «Дитя большого города» Бауэра свидетельствует о том, как далеко продвинулась российская киноиндустрия за пять с половиной лет, прошедших с момента выхода первого русского художественного фильма. В этом сложном фильме специфически кинематографические приемы, которые в 1908‐м с нерешительностью использовал Дранков и его коллеги, используются уверенно и продуманно, позволяя Бауэру продемонстрировать, что кино способно не только освободиться от театральных традиций, на которые опиралось в первые годы, но и развить собственные уникальные средства художественной выразительности. Кинематографические нововведения Бауэра — использование таких способов съемки, как наезд и крупный план, — позволили ему углубить и усложнить анализ своих героев и тем.

Наконец, первые кинематографисты видели в фигуре исполнительницы и полезное средство для выражения и исследования самого нового искусства. В конце концов, исполнительница нуждается во взгляде, а кино — в особенности немое кино — всецело про взгляд. Итак, хотя среди бесчисленных героинь-исполнительниц во всех этих фильмах мы не встретим ни одной киноактрисы, все они, тем не менее, являются сугубо кинематографическими героинями. Ибо так же, как новые женщины отвергают литературные, театральные, социальные и культурные ценности XIX века, которые пытались навязать им главные герои, так и режиссеры отбрасывают многие задачи и подходы прежних видов искусства. Так же, как эти женщины утверждают свое мироощущение XX века, так и эти художники XX века подчеркивают, что работают с новым видом искусства, отличным от литературы, театра и фотографии и обладающим специфическими задачами и собственной эстетикой движения. И замечательный, доведенный до предела крупный план Веры Каралли в фильме Бауэра «После смерти» — это, возможно, лучшая иллюстрация такого суждения. Самое время вспомнить, что когда зритель смотрит Зое в глаза, то видит там отражение двух дуговых ламп, которые оператор Борис Завелев использовал для освещения портрета. С такой точки зрения этот иконический крупный план заставляет зрителя взглянуть за пределы бауэровской героини и узреть актрису, которая ее играет — кинозвезду Веру Каралли.

Новое символическое значение: артистка как эмблема дореволюционной киноиндустрии

Но в конечном счете о важности фигуры исполнительницы в раннем русском кино свидетельствует тот факт, что накануне краха киноиндустрии, которая присвоила себе эту героиню, емкий образ последней обрел новую символическую ценность, и наделил его этой ценностью режиссер Петр Чардынин в своей драме «Молчи, грусть, молчи…» (1918). Выпущенная на московской студии Дмитрия Харитонова и заявленная «юбилейной картиной», она была приурочена к десятилетию кинокарьеры Чардынина и задумывалась с размахом. Чардынин начал работу над ней в конце января 1918 года, но до конца было еще четыре месяца — беспрецедентные сроки для индустрии, где фильмы обычно делались за несколько недель. Оригинальный сценарий Чардынин написал сам, опираясь на популярный романс, который и дал название фильму. Собрал команду опытных кинематографистов, которые помогли бы воплотить сценарий в жизнь: Чеслава Сабинского и Вячеслава Висковского позвал в качестве соавторов, Владимира Сиверсена — на место оператора, Алексея Уткина — художественным руководителем. Собрал вместе Чардынин и самых популярных актеров того времени. В самом деле, при создании сценария он ориентировался на конкретных актеров, и роли подверстывал под них так, чтобы каждый мог продемонстрировать свой талант. Вера Холодная, «королева» дореволюционного экрана, была приглашена на ведущую роль Полы (еще одно иностранное имя), и Чардынин окружил ее «королями» экрана: Витольдом Полонским, Владимиром Максимовым, Осипом Руничем, Иваном Худолеевым и Константином Хохловым. Сыграл Чардынин в фильме и сам.

Если отдельные сюжетные детали фильма складываются в целый мир, не поддающийся краткому обобщению, то фабулу можно свести к серии эпизодов, которые, хоть и связаны, образуя общее целое, сами по себе завершены.

Так, первый эпизод фильма знакомит нас с прекрасной циркачкой Полой (Холодная), которая замужем за Лорио (Чардынин), клоуном-акробатом, с ним же она выступает на сцене. Запойный алкоголик, Лорио падает во время представления и получает тяжелую травму, из‐за чего вынужден покинуть цирк. Пола остается верна Лорио и отвергает ухаживания коллеги по цирку — похожего на Свенгали гипнотизера и иллюзиониста Олексо Преснича (Хохлов), — который обещает ей любовь и славу. Пара влачит жалкое существование в качестве уличных артистов, пока группа богатых дельцов, которые заметили выступление Полы на улице и были впечатлены ее красотой, не приглашает супругов выступить у себя. Мужчины угощают Лорио вином, и его слабость к алкоголю позволяет Прахову (Худолеев) начать свою кампанию по обхаживанию Полы. И хотя Пола поначалу отвергает его ухаживания, нищета берет свое, и она переезжает к нему, сообщая Лорио в письме, что ушла навсегда.

Второй эпизод показывает, как быстро Пола в качестве содержанки Прахова привыкает к своей новой жизни в роскоши. Однако вскоре ее начинает подавлять флегматичность этого уже немолодого мужчины и его отношение к ней, как к своей собственности. Напряженность достигает апогея, когда во время посещения цыганских артистов Пола хочет выступить с ними для собравшихся мужчин. Прахов жестоко возражает. Когда после завязавшейся перебранки до Полы доносится, что Прахов, лишь наполовину шутя, предлагает «продать» ее своему другу Телепневу, она в ярости бежит от мужчин прямиком в объятия к их другу Зарицкому (Рунич).

Третий эпизод: Пола находит счастье с Зарицким, но он — заядлый игрок. Проиграв Телепневу внушительную сумму денег, он уговаривает художника Волынцева (Максимов) одолжить деньги его матери, которыми Зарицкий и расплачивается с долгами. Правда, когда они вместе с ничего не подозревающей Полой прибывают на вечеринку в дом Телепнева, Зарицкий пытается выкрасть деньги обратно. Телепнев застреливает его, и на этом клиффхенгере первая часть заканчивается.

И хотя вторая часть фильма не сохранилась, синопсис, опубликованный в «Кино-газете», позволяет нам продолжить эту историю.

Эпизод четвертый: смерть Зарицкого вынуждает Полу съехаться с Телепневым, хоть задумка эта с самого начала и обречена. Когда Телепнев заказывает Волынцеву портрет Полы в костюме Саломеи, художник и модель влюбляются друг в друга, и после того, как Телепнев ранит Волынцева на дуэли, Пола уходит от него.

Пятый эпизод: Волынцев просит руки Полы, но возвращается Преснич и сообщает матери Волынцева о сомнительном прошлом Полы. В ужасе она уговаривает Полу оставить ее сына, и Пола, загипнотизированная Пресничем, отправляется с ним в зарубежное турне.

Эпизод шестой: Волынцев и Лорио объединяют силы, чтобы спасти Полу от Преснича. Волынцева принимает ее как невестку, но слишком поздно: измученная этими испытаниями, с Волынцевым и Лорию у ее постели, Пола умирает.

«Молчи, грусть, молчи…» имел грандиозный успех среди аудитории того времени, вскоре став самым кассовым русским фильмом. Однако критика была менее доброжелательна. В своем длинном обзоре Веронин (Валентин Туркин) даже успевает признать, что фильм был умелой и нескучной постановкой, прежде чем переходит к перечислению его многочисленных недостатков. Подчеркивая его «обычность», заезженность жанра, темы, персонажей и декораций, его нарочитую «театральность» и отсутствие художественной новизны, Веронин подытоживает, что чардынинский метод едва ли развился за его десятилетнюю карьеру, и лучшее, что можно сказать о фильме, так это то, что там «все старо, знакомо и, пожалуй, дорого воспоминанию»[399]. Веронин задает тон и последующим критическим отзывам. Так, по Зоркой, фильм стал «как бы каталогом, итоговой аннотацией всех предыдущих картин с участием Веры Холодной»[400]. Нельзя отрицать правдивость этого наблюдения, но интертекстуальная сеть фильма куда более обширна, чем предполагает Зоркая: каждый раз, когда Пола вступает в отношения, они отсылают к отношениям, которые не только Холодная, но и другие актрисы этого периода разыгрывали в более ранних картинах. Так, делая Полу циркачкой, Чардынин заставляет Холодную вновь сыграть одну из ее первых известных ролей, роль цирковой артистки Мары Зет из «Позабудь про камин, в нем погасли огни» (1917), а еще вновь нарядиться в один из ее наиболее успешных нарядов: на самых популярных рекламных открытках с Марой Холодная была изображена в дерзком цирковом наряде, предвосхитившем тот, что произвел впечатление на аристократов в «Молчи, грусть, молчи…». Изображенное Чардыниным начало отношений Полы с Праховым напоминает аналогичный момент в отношениях Марии (Холодная) и Лебедева, какими их обрисовал Бауэр в фильме «Дети века», а несчастливое продолжение отсылает одновременно и к отношениям между актрисой Марианной (Холодная) и богатым господином (Полонский) в «Миражах» Чардынина, и отношениям между танцовщицей Лолой (Каралли) и статским советником в его более раннем фильме «Любовь статского советника». Пола разделяет с Лолой даже любовь к цыганскому амплуа (и почти делит с ней имя), и для обеих ссора из‐за их желания выступать становится катализатором, чтобы покинуть свои несчастливые отношения. Такие параллели можно отыскать для каждого эпизода обеих частей фильма. В самом деле, Чардынин даже возвращает зрителя к первому русскому художественному фильму: Пола, позирующая Волынцеву в образе Саломеи, напоминает персидскую княжну из «Стеньки Разина» Ромашкова.

Очевидно, таким образом, что «Молчи, грусть, молчи…» прочно укоренена в своем кинематографическом наследии. Чего не допускают ни Веронин, ни Зоркая, так это, что Чардынин решительно и бодро создавал эту гипертрофированную интертекстуальность. Тем не менее существуют многочисленные причины рассматривать такую структуру как сознательную эстетическую программу. Ведь это, в конце концов, юбилейный фильм Чардынина, а значит, нет ничего удивительного и зазорного в том, что он попытался сделать из него ретроспективное подведение итогов своей карьеры, карьерное резюме. Действительно, фильм — это еще и грандиозное торжество кинокарьер и экранных образов актеров, которым Чардынин помог стать звездами: под его руководством они ставили блестящие сцены, замечательные своей сдержанной выразительностью. Интертекстуальность могла быть мотивирована и желанием Чардынина создать гимн русской киноиндустрии, ибо 1918 год был юбилейным не только для карьеры Чардынина, но и для русского художественного кино. Наконец, в фильме можно уловить нотку почти ироничной авторефлексии. Рассмотрим сцену на вечеринке у Прахова: когда Телепнев хватает Полу и страстно ее целует прямо на глазах у гостей, Рунич почти выходит из образа и, изображая благочестие, разворачивает скатерть, чтобы заслонить обнимающуюся пару. Только вот заслонить не от гостей — гости стоят позади, — а от зрителя. Следует титр с автоотсылкой: «В кинематографах подобные сцены кончаются диафрагмой».

При этом почти одержимая интертекстуальность «Молчи, грусть, молчи…» наделяет фильм и прощальным настроением, и при всем его намеренном торжестве фильм переполняет атмосфера — как и следует из его заглавия — непреодолимой грусти. Чардынин включил романс с этим названием в сюжет фильма, сделав его музыкальной темой Полы и Лорио, но романс этот — еще и выразительный лейтмотив. В нем поется о печали безответной любви, о жестоком равнодушии жизни, о невозможности вернуть утраченное счастье и о безразличном отношении лирического героя к смерти. Таким образом, романс передает атмосферу ностальгии, меланхолии и безнадежности, которые по ходу фильма лишь накапливаются. В связи с этим важен политический контекст создания картины. Январь 1918 года встретил не только начало работы Чардынина над фильмом, но и создание киноподотдела Наркомпроса. Должно быть, это было явным признаком того, что русская киноиндустрия не останется в частных руках и дни художественной свободы сочтены.

«Молчи, грусть, молчи…», таким образом, представляет собой куда больше, чем просто утомительный пересказ более ранних картин. Холодная для большинства исследователей — «центр и фокус» фильма, она олицетворяет печаль, тяготеющую над Полой. И в этом смысле и Холодная, и ее героиня — одна из последних героинь-исполнительниц русского кино — также становятся пророческими символами смерти киноиндустрии, в которой обе, и Холодная, и ее экранный образ, господствовали. В самом деле, Веронин описал ее героиню ровно этими словами, заметив: «Ново разве то, что впервые, кажется, В. В. Холодная была превращена в скелет, напоминая об ожидающем всех конце и невечности всякой красоты»[401].

Действительно, вскоре после выхода этот запоминающийся фильм, который часто называют лебединой песней дореволюционной киноиндустрии, будет объявлен квинтэссенцией пошлости и мещанства дореволюционного искусства. Он и подобные ему картины будут сняты с экрана и отправлены на полки Госфильмофонда России, где пролежат, забытые, почти семьдесят лет.

Кода

После 1918: переворачивая дореволюционные гендерные роли

Так как эта монография началась с разбора первого русского художественного фильма, закончить следует одним из последних фильмов, сделанных до развала дореволюционной киноиндустрии, а именно фильмом «Декорация счастья» Комиссаржевского и Чайковского. Вышедший на экраны во второй половине 1918-го, через десять лет после того, как плененная ромашковская персидская княжна впервые ступила на восточный ковер и исполнила экзотический танец на потеху своим захватчикам, фильм «Декорация счастья» оказался поразительной аномалией в кино этого периода. Но это исключение лишь подтверждает правило, ибо это единственный ранний русский фильм, который избегает типичных гендерных ролей женщины-исполнительницы и мужчины-зрителя. Здесь гендерная дихотомия перевернута. Итак, фильм повествует об Энрико, талантливом и красивом танцоре, который зарабатывает гроши, выступая на улице. Однако судьба Энрико резко меняется, когда его игра и тело привлекают загадочную графиню (сыгранную Эммой Бауэр). Она дает ему деньги на занятия балетом и спустя какое-то время Энрико становится известным балетным танцором. Возбужденная его славой, графиня приказывает своим слугам похитить Энрико. Схваченный, с завязанными глазами, танцор доставлен в замок графини, где она соблазняет его. Энрико влюбляется в свою благодетельницу, но она принимает предложение руки и сердца от мужчины ее круга, а в Энрико видит скорее как забаву. И вот вскоре она от него устает, и, когда Энрико по ошибке обвиняют в убийстве ее жениха, она отказывается обеспечить ему алиби, несмотря на то, что ночь убийства они провели вместе. Энрико несправедливо осужден и отправлен в тюрьму. В заключительной сцене фильма он пытается бежать, но тюремная стража стреляет в него, и он умирает на руках своей преданной сестры.

Стал бы этот красноречивый перевертыш типичных гендерных ролей дореволюционного русского кино более распространен, нам уже не узнать. По мере того, как 1910‐е подходили к концу, социальные проблемы и гендерные конфликты, которые исследовали первые русские режиссеры, были сметены куда более насущным и драматичным социополитическим событием — революцией. 27 августа 1919 года Ленин подписал декрет о национализации киноиндустрии, а в сентябре того же года для подготовки нового поколения советских кинематографистов, которые будут делать советское кино, была основана Государственная школа кинематографических искусств. И таким образом, новая женщина дореволюционного кино была постепенно заменена другой образцовой героиней: новой советской женщиной.

И все же память по крайней мере об одной дореволюционной героине-исполнительнице закрепилась на советском экране, пусть и самым странным из всевозможных путей — благодаря таперу-ренегату в одном московском кинотеатре, который при каждом удобном случае играл привязчивую и заунывную тему Полы. Вот и получалось, как писал об этом возмущенный фельетонист советской газеты «Кино» в 1928 году: «Глаза мои видят на экране парад Красной Армии, а ухо слышит из рояля „Молчи, грусть, молчи“».

Фильмография

В данной фильмографии в алфавитном порядке по режиссерам перечислены все фильмы, упомянутые в тексте. Список включает следующую информацию: режиссер, русское название, альтернативные названия (если таковые есть), название студии или выпускающей компании, страна производства (если не Россия), год производства, дата выпуска (если известна). Фильмы, которые не сохранились, идентифицируются аналогично. Фильмы, режиссер которых неизвестен, даются в конце фильмографии в алфавитном порядке по названию.

Александров, Григорий, «Веселые ребята», Московский кинокомбинат, 1934; 25 декабря 1934.

Бауэр, Евгений, «Сумерки женской души», кинофабрика Star (А. Ханжонков и Pathé Frères), 1913; 26 ноября 1913.

______ «Дитя большого города» («Девушка с улицы»), «А. Ханжонков и К°», 1914; 5 марта 1914.

______ «Немые свидетели», «А. Ханжонков и К°», 1914; 29 апреля 1914.

______ «Только раз в году» («Дорога в ад»), «А. Ханжонков и К°», 1914; 1 октября 1914.

______ «Жизнь в смерти», «А. Ханжонков и К°», 1914; 6 августа 1914 в провинциях и 24 октября 1914 в Москве [не сохранился].

______ «Холодные души», «А. Ханжонков и К°», 1914; 11 ноября 1914.

______ «Ее героический подвиг», «А. Ханжонков и К°», 1914; 29 ноября 1914.

______ «Тысяча вторая хитрость», «А. Ханжонков и К°», 1915; 29 мая 1915.

______ «Первая любовь», «А. Ханжонков и К°», 1915; 1 августа 1915.

______ «Песнь торжествующей любви», «А. Ханжонков и К°», 1915; 22 августа 1915 [не сохранился].

______ «Дети века», «А. Ханжонков и К°», 1915; 3 октября 1915.

______ «Грезы» («Обманутые мечты»), «А. Ханжонков и К°», 1915; 10 октября 1915.

______ «После смерти» («Тургеневские мотивы»), «А. Ханжонков и К°», 1915; 29 декабря 1915.

______ «Юрий Нагорный» («Обольститель»), «А. Ханжонков и К°», 1915; 16 января 1916.

______ «Жизнь за жизнь» («За каждую слезу по капле крови» и «Сестры-соперницы»), «А. Ханжонков и К°», 1916; 10 мая 1916.

______ «Приключения Лины в Сочи», «А. Ханжонков и К°», 1916; 10 сентября 1916.

______ «Нелли Раинцева», «А. Ханжонков и К°», 1916; 13 декабря 1916.

______ «Умирающий лебедь», «А. Ханжонков и К°», 1916; 17 января 1917.

______ «Лина под экспертизой, или Буйный покойник», «А. Ханжонков и К°», 1917; 10 февраля 1917.

______ «За счастьем» («К счастью»), «А. Ханжонков и К°», 1917; 3 сентября 1917.

Бауэр, Евгений; Брянский, Виталий, «Кровавая слава» («Из жизни одной курсистки»), фабрика Star, Pathé Frères, 1913; 7 октября 1913 [не сохранился].

Бауэр, Евгений и Рахманова, Ольга, «Король Парижа», «А. Ханжонков и К°», 1917; 6 декабря 1917.

Бочаров, Виктор, «Запоздалая премьера», кинокомпания «Мирис», 2003.

Бонч-Томашевский, Михаил, «Теща в гареме», П. Перский, 1915.

Висковский, Вячеслав, «Последнее танго» («Под знойным небом Аргентины»), Д. Харитонов, 1918; 31 мая 1918.

Гончаров, Василий, «Ванька-ключник» («Русская быль XVII столетия»), А. Ханжонков, 1909; 1 ноября 1909.

______ «Русалка», А. Ханжонков, 1910; 30 марта 1910.

Гончаров, Василий; Ганзен, Кай; Гаш, Морис; Новиков, Михаил, «Ухарь-купец», Pathé Frères, 1909; 29 сентября 1909.

Гриффит, Д. У., «Мушкетеры аллеи Пиг», Biograph Company (США), 1912; 31 октября 1912.

Гуаццони, Энрико, «Антоний и Клеопатра» (Marcantonio e Cleopatra), Società Italiana Cines (Италия), 1913; декабрь 1913.

Ганзен, Кай, «Коппелия», Pathé Frères, 1913; 20 октября 1913 [не сохранился].

Иванов-Гай, Александр и/или Чардынин, Петр, «Снохач», «А. Ханжонков и К°», 1912; 29 сентября 1912.

Казерини, Марио, «Вечная любовь» (Ma l’amor mio non muore), 1913 (Италия); 1 декабря 1913.

Касьянов, Владимир, «Драма в кабаре футуристов № 13», выпускающая компания неизвестна, 1913; январь 1914 [не сохранился].

Комиссаржевский, Федор; Чайковский, Борис, «Декорация счастья», «А. Ханжонков и К°» (Ялта), 1918.

Козинцев, Григорий; Трауберг, Леонид, «Юность Максима» («Большевик») «Ленфильм», 1934; 27 января 1935.

Либкин, Григорий, «Стенька Разин», Григорий Либкин (Ярославль), 1914; 5 декабря 1914.

Мэтр, Андрэ, «Цыгане», Pathé Frères, 1910; 7 декабря 1910.

Муратова, Кира, «Увлеченья», «Никола-фильм», Комитет Российской Федерации по кинематографии и Российское телевидение, 1994.

______ «Чеховские мотивы», «Никола-фильм», Служба кинематографии Министерства культуры Российской Федерации, Министерство культуры и искусства Украины, Одесская киностудия художественных фильмов, 2002.

Преображенская, Ольга; Правов, Иван, «Бабы рязанские», Совкино (Первая фабрика), 1927; 13 декабря 1927.

Протазанов, Яков, «Музыкальный момент», П. Тиман и Ф. Рейнгардт, 1913; 19 февраля 1913.

______ «Ноктюрн Шопена», П. Тиман и Ф. Рейнгардт, 1913; 12 сентября 1913.

______ «Модный танец танго», «Русская золотая серия», 1914; 24 февраля 1914 [не сохранился].

Протазанов, Яков; Гардин, Владимир, «Ключи счастья», Тиман и Рейнгардт, 1913; 7 октября 1913 и 28 октября 1913 [сохранились отдельные фрагменты].

Рейнольдс, Роберт, «Лысый и цыган», А. Дранков, 1916 [не сохранился].

______ «Лысый влюблен в танцовщицу», А. Дранков, 1916.

Ромашков, Владимир, «Стенька Разин», («Понизовая вольница»), Дранков, 1908; 15 октября 1908.

Сабинский, Чеслав, «Живой труп», 1918 [не сохранился].

Сиверсен, Владимир, «Драма в таборе подмосковных цыган» («Драма под Москвою»), А. Ханжонков и Е. Ош, 1908; 20 декабря 1908.

Сойфер, Иосиф, «Невольница гарема», К. Абрамович («Титан»), 1918.

Старевич, Владислав, «Месть кинематографического оператора», «А. Ханжонков и К°», 1912; 27 октября 1912.

______ «Все танцуют танго в стране России», выпускающая компания неизвестна, 1914 [не сохранился].

Тернер Отис, «Враг наживы» (Business is Business), Universal Film Manufacturing Company, 1915 (США); 13 сентября 1915.

Уральский, А.; Ларин, Николай, «Трехсотлетие царствования дома Романовых, 1613–1913», Александр Дранков и А. Талдыкин, 1913; 16 февраля 1913.

Чайковский, Борис, «Роман балерины» («Дневник балерины» и «Роман балерины Елены Ланской»), «А. Ханжонков и К°», 1916; 2 ноября 1916.

Чардынин, Петр, «Вадим» («Повесть из времен Пугачева» и «Боярин Палицын»), А. Ханжонков, 1910; 2 ноября 1910.

______ «Хризантемы» («Трагедия балерины» и «Роман балерины»), «А. Ханжонков и К°», 1914; 4 ноября 1914.

______ «Цыганские романсы» («Трагедия цыганской души» и «Трагедия цыганки»), «А. Ханжонков и К°», 1914; 6 декабря 1914.

______ «Татьяна Репина», «А. Ханжонков и К°», 1915; 25 июля 1915 [не сохранился].

______ «Любовь статского советника», «А. Ханжонков и К°», 1915; 10 ноября 1915.

______ «Миражи» («Трагедия красивой девушки»), «А. Ханжонков и К°», 1915; 3 января 1916.

______ «Молчи, грусть… молчи…», Д. Харитонов, 1918; 14 мая 1918.

______ «Сказка любви дорогой», Д. Харитонов, 1918; 21 мая 1918 [не сохранился].

Ширяев, Александр, «Пьеро-художники», 1906/07.

Шухмин, Н., «Князь Серебряный», Дранков, 1907 [не сохранился].

Шувалов, И., «Борис Годунов» («Дмитрий Самозванец» и «Сцены из боярской жизни»), Дранков, 1907 [не сохранился].

Эйзенштейн, Сергей, «Стачка», Госкино (Первая фабрика) и Пролеткульт, 1924; 28 апреля 1925.

Фильмы, чьи режиссеры неизвестны

«Позабудь про камин, в нем погасли огни…», 1917 [не сохранился].

«Похороны Веры Холодной», выпускающая компания неизвестна, 1919.

«Песнь Персии», выпускающая компания неизвестна, 1919 [не сохранился].

«Цыганка Аза», Д. Харитонов (Одесса), 1919 [не сохранился].

Примечания

1

Данные до пандемии коронавируса. — Примеч. ред.

2

Цит. по: Великий кинемо. Каталог сохранившихся игровых фильмов России, 1908–1919 / Под ред. Ю. Цивьяна, Р. Янгирова и др. Москва, 2002. С. 384.

3

Вишневский В. Художественные фильмы дореволюционной России: фильмографическое описание. М., 1945.

4

Leyda J. Kino. A History of Russian and Soviet Film. Princeton, NJ, 1960, 1983.

5

Silent Witnesses. Russian Films 1908–1919 / Eds. P. Cherchi Usai, L. Codelli, C. Montanaro, D. Robinson London, 1989. P. 14.

6

Соболев Р. Люди и фильмы русского дореволюционного кино. М., 1961; Гинзбург С. Кинематография дореволюционной России. М., 1963.

7

Садуль Ж. Всеобщая история кино / Под общ. ред. С. И. Юткевича. М., 1961. Т. 3: Кино становится искусством. 1914–1920.

8

Ibid. P. 10.

9

Mitry J. Histoire du cinéma. Art et industrie. Vol. 1., 1895–1914. Paris, 1967.

10

Ibid.

11

Ibid. P. 12.

12

Великий кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России, 1908–1919 / Под ред. Ю. Цивьяна, Р. Янгироваидр. М., 2002.

13

Schlüpmann Н. From patriarchal violence to the aesthetics of death: Russian cinema 1900–1919 // Cinefocus. 1992. № 2. Р. 2–9; Hansen M. Deadly scenarios: narrative perspective and sexual politics in pre-Revolutionary Russian film // Cinefocus. 1992. № 2. Р. 10–19.

14

Stites R. Dusky images of Tsarist Russia: prerevolutionary cinema // Russian Review. 1994. Vol. 53. № 2. Р. 294.

15

Youngblood D. J. The Magic Mirror. Moviemaking in Russia, 1908–1918. Madison, 1999. P. 15.

16

McReynolds L. Demanding men, desiring women and social collapse in the films of Evgenii Bauer, 1913–1917 // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2009. Vol. 3. № 2. Р. 145–156.

17

Cavendish Ph. The hand that turns the handle: camera operators and the poetics of the camera in pre-Revolutionary Russian film // Slavonic and East European Review. 2004. Vol. 82. № 2. Р. 201–245.

18

Drubek N. Russisches Licht. Von der Ikone zum frühen sowjetischen Kino. Cologne, 2012.

19

DeBlasio A. Choreographing space, time, and dikovinki in the films of Evgenii Bauer // The Russian Review. 2007. Vol. 66. № 2. Р. 671–692.

20

Моравская М. Женщина о себе 1915/1916. Цит. по: Никольская Т. А. Блок о женском творчестве // Блоковский сборник. 1990. № 10. С. 34.

21

Morley R. Gender relations in the films of Evgenii Bauer // Slavonic and East European Review. 2003. Vol. 81. № 1. Р. 32–69.

22

Другие названия картины — «Понизовая вольница», «Стенька Разин и княжна». — Примеч. ред.

23

Schuler С. M. Women in Russian Theatre: The Actress in the Silver Age. London, New York, 1996. P. 19.

24

Шулер показывает, что такие культы личности практически всегда складывались вокруг женских исполнительниц и что театральная публика в большинстве своем оставалась равнодушна к мужчинам-исполнителям. См.: Schuler С. M. Women in Russian Theatre: The Actress in the Silver Age. London, New York, 1996. Р. 20–25.

25

McReynolds L. Russia at Play. Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca, London, 2003. P. 46.

26

La Pensée sauvage, 1962. Русскоязычноеиздание: Леви-СтросК.Тотемизмсегодня. Неприрученная мысль / Пер. с фр. А. Б. Островского. М., 2008. — Примеч. ред.

27

Цит. по: Арнольди В. М. Первенец русской кинематографии (к пятидесятилетию выхода первого русского художественного фильма) // Нева. 1957. № 12. С. 197.

28

Поздняков А. Начало. «Стенька Разин» («Понизовая вольница»), режиссер Владимир Ромашков // Искусство кино. 2008. № 11. С. 5.

29

Фильм остался незаконченным, потому что в последний момент актер, утвержденный на роль Годунова, отказался сниматься. См.: Tsivian Y. Early Russian cinema: some observations // Inside the Film Factory. New Approaches to Russian and Soviet Cinema / Eds. R. Taylor, I. Christie. London, 1991. P. 7–30.

30

Цит. по: Соболев Р. Люди и фильмы русского дореволюционного кино. М., 1961. С. 14.

31

Участие Гончарова в дранковском фильме было частичным и непростым. Как задокументировал Рашит Янгиров, Гончаров не собирался делать из своего сценария художественный фильм кинокомпании Дранкова. Вместо этого он задумал его как новаторскую одноактную театральную драму, в которой театр сочетался бы с кино в первой и последней сценах. Недостаток опыта в создании киносцен заставил Гончарова обратиться к Дранкову за помощью в съемках. Дранков же, действуя за спиной Гончарова, тайно отснял весь сценарий и назначил премьеру готового фильма «Стенька Разин» в обеих столицах за день до премьеры пьесы Гончарова в Москве. БольшеГончаровсДранковымнеработал. См.: Iangirov R. ‘Talking movie or silent theater? Creative experiments by Vasily Goncharov’? // The Sounds of Early Cinema / Eds. R. Abel, R. Altman. Bloomington, 2001. P. 112.

32

Cavendish Ph. The hand. Р. 203.

33

Стенька Разин» вышел с партитурой Ипполитова-Иванова, которую владельцам кинотеатров рекомендовалось исполнять во время киносеанса посредством хора, граммофона, пианино или оркестра. См.: Leyda J. Kino. P. 35. Такой ход позволил Дранкову претендовать на статус первого русского фильма с заранее написанным музыкальным сопровождением.

34

Цит. по: Лихачев Б. С. Кино в России (1896–1926). Материалы к истории русского кино. Часть 1. 1986–1913. Л., 1927. С. 51.

35

Leyda J. Kino. P. 35.

36

Анощенко Н. Из воспоминаний // Минувшее. Исторический альманах / Публ. Р. М. Янгирова. 1992. Т. 10. С. 358–359.

37

Обе статьи воспроизведены в: Великий кинемо. C. 23.

38

Там же. С. 22.

39

Арнольди В. М. Первенец. С. 199.

40

Там же.

41

Leyda J. Kino. P. 35.

42

Чернышев А. Начало. К 80-летию «Понизовой вольницы» // Советский экран. 1989. № 1. С. 11.

43

АнощенкоН.Извоспоминаний. С. 359.

44

Kenez P. Cinema and Soviet Society, 1917–1953. Cambridge, 1992. P. 12.

45

Stites R. Dusky images. Р. 288.

46

Youngblood D. J. The Magic Mirror. P. 116.

47

Prokhorov А. Petr Tochilin: Khottabych // Defense of pulp cinema and in memoriam of Aleksandr Drankov // Режимдоступа: www.kinokultura. com/2007/ 16r-khottabych.shtml.

48

Зоркая Н. Стенька Разин под Петербургом // Режим доступа: https://globuss24.ru/doc/stenka-razin-pod-peterburgom.

49

Там же.

50

См.: Tsivian Y. Early Russian cinema: some observations // Inside the Film Factory. New Approaches to Russian and Soviet Cinema / Eds. R. Taylor, I. Christie. London, 1991. P. 8–13; Цивьян Ю. «Стенька Разин» («Понизовая вольница»), Россия (1908) // Искусство кино. 1988. № 7. С. 93–96.

51

Как и Арнольди, Стайтс и Янгблад отметили, что в этой так называемой исторической драме очень мало истории. См.: Арнольди В. М. Первенец. С. 197; Stites R. Dusky Images. P. 288; Youngblood D. J. The Magic Mirror. P. 116.

52

См.: Добренко Е. Музей революции. Советское кино и сталинский исторический нарратив. М., 2008.

53

Tsivian Y. New notes on Russian film culture between 1908 and 1919 // Eds. L. Grieveson, P. Krämer. The Silent Cinema Reader. London, New York, 2004. P. 342.

54

McReynolds L. The silent movie melodrama: Evgenii Bauer fashions the heroine’s self // Self and Story in Russian History / Eds. L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca, 2000. P. 122.

55

Современному зрителю эта техника может показаться далеко не «исключительно кинематографической», скорее театральной. Однако киноспецифика — понятие подвижное, ибо каждый исторический период имеет свое представление о том, что есть кино; и представления современных зрителей отличны от представлений первых русских кинематографистов. Многочисленные примеры мизансценирования, которые мы встречаем в фильмах 1910‐х, ивсеболееизощреннаяработанадмизансценойпервых режиссеров доказывают, насколько важным был этот прием. О мизансцене как средстве выразительности обозначенного периода см.: Tsivian Y. Two «stylists» of the teens: Franz Hofer and Yevgenii Bauer // A Second Life: German Cinema’s First Decades / Ed. T. Elsaesser. Amsterdam, 1996. P. 264–276.

56

Cavendish Ph. The hand. P. 217.

57

В своем рекламном материале Дранков подчеркивает, что «Стенька Разин» был «поставлен при участии не менее 100 человек». Цитату см.: Leyda J. Kino. P. 34.

58

Цивьян Ю. Стенька Разин. С. 94.

59

Там же. С. 95.

60

Зоркая Н. Мотив персидской княжны в «разинском» лубочном цикле и в русской литературе XIX–XX веков // Мир народной картинки: материалы научной конференции «Випперовские чтения — 1997» / Ред. И. Е. Данилова. М., 1999. С. 288–289.

61

Зоркая Н. Стенька Разин.

62

Цивьян Ю. Стенька Разин. С. 95.

63

Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 288.

64

Малви Л. Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф // Антология гендерной теории / Ред. Е. Гапова и А. Усманова. Минск, 2000. C. 288.

65

Там же. С. 280–285.

66

Там же. С. 285.

67

Said E. W. Orientalism. Western Conceptions of the Orient [1978]. London, 1995. P. 207.

68

Ibid. P. 12.

69

Цит. по: Graffy J. Bed and Sofa: The Film Companion. London, 2001. P. 56.

70

Зоркая считает, что убийство княжны Разиным — ключевой мотив легенды.

71

Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 279.

72

Там же. С. 281.

73

Там же. С. 279.

74

Зоркая Н. Римейк // Экран и сцена. 2001. № 26. С. 14.

75

Как отмечает Зоркая, прием с разбойничьим письмом, которого нет в песне, является еще одним примером того, как «Стенька Разин» повлиял на раннее русское кино, так как в 1910‐егодыписьмосталостандартнымсредствомвразвитиикиноповествования. См.:Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 288.

76

Малви Л. Визуальное удовольствие. С. 291.

77

Там же.

78

Там же.

79

Там же.

80

Об отклонении сюжета фильма от сюжета песни см.: Арнольди В. М. Первенец. С. 197–199.

81

Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 281.

82

Цветаева М. Стенька Разин // Собрание сочинений: В 7 т. М., 1994. Т. 1. С. 344.

83

Там же. С. 345.

84

Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 282.

85

Уайльд О. Саломея // Портрет Дориана Грея, Стихи, Пьесы / Пер. К. Бальмонта. С. 219.

86

Согласно Энтони Пиму, из 388 художественных, литературных, театральных и музыкальных образов Саломеи, созданных между 1840 и 1940 годами, 82 % относятся к периоду с 1880 по 1920 год. См.: Pym A. The importance of Salomé: approaches to a fin de siècle theme // French Forum. 1989. Vol. 14. № 3. Р. 311–322.

87

Hamberlin L. Visions of Salome: the femme fatale in American popular songs before 1920 // Journal of the American Musicological Society. 2006. Vol. 59. № 3. Р. 631.

88

Kramer L. Cultural and musical hermeneutics: the Salome complex // Cambridge Opera Journal. 1990. Vol. 2. № 3. Р. 271.

89

Как подчеркивает Меган Беккер-Лекроне: «Сам Уайльд и назвал этот танец „известным“ танцем семи покрывал. Такого именования танца Саломеи просто не существовало до его пьесы. <…> Танец семи покрывал как танец Саломеи — изобретение Оскара Уайльда» (Becker-Leckrone М. Salome: the fetishization of a textual corpus // New Literary History. 1995. Vol. 26. № 2. Р. 254–255).

90

Пьеса начинается с фразы Молодого сирийца: «Как красива царевна Саломея сегодня вечером!» Этот обмен репликами повторяется на протяжении всей пьесы, пока неоднократно выраженное желание Саломеи целовать Иоканаана не заставляет Молодого сирийца покончить с собой в отчаянной, последней попытке привлечь ее внимание к себе. Эта сцена дана почти комически. Ни Саломея, ни Иоканаан не замечают его смерти, и только сценическая ремарка гласит: «Он убивает себя и падает между Саломеей и Иоканааном» (см.: Уайльд О. Саломея // Портрет Дориана Грея, стихи, пьесы / Пер. К. Бальмонта. С. 237).

91

Обэтихпопыткахсм.: Bentley Т. Sisters of Salome. New Haven, 2002. Р. 137–140; Matich О. Gender trouble in the Amazonian kingdom: turn-of the-century representations of women in Russia // Amazons of the Avant-Garde: Alexandra Exter, Natalia Goncharova, Liubov Popova, Olga Rozanova, Varvara Stepanova, and Nadezhda Udaltsova / Eds. J. E. Bowlt, M. Drutt. New York, London, 1999. P. 81–84.

92

Термин «саломания» был придуман автором статьи New York Times, в которой высмеивалось повальное увлечение Саломеей: «Руководство [театра „Новый Амстердам“] проявило исключительную активность в борьбе со вспышками саломании среди членов труппы. Как только у какой-нибудь хористки проявляются первые симптомы болезни, ее тотчас же облачают в шубу — самую действенную защиту против танца Саломеи — и спешно изолируют» (The call of Salome: rumours that Salomania will have a free hand this season // New York Times Magazine. 1908. 16 August. P. 4).

93

См.: Showalter E. Sexual Anarchy. Gender and Culture at the Fin de Siècle. London, 1991. P. 159.

94

Bentley Т. Sisters of Salome. Р. 32.

95

Некоторые исследователи выделяют явные национальные отличия. Перечень критических работ, которые определяют разницу между немецкой, французской и британской версиями Саломеи, см.: Hamberlin L. Visions of Salome: the femme fatale in American popular songs before 1920 // Journal of the American Musicological Society. 2006. Vol. 59. № 3. Сам Хамберлин демонстрирует, как американские музыкальные версии текста Саломеи начала XX века отличались от тех, что были созданы в Европе.

96

Театральная сатира под названием «Саломея и суфражистки», поставленная в Лондоне в 1908 году, устанавливала прямую связь между сексуальной ненасытностью Саломеи и требованиями женщин социального и политического равенства. См.: Bentley Т. Sisters of Salome. New Haven, 2002. Р. 69.

97

Цивьян Ю. Раннее русское кино. С. 14.

98

Реакции на теории Малви слишком многочисленны, чтобы перечислять их здесь. Дельный и лаконичный обзор приведен в: Chaudhuri Sh. Feminist Film Theorists: Laura Mulvey, Kaja Silverman, Teresa de Lauretis, Barbara Creed. Oxford, 2006.

99

Mulvey L. Afterthoughts on «Visual pleasure and narrative cinema», inspired by «Duel in the Sun» // Feminism and Film Theory. 1981. Р. 69–79.

100

Заморскость княжны также подталкивала зрительниц отождествлять себя с (русским) мужским персонажем. См., например: Graffy J. The foreigner’s journey to consciousness in early Soviet cinema: the case of Protazanov’s Tommi’ // Insiders and Outsiders in Russian Cinema / Eds. S. M. Norris, Z. M. Torlone. Bloomington, 2008. P. 2.

101

МалвиЛ.Визуальноеудовольствие. С. 284.

102

Bentley T. Sisters of Salome. P. 19.

103

Борис Палицын, говоря со гостем о своей молодой воспитаннице Ольге в: Лермонтов М. Ю. Вадим // Полное собрание сочинений: В 10 т. М., 1999–2002. Т. 6. С. 23.

104

Цит. по: Великий кинемо. С. 45.

105

Лермонов М. Ю. Вадим. С. 25.

106

Трагический/несчастливый финал является одной из определяющих характеристик ранней русской кинотрадиции, часто его так и называют «русским финалом». См.: Tsivian Y. New notes on Russian film culture between 1908 and 1919 // The Silent Cinema Reader. London, 2004. P. 339–342.

107

Hansen M. Deadly scenarios: narrative perspective and sexual politics in pre-Revolutionary Russian film // Cinefocus. 1999. Vol. 2. № 2. Р. 10–19.

108

Ханжонков А. Первые годы русской кинематографии. Воспоминания. М.; Л., 1937. С. 98.

109

См.: Великий кинемо. С. 46.

110

Хотя «Снохач» на голову выше других фильмов, вышедших в 1912 году, он не был выпущен в прокат. Краткоозначениифильмасм.: Morley R. 1912: The Incestuous Father-in-Law (Snokhach) // Special feature: Russian cinema centenary. A hundred years of Russian film: the forgotten and under-rated. Studies in Russian and Soviet Cinema. 2008. Vol. 2. № 3. Р. 327–354.

111

Ванглийскомвариантефильмназывается The Incestuous Father-in-Law, чтоможноперевестикак «Свекровинцест». — Примеч. пер.

112

Youngblood D. J. The Magic Mirror. P. 80.

113

Worobec C. D. Victims or actors? Russian peasant women and patriarchy // Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia, 1800–1921 / Eds. E. Kingston-Mann, T. Mixter. Princeton, 1991. P. 178.

114

Hansen M. Deadly scenarios. Р. 13. В качестве примера такой тенденции Хансен анализирует композицию кадра в начале сцены изнасилования: «В кадре с глубинной мизансценой на переднем плане размещены двое мужчин с бутылкой [Иван и его отец], которые бездельничают в поле, Луша, повествовательный/эмоциональный центр композиции, в это время вспахивает землю на заднем плане и кажется еще меньше в сравнении с лошадью и громоздким плугом».

115

Youngblood D. The Magic Mirror. Р. 134.

116

Mondry H. Pure, Strong and Sexless: the Peasant Woman’s Body and Gleb Uspensky. Amsterdam, New York, 2006. P. 37. Отабуированнойпрактикеснохачествасм. также: Rose L., Glickman R. L. Women and the peasant commune // Land Commune and Peasant Community in Russia. Communal Forms in Imperial and Early Soviet Society. Basingstoke, London, 1990. P. 323–324; Worobec C. D. Victims or actors. P. 200–201. В советский период на тему снохачества был снят фильм «Бабы рязанские» 1927 года Ольги Преображенской и Ивана Правова. Действие в фильме, однако, разворачивалось в дореволюционном прошлом. О том, как фильм разбирается с темой см.: Cavendish Ph. Soviet Mainstream Cinematography: The Silent Era. London, 2008. P. 111–113.

117

Bronfen E. Over Her Dead Body. Death, Femininity and the Aesthetic. Manchester, 1992. P. 141–167.

118

Ibid. 143.

119

Ibid. 142.

120

Hansen M. Deadly scenarios. Р. 13.

121

Цит. по: Цивьян Ю. Жест и монтаж: еще раз о русском стиле в раннем кино // Киноведческие записки. 2008. № 88. С. 68.

122

Hansen M. Deadly scenarios. Р. 12.

123

Ibid. P. 13.

124

В большинстве сохранившихся комментариев XIX века практика снохачества осуждается, в законодательстве того времени снохачество считалось правонарушением, наказание включало в себя от пятнадцати до двадцати ударов плетью. Однако «сочувственный» подход создателей фильма к этому явлению не беспрецедентен: некоторые писатели действительно пытались понять и оправдать его.

125

Ibid.

126

Есть некоторая путаница с именем главной героини, которое в отдельных источниках указано как «Дубровская», в других же как «Дубовская». Я отдаю предпочтение «Дубровской», следуя данным, воспроизведенным в «Великий кинемо». С. 171.

127

Великий кинемо. С. 498–500.

128

Термин «кино Бауэра» использовался его современниками. См.: Youngblood D. J. The Magic Mirror. Moviemaking in Russia, 1908–1918. Madison, 1999. P. 54. Бауэр — единственный режиссер дореволюционного периода, которого принято считать автором.

129

Бовуар С де. Второй пол / Пер. с франц. С. Г. Айвазовой. СПб., 1997. С. 310.

130

Wittig M. One is not born a woman // The Lesbian and Gay Studies Reader. London, 1993. P. 103.

131

Morley R. Gender relations; Cavendish Ph. The hand that turns the handle: camera operators and the poetics of the camera in pre-Revolutionary Russian film // Slavonic and East European Review. 2004. Vol. 82. № 2. Р. 214–216; DeBlasio А. Choreographing space.

132

ЭммаВиддисописываетБауэракак «единственногодореволюционногокинематографиста, который, какпринятосчитать, достигвысокогоуровнявовнедренииновшествприпостроениидекораций» (Widdis Е. Faktura: depth and surface in early Soviet set design // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2009. Vol. 3. № 1. Р. 9).

133

Кулешов описывает метод Бауэра следующим образом: «построить громоздкие архитектурные постройки с возможно большим числом планов и изломов стен для более эффектного освещения и достижения благодаря этому большой глубины и стереоскопичности». Больше о том, что Кулешов вкладывал в термин «метод Бауэра» в построении декораций см.: Кулешов Л. Евгений Францевич Бауэр (к сорокалетию со дня смерти) // Кулешов Л. Собр. соч.: В 3 т. М., 1988. Т. 2. С. 404–405.

134

Кулешов Л. О задачах художника в кинематографе // Кинематографическое наследие. Л. В. Кулешов. Статьи. Материалы / Сост. и авт. вступ. статьи А. С. Хохлова. М., 1979. С. 464–468.

135

Великий кинемо. С. 499.

136

Малви Л. Визуальное удовольствие. С. 288.

137

Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое [1913] // Манифесты и программы русских футуристов / Ред. Марков В. // Slavische Propyläen. Munich, 1967. Vol. 27. C. 56.

138

Коллонтай А. Новая женщина // Марксистский феминизм. Коллекция текстов А. М. Коллонтай. Тверь, 2002. С. 187.

139

Showalter E. Sexual Anarchy. P. 145.

140

Irigaray L. Speculum of the Other Woman. Ithaca, 1985. P. 82.

141

Prettejohn Е. Rosetti and His Circle. London, 1997. Р. 26.

142

Бауэр располагает перед зеркалами и многих других своих героинь, и всегда с одинаковой интенцией — показать их в том виде, в котором воспринимает их мужской партнер, то есть красивыми объектами созерцания и вожделения.

143

Ibid.

144

Cavendish Ph. The hand. Р. 215.

145

Wittig M. One is not born a woman. Р. 103.

146

Бовуар С. де. Второй пол. С. 309.

147

Butler J. Sex and gender in Simone de Beauvoir’s Second Sex // Yale French Studies. 1986. № 72. Р. 36.

148

ЦивьянЮ.Видеоэссе.

149

Butler J. Sex and gender. Р. 36.

150

Lloyd М. Judith Butler: From Norms to Politics. Cambridge, 2007. Р. 39.

151

Butler J. Sex and gender. Р. 36.

152

Ibid. P. 41.

153

Butler J. Gendering the body: Beauvoir’s philosophical contribution // Women, Knowledge, and Reality: Explorations in Feminist Philosophy. London, 1992. Р. 255.

154

Schlüpmann H. From patriarchal violence to the aesthetics of death: Russian cinema 1900–1919 // Cinefocus. 1992. Vol. 2. № 2. Р. 2.

155

Dijkstra В. Idols of Perversity. Fantasies of Feminine Evil in Fin-de-Siècle Culture. New York, 1986. Р. 23.

156

Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-siècle Russia. Ithaca, 1992. P. 360.

157

Зоркая Н. «Светопись» Евгения Бауэра» // Искусство кино. 1997. № 10. С. 85.

158

Youngblood D. The Magic Mirror. Р. 135.

159

Schuler С. М. Women in Russian Theatre: The Actress in the Silver Age. London, New York, 1996. Р. 3.

160

Ibid. P. 51.

161

Ibid. P. 21.

162

McReynolds L. Russia at Play. P. 114.

163

Dijkstra В. Idols of Perversity. Р. 120–123.

164

Ibid. P. 120.

165

Ibid.

166

Schuler С. М. Women in Russian Theatre. Р. 9.

167

Edmondson L. Women’s emancipation and theories of sexual difference in Russia, 1850–1917 // Gender Restructuring in Russian Studies. Conference Papers, Helsinki, August 1992 / Eds. M. Liljeström, E. Mäntysaari, A. Rosenholm. Tampere, 1993. Р. 41.

168

Ibid. P. 46.

169

Ibid.

170

О неизменном интересе русских кинематографистов к этой персоне свидетельствует и то, что Кира Муратова дает главной героине из «Увлечений» (1994) имя Виолетта, а другую героиню (в исполнении Ренаты Литвиновой) заставляет говорить о своей мертвой подруге «Рите Готье», таким образом связывая героиню Верди с ее героиней из «Дамы с камелиями» (La Dame aux camélias, 1848) Александра Дюма-сына.

171

Аргументы Клеман о женоненавистнической природе оперы XIX века оспаривались многочисленными музыковедами, которые утверждали, что, фокусируясь на оперных либретто, Клеман пренебрегает тем самым инструментом, который оперу делает оперой: певческим голосом. Кэролин Эббейт, например, утверждает, что присутствие поющей женщины на сцене придает постановке значение, отличное по акцентуации от литературного сюжета, на котором основано либретто, ибо женский голос создает «царство за пределами нарративного сюжета, и в нем женщины существуют как звучание и чистая физическая величина, самоутверждаясь вне зрелища и избегая гибельной судьбы». См.: Abbate С. Opera; or, the envoicing of women // Musicology and Difference: Gender and Sexuality in Music Scholarship. Berkeley, 1995. P. 254. Конечно, есть очень явное различие между оперным спектаклем как таковым и его репрезентацией в немом фильме Бауэра: недостаток/отсутствие этого певческого голоса. Музыкальное сопровождение было важной частью зрительского опыта при просмотре ранних русских фильмов, но, как отмечает Цивьян, музыка была «скорее частью показа, чем частью производства фильма… и за музыкальную сторону бизнеса отвечал владелец кинотеатра». См.: Tsivian Y. Early Cinema in Russia and its Cultural Reception. Chicago, 1994. P. 78. Умелый тапер мог вплетать оперные темы в свой аккомпанемент в нужный момент фильма; мог и владелец кинотеатра включить граммофонную запись с закрывающим эпизодом из оперы или даже нанять живого певца (Ibid. P. 79). Но решения того времени кажутся маловероятными в случае с бауэровским фильмом, ибо его интерес в этом конкретном эпизоде, как и интерес Клеман, на деле чисто визуальный и «литературный»: актеры не изображают пение; кадр со сценой совсем короткий и попросту показывает момент смерти Виолетты.

172

Clément С. Opera, or the Undoing of Women. London, 1997. Р. 6.

173

McReynolds L. Russia at Play. Р. 127.

174

Ibid.

175

Сонтаг C. Болезнь как метафора. М., 2016. C. 27.

176

Там же.

177

Там же. С. 23–24.

178

Там же. С. 27.

179

Как пишет Ривьер: «Женственность, таким образом, может быть измышлена и надета как маска как для того, чтобы скрыть обладание мужественностью, так и для того, чтобы избежать расправы, ожидаемой в случае, если обнаружится, что женщина обладает ей» (Riviere J. Womanliness as a masquerade // Formations of Fantasy. London, New York, 1986. P. 35, 38).

180

Riviere J. Womanliness as a masquerade // Formations of Fantasy. London, New York, 1986. P. 36.

181

Батлер перечисляет примеры «общественных наказаний», которые применялись к людям, чье поведение и/или облик шли вразрез с общественными «гендерными нормами». См.: Butler J. Undoing Gender. New York, London, 2004. P. 55. Бэт Холмгрен предлагает нечто схожее, когда утверждает, что на рубеже веков русские артистки могли повысить свою респектабельность вне сцены в глазах публики — или, говоря словами Холмгрен, могли «искупить грех», связанный с самой их актерской деятельностью, — играя на сцене мелодраматические роли в произведениях, как правило, морализаторских и наказывающих своих преступных героинь. См.: Holmgren B. The importance of being unhappy, or, why she died // Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia / Eds. L. McReynolds, J. Neuberger. Durham, 2002. P. 84–85.

182

Doane M. A. Masquerade reconsidered: further thoughts on the female spectator // Femmes Fatales: Feminism, Film Theory, Psychoanalysis. New York, Oxford, 1991. P. 38.

183

Heath S. Joan Riviere and the Masquerade // Formations of Fantasy. P. 57.

184

Любовь Дмитриевна Менделеева цитирует неотправленное письмо мужу в своих мемуарах «И быль, и небылицы. О Блоке и о себе». Полностью текст письма опубликован Д. Е. Максимовым в: Ученые записки Ленинградского гос. педагогического института. Факультет языка и литературы. 1956. Т. XVIII. Вып. 5. С. 249–250.

185

Менделеева Л. И быль, и небылицы. О Блоке и о себе. Бремен, 1979. С. 43.

186

Butler J. Undoing Gender. Р. 48.

187

Youngblood D. The Magic Mirror. P. 82.

188

Schuler С. М. Women in Russian Theatre. Р. 9.

189

Коллонтай А. Новая женщина. С. 190.

190

Вербицкая А. Ключи счастья. СПб, 1993. Т. 2. С. 482.

191

Key E. Love and Marriage / Trans. A. G. Chater. New York, London, 1911. P. 293.

192

КоллонтайА.Новаяженщина. С. 188.

193

Becker-Leckrone M. Salome: the fetishization of a textual corpus // New Literary History. 1995. Vol. 26. № 2. Р. 257.

194

Великий кинемо. С. 220–221.

195

Там же. С. 220.

196

Там же.

197

Там же.

198

Там же. С. 221.

199

Зоркая Н. Мотив персидской княжны. С. 278.

200

ОприходетанговРоссиюсм.: Tsivian Y. Russia, 1913: cinema in the cultural landscape // Silent Film / Ed. R. Abel. London, 1996. P. 194–214; Tsivian Y. The tango in Russia // Experiment/Eksperiment. 1996. P. 306–333.

201

О важности кабинета как приватного пространства, отделенного от публичной зоны ресторанного зала, но все еще размещенного в нем и позволяющего посетителям, укрывшись от чужих глаз, предаваться потенциально опасным удовольствиям см.: McReynolds L. Russia at Play. Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca, 2003. P. 203–204.

202

Tsivian Y. Early Cinema in Russia and its Cultural Reception. Chicago, 1998. P. 205.

203

Cavendish Ph. The hand. Р. 221.

204

Ibid. P. 220.

205

Отличным примером важности «предмета», на который наезжает камера, по отношению к значению всего кадра является сцена «двойной свадьбы» в фильме Бауэра «Жизнь за жизнь». В нем камера, минуя гостей, приближается к главному столу, где в фокусе внимания оказывается гордая и полная заблуждений мать Хромова, которая произносит тост за двух своих дочерей (одну — биологическую, вторую — приемную) и их новых мужей. Анализ данной сцены и ее значение в контексте рассмотрения в фильме темы материнской любви (новая для Бауэра тема в 1916 году) см.: Morley R. Zhizn’ za zhizn / A Life for a Life // The Cinema of Russia and the Former Soviet Union / Ed. Beumers. London, New York, 2007. P. 19.

206

Великий кинемо. С. 194.

207

Bentley Т. Sisters of Salome. New Haven, 2002. Р. 70.

208

Youngblood D. J. The Magic Mirror. Р. 22.

209

Великий кинемо. С. 195.

210

Paglia C. Sexual Personae. Art and Decadence from Nefertiti to Emily Dickinson. London, 2001. P. 16.

211

Новая Ева // Современная женщина. 1914. № 5. С. 104.

212

Малви Л. Визуальное удовольствие. С. 287.

213

Showalter E. Sexual Anarchy. Р. 146.

214

Tsivian Y. Early Cinema in Russia. P. 204–205.

215

Ibid.

216

Ibid. 206.

217

Golub S. The Recurrence of Fate: Theatre and Memory in Twentieth-Century Russia. Iowa City, 1994. P. 45.

218

Tydeman W., Price S. Wilde — Salome. Cambridge, New York, 1996. P. 60.

219

Булгакова О. Фабрика жестов. М., 2005. С. 95.

220

Хотя ни один режиссер раньше не использовал в игровом фильме сцену с танго настолько полно и осмысленно, все же выступление Мэри не было первым показом этого танца в русском кино. По крайней мере в трех более ранних русских фильмах фигурировало танго. «Драма в кабаре футуристов № 13» Владимира Касьянова, выпущенная в январе 1914-го, включала в себя два нестандартных исполнения. В феврале 1914‐говышлоещедва «танго-фильма»: пятиминутныйкороткийметрЯковаПротазанова «Танго», вкоторомснялисьтанцорыПотопчинаиКузнецов, икомедияВладиславаСтаревича «Всетанцуюттанго в стране России», главными героями которой были анимированные лягушки, танцующие танго. Об этих несохранившихся фильмах см.: Tsivian Y. The tango in Russia. P. 310–311.

221

Бонч-Томашевский M. Книга о танго: искусство и сексуальность. М., 1914. C. 31, 41.

222

Homo Novus [Александр Кугель]. Заметки // Театр и искусство. 1914. № 21. С. 469.

223

Tsivian Y. Russia, 1913. P. 208.

224

Nasta D. Setting the pace of a heartbeat: the use of sound elements in European melodramas before 1915 // The Sounds of Early Cinema. Bloomington, Indianapolis, 2001. P. 106.

225

Ibid.

226

Туровская M. Женщина-убийца в русском и советском немом кино // Искусство кино. 1997. № 5. С. 111.

227

Tsivian Y. The tango. P. 308.

228

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1973. С. 199.

229

Там же. С. 200.

230

Плотность и ширина литературных и культурных аллюзий XIX века, содержащихся в этом фильме, таковы, что полноценная дискуссия данного аспекта бауэровского метода выходит за рамки настоящего исследования.

231

Гоголь Н. В. Портет // Собр. соч.: В 9 т. Т. 3. М., 1994. Т. 3. С. 12.

232

Там же. С. 24.

233

Там же.

234

Зоркая Н. Кинорежиссер Евгений Бауэр. Серебряные девятьсот десятые // Слово. Образовательный портал. Режим доступа: portal-slovo.ru/art/35960.php.

235

Данные наблюдения вовсе не умаляют ни присутствия, ни выступления Лины Бауэр на экране или ее исполнения этой роли. Она продолжит сниматься во многих фильмах Бауэра и получит признание критиков того времени. И все же обычно она исполняет комические роли, и некоторые исследователи даже предполагают, что именно она и становится движущей силой в картинах Бауэра, таких как его фарсы 1914‐го «Еегероическийподвиг», «Толькоразвгоду» и «Холодныедуши», комедия «Тысячавтораяхитрость» (1915) и так называемые фарсы «Лины» — «Приключения Лины в Сочи» (1916), «Лина под экспертизой, или Буйный поклонник» (1917), — в которых она тоже появляется как танцовщица. Лина появляется только в двух дошедших до нас драмах: в «Юрии Нагорном» (1916), где она вновь играет танцовщицу, и «Короле Парижа» (1917). Она также играет серьезную роль в «Декорации счастья» (1918) Комиссаржевского и Чайковского.

236

Туровская M. Женщина-убийца. С. 111.

237

Зоркая Н. «Светопись». С. 85.

238

Уайльд О. Саломея. С. 242.

239

Цит. по: McReynolds L. «The incomparable» Anastasiia Vial ́tseva and the culture of personality // Russia. Culture. Women. Bloomington, 1996. P. 275.

240

Tsivian Y. The tango. P. 307–308.

241

Ibid. P. 308.

242

Ibid. P. 309.

243

Раскольников говорит Соне, что когда она стала проституткой, то совершила нравственное самоубийство: «Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это все равно!)» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1973. Т. 6. С. 252).

244

Tsivian Y. Russia, 1913. P. 210.

245

Эльза Крюгер (1893–1941) — российская танцовщица танго, актриса. Эмигрировала в Германию в 1920 году, где основала «Русский романтический балетный театр». Не следует путать с Эльзой Крюгер (1915–2005) — секретаршей и возможной любовницей Мартина Бормана. — Примеч. ред.

246

Tsivian Y. The tango. P. 318.

247

Ibid.

248

Великий кинемо. С. 468.

249

См.: Fraser А. The Gypsies. Oxford, 1992. Р. 205; Crowe D. A History of the Gypsies of Eastern Europe and Russia London, New York, 1995. P. 54–55.

250

Fraser А. The Gypsies. Р. 205.

251

Bronfen E. Over Her Dead Body. P. 189.

252

Великий кинемо. С. 16.

253

Christie I. Sleeve note to Drama // A Gypsy Camp Near Moscow, Early Russian Cinema. Volume 2: Folklore and Legend. London, 1992.

254

Silent Witnesses. Р. 46.

255

Youngblood D. The Magic Mirror. P. 91.

256

По Гинзбургу, оригинальный фильм длился семь минут. См.: Гинзбург С. Кинематография. С. 149.

257

Великий кинемо. С. 15–16.

258

Там же. С. 16.

259

Там же.

260

Хотя пушкинская Земфира не танцует, именно ее пение — другой вид представления — предупреждает Алеко о ее вопиющей неверности, как раньше о неверности Мариулы, матери Земфиры, предупреждала песня и старика.

261

Мериме П. Кармен / Пер. М. Лозинского. М.; Л. С. 169.

262

Великий кинемо. С. 16.

263

Там же.

264

Гинзбург С. Кинематография. С. 149–150.

265

Там же. С. 150.

266

Cavendish Ph.The hand. Р. 217.

267

Cooke L. B. Pushkin and the femme fatale. Jealousy in Cygany // California Slavic Studies. 1992. № 14. Р. 99.

268

Ibid. P. 99–100.

269

McReynolds L. Russia at Play. P. 271.

270

Великий кинемо. С. 71.

271

Гинзбург С. Кинематография. С. 145–146.

272

Вишневский В. Художественные фильмы дореволюционной России: фильмографическое описание. М., 1945. С. 51.

273

DeBlasio А. Choreographing space Р. 689.

274

Кулешов Л. Евгений Францевич Бауэр. С. 406.

275

McReynolds L. Demanding men. P. 152.

276

Вербицкая А. Ключи счастья. Т. 2. С. 25.

277

Образ цыганки проходит через все творчество Блока. Однако она не статичный персонаж, напротив, как демонстрируют во всех деталях Минц и Лотман, Блок наделяет ее существенно разными символическими значениями на разных этапах своей поэтической карьеры. См: Лотман Ю., Минц З. «Человек природы» в русской литературе XIX века и «цыганская тема» у Блока // Блоковский сборник / Отв. ред. Ю. Лотман. Тарту, 1964. С. 98–156.

278

Блок А. К музе // Собрание сочинений: В 8 т. М., Л., 1960. Т. 3. С. 8.

279

Блок А. Кармен // Там же. С. 239.

280

Янгблад на этом не останавливается и предлагает: «Возможно, Лебедев каким-то образом заманил и Лидию». См.: Youngblood D. The Magic Mirror. P. 85.

281

Бауэр также использует этот троп в своем более раннем фильме «Дитя большого города», чтобы обозначить нравственное падение Мэри, когда она превращается из швеи в содержанку и в конечном итоге в высококлассную куртизанку. Использует он этот троп и чтобы подчеркнуть устарелость подхода Виктора к женщинам, показывая, что тот наивно верит (опять же, как и гоголевский Пискарев до него), что Мэри будет счастлива начать новую жизнь в труде и скромном быту. Таким образом, как и ее тезка Мэри, Мария проходит путь от бедности до богатства, от невинной швеи до продажной содержанки, тем самым разворачивая вспять путь многих героинь русской литературы XIX века. Так и она превращается в настоящее дитя нового XX века. ДальнейшееобсуждениетрактовкиБауэромтропашвеивфильме «Дитябольшогогорода» см. в: Morley R. «Crime without punishment»: reworkings of nineteenth-century Russian literary sources in Evgenii Bauer’s «Child of the Big City» // Russian and Soviet Film Adaptations of Literature, 1900–2001: Screening the Word / Eds. S. Hutchings, A. Vernitski. London, 2005. P. 29–36.

282

Цит. по: Великий кинемо. С. 238.

283

Там же: С. 260.

284

Интересно, что у Лолы, как и у многих других исполнительниц в кино этого периода, нет отца, человека, который обычно принимал решение о браке.

285

Там же. С. 259.

286

Там же.

287

Там же.

288

Silent Witnesses. P. 274.

289

Youngblood D. The Magic Mirror. Р. 85.

290

Великий кинемо. С. 259.

291

Вербицкая А. Ключи счастья. Т. 2. С. 151.

292

Diaghilev. Creator of the Ballets Russes. Art. Music. Dance / Ed. Kodicek A. London, 1996. P. 34.

293

Светлов В. Терпсихора: статьи, очерки, заметки, СПб., 1906. С. 297.

294

Banes S. Dancing Women. Female Bodies on Stage. London, 1998. P. 168.

295

Copeland R. Towards a sexual politics of contemporary dance // Contact Quarterly. 1982. № 7. Р. 47–48.

296

До приобретения кинокамеры Ширяев экспериментировал с записью хореографии, создавая двумерные движущиеся изображения: на полосе бумаги шириной в 45 мм он делал небольшие наброски каждой отдельной позиции, составляющей часть танца, и затем анимировал их при помощи вращающегося механизма и зеркальных призм праксиноскопа. См.: Beumers B. 1909: Harlequin’s Jest [Shutka Arlekina] // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2008. Vol. 2. № 3. Р. 329–330. Также: Beumers B. Alexander Shiryaev: Master of Movement. Gemona, 2009. P. 43–46. Некоторые из этих бумажных фильмов воспроизведены в движении в документальной картине Бочарова «Запоздалая премьера» (2003).

297

Созданная в Брайтоне в 1899 году Альфредом Дарлингом Biokam стала одной из первых любительских камер и невероятно универсальным инструментом. Ее можно было использовать как кино- или фотокамеру, как проектор, увеличитель и печатающее устройство. Камера требовала 17,5-миллиметровой пленки с центральной перфорацией между кадрами. Ширяев также использовал и 17,5-миллиметровую камеру Ernemann Kino. Разработанная в Германии в 1903 году на пр-ве Эрнеманна, это была первая немецкая мелкокалиберная камера для любителей.

298

Эта последняя категория фильмов отменяет общепринятый факт из истории раннего русского кино о том, что Владислав Старевич был отцом русской анимации и изобретателем техники с покадровой съемкой. Старевич создал свой первый фильм с участием анимированных жуков и других насекомых в 1911‐м, и, такимобразом, ШиряевсосвоейанимациейопередилСтаревичаболеечемнадвагода.

299

Dempster E. Women writing the body: let’s watch a little how she dances // Grafts. Feminist Cultural Criticism. London, New York, 1988. P. 39.

300

Foster S. L. Reading Dancing: Bodies and Subjects in Contemporary American Dance. Berkeley, CA, 1986.

301

Dempster E. Women writing the body. Р. 37.

302

Ibid. P. 35.

303

Ibid.

304

Ibid. P. 46.

305

Ibid. P. 39.

306

Один из рецензентов того времени описал стрекозу как «знаменитую босоножку», таким образом связав ее с американской танцовщицей Айседорой Дункан (Великий кинемо. С. 118). Однако в самом фильме нет ничего, что бы подтверждало это сходство. Напротив, как отмечают Михаил Ямпольский и Римгайла Салис, ее визуальная репрезентация явно основана на многих женских ролях романтических балетов XIX века, где, одетые в крылатые костюмы, балерины появлялись в виде бабочек и других нежных насекомых. См.: Ямпольский М. Б. Старевич: мимика насекомых и культурная традиция // Киноведческие записки. 1988. № 1. С. 84–90; Rimgaila Salys.

307

Великий кинемо. С. 119.

308

Там же.

309

Paglia C. Sexual Personae. P. 9.

310

Цит. по: Dempster E. Women writing the body. P. 52.

311

Silent Witnesses. Р. 256.

312

Dijkstra В. Idols of Perversity. Р. 37–63.

313

Goscilo H. Playing dead: the operatics of celebrity funerals, or, the ultimate silent part // Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia / Eds. L. McReynolds, J. Neuberger. Durham, NC and London, 2002. P. 291.

314

Metz С. Photography and fetish // The Critical Image. Essays on Contemporary Photography / Ed. C. Squiers. London, 1991. P. 155.

315

Ibid. P. 158.

316

Ibid. P. 159.

317

Hansen M. Deadly scenarios. P. 14.

318

Блок А. Ну что же? Устало заломлены слабые руки… // Блок А. Собрание сочинений. Т. 3. С. 28.

319

Полные тексты обзоров см.: Грезы // Сине-фоно. 1915. № 1. С. 105; Грезы // Проэктор. 1915. № 2. С. 9.

320

McReynolds L. Demanding men. Р. 149.

321

Christie I. Note to Daydreams // Early Russian Cinema. 1992. Volume 7.

322

Youngblood D. The Magic Mirror. Р. 95–96.

323

Витольд Полонский, актер Малого театра, пришедший в кино в 1915‐м, быстросталоднимизкоролейдореволюционногоэкрана, частоисполнялроливероломноголюбовникаизвысшегообщества, особеннопослеегозапоминающейсяигрывроли бессердечного Дымова в «Миражах» Петра Чардынина 1915‐гоивролибесстыдногокнязяБартинскоговфильмеБауэре «Жизньзажизнь».

324

Филип Кавендиш предполагает, что Бауэр мог намерено изобразить Глинского «едва уловимой пародией» на русского писателя, художника и фотографа того времени Леонида Андреева: работы Андреева в любом из видов искусств фокусировались на «темах обсессивно-погибельных»; Глинский напоминает Андреева внешне, к тому же Андреев «потерял свою жену [в 1906-м] и оплакивал ее смерть годами». В самом деле, декадентские декорации студии Глинского настолько преувеличены, что возникает вопрос: не предлагает ли Бауэр, на протяжении всей своей кинокарьеры исследовавший тему психологической/сексуальной власти мертвой женщины над живым мужчиной, сознательную самопародию в этом фильме, снятом ближе к концу Первой мировой войны, когда уже стали известны масштабы российских потерь.

325

Ibid. P. 137.

326

Великий кинемо. С. 356.

327

ЦивьянЮ.Видеоэссе.

328

Kant M. The soul of the shoe // The Cambridge Companion to Ballet. Cambridge, New York, 2007. P. 197.

329

McReynolds L. Demanding men. Р. 153.

330

Youngblood D. The Magic Mirror. Р. 99.

331

McReynolds L. Demanding men. Р. 149.

332

Цит. по: Dempster E. Women writing the body. Р. 39.

333

Copeland R. Towards a sexual politics. P. 47.

334

Engelstein L. The Keys to Happiness. P. 414.

335

Kurth P. Isadora. The Sensational Life of Isadora Duncan. London, 2001. P. 151.

336

Mondry H. Performing the paradox: Rozanov and the dancing body of Isadora Duncan // Essays in Poetics. 1999. № 24. Р. 93–94.

337

Ibid. P. 98.

338

Ibid. P. 98–99.

339

Copeland R. Towards a sexual politics. Р. 47.

340

Ibid.

341

Дункан А. Моя жизнь. Ростов-на-Дону, 1998. С. 133.

342

Там же. С. 135.

343

Сологуб Ф. Очарование взглядом // Театр и Искусство. 1913. № 4. С. 90.

344

Copeland R. Towards a sexual politics. Р. 47.

345

Вербицкая А. Ключи счастья. Т. 2. С. 42.

346

Там же.

347

Там же.

348

Там же. С. 126.

349

Auerbach N. Woman and the Demon. The Life of a Victorian Myth. Cambridge, London, 1982. Р. 211.

350

Цит. по: Youngblood D. The Magic Mirror. P. 68.

351

Это не совсем так. В рукописи повесть назвалась «После смерти», однако уже при подготовке печати редактор журнала изменил название на «Клара Милич» по согласованию с Тургеневым. Повесть была опубликована в январе 1883 года в «Вестнике Европы» и через несколько дней по-французски в Nouvelle Revue под первоначальным авторским названием Après la mort. — Примеч. ред.

352

В 1918‐мсмотровая комиссия Кинематографического комитета народного комиссариата просвещения, созданная после революции для оценки художественной и идеологической ценности дореволюционных фильмов, также раскритиковала фильм из‐занедостаточногоследованиятургеневской повести, заключив: «Инсценировка рассказа совершенно не передает его смысла, а в некоторых местах даже искажает его путем вводных эпизодов, не имеющихся в рассказе. Постановка совершенно не передает эпохи, действующие лица одеты в современные костюмы и носят имена иные, чем в рассказе. Постановление: изменить название картины» (Великий кинемо. С. 271).

353

Великий кинемо. С. 270–271.

354

Там же.

355

Buckler J. Her final debut: the Kadmina legend // Intersections and Transpositions. Russian Music, Literature and Society / Ed. A. B. Wachtel. Evanston, 1998. P. 238.

356

Анненский И. Ф. Умирающий Тургенев: Клара Милич // Книги отражений. М., 1979. С. 40.

357

Schlüpmann H. From patriarchal violence. Р. 8.

358

Cavendish Ph. The hand. Р. 222–223.

359

Ibid. P. 227.

360

Цивьян не упоминает эту сцену с крупным планом из «После смерти» во время своего рассуждения о развитии и рецепции крупного плана, но ссылается на нее кратко как на пример наезда камеры.

361

Tsivian Y. Early Russian cinema. Р. 192–193.

362

Ibid. P. 193.

363

В фильме играла Вера Холодная, королева дореволюционного экрана и единственная большая звезда этого периода, которая начала свою актерскую кинокарьеру в этом фильме Бауэра.

364

Ibid. P. 194.

365

Ibid. P. 195.

366

Ibid.

367

Проектор. 1916. № 9. С. 15.

368

Цит. в: Цивьян Ю. Жест и монтаж: еще раз о русском стиле в раннем кино // Киноведческие записки. 2008. № 88. С. 68.

369

DeBlasio А. Choreographing space. Р. 685.

370

Цит. по: Соболев Р. Люди и фильмы. С. 101.

371

Bartlett R., Edmondson L. Collapse and creation: issues of identity and the Russian fin-de-siècle’ // Constructing Russian Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 / Eds. Kelly C., Shepherd D. Oxford, 1998. P. 188.

372

Cavendish Ph. The hand. Р. 224.

373

Brown Т. Breaking the Fourth Wall. Direct Address in the Cinema. Edinburgh, 2012.

374

Cavendish Ph. The hand. Р. 224.

375

Tsivian Y. Early Russian cinema. Р. 205.

376

Блок А. Записные книжки 1901–1920. М., 1965. С. 301.

377

Metz С. Photography and fetish. Р. 158.

378

Цивьян Ю. Видеоэссе.

379

ИРЛИ. Ф. 7. № 13. Л. 89 об.

380

Цит. по: Яголим Б. Комета дивной красоты. Жизнь и творчество Евлалии Кадминой. М., 1970. С. 135.

381

Tsivian Y. The invisible novelty: film adaptations in the 1910s // A Companion to Literature and Film Oxford, 2004. P. 95.

382

Ibid. P. 97.

383

DeBlasio А. Choreographing space. Р. 681.

384

Bronfen E. Over Her Dead Body. P. 142.

385

Ibid. P. 143.

386

Wyke М. Projecting the Past. Ancient Rome, Cinema and History. New York, 1997. Р. 84–85.

387

Tsivian Y. The invisible novelty. Р. 101–108.

388

Cavendish Ph. The hand. Р. 228.

389

Morrissey S. K. Suicide and the Body Politic in Imperial Russia. Cambridge, 2006.

390

Metz С. Photography and fetish. Р. 186.

391

Buckler J. Her final debut. P. 232.

392

Ibid.

393

В особенности: Robinson D. Evgenii Bauer and the cinema of Nikolai II // Sight and Sound. 1989–1990. Vol. 59. № 1. Р. 51–55; Tsivian Y. The invisible novelty; Cavendish Ph. The hand. P. 222–224; DeBlasio A. Choreographing space. P. 685.

394

Tsivian Y. Early Russian cinema. 199.

395

Tsivian Y. Two «stylists» of the teens: Franz Hofer and Yevgenii Bauer // A Second Life: German Cinema’s First Decades / Ed. T. Elsaesser. Amsterdam, 1996. P. 274.

396

Tsivian Y. The invisible novelty. Р. 99.

397

Мейерхольд В. О кинематографе // Театральная газета. 1915. № 22. С. 7.

398

Silent Witnesses. Р. 56.

399

Великий кинемо. С. 454.

400

Зоркая Н. Первая русская кинозвезда // Вера Холодная: К 100-летию со дня рождения. М., 1995. С. 271.

401

Великий кинемо. С. 453.

Content

Рэйчел Морли
Изображая женственность. Женщина как артистка в раннем русском кино

Предисловие редакторов серии

Благодарности

Введение

Открывая заново раннее русское кино: сегодняшний день

Цели и подход

Глава 1. Восточная танцовщица

Первый русский художественный фильм: первые шаги в создании нового вида искусства

Персидская княжна: первая исполнительница русского кино

Объективированная исполнительница: мизансцена, визуальное удовольствие и мужская фантазия

Смерть танцовщицы и мотивы убийцы: гомосоциальность и самосохранение

От фантазийного образа к роковой женщине: персидская княжна и «саломания»

Реакция зрителя: триумф или трагедия?

Глава 2 Крестьянка и воспитанница боярина

Ольга: танец и желание

Луша: танец, инцест, самоубийство

Мизансцена

С женской точки зрения: природный фон и подвижная камера

Луша: от жертвы к автору собственной судьбы

«Полная сцена» и снохач: от угнетателя к угнетенному

Глава 3 Оперная певица

Первая профессиональная исполнительница: Вера Дубровская Евгения Бауэра

«Становясь» женщиной I: объективация, идеализация и инкультурация

«Становясь» женщиной II: свобода воли

«Становясь» женщиной III: столкновение с оппозицией

Вера и рабочий

Вера и князь

«Становясь» женщиной IV: на сцене — имитация, маскарад и изображенный гендер

«Становясь» женщиной V: вне сцены — новая женственность и феминизм

Глава 4 От восточной танцовщицы к тангистке

«Стенька Разин» Григория Либкина

«Дитя большого города» Евгения Бауэра

Мэри и танцовщица-Саломея

Мэри глазами Мэри?

Мэри с «мужской» точки зрения: от античной мифологии до новых образцов роковой женственности

Мэри глазами Виктора

Мэри глазами Бауэра: тангистка как эмблема нового века

«Немые свидетели» Евгения Бауэра

Судьба тангистки в поздних дореволюционных фильмах

Глава 5 Танцовщица-цыганка

Источники мифа

Реконструкция мифов XIX века: первые фильмы на цыганскую тему

Модернизация и подрыв мифов XIX века о цыганке

Цыганка как диковинка: «Дети века» Евгения Бауэра

Цыганка как новая женщина: «Любовь статского советника» Петра Чардынина

Глава 6 От балерины к танцовщице раннего модерна

Образ балерины в раннем русском кино

«Пьеро-художники» Александра Ширяева

С феминистской точки зрения: более поздние кинообразы балерины

Балерина-стрекоза Владислава Старевича

«Роман балерины» Бориса Чайковского (1916): балерина как «реальная» женщина

Безумная любовь. От идолопоклонничества через некролатрию к убийству: два фильма Евгения Бауэра

Грезы

Идеал: мертвая жена

Реальность: живая любовница

Умирающий лебедь

За пределами балета: танцовщица раннего модерна

Вера Неволина Петра Чардынина

Из литературы в кино: Маня Ельцова Анастасии Вербицкой

Дункановская танцовщица Евгения Бауэра

Глава 7 Актриса

Фильм, литература и жизнь: варварское право обращения и изменения по своему произволу?

Актриса как культурный стереотип

От тургеневской Клары Милич к бауэровской Зое Кадминой: актриса как реальная женщина

Изменения, урезания, вставки

Анатомия кинематографической сцены

Крупный план

Наезд

Приближение к камере

С точки зрения Зои

Зоя Андрея: фотографии, сны и видения

От поставленного самоубийства к социальному протесту

Возрождая Кадмину и обновляя ее легенду: создание кинематографической героини

Отдавая предпочтение кинематографическому

Заключение

Изображая женственность в эпоху социальных перемен: артистка как новая женщина

Изображая женственность: артистка как воплощение теоретической идеи

Изображая женственность в эпоху художественных перемен: артистка как кинематографическая героиня

Новое символическое значение: артистка как эмблема дореволюционной киноиндустрии

Кода После 1918: переворачивая дореволюционные гендерные роли

Фильмография

Примечания