Евгений Лукин

Эпидемия

© Оформление: ООО «Феникс», 2023

© Текст: Евгений Лукин, 2023

© Иллюстрации: Игорь Приходкин, 2023

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Рядовой Леший

Глава 1

Приняли мы с Лёхой Лешим второй самосвал, прилегли на мелкий теплый щебень, раскурили одну «приму» на двоих. Лежим, смотрим в небо. В азиатское, серое от зноя небо.

— А знаешь, — задумчиво признался он вдруг, — я ведь и впрямь леший…

Шел 1974 год. Смартфонов в ту пору еще не изобрели, библиотеки в дивизионе не было, телевизор «деды» нам после отбоя смотреть запрещали, вот и приходилось развлекать друг друга небылицами. Роль рассказчика обычно доставалась мне. Лёха — тот больше молчал да слушал. А тут, глянь, и сам до байки дозрел!

— Нечистая сила, что ли? — понимающе ухмыльнулся я.

— Ага…

— Как же тебя в армию забрали? Или теперь и леших гребут?

— Да тут, видишь, какое дело… — сказал он, покряхтев. — Подстерегли меня однажды двое наших…

— Каких это ваших?

— Н-ну… леших…

— Та-ак… И что?

— Отметелили, связали и бросили. Прямо там, на опушке…

Я докурил по-честному до половины и отдал сигарету Лёхе.

— Вот суки! — посочувствовал я. — А с чего это они?

Ответил не сразу, затянулся неспешно пару раз.

— Да я у них салабоном считался. Ста лет еще не исполнилось…

— Гляди-ка! Выходит, в лесу тоже дедовщина?

— А то нет, что ли? — хмуро отозвался он. — Связали, оставили… День лежу, второй лежу…

— Погоди, не выбрасывай! — всполошился я. — Там еще затяжки на две!

Вынул из панамы иголку, отобрал чинарик, наколол его сбоку (пальцами-то уже не ухватишь), поднес ко рту.

— Лежу, — повторил Лёха еще мрачнее. — Ну все, конец мне, думаю…

Последняя затяжка опалила губы.

— Погоди, — перебил я, стряхнув с иголки огонек и отправив ее на место. — Как это конец? Лешие разве не бессмертны?

— Да так, знаешь… Если обездвижить надолго, деревенеть начнет, усыхать…

— Окаменелостью, что ли, станет?

— Нет. Не окаменелостью. Корягой. Я ж говорю: деревенеет…

— Насовсем, или…

— Бывает, что и насовсем.

С невольным уважением покосился я на рядового Лешего. Не ожидал я от него столь грандиозной, а главное, столь подробной и достоверной залепухи.

Честно сказать, в карантине он казался мне обычным деревенским валенком. А потом, когда нас уже в дивизион распределили, — то ли привык я к нему, то ли сам Лёха схватывал все на лету, но и речь у него стала посложнее, и фантазия, как видим, разгулялась. Ну да с кем поведешься…

— Так чем дело кончилось?

— Повезло мне! Смотрю: идет через опушку парень. Грустный такой, башка стрижена… Окликнул я его. Помоги, говорю, добрый человек, развяжи… Что хочешь для тебя за это сделаю!

— А он?

— Спрашивает: ты кто? Леший, говорю. А он мне: да нет, это я Леший.

— Та-ак…

— Ну фамилия у него была — Леший!

— Да я понял. Развязал он тебя?

— Развязал. Теперь, говорю, проси что хочешь. А у него, слышь, глазенки вспыхнули. Отслужи, говорит, за меня в армии! Я, конечно, прибалдел сперва, потом прикинул, думаю: ну а что? Два года — это ж не двадцать пять лет! Это раньше при царе четвертак служили. Скорчил его морду, забрал паспорт — и на призывной пункт. Так вот сюда и попал…

— Лёха… — выговорил я с восхищением. — Слушай, Лёха… Как дембельнешься, начинай романы писать. Большие деньги заработаешь… Нет, кроме шуток…

Тут я заметил, что рядовой Леший не слушает. Вернее, слушает, но не меня.

— Лежи не двигайся, — тихо предостерег он.

Я приподнялся на локте и оглядел окрестности. Чуткий Лёха, как всегда, не ошибся: со стороны радиотехнической батареи к нам приближалась опасность в лице рядового Горкуши. Сапоги у рядового гармоникой, рукава закатаны по локоть, бляха ремня сияет в области детородных органов, тулья панамы промята на ковбойский манер.

Я встал. Не на вытяжку, понятно (это уж было бы чересчур), но и оставаться в горизонтальном положении также не стоило.

— Ну не падлы, а? — плаксиво вопросил рядовой Горкуша, подойдя вплотную и устремив на меня синие горькие — под стать фамилии — глаза.

— Так точно! — отрапортовал я. — Падлы, товарищ старослужащий!

А сам все ломал голову: почему это он до сих пор не обратил внимания на лежащего рядом Лёху?

— «Дедушку»! — трагически вскричал рядовой Горкуша. — «Дедушку» во внутренний наряд! Дневальным! На тумбочку! Со штык-ножом!.. Это что?

— Бардак, товарищ старослужащий!

— Кровь пьют шлангами! Хрящ за мясо не считают!

— Так падлы же!.. — истово поддакнул я.

И смягчился рядовой Горкуша, подобрел.

— Ну ты все понял, да? — уточнил он на всякий случай.

Полагаю, выражение глубокого искреннего горя оттиснулось на моих чертах вполне убедительно.

— Так точно, понял! А заменить не смогу. Заступаю в караул. Первый раз.

Рядовой Горкуша был потрясен услышанным. Даже снял зачем-то панаму. Костлявый, кадыкастый, бледный, какой-то весь вывихнутый, стриженный под ноль… Огляделся в поисках другой жертвы. Но нет, никого не видать. Кругом поросшие верблюжьей колючкой унылые серо-зеленые бугры, да белеет вдали бетон пятого капонира.

— А где этот… Леший?

Я осторожно покосился на Лёху. Тот лежал неподвижно и смотрел на меня. «Молчи», — прочел я в его глазах.

— Был здесь… — осторожно соврал я. Впрочем, почему соврал? Действительно ведь был здесь. И есть.

— А теперь где?

В недоумении я развел руками:

— Лопата — вот…

Лопата валялась в полуметре от Лёхи.

— Найду — дыню вставлю, — кровожадно пообещал Горкуша. — Поперек!

Нахлобучил панаму и двинулся сердито-расхлябанной походкой в сторону стартовой батареи. Рядового Лешего он там, разумеется, не встретит. А значит, стоять на тумбочке со штык-ножом суждено рядовому Клепикову — он сейчас возле курилки верблюжью колючку вырубает.

Лёха тем временем шевельнулся.

— Говорил же: лежи не двигайся… — упрекнул он.

— Как это ты?..

— Молча!

— Да я заметил, что молча… Ты что, глаза отводить умеешь?

Лёха вздохнул:

— Когда-то умел…

— Эх ни хрена себе! А сейчас это что было?

— А сейчас, видишь, замереть пришлось. Вот если бы в лесу… Там хоть пляши — никто не заметит. А тут чуть шевельнулся — вмиг углядят!

— То есть в лесу, значит, попроще…

— Ну а как же!

— А ты не из цыган, Лёх?

— Из леших я…

Тут со стороны солдатского городка подкатил третий самосвал — и взялись мы снова за лопаты.

* * *

С этого дня мы с Лёхой как бы поменялись ролями: уж больно показалась мне интересной эта наша новая игра в лешего. Я спрашивал — он отвечал. Я его ловил на вранье, а он выкручивался. И выкручивался, доложу я вам, виртуозно.

Следовало, правда, выбирать для таких бесед место и время. А то, помню, перепугали однажды чуть не до полоумия «шнурка»-узбека из нашего призыва. Послушал он нас, послушал, потом вскочил с груды только что разгруженного щебня и жалобно закричал:

— Д-дураки!..

И кинулся прочь.

С тех пор поостереглись. Если и развлекались подобным образом, то наедине, без лишних ушей.

— Значит, говоришь, скорчил ты его морду… И сейчас тоже корчишь?

— Да как тебе сказать… Привык за два месяца. Вроде приросла…

— Ладно! А кого-нибудь другого скорчить — слабó? Рядового Горкушу, к примеру…

— Ну его на фиг! — По-моему, Лёха даже содрогнулся слегка, представив такую попытку.

— Хорошо, не Горкушу… — поспешил исправиться я. — Меня давай.

— Я что, за всех служить подряжался? — вспылил он. — Мне вон одного Лёхи Лешего за глаза хватает!

— Нет, ну я ж не прошу тебя в самом деле прикинуться! Я спрашиваю: можешь или нет?

— Да хрен его теперь разберет… — отвечал мне с тоской рядовой Леший. — Иногда кажется: совсем разучился. После карантина напрочь все отшибло. Даже пробовать боязно…

— А вообще трудно служить? — сочувственно спросил я.

— А то сам не знаешь!

Забаву пришлось прервать. Дверь столовой открылась, и вошел старшина Лень. Оглядел столы с перевернутыми лавками на них.

— Не понял!.. — взмыл его звонкий зловеще-ликующий голос. — Это что за пол такой? Вы его мыли, нет?

— Два раза перемывали, товарищ старшина!

— Хреново перемывали! Тряпку в зубы — и вперед!

Вышел.

Пол взбрызнули и протерли. Главное — что? Главное, чтобы линолеум влажный был и блестел.

Вот в казарме, когда дневалишь, там сложнее. Собственно, казармой нам служил старый ангар с четырьмя рядами шконок, финской дизельной печкой и черно-белым ламповым телевизором на сваренной из арматурин подставке. А самое грустное — полы в ангаре были бетонные. Вымоешь разок с хлоркой — и кожа на пальцах становится, как у девочки, тонкая и прозрачная.

— Лёх, — продолжал допытываться я, — а какой ты на самом деле был? В лесу…

— Да какой хочешь! — буркнул он. — Без разницы…

— Ага… — пробормотал я, соображая. — То есть в кого пожелаешь, в того и перекинешься… А сила откуда? Деревья, небось, помогали?

— Да в основном деревья…

— А у нас тут, значит, ни деревца… Одна верблюжья колючка, так?

— Так…

— Нет, но перед казармой-то — акации!

— А толку? Они ж тоже на территории!

— Понял… То есть нужны не просто деревья, а гражданские деревья?

— Н-ну… в общем… да.

— Погоди! А за территорией? Там же колхозные виноградники, сады… Тоже ведь растительность! Или это не то?

— Может, и то… — уныло ответил он. — А как туда попадешь?

— Через дырку.

— А «деды» узнáют?

Да, верно… Пока не отслужил хотя бы полгода, о дырке и думать забудь. Высокое право на самоволку надо еще выстрадать.

* * *

Случай нам представился всего пару дней спустя. Сидели в курилке перед ангаром и при этом, обратите внимание, не курили, что в глазах окружающих равнозначно уклонению от исполнения воинских обязанностей. Невесть откуда возник смутно знакомый старлей.

— Вы двое, — определил он и направился в сторону КПП.

Мы, понятно, последовали за ним.

— Со мной, — бросил он дежурному.

Так впервые за два месяца мы оказались «на гражданке».

Достигли поворота и увидели заглохший невоенный грузовичок с какой-то подержанной мебелью в кузове. Поднажали втроем, подтолкнули. Грузовичок завелся, зафырчал. Старлей тут же забрался в кабину к шоферу и уже из окошка сообщил:

— Свободны. Долóжитесь на КПП.

И подумали мы: а почему бы нам не дать крюкá и не пройти через виноградник?

Ах какой это был виноградник! Дамские пальчики вполне мужского размера. Кисловат еще, правда, но сойдет. Я подумал и сорвал гроздь — поменьше, чтобы успеть слопать все по дороге. Лёха последовал моему примеру.

— Ну и как? — осведомился я, гурманствуя. — Способствует растительность?

— Чему?

— Способностям!

Рядовой Леший хотел ответить, но не успел — нарвались мы с ним на приключение. Из-за шпалеры вышел навстречу нам смуглый юноша в тюбетейке и с берданкой за плечом.

— Замер! — негромко скомандовал Лёха — и я замер.

Сторож моргнул и отшатнулся, уставившись туда, где только что стояли два мародера в военной форме, а теперь вот взяли вдруг да исчезли. Потом скинул с плеча свою одностволку и принялся озираться. Я, честно сказать, струхнул. Сейчас пальнет куда попало… А ну как в нас!

Рядовой Леший медленно поднял руку, опустил, всмотрелся в испуганно мечущиеся карие глаза, потом повернулся ко мне и, кивнув, двинулся в обход ошарашенного туземца. Я, понятно, за ним.

— Гляди-ка… — подивился Лёха, когда мы, выбравшись на бетонку, перевели дыхание. — И вправду ведь способствует…

— Кто?

— Растительность…

У меня, признаюсь, екнуло под ложечкой. Тут уже, простите, не игра, тут уже чертовщина какая-то начинается. К счастью, вспомнилась читанная когда-то статейка об уличном гипнозе. Все-таки, наверное, Лёха из цыган — там у них в таборе, по слухам, еще и не такое проделывают. Да и фамилия какая-то вроде цыганская…

Глава 2

Да наверняка цыган! Уже на следующее утро подпитавшийся от гражданской растительности рядовой Леший начал, попросту говоря, наглеть. Скажем, по команде «подъем» положено одеться и занять свое место в строю за сорок пять секунд. Так вот, надо было видеть, с какой теперь солидной обстоятельностью экипируется мой друг Лёха. «Деды» и те уже построились, поверка вовсю идет, а он еще только верхнюю пуговицу застегивает. Неспешно этак…

Жутковатое, между прочим, зрелище. Одно дело, согласитесь, отвести глаза рядовому Горкуше или там сторожу с берданкой, но чтобы всей казарме…

И главное, никто ничего не замечает! Кроме меня.

Кстати, а почему? Почему я Лёхины проделки вижу, а остальные — словно ослепли? Спросил его об этом.

— Могу и тебя обморочить, — невозмутимо предложил он. — А надо?

Да нет, пожалуй, не надо.

— Слышь, Лёх! А если б ты его обманул?

— Кого?

— Ну того, кто тебя развязал! Взял бы и не пошел в армию…

— Ну так… Уговорились же!

— И что?

Задумался Лёха.

— Нет, ну… — неуверенно начал он. — Узнáют — слава пойдет…

— Кто узнает? Другие лешие?

— Ну да…

— Так они уж тебя и так отметелили, связали… чуть корягой не сделали!.. Чего терять-то?

Совсем смешался Лёха. Но опять-таки вывернулся.

— Нет, — решительно сказал он. — Совестно как-то… Он меня выручил, а я вдруг… Нет. Да и Родине долг отдать…

Услышав про долг Родине, я не выдержал и заржал, причем долго не мог остановиться.

По-моему, Лёха обиделся.

* * *

А потом выпал на нас майор Карапыш, замполит дивизиона. Портрета его я здесь приводить не буду, поскольку портрет в точности соответствовал фамилии. Карапыш — он и есть Карапыш.

Хотя нет, вру. Никак это не могло случиться потом. Случилось это как раз перед нашей вылазкой в виноградники. Поймал нас политрук на плацу, поставил по стойке «смирно» — и приступил к перевоспитанию. Зловеще, с присвистом:

— Вы что творите? Ваши отцы кровь на войне проливали, а вы тут религиозную пропаганду разводите! Кто из вас леший?

Какая ж это, интересно, сука стукнула? Не иначе тот «шнурок»-узбек.

— Я, товарищ майор!

Ошалел Карапыш. Не ожидал он столь прямого, а главное — бесстыдно-го ответа. Видя, как начальство хватает воздух ртом, я сообразил, что мы рискуем лишиться нашего замполита, и пришел на выручку:

— Фамилия у него такая, товарищ майор! Леший.

Лёха поспешно полез в нагрудный карман френчика и предъявил в доказательство военный билет.

Карапыш ошалел повторно.

А на следующий день мы, как я уже рассказывал, посетили колхозные виноградники — и больше к Лёхе политрук не цеплялся ни разу.

Зато прицепился однажды ко мне. Конечно! Коли не владеешь уличным гипнозом, всяк норовит обидеть…

— Надо нарисовать плакат, — поставил он меня перед фактом.

— Товарищ майор, я не умею.

— Нет такого слова в армии — «не умею». Какое у вас образование?

— Незаконченное высшее, товарищ майор!

— В школе преподавали?

— Так точно, товарищ майор! В сельской.

— Ну вот! А чего ж вы тогда?

У меня был только один выход, и я им воспользовался: решил выполнить работу хуже некуда. Старался как мог. Клянусь, даже из-под кисти Остапа Ибрагимовича Бендера не выползало ничего более уродливого: буквы кренились в обе стороны, наезжали друг на друга и тут же разбегались навсегда. Для вящей убедительности текст изобиловал помарками, кляксами и грубыми орфографическими ошибками. Я бы даже сказал, цинично грубыми.

— Ну вот! — жизнерадостно вскричал майор Карапыш, увидев мое творение. — А говорил: «не умею»!

И приказал повесить это убоище на стенд.

* * *

Проснулся я, как всегда, минут за пять до утренней побудки, только вот с ощущением смутного беспокойства. Лежал, не шевелясь, под простыней и тревожно прислушивался к себе. А уж когда дневальный гаркнул подъем и рядовой Леший, вопреки обыкновению, наравне со всеми скатился с койки, кинулся к своей тумбочке и принялся судорожно влезать в штанины, я окончательно осознал, что день нам предстоит необычный и непростой.

В строй мы с Лёхой стали одновременно.

— Чего это ты? — тихо спросил я.

— Не знаю, — с трепетом отозвался он. — Что-то предчувствие у меня какое-то…

Предчувствие, похоже, одолевало всех. Даже вышедший к нам старшина Лень и тот выглядел на этот раз не слишком самоуверенно.

— Отдохнули за месяц? — с нервозной ехидцей осведомился он. — Жирок вокруг пупка завязался?.. Будем жирок растрясать.

И приступил к поверке.

— Ребята, что случилось? — шепнул я.

— «Дед» из отпуска вернулся, — прошептали в ответ.

— Какой «дед»?

— «Дед» Сапрыкин. Командир батареи…

О комбате мы с Лёхой были уже наслышаны, хотя еще не видели ни разу. В отпуск он ушел в тот самый день, когда мы появились в дивизионе. Личность настолько легендарная, что воспринималась нами как какой-нибудь, я не знаю, фольклорный персонаж. Мифологический. Вроде того же лешего.

Кстати, прозвище «Дед» применительно к офицеру — верх уважения со стороны нижних чинов. Все равно что присвоенный поручику солдатский Георгиевский крест.

На общем построении я комбата хорошенько не разглядел. Такая возможность представилась мне лишь на огневой позиции. «Дед» был приземист и громоздок, как Вий. Из-под козырька офицерской фуражки виднелись крупный бугристый нос, жестко сложенные губы и нечеловечески широкий подбородок. Казалось, подведут сейчас к майору кого-либо в чем-то виноватого — и прозвучит глуховатый подземный голос: «Поднимите мне козырек…»

— Всем разойтись, кроме майского призыва…

И остались мы, девять салажат, перед этаким страшилищем.

— Хрен знает кого уже призывать стали… — проворчал комбат. — Хромые, очкастые… — Чуть запрокинув голову, оглядел обмершую шеренгу. Взгляд его остановился на Лёхе.

— Рядовой Леший! — немедленно отрапортовал тот.

— Леший, говоришь?.. Что умеешь?

— Ничего не умею, товарищ майор!

Искренний ответ, но безрассудный. Хотя, похоже, комбата он даже позабавил.

— Ну а конкретно… Что именно не умеешь? В карты играть умеешь?

И я увидел, как рядовой Леший побледнел.

— Никак н-нь… Т-то есть… Так точ-ч… э-э…

— Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди! — с облегчением выпалил рядовой Леший.

* * *

Да уж, майор майору рознь. Это вам не Карапыш какой-нибудь. Впечатлил он меня. Сильно впечатлил. Что до Лёхи — тот был просто подавлен. Таким я его еще не видел.

— Слушай, по-моему, он меня расколол…

— Кто? Комбат?

— Ну да… Насквозь видит…

— Через козырек?

Крякнул Лёха, с досадой тряхнул стриженой башкой. Башка у него была, кстати, клиновидная, чуть сплющенная с висков.

— И на хрен я соглашался? — горестно молвил он. — Глядишь, еще бы кто по той опушке прошел… развязал бы… Главное, сидит сейчас где-нибудь в забегаловке, пиво, небось, пьет, а тут за него…

И я наконец разозлился:

— Слышь! Лёх! Завязывай, да? Хватит уже, наигрались в лешего…

Он лишь печально покосился на меня и не ответил.

— Короче, ты! Цыган… — начал я с подковыркой.

— Я не цыган!

— Ладно, не цыган… Леший. А комбата надурить — слабó?

Лёха вздохнул:

— Надуришь такого…

— А чего он тебя про карты спрашивал?

— Ну так меня ж почему связали и бросили? — взвыл Лёха. — В карты я у них выиграл! А они говорят: мухлюешь!..

— Лешие?

— Лешие!

И я вновь восхитился, как он, зараза, выкручивается!

— На что играли хоть?

— На белок.

— А ты правда не мухлевал?

Помолчал, посопел:

— Да так… немножко…

И я даже сам не заметил, как вернулся в прежнюю колею.

— Слушай, — сказал я. — Вот ты говоришь: сидит пиво пьет… Ну этот… настоящий Лёха Леший… Так он же теперь никто, получается! И звать его никак! Паспорта нет, прописки нет, на работу хрен устроишься… Два года скрываться? Нет, уж лучше отслужить…

— С таким комбатом? Ну на фиг…

— А долг Родине отдать?

— Да иди ты…

* * *

— Оу! Ты! Боец!

Чисто инстинктивно оправил ремень, обернулся. В курилке сидел рядовой Наумович, а рядом с ним стояло пустое оцинкованное ведро. Устремленный в мою сторону взгляд старослужащего показался мне сильно озадаченным.

Предчувствуя недоброе, приблизился я к курилке.

— Сядь, — велел Наумович и похлопал по доске.

Деликатно присел.

Рядовой Наумович — тоже «дедушка», но в отличие от рядового Горкуши куда более вменяем. Оба прокалывают иголкой дни в карманном календарике, оба считают, сколько осталось до дембеля, но чувства у них при этом, поверьте, совершенно разные. Горкуша — тот втайне сознает, что дóма «на гражданке» ничего хорошего его не ждет, вот и упивается властью напоследок, а Наумович… Этот, пожалуй, попроще, понаивнее.

— Дружишь с Лешим? — отрывисто спросил рядовой Наумович.

— Дружу.

— И чего он?

— Н-ну… Леший.

Замолчал старослужащий. Надолго.

— Случилось что-нибудь? — осмелился я полюбопытствовать.

— Дал… ему… ведро, — тяжко одолевая каждое слово, заговорил рядовой Наумович. — Послал к старшине… в каптерку… Говорю: принеси…

— Ведро сельсин-датчиков? — догадался я.

— Угу…

Извечная хохма наших «дедушек». У старшины Леня очень плохо с чувством юмора, зато очень хорошо с чувством собственного достоинства, так что посланному в каптерку салабону влетает всегда по первое число.

— И что?

— Принес…

— Ведро сельсин-датчиков?! — не поверил я.

Мрачный кивок.

— Как они хоть выглядят? (Меня это и впрямь сильно интересовало.)

— Так… хрень какая-то…

— И где они?

Клянусь, большего недоумения мне еще ни на чьем лице видеть не доводилось.

— Когда принес, в ведре были…

И мы оба повернулись к пустому оцинкованному ведру.

* * *

— Лёха! — прошипел я, поймав своего дружка за ангаром, где тот копал траншею. — Ты что, совсем нюх потерял?

— А что такое? — не понял он.

И я рассказал ему про Наумовича.

— Сегодня же всем растреплет! Не он — так старшина Лень!

— Да я к старшине и не ходил даже…

— Без разницы! Одного Наумовича хватит!.. Неужели нельзя было, я не знаю… память ему, что ли, отшибить?..

Лёха вогнал лопату в грунт, поморгал растерянно.

— Слушай, не догадался… — виновато промолвил он.

Эх ничего себе! Так он еще и память отшибать умеет?

Глава 3

— Значит, говоришь, ведро сельсин-датчиков?

Комбат сидел посреди бытовки на табурете, уперев кулаки в колени, недвижный, как идол. Облачен в галифе, сапоги и майку-алкоголичку. Глаза, по обыкновению, скрыты козырьком офицерской фуражки.

Я укоризненно покосился на Лёху. Леший он там, не леший, а смекалки солдатской — ни на грош. Взять ту же траншею. Зачем копал? Внуши сержанту, что траншея выкопана, — и все дела. Все равно потом закапывать!

Теперь вот с сельсин-датчиками. Слухи по дивизиону разлетаются мгновенно. Ничего удивительного, что о Лёхиных проказах «Дед» Сапрыкин уже был наслышан. Другое удивляло: затребовал к себе нас обоих.

Медленно, как орудийная башня, повернулся ко мне козырек.

— А ты… — сказал комбат и приостановился. Мне стало зябко. — Считай, что с сегодняшнего числа… Комсомолец?

— Никак нет, товарищ майор!

— Почему?

— Исключили, товарищ майор! Еще в институте!

— За что?

— За аморалку! На летней практике!

— С кем?

— Со старшей пионервожатой!

— А-а… Ну это… бывает… Словом, с сегодняшнего числа ты — мой заместитель по политчасти.

Умолк вновь. Не смея дыхнуть, мы ждали продолжения.

— Позвонили «комиссару». Из штаба округа, — скупо отмерил он информацию. — Едет к нам проверка.

Делать им нечего в этом штабе округа! Мы — строящийся дивизион, нам бы к осени третий капонир как-нибудь до ума довести, а они наглядную агитацию проверять! Знаем мы эти проверки. Снимут сейчас с бетонных работ всех заподозренных в художественном таланте — и сиди рисуй плакаты. Все спят, а ты рисуй. Потом наедет какое-нибудь вышестоящее существо, глянет мимоходом — и сгинет, после чего стенд снова станет крышкой теннисного стола, а изрисованную тобой бумагу (не ватман — он у нас был в дефиците) сорвут и отправят по назначению.

— Бытовка, — неумолимо продолжал комбат. — Бытовку — оформить, оборудовать. Красный уголок. График политзанятий.

А все Карапыш! Не заставь он меня тогда заняться живописью, глядишь, обошлось бы… Я с ужасом оглядел стрельчатые своды нашего тесного подземелья — бетонного закутка, ограниченного с боков монолитными стенами. За левой (глухой) стеной таился дизель, за правой (с дверью) — кабина управления стартом.

— Товарищ майор, — отважился я. — А когда…

— Завтра.

— Това-арищ майор! Да как же я до завтра…

Усмехнулся:

— А я тебе помощника дам. Вот рядовой Леший… Чем не помощник?

— Так он же ни петь, ни рисовать!

— А и не надо, — успокоил «Дед» Сапрыкин. — Будет на подхвате. Подержать, подсобить… сбегать куда… с ведром…

Услышав про ведро, я обмер. Намек был более чем прозрачен.

* * *

Да уж, выпала мне ночка. Вовек не забуду. Главное, знаешь же, что не успеешь в любом случае, а все равно, как говаривали в деревне, где я учительствовал полгода, из дресен вылазишь. Лёху я гонял вовсю (подай-принеси) и лишь стискивал зубы, чтобы лишний раз не обматерить закадычного своего дружка.

Разумеется, вы вправе спросить, ради чего я так упирался рогом. На подхвате-то не кто-нибудь, а рядовой Леший с цыганскими своими фокусами…

Ну а вдруг? Проверка-то — из штаба округа! Ладно бы свои! Даже если отведет им Лёха глаза… От чего отводить-то? От голых стен? Значит, что-то все-таки на стенах должно висеть…

Под утро я до того разнервничался, что разорвал пополам самый жуткий из плакатов, швырнул на пол и принялся топтать ботинками (летнюю полевую форму нам уже выдали). Лёха отобрал у меня оба обрывка, жалостливо на меня поглядывая, кое-как склеил истоптанное, прикрепил на место — и разорвать по новой не позволил.

Проверка нагрянула часам к двум.

В бывшую бытовку, а ныне красный уголок вошли с надменным видом человек пять незнакомых офицеров. За их спинами моталась исполненная отчаяния физия замполита. Судя по всему, наглядная агитация в прочих подразделениях дивизиона критики не выдержала. А нашу стартовую батарею, стало быть, приберегли напоследок как самую раздолбайскую.

— Встать! Смирно! — догадался подать команду Лёха.

Я встал. Поясница гудела. Башка — тоже. Мне уже было все равно, что со мной сделают за мои художества.

— Ну вот! — бодро воскликнул кто-то. — Можем же, когда захотим!

Очнулся я, завертел головой. Вы не поверите, но проверяющие вели себя как в зале воинской славы: с огромным уважением разглядывали они — кто разорванную пополам агитку, а кто и просто голый участок бетона.

Потом я заметил комбата. «Дед» Сапрыкин стоял в проеме и с откровенной ухмылкой наблюдал за происходящим.

* * *

— Ну что? — ворчливо осведомился он, когда высокие гости отбыли восвояси. — Не подвел Леший?

— Никак нет, товарищ майор, не подвел!

Чуть запрокинув голову, комбат еще раз оглядел обезображенные плакатами стены.

— М-да… Век бы стоял и любовался…

И я понял вдруг, почему он прячет глаза под козырьком. Глаза-то у него, братцы, глумливые! А то и вовсе нетрезвые.

— Спасибо за службу, — подбил он итог, опять-таки не без издевки. — Обоим отдыхать до вечера…

В «консервную банку», как мы именовали попросту наш ангар, идти не хотелось — отдохнуть там просто не дадут. Дрыхнущий средь бела дня салабон — зрелище возмутительное и недопустимое, даже если он дрыхнет с разрешения начальства. Раскинули мы в бытовке две раскладушки и сыграли отбой.

— Лёх, — перед тем как провалиться в сон, пробормотал я. — А вдруг он тоже леший?

— Кто?

— Комбат.

— Да ну, фигня! — поразмыслив, отозвался Лёха, но, как мне почудилось, не слишком уверенно.

— А почему ты его тогда обморочить не можешь?

— Не знаю… Боюсь я его…

И вспомнилось мне бессмертное гоголевское: «…от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет».

* * *

Кому-то может показаться, будто мы в нашем ракетном дивизионе только и делали, что выгружали щебень, бетонировали, огребали внеочередные наряды и дурили проверяющих. Ну не без этого, понятно, — строящийся объект, вместо настоящих боевых изделий в капонирах стоят макеты, но, во-первых, с виду их хрен отличишь, а во-вторых, остальное-то все — действующее!

Мне как-то ближе были бетонные работы, нежели возня с аппаратурой. Ибо я и электроника суть вещи несовместные.

Так, однажды при моем непосредственном участии мы едва не пальнули (условно, конечно!) по вылезшему на вершину холма колхозному трактору, квалифицировав его как низколетящую малоскоростную цель, и в общем-то были правы. Трудно придумать нечто более низколетящее и менее скоростное.

Вот, скажем, кабина управления стартом. «Дед» Сапрыкин мыслит над выдвинутым из стенки блоком, а я стою рядом, готовый к услугам. В происходящем не понимаю ничегошеньки, твердо знаю одно: как только зеленый огонек на передней панели перестанет мигать и начнет гореть ровно, дело сделано — блок исправен.

— Отвертку принеси, — велит комбат. — На столе в бытовке…

С лязгом ссыпаюсь из напичканного электроникой вагончика по металлической лесенке. Несколько шагов — и я в бытовке (том самом закутке, который мы с Лёхой оформляли), беру со стола отвертку, возвращаюсь…

А «Дед»-то уже навеселе!

Когда успел?!

Вручаю инструмент и тупо смотрю, как неторопливые умные пальцы комбата в течение какой-нибудь минуты заставляют огонек возгореться ровным зеленым светом. И отвертка не потребовалась.

— На!.. — И «Дед» вручает мне отработавшую срок лампу. — В телевизор вставишь. В телевизоре она еще сгодится…

Вечером рассказываю обо всем в казарме.

— Ребята, — говорю. — А как это он?

— Так у него спирт в сейфе, — объясняют мне, снимая заднюю стенку с телевизора. — Ты еще ногу на верхнюю ступеньку ставил, а он уже ключик проворачивал. До секунды все рассчитано, понял?

Да-а, такого, пожалуй, обморочишь…

* * *

А Лёху Лешего, между прочим, к регламентным работам распоряжением комбата близко не подпускали. Черт знает почему, но в его присутствии все лампы выходили из параметров, а осциллограф начинал выдавать такие елки зеленые, что мама не горюй!

Дело рядовому Лешему нашлось другое.

В начале июля возле кишлака пробило какую-то там трубу, и вода, предназначенная для колхозных виноградников, принялась заболачивать территорию дивизиона. Командуй стартовой батареей не «Дед», а кто-нибудь другой, кинулся бы к председателю-узбеку и закатил грандиозный скандал, перемежая матерные тирады обвинениями политического характера вплоть до умышленного подрыва нашей обороноспособности. Испуганный председатель поклялся бы мамой, что завтра же все исправят, — ну и, как водится, оказался бы на поверку клятвопреступником.

Но тем-то и славен был майор Сапрыкин, что любую неприятность умел обращать во благо. Две страсти владели его душой: где б чего выпить и где б чего построить. Он мог простить неподшитый подворотничок и скверную выправку, но вид болтающегося без работы военнослужащего приводил его в неистовство.

Так что, сами понимаете, ругаться с протекшим на нас председателем майор не стал. Оглядев из-под низко надвинутого козырька отворившиеся хляби земные, он справедливо рассудил, что до осени трубу узбеки вряд ли починят, удовлетворенно крякнул и тут же отдал приказ: всех солдат (кроме тех, конечно, что несли боевое дежурство) бросить на дренажные работы. Воду отвели в овражек — и за капонирами в скором времени возникло буколическое озерцо, возле которого велено было разбить огород, отрядив для полива и охраны военнослужащего из местных (того самого стукача-узбека). И все лето на обеденном столе стартовиков алел, на зависть радиотехнической батарее, свежий — только что с грядки — помидорный салат.

Стоило, однако, первым плодам порозоветь, повадились туда наши «дедушки», и пришлось комбату сторожа сменить — как не оправдавшего доверия. Сторожем стал Лёха Леший.

Вот когда чудеса начались!

Территория части — три квадратных километра. Ну и как там, скажите, можно заблудиться? Тем не менее рядовой Горкуша чуть умом не тронулся, битый час пытаясь выйти к запруде и каждый раз оказываясь возле третьего капонира.

Тогда он поступил по-другому. Сразу после поверки подозвал Лёху.

— Ты, пугало огородное! Принесешь помидор, — велел он. — Самый большой. Самый красный. Положено «дедушке»! Понял, да?

— Так точно! — отчеканил тот и ничего не принес.

Я с тревогой ждал, чем кончится дело. Ничем не кончилось. Вечером все повторилось:

— Принесешь помидор! Понял, да? Понял, нет?

— Так точно, принесу!

* * *

Запруда. На вколоченной в грунт штакетине грозная фанерная табличка «Купаться запрещено». Искупался, стою на мостках в чем мать родила, отжимаю трусы. Огородный сторож Лёха сидит неподалеку, задумчиво подперев скулу кулаком.

— Слушай, Лёх! А ты каждый раз Горкуше память отшибаешь?

— Каждый раз… — вздыхает он.

— Но это ж замучишься! А нельзя так, чтоб враз и навсегда?

Лёха поднимает на меня медленно проясняющиеся глаза, но, похоже, последней моей фразы он не расслышал.

— А правду говорят, — спрашивает он, — что на пьяных даже радиация не действует?

— Говорят… А к чему это ты?

— Да понимаешь… В лес-то иногда и по пьянке забредали…

— И что?

— Трудней всего с такими… Начнешь его с пути сбивать, а он и сам уже сбился… Ну и, знаешь, случалось, выбирались…

— Из чащи?

— Ну да…

— А радиация-то тут при чем?.. А-а… — Я наконец догадываюсь, куда он клонит. — Ты про комбата, что ли, про нашего?

Внезапно, прерывая беседу, из-за отдаленного пригорка с грохотом вываливается бульдозер и в клубах белесой пыли направляется прямиком к запруде. Мне становится не по себе. Поговаривают, будто «Дед» садится иногда за рычаги и гоняет по территории.

Кошусь на Лёху. Тот спокоен. Стало быть, отставить! Тревога ложная.

Неспешно, с достоинством облачаюсь в трусы и панаму.

Бульдозер рычит, гремит, проваливается в ложбины и вскарабкивается на бугры. Медленно, с натугой гусеничный монстр одолевает оставшиеся двадцать метров. Останавливается. Дышит жаром. Наружу выбирается рядовой Наумович в радужных импортных плавках, а «шнурок»-бульдозерист остается в кабине.

— Снимать умеешь?

— Так точно! — Я принимаю протянутый мне фотоаппарат, а «дедушка» Наумович плюхается в пруд, затем выбирается на мостки и нежно обнимает штакетину с табличкой «Купаться запрещено».

— Слышь, только всю пленку не трать!

Делаю два кадра.

Такие снимки в дембельских альбомах ценятся наравне с фотками верхом на боевой ракете. Н-ну… якобы на боевой.

— Молодец!

— Служу Советскому Союзу!

Наумович забирает аппарат и лезет в бульдозер.

— Гони, ямщик!

Раскаленное чудовище взревывает и, развернувшись, пускается в обратный путь.

— Так что ты там насчет радиации?..

* * *

Да нет, ерунда! Даже если допустить, будто «Дед» настолько проспиртован, что его и колдовство не берет… Ладно-ладно, останемся материалистами: не колдовство! Уличный гипноз…

Все равно ведь ерунда получается!

Взять того же Карапыша! Я слышал, тоже выпить не дурак, просто концы поглубже прячет. По-другому ему нельзя — замполит.

И что толку? Дурит его Лёха — как хочет!

Кстати, вопрос мой насчет Горкуши, оказывается, был очень даже хорошо расслышан. Когда перед отбоем старослужащий опять подкатился к Лёхе с каноническим требованием помидора, дружок мой пристально взглянул в синие горькие глаза и тихо выговорил какую-то полную бредятину:

— Шел, нашел, потерял…

И все! Больше запросов ни от кого не поступало.

Глава 4

Ну и, наверное, несколько слов о том, что собой представляет «старт».

Пологий округлый холм, похожий на черепаший панцирь. Издали он выглядит замшелым, поскольку сплошь порос янтаком (по-русски сказать, верблюжьей колючкой). За вычетом излишней правильности очертаний — ничего особенного, вполне заурядная возвышенность. Но, если воспарить над ней подобно орлу или, скажем, американскому спутнику-шпиону, невольно кое-что заподозришь: с двух сторон из холма, будто из торта, вынуто по неглубокому клинышку. Впрочем, как успокоил нас однажды замполит, «сквозь маскировочную сеть не заподозрят».

Клинообразные выемки эти на самом деле весьма обширны и представляют собой два противоположных входа в подземелье, разделенное бетонным брандмауэром. В одной половине — как было уже упомянуто — дизель, в другой — кабина управления «стартом».

И вот вы стоите у краешка широкого бетонного ската, полóго уходящего, сужаясь, в земные недра, а над вами натянута маскировочная сеть, непроницаемая, по словам замполита, ни для орлиного, ни для вражеского глаза. Оглянитесь окрест. Всюду унылые серо-зеленые бугры… А, нет! Не всюду. В паре сотен шагов белеет бетонное строение: два длинных стрельчатых свода впритирку друг к другу, бок о бок. Это капониры, где хранятся якобы готовые к старту изделия — то, что беспечные штатские неосторожно именуют ракетами. Строений таких ровно шесть, располагаются они вызывающе правильным кругом, а в центре его притаился наш столь тщательно замаскированный холм, на который все они, так сказать, смотрят в оба.

Ну и на кой, спрашивается, ляд было маскировать?

Впрочем, замполиту виднее.

* * *

К общему изумлению, наша стартовая батарея помаленьку-полегоньку начала выбиваться в лидеры соцсоревнования. Хотя нет, не к общему. Как минимум трое знали, в чем дело: Лёха, я и, предположительно, комбат.

Собственно, в смысле боевой подготовки мы и раньше мало кому уступали, но вот дисциплина…

Боевые учения. Объявили атомную угрозу. Влезаем в ПХЗ, напяливаем противогазы, смирно сидим на скамье в укрытии (проще говоря, в той же бытовке), ожидаем дальнейших распоряжений. Минут пятнадцать-двадцать спустя заходят проверяющие — куда ж без них?

По идее, должно прозвучать: «Встать! Смирно!»

Не звучит. Как сидела стартовая батарея на скамейке, привалясь спинами к стене, так и продолжает сидеть.

Тряхнули одного за прорезиненное плечо — спит, мерзавец. Тряхнули другого — тоже.

Хоть бы на стрему выставили кого, раздолбаи!

Так вот, с некоторых пор череда подобных казусов прервалась. За одним лишь исключением.

Уснул на посту рядовой Горкуша. Нашли его во втором капонире, где он и прикорнул прямо на бетоне в обнимку со своим «саксаулом». И ладно бы сразу нашли, а то ведь тревогу подняли: часовой пропал… Короче, не скроешь уже!

Не так страшна гауптвахта, как ее последствия, то есть неминуемый гнев комбата. Мысль о том, что его стартовик в течение нескольких суток будет пахать не на территории батареи, а где-то на стороне, для «Деда» невыносима.

Стоим в строю. Перед нами жуткий в своей недвижности майор Сапрыкин и виновный рядовой.

— Этот <…> человек… — клокоча начинает комбат и не глядя втыкает в Горкушу палец. — Как на пост заступит, так у него <…> задница разбухать начинает… А кожа ж, по закону, должна откуда-то браться! Так у него <…> глаза закрываются… Спит!

Точность образа, конечно, вызывает сомнения (если задница разбухает, то глаза вроде бы должны раскрываться), но фраза врезается в память.

— Ты <…> у меня…

Дальше идет подробное перечисление работ, и, смею заверить, все они будут «дедушкой» Горкушей выполнены.

Напоследок комбат бросает уничтожающий взгляд на рядового Лешего: ты-то, дескать, куда смотрел?..

Сразу после команды «разойдись» отвожу Лёху в сторонку.

— Лёх, скажи честно! Нарочно усыпил?

— Ты за кого меня держишь? — ощетинивается он. — Нет, конечно!

— Зря… У меня бы он с «губы» не вылезал! А ты видел, как на тебя «Дед» глянул?..

Рядовой Леший кривится, словно от зубной боли, и тоскливо вздыхает.

* * *

Загадочная фигура комбата будоражила воображение.

Именно он являлся теперь главной темой наших с Лёхой бесед.

Досрочно обретя право на самоволку, мы выгадывали время и пробирались к заветной дырке в ограждении, с обеих сторон которого курчавились дебри из тонкой проволоки (высотой примерно по колено). Препятствие, непроходимое даже для бронетехники. Но не для солдат срочной службы. В запутляканной металлической волосне протоптана была узкая тропинка, по которой и происходила временная утечка личного состава.

Куда? Ну не в город же! Кишлак под боком. А в нем — так называемые «точки». Их несколько, путь до них известен. Там, в уголке глинобитного дворика, всего за один рубль вы присядете у низкого стола, на котором вскоре возникнут бутылка домашнего узбекского вина, обязательный помидор, обломок чурека, сильно сточенный ножик с деревянным черенком и горстка соли.

Главное — следить за минутной стрелкой, а если на «точку» сунется кто-то из наших, вовремя его обморочить.

— Ты мне скажи, откуда он все знает? — неистово требовал я ответа.

— Маринка стучит, — хмуро отшучивался Лёха.

Маринкой звали прибившуюся к батарее собачонку. Жесткошерстная дворняжка черно-белой масти. Комбат ее сильно любил. Любил ее и рядовой состав, потому что если появилась Маринка, то через пару минут появится и сам «Дед». Но все уже при деле.

— То есть, выходит, это не он — это она все насквозь видит?

— Вот ты смеешься, — укорил меня Лёха, — а между прочим, да. Двоеглазка.

— Не понял!

— Ну морда, морда у Маринки черная, а над глазами белые пятна…

— И что?

— Нечистую силу видит.

— Тебя, например?

— Меня, например!.. А то еще и подмигнет… красным глазом…

— И что будет?

— Правым — к добру…

— А комбат?

— Что комбат?

— Вдруг он тоже за кого-то служит? Вроде тебя!

— Да ну, брось…

— А почему нет? — напирал я, окуная кусок помидора в серую крупную соль.

— Так он же не рядовой! Он майор! Это что ж, выходит, кто-то попросил в офицерской школе за него отучиться?

— М-да… В самом деле… — В задумчивости я разлил вино в два тусклых граненых стакана. — Но ты точно уверен, что не леший?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Лёха. — В лесу бы угадал запросто… А тут…

Ухватили стаканы и бесшумно чокнулись костяшками пальцев — чтобы начальство не услышало.

— Он же не зря тебя тогда про карты спросил… — напомнил я.

Рядовой Леший безнадежно махнул рукой — и выпил.

* * *

А ведь Лёха-то и впрямь оказался картежником. Вы не поверите, но мы с ним навострились на разводе в «двадцать одно» играть. Без колоды, естественно. Колоду нам заменяло наше начальство.

Стоим в строю, а из дверей штаба (одноэтажного домишки желтого цвета) один за другим появляются офицеры.

Первым набирает Лёха.

Вот с невысокого крылечка сходит лейтенант. Две звездочки. За ним еще два лейтенанта. Две плюс две плюс две — шесть. За ними — капитан из технического дивизиона. Шесть да четыре — десять. Затем на асфальт ступает наш комбат. Большая майорская звезда идет у нас за пять малых. Итого, пятнадцать…

— Хорош! — шепчет мне в азарте Лёха. — Теперь ты…

Я приготавливаюсь считать. Лейтенант — две звездочки… И тут, как назло, из дверей показываются разом начштаба и командир части. Оба подполковники. Четыре большие звезды! Двадцать два. Перебор…

И так каждый раз. Случая не было, чтобы я у него выиграл.

* * *

— А хочешь самое простое объяснение? По жизни!

— Ну? — заинтересовался он.

— Ни хрена наш «Дед» не видит. Тоже обмороченный!

— Да ну… — усомнился Лёха. — А чего ж он тогда…

— Что «чего»? Что «чего»? Про карты спросил? Взял и спросил!

— А с проверкой из округа?

— И с проверкой тоже! Что он такого сказал? «Век бы стоял и любовался»?

Призадумался Лёха.

— То есть ты… думаешь… Просто майор — и все?

— Нет, ну… не просто, конечно… Ясно же: что-то с тобой не так… Ну вот он и прикидывает!

* * *

Хорошая была версия, изящная, но практикой проверку не прошла. Регулярно срываясь в самоволку, мы с Лёхой окончательно уверовали в собственную безнаказанность, за что однажды и поплатились.

Поднялась в тот день самая настоящая пурга, только не из снега, а из пыли. Поэтому столик нам сервировали в помещении. И взяли мы тогда отнюдь не пол-литра, но целый литр. Отчаянные парни!

Приняли по первому стаканчику, поднесли к губам второй — и тут глаза Лёхи, сидящего лицом ко входу, начинают выкатываться из орбит.

— Эх, лес честной… — потрясенно выдыхает он.

Оборачиваюсь. В дверях стоят два сильно припорошенных майора: «Дед» Сапрыкин и замполит Карапыш (дорóга до «точки» им тоже хорошо известна). Но самое страшное — оба нас видят! Во всей нашей срамоте.

Вскакиваем, замираем по стойке «смирно».

— Вы что творите?! — опомнившись, срывается Карапыш. — Да я… Да вас… Под трибунал… В дисбат… Ваши отцы кровь проливали…

Некоторое время «Дед» Сапрыкин (он располагается на шажок впереди) слушает эти вопли. Нижняя часть лица майора сурова. Верхняя, включая глаза, как всегда, заслонена козырьком.

Пластика у комбата замечательная. Бочкообразная грудная клетка незыблема, движутся только руки. И то изредка. Вот и сейчас правая взмывает и, на ощупь найдя гневный рот замполита, властно затыкает его.

— Ти-ха… — негромко, но внушительно произносит майор. — На «старте» — я хозяин… А ну-ка быстро отсюда!

И мы с Лёхой, пригнувшись, прошмыгиваем на выход.

После чего оба майора садятся за столик и неспешно, со вкусом допивают этот самый литр.

А наутро боязно-о… Но комбат молчит. Наконец подзывает меня.

— Как вчера добрались?

— Нормально, товарищ майор!

— Во-от!.. — И он назидательно воздевает мудрый натруженный палец. — А если бы мы за вас ту бутылку не добили… вы бы нахреначились, попались бы командиру части… и отправил бы он вас на «гауптическую вахту»…

Звук «г» комбат произносит на украинский лад. Поэтому «гауптическая вахта» выговаривается им с особой нежностью.

— А-а… майор Карапыш…

— Что майор Карапыш?

Да, действительно. Что майор Карапыш? Не дурак же он, в самом деле, признаваться в совместном распитии!

* * *

Так что же нам удалось выяснить? Одно из двух: либо осекся Лёха с перепугу, либо и впрямь все дело в комбате. Надо полагать, в его присутствии и другие подчас прозревают. Даже замполит.

От визитов «на гражданку» мы решили временно воздержаться, однако не тут-то было. Внезапно начала мелеть запруда. Пришлось доложить «Деду».

— А кто у нас огородник? — рассеянно поинтересовался тот.

— Я, товарищ майор!

Майор Сапрыкин чуть откинул голову и скучающе глянул из-под козырька на Лёху. Потом на меня.

Мы мигом все поняли и двинулись на разведку. Пронырнули ограждение, очутились за пределами части, в колхозном саду. Шли и, понятно, валяли по привычке дурака:

— Лёх, а откуда вообще лешие берутся?

— Из лесу!

— Да я понимаю… А в лесу-то они откуда? Вот ты, например…

Тот сделал вид, будто вопрос мой ему не слишком приятен. А может, просто ответ придумывал.

— Пьяный поп крестил, — нехотя отозвался он наконец.

— И что?

— А кого пьяный поп крестил, тот лешим становится.

— А как же сейчас? При советской власти! Все неверующие… некрещеные…

— Ну не все, наверное…

— Да почти все! Тебя, говоришь, сто лет назад крестили?

— Ну да… примерно…

— Этак скоро совсем леших не станет… Слушай, а в каком же ты возрасте в лес убежал?

— Года в три…

Тем временем в просветах между стволами раскидистых слив показалась впереди дырявая труба. Поилица наша. Воду узбеки перекрыли — стало быть, ждут сварщиков. Вскоре появились двое местных: один катил аппарат, другой разматывал кабель. Мы с Лёхой наблюдали издали, как они накладывают железную заплату, причем не на дыру, а рядом, на совершенно целехонький участок водопровода.

Закончили. Ушли. А примерно через полчаса вновь хлынула вода — и мы со спокойной совестью отправились докладывать обо всем комбату. Нет, ну не обо всем, конечно… Только о том, что колхозники опять с трубой лопухнулись.

— Так-то вот, Леший, — назидательно молвил «Дед», выслушав наш рапорт. — Мог бы и сам все уладить, по-тихому. Иди поливай…

Лёха ушел, а я сел дочерчивать график. И завелся во мне некий проказливый бесенок. Толкает изнутри локотком и толкает.

Наконец не устоял я перед соблазном, рискнул:

— Товарищ майор, разрешите обратиться!

— Ну, обратись…

— Товарищ майор, вы в леших верите?

— Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди!

Вот и думай теперь…

Глава 5

Просто поразительно, как быстро мы привыкаем к любой чертовщине, при том, конечно, условии, что она приносит нам выгоду. Взять, к примеру, меня. Убежденный материалист. Если и верю во что, то в научный атеизм — и вот, здравствуйте вам, охотно пользуюсь Лёхиными услугами, пытаясь, правда, время от времени уразуметь, кто же он такой, этот Лёха. Так заигрались в лешего, что приходится порой себя одергивать, напоминать, что все это не всерьез…

Не всерьез-то оно не всерьез, но ведь действует!

Честно сказать, я думал, что замом по политчасти комбат назначил меня ровно на один день — пока не уедет проверка из штаба округа. Ничего подобного! Я теперь и впрямь должен был вести политзанятия. И если бы не Лёха, ох несладко бы мне пришлось. Ненавижу педагогику. Накушался за полгода.

Помню боевое свое крещение. Собрались в красном уголке. Сел за столик, раскрыл нацарапанный впопыхах конспект и принялся обличать американский империализм. Слушают. Внимательнейшим образом слушают. Рядовой Леший сидит, дерзко закинув левую ногу за правую, и заговорщически мне подмигивает. И возникает вдруг подозрение, что слушают-то меня слушают, а вот слышат ли?

Умолкаю на пробу. Никакой разницы. Ловят каждое мое слово, местами кивают (а я молчу)!

Уже на следующем занятии распоясался окончательно: сажусь, достаю позаимствованный в штабе старый журнальчик, подмигиваю в ответ моему дружку и углубляюсь в переводной детективный роман без конца и начала. А политинформация идет своим чередом. Иногда в бытовку заглядывает комбат, окидывает происходящее циничным взглядом из-под козырька и, сделав мне знак продолжать, исчезает.

Приходил однажды и Карапыш, тоже слушал, кое-что даже в блокнотик заносил. Интересно было бы почитать эти его записи. Нет, правда! Лёха-то ведь в политике ни бум-бум. Но что-то же он им там внушает!..

Конспекты, правда, все равно кропать приходилось — для отчетности. Ну да после сельской восьмилетки для меня это проблемой не было.

* * *

Восхитительное чувство собственной безопасности опьяняло. Я уже мог позволить себе такую роскошь, как сострадание к ближним.

— Лёха, — сказал я. — А Клепикову не поможешь?

— Загоняли мальчонку? — сочувственно спросил он.

— Да не то слово!

— Ну я ж не могу за каждым по пятам ходить! — резонно возразил Лёха. — Мне вон огород поливать…

— Нет, ну… при случае…

Подумал, почесал клиновидную свою маковку.

— Ну, при случае… ладно.

* * *

А потом стряслось нечто такое, что прямо хоть беги к замполиту и кайся в пропаганде вредных суеверий.

В казарме задребезжал телефон. Дневальный, не дослушав анекдота, ринулся к тумбочке, сорвал трубку, представился по всей форме, кого-то там выслушал.

— Есть! — рявкнул он и дал отбой. — Рядовой Леший!

— Я!.. — встревоженно откликнулся Лёха.

— Бегом на КПП! Там к тебе брат пришел…

— Какой брат?! — Похоже, Лёха ошалел.

— Какой-какой! Сказали: близнец…

Мы переглянулись, и в Лёхиных глазах я увидел… Да много чего увидел. Были там и страх, и оторопь, и даже, как мне почудилось, внезапная надежда — уж не знаю, правда, на что…

Беглым шагом достигли мы КПП. В комнатке для посетителей никого не оказалось.

— Где он?

— Да вон за воротами топчется.

— А чего внутрь не пустил?

— У него при себе документов нет…

Метнулись на выход.

— А ты куда? — остановил меня помощник дежурного. — Это ж к нему, а не к тебе.

Тут такая тонкость: городишко, в окрестностях которого располагалась наша группа дивизионов, был настолько незначителен, что в нем даже не было комендатуры. А коли так, то не могло быть и увольнительных. Поэтому любое проникновение военнослужащего за пределы части считалось самоволкой. Иными словами, высовывать нос за ворота Лёха тоже не имел права — пришли там к нему, не пришли…

— Слышь, — вкрадчиво напомнил я сержанту, — а завтра, между прочим, занятие…

Тот подумал — и пропустил. А то начну еще завтра выспрашивать про политическую ориентацию Гондураса…

Да, отношение к нам с Лёхой за последнее время поменялось сильно. Салабоны-то мы салабоны, но он — правая рука комбата, я — левая. Или наоборот.

Собственно, не в том суть. Проскочил я вертушку — и остолбенел. Передо мной на бетонке стояли два Лёхи: один — в «мабуте» (летняя полевая форма), другой — в штатском.

Клянусь, большего потрясения я в жизни своей не испытывал.

Витязь на распутье: направо пойдешь — в психушку попадешь, налево пойдешь — в леших поверишь, прямо пойдешь… Да! Прямо, и только прямо! Мне следовало тут же на месте судорожно придумать какое-никакое объяснение. Скажем, одного брата-близнеца медкомиссия признала годным к строевой, другого — нет.

— Ты что, сдвинулся? — придушенным шепотом спросил признанный годным.

— А чо? — испугался непризнанный.

— Суп харчо! Ты как здесь оказался вообще?

— Приехал…

— Как ты мог приехать без паспорта?

— Пошел в паспортный стол… Сказал: потерял… Новый выдали…

Ну а что? По тем временам — запросто. Базы данных появятся лишь через четверть века. А уж если паспортист знакомый…

Так что сердце у меня после этих его слов на миг приостановилось. Стало быть, все-таки либо направо, либо налево. Либо в психушку, либо…

— А дежурному чего соврал, что документов нет?.. А-а… — Лёха сообразил, покивал. — Имена одинаковые?

— Ну да…

— Короче! Чего надо?

Замялся штатский. Оглянулся на меня.

— При нем можно, — заверил Лёха. — Короче!

— Короче?.. — беспомощно переспросил Лёхин двойник. Потом вдруг решился и выпалил: — Давай снова местами поменяемся!

Обалдел рядовой. Я, кстати, тоже.

— Т-то есть… В смысле?

— Ну в смысле я — сюда, а ты — ко мне, в село…

— Погоди! А кем ты сейчас в селе работаешь?

— Да это… коровник строю…

— Думаешь, здесь легче?

Понурился двойник, не ответил. А Лёха уже напряженно что-то прикидывал.

— Все равно не понимаю, — сказал он наконец с досадой. — Мне-то зачем в село? Ну дослужишь ты за меня здесь… И кто тебя в селе хватится?

— Да тут такое дело… — страдальчески скривив физию, выдавил тот. — В общем… женился я там…

Рядовой Леший обмяк, потом взглянул на меня, как бы приглашая в свидетели.

— Ну не идиот?.. — безнадежно спросил он и, не дожидаясь ответа, снова повернулся к бывшему своему благодетелю. — Дай подумать.

— Долго?..

— До вечера. Виноградники видишь? За ними сливовый сад. Вот будь там ровно в семь часов… Я к тебе через дыру выйду. А сейчас — свободен!

…Мы долго смотрели ему вслед. А потом вдруг обратили внимание, что в десятке шагов от КПП сидит на бетонке комбатова Маринка и с любопытством нас разглядывает, вывернув морду набок. Черную, с белыми пятнами над глазами.

* * *

А я ведь так и не рискнул вытрясти из Лёхи всю правду. Пугала она меня. Спросил только:

— Он тебе кто?

Рядовой Леший сердито покосился на меня и не ответил.

Некоторое время шли молча.

— Нет, ну ни хрена себе… — с недоумением промолвил он наконец. — Это что ж за жена такая, от которой в армию сбежишь? В медовый месяц! Хоть бы второго года службы дождался, а то…

— Да может, жены и нет никакой, — сдавленно отозвался я.

— А что ж он тогда…

— Наврал!.. Может, он там что серьезное натворил… Осторожней, Лёх! Приедешь в село, а тебя под суд… Зря ты у него паспорт не проверил. Вдруг там и штампа нет… В тюрьме ты за него сидеть не подряжался! Еще неизвестно, сколько ему дадут…

И погрузились мы вновь в тревожные раздумья. Причем угроза утратить друга пугала меня гораздо больше, чем крушение материалистических воззрений.

Вскоре сверкнул впереди над кронами военнообязанных акаций дюраль нашей «консервной банки».

— Так что ты решил? — спросил я.

— Не знаю еще…

Тут возле штаба завыл ревун — и побежали мы на позиции. В норматив уложились (три минуты). А большего от нас и не требовалось: в ту неделю боевое дежурство нес первый огневой дивизион, а мы-то — второй.

Заняли свои места в кабине, ждем появления лейтенанта. Лейтенант так и не появился, а потом и готовность отменили.

— Ну хорошо! — сказал я. — Допустим, не соврал он. Поменялись вы местами. Он служит здесь, ты живешь с его мымрой… Погоди, не дергайся, дай договорить!.. Но потом-то — дембель! Так и так возвращаться…

— А оно ему надо?

— А тебе?

— Мне — нет! Кончится май — все равно в лес уйду.

— А в розыск подаст?

— Кто? Жена?

— Ну да…

— Пускай подает. Меня не найдут, а его… Ну, тут уж как повезет!.. Чего лыбишься-то?

А лыбился я вот чего: пришло вдруг в голову, что, раз поперли из комсомола, то имею полное право верить в леших, домовых и прочих кикимор. Хотя я ведь еще и политинформатор… Да, неловко…

* * *

А к вечеру нас вызвал комбат. Какой-то он на этот раз был загадочный.

— А выйдем-ка перекурим, — неожиданно предложил он.

Должно быть, хотел поговорить без свидетелей.

Мы выбрались из недр холма сквозь дверцу в чудовищных железных воротах и, взойдя по пологой бетонной дорожке, расположились в курилке под масксетью. Там уже виляла хвостом Маринка.

Душные азиатские сумерки. Над горизонтом всплывает в сером мареве облако мельчайшей золотой пыли, похожее на обман зрения. Это из невероятной дали мерцает вечерний Ташкент, куда нас иногда отвозят на гауптвахту.

— С тобой все ясно… — Огонек комбатовой сигареты кивает в мою сторону. — А с тобой так… — Теперь он нацелен прямиком на Лёху. — «Год интендантства — и можно расстреливать без суда». Кто сказал?

Лёха робеет:

— Н-не знаю…

— Генералиссимус Суворов сказал.

Судя по зачину, разговор предстоит долгий. А на часах, между прочим, без четверти семь. Однако долго комбат говорить не любит:

— Помидорный сезон кончается, огород будем ликвидировать. В ноябре старшина Лень уходит на дембель. Примешь у него каптерку.

— Товарищ майор… — лепечет Лёха. — Я ж рядовой…

— Н-ну… накинем тебе пару лычек… — «Дед» Сапрыкин выбрасывает окурок в металлическую емкость посреди курилки и смотрит на часы. — Пора. Сейчас приведете сюда этого…

— К-кого?..

— Сам знаешь кого. А я уж с ним как-нибудь договорюсь.

* * *

Привели. Прямиком в бытовку. К тому времени кроме нас на позициях не было уже ни души. При виде комбата доставленный дернулся на выход, тут же смекнул, что бежать некуда, и безвольно ослаб.

— Значит, слушай меня внимательно, — прозвучал из-под козырька глуховатый подземный голос. — Слушай и запоминай… Ты. Мне. Здесь. Не нужен. Мне нужен вот он. Уразумел? Завтра же садись и уезжай в свою деревню. А покажешься хоть раз — пойдешь под стражей в милицию. Там тебя мигом отучат по чужим документам жить… Леший!

— Я!

— Проводишь до дыры.

И двое Лёх покинули бытовку.

Леший… С какой же, интересно, буквы он сейчас это произнес: с большой или с маленькой? Похоже ведь, что с маленькой…

— Товарищ майор… — чудом подавив нервный смешок, обратился я. — А вот вы мне в прошлый раз два наряда вне очереди объявили… за леших…

Он медленно повернулся ко мне.

— А ты что, не отработал?

— Отработал, товарищ майор!

— Тогда все в порядке…

* * *

А внезапная цитата из генералиссимуса Суворова объяснялась довольно просто. В связи с отсутствием магазина и вообще чего бы то ни было в части у нас — военный коммунизм. Все общее. Предметы амуниции (даже клейменные хлоркой) неизбежно теряются или исчезают. Если человек пишет письмо, то бумагу он берет у одного, ручку у другого, конверт у третьего. Если же ему нужно куда-то явиться в пристойном виде, он является в чужом обмундировании, поскольку его собственное, как правило, выглядит хреноватенько.

Представляете, сколько возможностей открывается для срочника, командующего хозвзводом? По слухам, добром из них не кончил никто: не разжалование, так трибунал. Один лишь старшина Лень питал надежду стать счастливым исключением и благополучно уйти на дембель, не загремев, как тогда говорилось, под фанфары.

Глава 6

Видимо, бывают такие люди, на которых вообще ничего не действует: ни колдовство, ни идеология, ни радиация. К ним наверняка относился и наш комбат. Временами он представлялся мне не менее, а то и более сверхъестественной личностью, нежели рядовой Леший. Умение противостоять чертовщине — тоже, знаете ли, чертовщина.

Вот, допустим, майор Карапыш. У него так: раз явление не соответствует марксизму-ленинизму, значит, либо оно не существует, либо сию минуту обязано прекратить существование! Так что если дожил замполит до нынешних времен, то теперь он, скорее всего, ревностный православный.

Или, скажем, был у нас такой подполковник-инженер Казмеров! Сухопарый, интеллигентный, я бы даже сказал, аристократичный. Шляхтич этакий. Снисходительно вежлив со всеми, никогда не повысит голос, не выйдет из себя.

И была проблема: как продернуть кабель сквозь трубу, если та уже в траншее и засыпана землей? Сквозь короткую — запросто. А ну как метров в двадцать?

Проделали однажды опыт: поймали кошку, привязали к ней бечевку и запустили внутрь. Но зверушка была умна — добежала до середины трубы и там села. Жратвой выманивали — бесполезно. Пустить следом комбатову Маринку не догадались. Вытащили, отвязали.

И пришла мне в голову идея в духе Леонардо да Винчи. Скажем, лежит на столе катушка ниток. Беру снизу за кончик, тяну. И катушка катится в противоположном направлении. А не сконструировать ли что-нибудь в этом роде? Допустим, три колесика от детского велосипедика, установленные врастопыр. Запускаем в трубу, тянем бечевку на себя — и устройство едет по трубе вперед.

Набросал на листочке чертежик, показал комбату.

«Дед» посмотрел, хмыкнул.

— Ты знаешь что? — посоветовал он. — А покажи-ка это свое художество подполковнику-инженеру. Что, интересно, скажет?

Я и показал.

Откуда ж мне было знать, что интеллигентнейший, сдержанный подполковник-инженер Казмеров так взбесится!

Он брызгал слюной, он потрясал кулаками, он кричал что-то страшное о трех законах термодинамики. Я стоял перед ним навытяжку, слегка уклоняясь и не смея утереться.

— Да это все равно что проект вечного двигателя!.. — грязно оскорбил меня напоследок подполковник Казмеров и велел выйти вон.

Притихший, испуганный вернулся я на стартовую батарею.

— И что инженер? — как всегда с подначкой осведомился «Дед».

Доложил ему все в подробностях.

— А знаешь что? — подумав, сказал комбат. — Ты машинку-то эту все-таки смастери. Термодинамика термодинамикой, а вдруг поедет?

В этом весь «Дед».

Машинку я, понятно, не построил, не нашлось нужных деталей. А творить из ничего — я ж не рядовой Леший и не майор Сапрыкин!

Но обиду затаил и долго лелеял план страшной мести: прийти к подполковнику Казмерову с проектом вечного двигателя. Вдруг инфаркт хватит!

Так и не сходил. То ли не отважился, то ли поленился.

* * *

Наша группа дивизионов считалась в óкруге чем-то наподобие дисбата, к нам даже переводили проштрафившихся. Офицерский состав распадался надвое: молоденькие лейтенанты, у которых еще оставалась надежда когда-нибудь отсюда выбраться, и пожилые капитаны, майоры, подполковники, давно уже такую надежду утратившие.

Сначала я думал, что «Дед» с помощью Лёхи намерен подрасти по службе, перебраться в Ташкент, но потом понял: нет. Ничего ему не надо, кроме стройки и спиртного.

А давайте-ка расскажу, чтó он такое воздвигал.

Помню оторопь, когда я впервые ступил на бетонную дорожку, нисходящую внутрь холма к чудовищным железным воротам. Справа и слева — грандиозная циклопическая кладка, достойная древних египтян. С обеих сторон дорожки — розарий. И какой! Разве что в ботаническом саду увидишь нечто подобное.

— Кто ж все это строил?

— Дембельский аккорд, — с несколько надменным видом просветил меня молоденький ефрейтор.

— А как же камни такие доставляли? Откуда?

— Откуда — не знаю. А доставляли… Руками — как еще?

— А розы?

— А розы в колхозной оранжерее выкапывали. Ночью. Целую операцию спланировали. Ну так «дедушки» же…

С благоговейным трепетом озирал я дело рук ушедших на дембель исполинов. Впрочем, думаю, когда египтяне возводили свои пирамиды, строительством тоже наверняка заправлял кто-нибудь вроде майора Сапрыкина. А на подхвате у него были… Ну не лешие, конечно, — откуда в Египте леса? Демоны какие-нибудь… пустынные…

* * *

Есть священные должности, чьи исполнители неприкосновенны с момента назначения: повар, фельдшер, каптерщик. По умолчанию к ним причисляется и заместитель по политчасти. Их не заставляют чистить картошку после отбоя, их не назначают в суточные наряды. Не надо с ними ссориться — себе дороже.

Словом, жизнь помаленьку налаживалась, служба — шла.

— Листья падают… — ностальгически вздыхал рядовой Клепиков. — Скоро май… А там еще один май… Домой поедем…

Вот кому приходилось хуже всех! И это несмотря на то, что рядовой Леший при случае прикрывал его от внимания «дедушек», офицеров и даже комбатовой Маринки, рычавшей всего на двух человек: на Клепикова и на Горкушу.

Грянул ноябрь.

Не знаю, кто тому виной, но старшина Лень успешно сдал дела и ушел «на гражданку» весь в значках и благодарностях от командира части.

Ушел Горкуша, ушел Наумович…

А перед тем был еще дембельский аккорд и чепуха с двумя заблудившимися самосвалами. Везли они бетон, причем направлялись вовсе не к нам, а в совершенно чужой дивизион. Кружили по окрестностям до темноты, неизменно утыкаясь в наш КПП. Словом, та же примерно история, что и с дембельнувшимся ныне Горкушей, когда тот, возжелав помидора, пытался выйти к запруде. Кончилось дело тем, что комбат принял груз — и закипело у нас на третьем капонире ночное строительство. А иначе бетон схватился бы прямо в кузовах. Кстати, именно это обстоятельство и помогло потом погасить немедленно вспыхнувшую склоку меж дивизионами.

Был ли к тому причастен мой друг Лёха? Подозреваю, был. Хотя, честно сказать, подобных чудес в армии и без леших хватало.

* * *

Теперь мы чаще всего уединялись в каптерке, закуривали по болгарской сигарете с фильтром и продолжали привычные наши беседы. На черных погонах Лёхи желтели две предугаданные комбатом лычки. На моих не желтело ничего, кроме букв СА, — даже до ефрейтора не повысили. И слава богу! Бытовало у нас в части такое обидное присловье: «Лучше дочь-проститутка, чем сын-ефрейтор».

— Слушай, — говорил я. — Но лешие ведь в основном обманом занимаются! Ну там с пути сбить, на муравейник посадить, спрятать что-нибудь… вместо рюмки шишку еловую поднести…

— Н-ну… так… — соглашался он.

— Но если что-то кому-то обещал, то выполнишь?

— А как же!

— И ни в чем не наколешь?

— Как это ни в чем? — внезапно развеселился Лёха. — Выполнить — выполню, а наколю обязательно…

— Это как?..

Распахнулась дверь, и в каптерку влетел замполит Карапыш. По-другому он передвигаться просто не умел: у всех походка — у него побежка. Замер. Чутко повел носом, уставился на меня, на Лёху. Явно готов был поклясться, что долю секунды назад чуял запах табачного дыма и видел в наших руках сигареты. Но воздух чист, и никто не прячет за спину кулак с окурком…

— Старшина Леший! Следуйте за мной в штаб!

Эх, как официально! Чего это он вдруг?

Лёха запер каптерку и ушел с Карапышом в штаб. Я подумал-подумал и двинулся вслед за ними. Может, у меня в штабе тоже дела есть!

В предбаннике я попросил у дежурного сержанта график политзанятий стартовой батареи (дескать, кое-что сверить надо), а сам прислушался к происходившему за фанерной внутренней дверью. А происходило там следующее:

— Вы кого привели? — визгливо заходился заполошный женский голос. — За дуру меня держите? Это же не он!

— Во цирк! — восторженно скалясь, шепнул мне дежурный.

— Держите себя в руках, гражданка! — скрежетал за дверью Карапыш. — Вот военный билет! Вот личное дело! Читать умеете? Леший Алексей Алексеевич! Семейное положение — холост!

— Как холост?!

— Так холост! Сами же говорите, что не он…

— А где óн?!

— Ну знаете!..

Тут в предбанник ввалилась целая толпа офицеров, в их числе начштаба, подполковник-инженер Казмеров и наш «Дед». Все не на шутку встревоженные. Должно быть, Карапыш подмогу вызвал.

— А ты тут какого хрена забыл?

Я предъявил папку.

— График сверял, товарищ майор!

— Пошел вон!

— Есть пошел вон!

Вернулся я к запертой каптерке и стал ждать. Ждал почти полчаса. Потом появился мой вконец измочаленный друг.

— Слушай, он не только идиот… — обессиленно сообщил мне Лёха. — Он еще, оказывается, и сволочь…

Мы снова расположились в каптерке.

— Ну и как она внешне? — полюбопытствовал я.

Младшего сержанта на старшинской должности передернуло судорогой.

— Как атомная война! Лет на десять старше, вся размалевана… Где он ее такую раздобыл?

— Где-где… В селе! Может, он как раз ей коровник и строил… Погоди! — перебил я сам себя. — А почему она тебя не узнала?

— Потому и не узнала. Прикинулся.

— А как же остальные?

— А для остальных я каким был, таким остался…

— Во-он оно что… — протянул я. — А как же она тебя разыскала-то?

— Да этот гад анонимку ей прислал! Сам на себя! Так, мол, и так, сбежал из семьи, служит там-то и там-то…

— Н-ну… — Я только руки развел. Слов не было.

Лёха достал голубенькую пачку «Ту-134», сунул мне сигарету. Закурили.

— Так выперли ее или нет?

— Да выперли… Спасибо «Деду»! Запугал. Судом пригрозил…

— За что?

— А на выбор — за что хочешь! Либо за клевету, либо за двоеженство…

— Двоемужество!

— Ну двоемужество…

Некоторое время курили молча.

— Вот прямо сейчас, — расстроенно пригрозил он, — имею право взять и уйти в лес… В черный бор!

— Не надо, Лёх! — взмолился я. — Ради меня, а? Ну что там до дембеля осталось? Чуть больше года?..

— Да не уйду, конечно… Куда мне теперь идти!.. — Помолчал, помотал клиновидной своей башкой и вдруг признался: — Это ведь я тебе еще не все сказал…

— А что еще? — вскинулся я.

— Вот… — И он протянул мне вскрытый конверт, в котором что-то топорщилось. Что-то похожее на покоробленную, выгнувшуюся от времени открытку. — Почтарь передал…

То, что я достал из конверта, открыткой не было. Прямоугольник бересты с вырезанными (или выдавленными) на нем неровными угловатыми буковками. Среди прочих знаков я различил «ять» и «юс малый». Попробовал разобрать, но не смог. К сожалению, в институте у меня со старославянским и древнерусским дела обстояли неважно.

— Откуда это?

— Из леса…

Прочел адрес на конверте. Почерк малость корявый, но надпись вполне читаемая, современная. Выполнена шариковой ручкой.

— Он?

— Да наверное он… Кому еще?

— Так он что же, на других леших вышел?

— Да запросто! Сказал на опушке: «Приходи завтра…»

— Почему завтра?

Старшина Леший досадливо покряхтел.

— А иначе не придут. Обязательно надо сказать: «Приходи завтра…»

— А он это откуда знал?

— Да я же ему и рассказал… Лес честной!

Последние два слова прозвучали как матерное ругательство.

— Так что тут написано-то?

Лёха взял у меня из рук берестяную грамоту, вчитался, покатал желваки.

— Обещают в корягу высушить…

— За что?

— Дескать, доброго человека обманул… обещанного не выполнил…

— Как не выполнил?! — возмутился я. — Я свидетель!

— Да ты-то свидетель… — начал было Лёха, но тут дверь вновь отворилась — в каптерку ступил «Дед». Комбат. Майор Сапрыкин.

Мы вскочили.

— Вольно, — буркнул «Дед». Сел, протянул ухватистую пятерню, взял пачку болгарских сигарет, осмотрел, бросил обратно, повернулся всем корпусом к Лёхе. — Ты вот что скажи… — мрачно прогудел он. — У придурка у этого у твоего… еще родня есть?

— Н-не знаю…

— Ну не сирота же он! Отец-мать должны быть?

— Н-нь… — Лёха затряс головой.

— Мог бы и выяснить. Ладно. Заявятся — спровадим. А пока… Служи спокойно.

Поднялся, вышел.

Глава 7

Уж не знаю, в чем тут причина, только набеги Лёхиных родственничков с той поры прекратились. То ли незваных гостей устрашил грозный наш комбат, то ли сам Лёха спохватился и наконец-то принял меры. А может, все естественным путем утряслось.

Вы спрóсите, а как же мои материалистические взгляды на жизнь? Удалось мне их уберечь после такой чехарды невероятных событий? Представьте, удалось! Убедил себя в том, что обязательно должно найтись рациональное объяснение, просто не нашлось пока. Но, если уж быть честным до конца, то, боясь повредить ненароком рассудок, я просто принимал все как есть и объяснений особо не искал.

Пребывая в должности каптенармуса, мой друг за каких-нибудь полгода сделал головокружительную карьеру: из младших сержантов дорос до старшего. Нашить на погоны продольную лычку ему, правда, так и не довелось. Не любили у нас присваивать срочникам старшинское звание. Единственное исключение — ушедший на дембель Лень, ну так он же хохол! Куда там лешему!

Но, что поистине странно, на втором году службы Лёха резко завязал со своими цыганскими штучками (за исключением политзанятий). Оставалось гадать: или ему это стало больше не нужно, или… Или теперь он морочил всех подряд, без разбора. То есть и меня тоже. Предполагать такое было по меньшей мере обидно.

Да и беседы наши относительно леших завязывались все реже. С одной стороны, понятно: забот поприбавилось и у него, и у меня. С другой — невольно закрадывалось подозрение, что дружба идет на убыль.

А однажды он назначил меня в суточный наряд. Причем случилось это аккурат перед Новым годом. Вторым по счету Новым годом.

«Дедушку»! Дневальным! На тумбочку! Со штык-ножом!..

Нет, конечно, я бы мог поймать кого-нибудь из салабонов и вежливо попросить, чтобы тот меня заменил, но это, согласитесь, было бы как-то мелко. И пошел я к Лёхе разбираться.

— Что за хренотень? — укоризненно спросил я, войдя без стука. — Ты бы меня еще картошку чистить послал!

Старшина Леший сердечно мне улыбнулся, чем сильно удивил, поскольку в последнее время он все больше ходил озабоченный, хмурый.

— А как тебя еще в каптерку заманить? Зазнался, политработник, нос воротишь…

— Я?!

— А кто — я, что ли? Садись, покурим по старой памяти…

— Иди ты лесом! Давай сначала с нарядом проясним!

— Да не волнуйся ты! Переназначил уже…

Оригинальный способ приглашения в гости!

— Что-то радостный ты какой-то, — заметил я.

— В общем, так… — возбужденно сказал Лёха, щелкая зажигалкой (и не бензиновой, обратите внимание, — газовой!). — В лес я больше не вернусь.

От неожиданности дым попал не в то горло. Пришлось прокашляться.

— Ничего себе…

— Ну подумай сам! — с жаром продолжал он. — Вернулся я в лес! И что?

— Да пожалуй, ничего хорошего, — поразмыслив, осторожно предположил я. — Если «черную метку» прислали! Отметелят, свяжут, в корягу превратят…

— Вот я и решил! Уж лучше здесь остаться!

— А как ты это сделаешь? Ну останешься — до дембеля. А дальше?

— А дальше — на сверхсрочную службу! В школу прапорщиков!

Я уронил сигарету и долго пытался поднять ее с пола. Поднял. Обдул.

— Позволь… Ты ж ему обещал…

— Обещал! — в восторге подхватил Лёха. — Обещал отслужить за него в армии! А насчет того, сколько лет служить, мы не уговаривались…

— Погоди… — пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями, и тут напал на меня приступ совершенно дурацкого смеха. Вот, стало быть, что означали те давние Лёхины слова: «Выполнить — выполню, а наколю обязательно…»

— Комбат знает? — спросил я, кое-как переведя дыхание.

— Да он же это мне и присоветовал!

* * *

По банным дням нас возили на грузовике в город. Крохотный такой городишко, зеленый, пыльный, и тем не менее цивилизация. Подлый ветер швырял в нас шашлычные запахи то справа, то слева. Базарчики. Яркие национальные одежды женщин. В узких темных от листвы улочках обитают автобусы (почему-то вишневого цвета).

Помылись? Насмотрелись? В кузов — и обратно!

Ранней весной красок, понятно, поменьше. Зато воли больше. Как-никак последние полгода дослуживаем. Один — старшина, другой — политинформатор. Вышли из бани, огляделись. Вот забегаловка. Отчего б не зайти? Полчаса есть, «Деда» Сапрыкина (сегодня в баню нас сопровождает именно он) нигде не видать… Зашли. Взяли по бутылочке «жигулевского», а Лёха достал из кармана шинели сушеную рыбку.

— Откуда это?

— С Волги. Клепикову посылка пришла.

Ага… Стало быть, взятка старшине.

Сидим наслаждаемся.

— По лесу-то скучаешь? — спросил я Лёху.

— Теперь? — Он задумался на секунду. — Так, иногда…

— А раньше?

— А раньше — хоть волком вой! — вырвалось у него. — Особенно в карантине… Всю силу отбило…

— Кстати, почему?

— Загоняли… Чувствую: ничего не могу! Ни обморочить, ни глаза отвести… — Лёха отпил из горлышка, обсосал ребрышко сушеной рыбки и вскинул вдруг на меня зеленоватые близко посаженные глаза. — Ты думаешь, чего я тебе тогда признался? Невмоготу стало! Неужто, думаю, все?.. Спасибо тебе!

— За что?

— За то, что выслушал! За то, что поверил…

Мне стало очень неловко.

— Да я…

Он замахал на меня рыбьей косточкой:

— Ладно-ладно, не поверил! Сделал вид, что поверил. Все равно спасибо!

Смущенные обилием искренних слов, мы смолкли и снова приложились к бутылочным горлышкам.

— Нет, но… — с запинкой вымолвил я. — Началось-то с чего?.. С виноградника! Ты ж от виноградника сил набрался…

— Это я от тебя сил набрался, — буркнул он. — А ни от какого не от виноградника…

— Но сам же говорил, что лес…

Лёха крякнул и озабоченно принялся отряхивать рыбьи чешуйки с шинели.

— Знаешь… — сказал он. — Вот что я однажды понял: наш дивизион — это тоже лес…

— Это как?

— Н-ну… тоже лес… Чаща… Только вместо деревьев — люди. Разные. Кривые, прямые, корявые, развесистые… Вот от них я теперь и… — Осекся, уставился на что-то за моим плечом.

Я обернулся. Лес честной! «Дед»! Спиной к нам, лицом к прилавку. Видать, на тот же предмет, только покрепче.

Не может быть, чтобы вошел, да не заметил. Или не узнал, скажем.

Что ж, поймался — не суетись. Тем более пиво — выпито. Подчеркнуто неторопливо мы с Лёхой встали и покинули забегаловку.

Хоть бы обернулся! Прóпасть такта в этом человеке.

* * *

Подкатил последний армейский март. Весна за ноздри дергает. «Дембелем пахнет!» — ликующе орут «деды», входя в казарму.

Ночами не спится — ни Лёхе, ни мне. Как-то раз поднялись, оделись, вышли мимо встрепенувшегося дневального в серую от луны азиатскую ночь. До курилки плестись было неохота, присели на дюралевый приступочек ангара.

— Ну а что? — невесело подтрунивал я. — Станешь прапором, наворуешь десять тысяч… трибуналу глаза отведешь…

— Нам нельзя воровать, — недовольно возразил он.

— Кому это — вам?

— Лешим.

— Как это нельзя? — возмутился я. — Только и знаете что воруете, прячете… перепрятываете…

— Из озорства, — строго уточнил он. — А ради выгоды — никогда!

— Ну вот из озорства и наворуешь… Вообще интересные у вас понятия.

Помолчали. Впереди над темными смутными кронами акаций медленно возгоралась непомерно крупная звезда. Похожа она была на сигнальную ракету, но слишком уж неподвижна. Затем от нее бесшумно принялись отскакивать и расплываться в сумраке мерцающие концентрические круги.

Должно быть, в соседнем дивизионе что-нибудь запустили.

— Кто храпит?!

Дюралевую дверь мы оставили приоткрытой, поэтому истерический вопль из ангара долетел до нас без искажений:

— Кто храпит?!

Переглянулись изумленно. Рядовой Горкуша? Откуда взялся?

— Дневальный! Найди, кто храпит, и дай в лоб! Он из меня кровь шлангами пьет!!!

Господи, да это Клепиков! Ну надо ж до чего голоса похожи! И не только голоса. Стоило ноябрьскому призыву уйти на дембель, рядовой Клепиков преобразился. Теперь он внешне отличался от приснопамятного «дедушки» Горкуши разве что цветом глаз, а уж молодых гонял, пожалуй, что и беспощаднее.

— Дневальный!!! Зажрался, сука? Совсем уже мышей не ловишь! Нюх потерял?! Найди, кто храпит! Носопырку растопчу! Дыню вставлю!

Мы слушаем и посмеиваемся. Храпят и впрямь со всхлипом, будто шланг продырявился. Вскоре дневальный находит источник шума, и мартовская ночь снова становится тихой.

— Может, тебе лучше в офицерскую школу? — предлагаю я Лёхе. — Всех охмуришь, дорастешь до генерала… до маршала…

Он лишь презрительно хмыкнул и не ответил.

* * *

Спросите меня: «Что ты оставил в армии такого, о чем жалеешь до сих пор?» — отвечу: «Ботинки!»

Какие были ботинки!

Не знаю, кто из нас кого деформировал, но к концу первого лета мы уже представляли собой одно целое. Поначалу казалось, будто они выточены из железного дерева. Я постоянно стирал в них ноги и шипел от боли, разуваясь. И вот свершилось. Мы срослись душами, мы наконец-то подошли друг другу.

С превеликим сожалением я сдал их последней осенью в каптерку и долго потом клянчил у старшины Лешего разрешения уйти на дембель именно в них. Увы, ответ был один: в «мабуте» «на гражданку» никто не уходит, не положено.

— Ну так отведи всем глаза — не заметят!

— Здесь — не заметят. А поедешь домой, нарвешься на патруль?

Пришлось впервые за два года примерить парадную форму, провались она пропадом! Чувствовал я себя в ней совершенно по-дурацки. Лёха оглядел меня со всех сторон и, кажется, тоже остался недоволен.

— Прямо так и уйдешь на дембель? — сердито спросил он.

— А что?

— Ни одного значка!

Ну правильно, ни одного… Ни значков, ни дембельского альбома. С чем пришел, с тем и ухожу. Меня ж не в восемнадцать лет призывали, а в двадцать два, так что все эти регалии и аксельбанты представлялись мне детской забавой.

— Вот кривой вражонок!.. — ругнулся Лёха. Слазил в загашник, достал нагрудный знак — синеватый щиток с белой цифрой «три». Привинтил, отступил на шаг, полюбовался. — Теперь другое дело. Теперь дембель.

И я наконец решился.

— Лёха, — сказал я. — Серьезно поговорить не хочешь?

— Ну… — настороженно откликнулся он.

— Ты правда леший?

Он рассмеялся.

— Да нет, конечно…

— Значит, все-таки цыган?

— Бабка — цыганка, — уточнил он. — Она меня кое-чему и научила…

— А остальное?!

— Что остальное?

— Н-ну… настоящий Лёха… жена его… комбат… Маринка…

— Да близнецы мы с ним!

— А имена?

— Паспортист напутал — обоих Алексеями записал. А вообще-то он — Александр…

— А как же она тогда поняла, что это ты, а не он?

— Кто?

— Супруга!

— А-а… Шрам у него за правым ухом. Отит оперировали. Я только вошел, а она мне сразу палец за ухо. А шрама-то и нет…

— А берестяная грамота?

— Сам смастерил!

Врал! Врал нагло! Откуда ему знать древнерусский язык? И покажите мне в окрестностях дивизиона хотя бы одну березу!

— Погоди… А комбат?

— А что комбат? Просто умный мужик… Ты еще про Маринку спроси!.. Кстати, она тебе так ни разу и не подмигнула?

— Нет…

— Может, оно и к лучшему. Правым глазом — ладно, а ну как левым?.. — Лёха довольно ощерился и покрутил клиновидной своей башкой. — Нет, хорошо, хорошо у нас вышло… Сами не заметили, как два года проболтали…

Я смотрел в его честные зеленоватые глаза и не верил ни единому слову.

* * *

В Ташкент нас везли на автобусе. Я нарочно занял заднее сиденье, чтобы поглядеть последний раз на наш КПП. Рядом со мной оказался рядовой Клепиков — дембель дембелем: в сверкающих цацках, шнурах и с жестяным подобием морского «краба» на фуражке. Всю ночь он куролесил, не давал спать, дразнил тех, кому еще служить «как медному котелку», расписывал прелести жизни «на гражданке» и наконец украсил свою тумбочку надписью «Будь проклят Тантал!» (кодовое название нашей группы дивизионов). Теперь вот прижух и напряженно смотрел в тусклое заднее стекло на стоящих перед воротами Лешего, «Деда» и Маринку. Любимица комбата располагалась в профиль к нам, поэтому надпись черной масляной краской на белом собачьем боку читалась особенно четко: «ДМБ-76».

Автобус тронулся.

Клепиков заплакал.

Маринка повернулась анфас, и я увидел, как зрачки ее (средь бела дня!) просияли алым. А потом она, клянусь, еще и подмигнула напоследок. То ли мне, то ли Клепикову, то ли всем сразу… Которым глазом? А вот не запомнил!

Июль — август 2022

Волгоград — Бакалда — Волгоград

Тихушники

Хотел бы я услышать ту музыку, от которой нынешние тинейджеры, достигнув пенсионного возраста, придут в ужас.

Великий Нгуен

Глава 1

Громовица

С виду будущее ничем не отличалось от настоящего. Антон Треплев стоял на горбатой грунтовке посреди осиновой рощицы и озирался. Августовский день близился к закату, в отдалении что-то негромко ухало и погромыхивало: не то канонада, не то динамики.

Может, промахнулся Голокост? Отправил, да не туда…

Но ведь куда-то же отправил!

Шагах в десяти от дороги одиноко торчал старый телеграфный столб с единственным изолятором. Без проводов. Высохшая древесина причудливо гравирована короедом. Несомненно, данный памятник культуры простоял здесь как минимум четверть века и намерен был простоять еще столько же. Иных примет времени не наблюдалось.

Так будущее или настоящее? Если настоящее — плохо. А если будущее — не исключено, что еще хуже.

* * *

Вскоре отдаленное мерное уханье приблизилось, обрело мощь. Антон отступил подальше от дороги и огляделся в поисках укрытия. Укрытие нашлось в сухой канавке позади зарослей тальника. Отсюда и подглядим сейчас, на котором мы свете.

Всплывая над буграми и тут же проваливаясь в седловины, грунтовку одолевал серебристый джип. Внутри его бухал динамик. Как сваебойка.

Машина поравнялась с Антоном, и он опять ничего не понял. Модель невиданная, но мало ли на свете невиданных моделей! Велосипедный диаметр колес, зазор между брюхом и дорогой — чуть ли не полметра, стекла зеркальные, сильно запыленные.

Казалось, еще миг — и тусклая самодвижущаяся скорлупа взорвется, не выдержав акустических ударов изнутри. Проехала. Дождавшись, когда серебристая крыша окончательно канет в прогале меж дубравами, Антон выбрался из канавки.

— Откуда вы?

Вздрогнул, обернулся. Возле старой корявой вербы по ту сторону рытвины стояла и смотрела на него девушка лет восемнадцати-двадцати. Прикид вполне современный: шорты, укороченная летняя маечка, кроссовки на босу ногу, на поясе — плеер, в каждом ухе — по затычке, в руках — некий гаджет, похожий на кирпич.

Только вот сам вопрос… «Откуда вы?» Обычно разговор начинают с приветствия… Или имелось в виду: «Откуда ты тут такой взялся?»

И смотрит как-то странно. Недоверчиво, чуть ли не испуганно. Должно быть, какая-то черта в облике Антона ее насторожила. Кстати, сама-то она откуда взялась? Тоже пряталась?

— Откуда?.. — переспросил он исключительно с тем, чтобы потянуть время. — Хм… откуда…

Наверное, имело прямой смысл симулировать салонное слабоумие, проще говоря, прикинуться придурком-острословом, после чего можно безнаказанно гнать правду — все равно никто не поверит.

Антон осклабился.

— А из прошлого! — развязно сообщил он и подмигнул. Дескать, умеем знакомиться, умеем…

К его удивлению, незнакомка не улыбнулась, не обиделась на сомнительную шутку и как будто встревожилась еще сильнее.

— Все мы из прошлого… — осторожно промолвила она, внимательно приглядываясь к Антону. — Мы точно с вами нигде не встречались?

— Точно, — заверил он.

— Странно… Мне кажется, откуда-то я вас знаю.

— Ну разумеется, — с галантной язвительностью молвил он. — Кто же не знает Антона Треплева?

— О господи!.. — сказала она. Выдернула затычку из правого уха, из левого. — Слушайте, а вы действительно очень с ним похожи.

После таких слов маску остряка с Антона сорвало мигом.

— С кем?!

— С Треплевым, — озадаченно пояснила она.

— Который нынче год? — вырвалось у него хрипло и невнятно.

— Что?.. — Незнакомка не разобрала.

Собственно, она могла бы и не отвечать. На груди маечки были крупно отпечатаны две даты, разделенные долгим тире. Слева — год, откуда Антон только что убыл, справа…

Мысль о том, что на ткани можно по приколу изобразить любой набор цифр, даже и не мелькнула. Беглец из прошлого почувствовал слабость в ногах. Все сработало, аппаратура не подвела. Двадцати лет как не бывало. И тем не менее первая встречная говорит Антону Треплеву, что он похож на Антона Треплева. Вот тебе и канул в неизвестность!..

— Где вы могли его видеть?

— Кого?

— Треплева!

— На портрете в учебнике, где же еще?

Действительно, где же еще? Что тут, черт возьми, стряслось за эти двадцать лет? Допустим, Голокосту надоела репутация безумного самородка-изобретателя или там нобелевки захотелось — и он, несмотря на клятвенные заверения держать все в тайне, взял да и объявил прессе, что ему наконец-то удалось отправить в будущее не спичечный коробок, не мышку с меткой — человека! И стал Антон Треплев кем-то вроде Юрия Гагарина…

А ведь это, между прочим, не самый плохой вариант. Может быть, даже самый хороший. Героям прощают все.

Размечтаться Антон не успел. Незнакомка вскинула глаза к небу, замерла.

— В рощу! — выдохнула она в страхе. — Бомбить будут!..

* * *

Они успели отбежать шагов на двадцать, когда их накрыли с воздуха. Рева моторов не было. Был надвигающийся шелест винтов. Надо полагать, вертолеты в будущем стали тише мыши, но мощности не утратили. Порыв — и роща обезумела, заметалась. Винтокрылая машина зависла над тополем, возле которого залегли беглецы. А потом с небес рухнул грохот.

Уп! Уп! Уп! Разрывы тупо лопались, вдавливая в землю. Ничего себе грядущее! Наступило и притоптало… Антон с ужасом ждал попадания. Не дождался. Отважился приподнять голову. Роща по-прежнему бурлила, и при этом нигде ни вспышки, ни вздымающейся земли, ни секущих листву осколков. Рядом, прикрыв голову руками, лежала и вздрагивала незнакомка.

Уп! Уп! Уп!..

И Антон внезапно осознал, что никакие это не разрывы. Это… Это музыка. Долбеж.

В изумлении уперся ладонью в землю, сел. А минуту спустя удары пошли на убыль. Вертолет удалялся.

Незнакомка шевельнулась и тоже села. К щеке ее прилип полуистлевший прошлогодний листок.

— Уходим!.. — всхлипнула она. — На дозаправку полетел…

— Что это было?

— Бомбежка… — Она поднялась на ноги. Оделила сердитым взглядом. — А все из-за вас… Уходим!

Расспросы пришлось отложить. Антон отобрал у дамы увесистый гаджет, к счастью, снабженный откидной ручкой, и преследуемые подались на закат — беглым шагом, то и дело переходя на трусцу. Открытые пространства одолевали чуть пригнувшись. Передышку они себе позволили, лишь углубившись в дубраву.

— Как вас зовут? — отдышавшись, спросил Антон.

— Громовица.

— Как? — не расслышал он.

Она повторила.

— Что происходит, э-э… Громовица?

— Ничего нового, — устало, почти враждебно отозвалась она. — А вы правда Антон?

— Правда.

— Но не Треплев же!..

— Почему его портрет в учебнике?

Девушка в раздражении повернулась к странному своему спутнику и вдруг поняла, что, кажется, тому не до шуток.

— Ну а как же?.. — ответила она в замешательстве. — Первый террорист-тихушник…

Дар речи вернулся к Антону не сразу.

— А… а фамилия Голокост вам ни о чем не говорит? Ефим Григорьевич Голокост…

— Первый раз слышу. Кто это?

Понятно. Стало быть, забудь о славе Юрия Гагарина и вспомни, что ты натворил перед тем, как метнуться к Голокосту.

— А Джедаев?

— Каких еще джедаев?

— Не каких, а какой! Это тоже фамилия.

— Не знаю я никакого Джедаева…

* * *

Террористический акт Антон Треплев совершил в нетрезвом виде. За неделю до того, как загреметь под трибунал, к нему на дачу приперся прапорщик Оболенский и попросил кое-что припрятать. А лучше прикопать. На вопрос, не проще ли прикопать самому, ответил, дескать, время поджимает. Поджало уже. И был прав.

«Кое-что» оказалось ракетным мини-комплексом. С виду гранатомет гранатометом, маленький, вроде бы даже игрушечный. Рассчитан всего на один залп. Боеголовка разделяется на двадцать пять снарядиков размером с карандаш, и каждый наводится на звук. Предназначен в основном для стрельбы по низколетящим целям, скажем, по стае реактивных беспилотников, но при желании можно долбануть и по танковой колонне.

Антон Треплев долбанул по динамикам. Произошло это примерно в третьем часу ночи. Достали, падлы! Справа дискотека на турбазе, слева дискотека на турбазе, а на том берегу озера какая-то сволочь врубила радио на полную дурь и, судя по всему, легла спать. А вы представляете себе силу отражения звука от стоячей воды? Ну и вот…

Поискал снотворного — не нашел. Выпил водки. Не помогло. Еще выпил. Потом еще. И вдруг осенило: проказливо хихикая, полез в кладовку, достал припрятанное наследство прапорщика Оболенского, расчехлил и вышел в ночь.

Правильно рассчитав, что залп наверняка примут за очередной фейерверк, добрался под покровом темноты до дамбы — и долбанул. Залп, кстати, прозвучал куда глуше праздничной пиротехники. Далее Антон подобно киллеру-профессионалу обтер и выбросил пусковое устройство в овражек, после чего в обморочной тишине, прерываемой отдаленными воплями, вернулся на дачу, где тут же провалился в сон.

Судя по тому, что на следующий день передали по ящику, ни единого промаха не случилось. Оно и понятно, динамик — не беспилотник, по динамику не промажешь. Плохо было другое: участник и устроитель одной из дискотек в момент попадания стоял аккурат между грохочущими аудиоколонками, опершись на них локтями и свесив в упоении голову. Снарядец взорвался внутри одной из колонок. Порешетило изрядно. Не насмерть, правда, однако сам факт нанесения тяжкого вреда здоровью переводил деяние Треплева из разряда хулиганства в несколько иной и куда более серьезный разряд.

А самое страшное заключалось в том, что пострадавшего звали Орден Джедаев. Да-да. Тот самый.

Вскоре в новостях сообщили, что в овражке найдено пусковое устройство с отпечатками пальцев (видимо, обтер, да небрежно). Дело шло к развязке. Оставалось лишь гадать, кто первым доберется до преступника: бойцы спецназа или бойцы Джедаева.

Антон не ужаснулся лишь потому, что давно уже был в ужасе. Не дожидаясь трагического исхода, кинулся он к своему другу Голокосту (не столько за помощью, сколько за советом), и Ефим предложил рискнуть. Вообще-то добровольцев ему хватало, но все они хотели в прошлое, а устройство, сконструированное самородком, предназначалось исключительно для проникновения в будущее. Твори Голокост в предыдущую эпоху, отбоя бы не было от желающих, ибо кто из советских граждан отказался бы жить при коммунизме! Но в наши дни, когда существование с каждым днем становится все проблематичнее, надо быть последним дураком, чтобы не сообразить, в какое мы будущее катимся.

Возможно, именно поэтому фамилия великого изобретателя так и не попала на скрижали истории: на фиг кому нужна подобная машина времени? Разве что какой-нибудь дамочке, готовой на все, лишь бы оказаться моложе злейших своих подруг. Или, скажем, Антону Треплеву, которому уже было без разницы, куда бежать.

Глава 2

Три Тихона

Вскоре вернулся дозаправившийся вертолет, но беглецы затаились, и пилот принялся мотаться над округой, глуша наудачу то одну рощу, то другую. Каждый раз, когда он зависал над их дубравой, обоим приходилось повышать голос, почти кричать.

— Так что за бомбежка?.. Кто бомбит?..

— Можно подумать, вы в самом деле из прошлого!..

— В самом деле!..

Наконец вертолет свалил достаточно далеко. Между стволами гуляли заплутавшие отголоски, гул оседал, как пыль. Глаза Громовицы стали еще тревожнее. Казалось, внезапного своего спутника девушка боится чуть ли не больше, чем атаки с воздуха. Явно же невменяемый…

Может, оно и к лучшему — всю правду с перепугу выложит.

— Треплев-то тут при чем?.. — допытывался Антон.

— До Треплева… — словно бы оправдываясь, объяснила она, — никто ничего не замечал… а после его теракта… все стало ясно…

Спиной девушка старалась к нему не поворачиваться, поэтому две даты на ее груди по-прежнему лезли в глаза. И почему между ними тире? Двадцатилетний юбилей собрались отмечать?

— Ясно?.. Что ясно?

— Что отшибленных уже большинство!

— Отшибленных?.. — беспомощно повторил он.

— Ну, понимаете, они могут жить лишь при определенном количестве децибелов… А тут этот теракт! Ну они и врубили в знак протеста аппаратуру на полную громкость…

— И?!

— И с тех пор не вырубали. В городах жить стало невозможно…

— Кому?

— Нам! Тихушникам!

— Тихушникам?.. А! Понимаю… Позвольте!.. А где же вы тогда живете?

— В резервации.

— Это резервация?!

Не спуская друг с друга глаз, кое-как выбрались на опушку. В отдалении что-то по-прежнему погромыхивало, но еле слышно.

— Нет, — сказала Громовица. — Если бы он влетел так в резервацию, мы бы на него в суд подали.

— Так это частный был вертолет?

— Конечно!

— Ну, положим, подали… И что было бы?

— Конфисковали бы… штрафанули…

— А! Значит, государство все-таки защищает?

— Да уж как оно там защищает…

* * *

На вечереющем западе взгромоздились лилово-розовые облака, ночь, готовясь к наступлению, накапливала в рощицах тьму. Вроде бы Громовица малость поуспокоилась. Пожалуй, непосредственной опасности дядечка все-таки не представлял, хотя эти его странные вопросы…

— А как же сами власти? Им же законы обсуждать, решения принимать… Для этого же тишина нужна!

— Может, вам учебник дать? — прямо спросила Громовица.

— Дайте!

Она полезла в задний карман шорт, где можно было хранить ну разве что кредитную карточку, но уж никак не книгу, однако извлечь ничего не успела, потому что в этот самый миг на них напали.

Треплева атаковали двое, Громовице хватило одного. Возникший ниоткуда парень в пятнистых бермудах и такой же майке поймал и зафиксировал уже заведенную за спину руку девушки, после чего сорвал с пояса Громовицы плеер. Собственных противников Антон не видел, поскольку был застигнут врасплох с тыла. Его крепко взяли за локти, выхватили гаджет, пригнули к земле. Чей-то бесцеремонный палец сунулся в одно ухо, в другое… Треплев попытался оказать сопротивление, и следует признать, что это ему удалось: все трое, не устояв на ногах, покатились по выгоревшему августовскому былью.

— Придурок!.. — визжала Громовица. — Пусти!..

Их отпустили. Похоже, нападавшие сами были несколько ошарашены.

— Да это ж Громка… — растерянно сказал один. — Из нашей резервации…

— А у этого вообще ничего… — не менее растерянно сообщил другой.

Антон Треплев сидел на земле и ошалело разглядывал троицу юных (как выяснилось) супостатов. Все примерно одного возраста, все примерно одинаково одеты, на пузе у каждого красуется один и тот же портрет. Присмотревшись, Антон узнал в изображенном себя.

— Ну круто!.. — не спуская глаз с Треплева, вымолвил тот, что отобрал плеер у Громовицы. — Слышь, мужик… Дорого стоило?

— Что именно? — сердито спросил Антон, поднимаясь с земли и отряхивая задницу.

— Ну… пластическая операция… Класс! Глянь, Тиш: ни шрамика!

— Швов не видать, — ревниво посопев, согласился коренастый Тиш. — А нос не похож…

Сверились с портретом на пузе соседа и снова уставились на незнакомца.

— Ну а чего ты хочешь? Чтобы вообще один в один?..

— Может, представимся для начала? — прервал их тот, кого разглядывали. — Меня, например, зовут Антон.

— Во дает! — поразился один из троицы. — Слышь, дяденька! Может, ты еще и Треплев, например?

— Например! — с вызовом отвечал ему Антон. — А вот вас, молодые люди, как величать прикажете? Тиш, насколько я понимаю, Тихон… А ты?

Спрошенный помялся, вздохнул.

— Тоже Тихон, — раскололся он.

— Тихон, — не дожидаясь вопроса, буркнул третий.

— Три Тихона?!

— Ну а что? Самое частое имя в резервациях…

— Потому что тихое?

— Ага…

— Как же вы между собой-то? Первый, второй, третий?

— А погремухи на что? — с достоинством возразили Антону. — Я — Тихуша, он — Тихоня, а вот он — Тишина… Можно просто Тиш.

Треплев еще раз оглядел представившихся. Погремухи им, следует признать, прицеплены были весьма удачно: хитроватый Тихуша, простоватый Тихоня… Озадачивал лишь Тишина.

— Почему Тишина?

— А даст в лоб разок, — охотно пояснили в ответ, — и тишина…

Ну вот теперь все понятно.

— Погодите! — спохватился Антон. — А Громовица? Что-то не слишком тихое имя…

— Родители так назвали, — нехотя призналась та. — Отшибленные они у меня. Я от них в резервацию сбежала…

Ишь ты! Вон у них тут, оказывается, какие страсти кипят! Чистый Шекспир.

— Ты, дяденька, от разговора-то не уходи… — хмуро посоветовал коренастый Тиш. — Фамилия твоя как?

— Говорит, Треплев, — негромко сообщила Громовица.

— Ничего себе! — восхитился Тихуша. — Вообще-то за такое отвечают… — Оглянулся на сообщников, ища у них поддержки, и, найдя, возмущенно продолжал: — Да я, чтоб эту майку заслужить (звучный удар кулаком по матерчатой физиономии Антона Треплева), в городе четыре динамика разбил, еле ушел… А Тихоня?! Да для него за периметр выйти — подвиг! Он — клинический! Он сознание под бомбежкой теряет!.. А ты что сделал? Чем ты знаменит вообще, чтобы с такой мордой шастать?..

— Чем знаменит?.. — Голос стал жестяным, даже задребезжал малость. Страха перед тремя подростками Антон не испытывал, а накопившееся нервное напряжение требовало разрядки. — Знаменит я, Тихуша, тем, что имя мое — Антон, фамилия — Треплев! Чем еще? Тем, что это моя собственная морда и никакой пластической операции я не делал! Может, тебе паспорт показать? На, гляди!..

Он и сам понимал, что ведет себя предельно глупо, но справиться с собой не мог. Притихнуть бы, осмотреться, а не документы предъявлять! Кстати, выхваченная из кармана книжица в пластиковой гербленой обложке произвела впечатление еще до того, как была раскрыта.

— Ой… — сказал Тихоня. — Правда, паспорт…

Видимо, личность теперь удостоверяли каким-то другим способом, и надо думать, с недавних пор, поскольку о паспортах забыть не успели.

— Покажь… — выдохнул Тихуша.

Антон раскрыл паспорт на главной страничке.

Три юные физии подсунулись поближе, затем отшатнулись и стали жестоки. Если раньше таинственного незнакомца можно было уподобить уголовнику, не способному отчитаться по всем своим наколкам, то теперь он открыто напрашивался на обвинение в кощунстве. Паспорт… Подумаешь, паспорт! Если рыло себе новое смог заказать, то уж паспорт-то…

— Дядя, ты кто?

В голосе Тиша звучала угроза, и Антон поспешил спрятать документ, освободив таким образом руки — глядишь, понадобятся вот-вот.

— Антон Треплев, — произнес он как можно более спокойно.

— Может, псих? — жалобно молвил Тихоня и снова повернулся к испытуемому. — Ну ты хоть бы головой своей, дядя, подумал! Сколько лет Антону Треплеву?

— Мне? Сорок один!

— Да? А как же мы на той неделе твое шестидесятилетие отметили? Всю могилу цветами забросали…

— Могилу?! Какую могилу?..

Тихуша почему-то растерялся.

— Н-ну… не ту с обелиском… а в третьей резервации…

— Ни хрена себе! — вырвалось у Антона. — А сколько вообще могил?

— Девять, — сказал Тиш — и вдруг заржал.

Глядя на него, захихикали и остальные.

— Восемь, — ухмыляясь, поправил Тихоня. — Девятую признали поддельной…

* * *

И тут шандарахнуло. Да как!.. Пульсирующий грохот не просто ударил по перепонкам — он обжал голову, плечи, бедра, отдался дрожью в паху, стал почти осязаем.

— Облава!.. — отчаянно выкрикнула Громовица. Антон скорее прочел это по губам, нежели расслышал.

Подлесок зашевелился, из листвы проступили многочисленные камуфляжные прикиды, сноровисто рассыпались цепью и пошли на захваченных врасплох тихушников. В руках наступающих имелись динамики, а у некоторых — толстые короткие трубы. Акустические пушки, надо полагать.

Странно. Если отшибленные, по словам Громовицы, с трудом переносят тишину и жизнеспособны лишь при определенном количестве децибелов, то каким же образом они смогли столько времени усидеть в рощице, не подавая признаков жизни?

Впрочем, удивляться было некогда. Побледневший Тихоня закатил глаза и начал оседать наземь. К нему кинулись, подхватили под руки, но тот, кажется, был без сознания. Треплев отнял у подростков обмякшее тело, вскинул на плечо (благо вес, по боксерским меркам, наилегчайший) — и тихушники пустились наутек.

Преследователи шага не ускорили, продолжая неспешно оттеснять беглецов в сторону города. Отсекают от резервации, сообразил Антон.

— К оврагу!.. — еле слышно вопил Тихуша. — Быстрей!..

Но в овраге, как выяснилось, их ждала еще одна засада, правда малочисленная. Трое камуфлированных сопляков в черных балаклавах выскочили навстречу и навели в упор раструбы акустических пушек. Звук был такой мощи, что чуть с ног не сшибло.

И Треплевым овладело бешенство. Сбросив Тихоню на руки Тихуше, кинулся он к наглецам, кстати, мгновенно сообразившим, как себя в данном случае вести: выронили трубы и метнулись кто куда. Больно уж грозен был злобно ощеренный дядечка.

Обернулся. Тихоня по-прежнему пребывал в обмороке, да и остальные выглядели неважно. Одна Громовица смотрелась получше других.

— Куда теперь? — крикнул он ей.

Та махнула гаджетом в сторону оврага. Хватаясь за кусты, сверзились на дно ложбины и очутились в дебрях. Вдобавок с каждой минутой делалось все темнее, единственная тропинка петляла, норовя раствориться в сумерках. Вой и улюлюканье динамиков если и притихли, то самую малость. Впрочем, Тихоне этого оказалось достаточно — слава богу, начал приходить в себя. Его уже вели, а не тащили.

Затем стежка раздвоилась, и преследуемые устремились вправо по тесному овражному ответвлению. Вот теперь действительно стало тише. Сквозь долбеж проступили голоса.

— Ты мне лучше вот что, Тихоня, скажи… Ты почему такой тяжелый, когда отрубишься?..

— Да нарочно прикидывается… чтоб несли его…

Тихоня жалобно улыбался в ответ.

— Может, нам лучше спрятаться где-нибудь? — предложил Антон.

Спутники решительно замотали головами.

— Найдут, — сказала Громовица.

— В темноте-то?

— У них наверняка очки с собой инфракрасные… Да нам тут немного осталось — метров двести…

Метров двести — до чего? Насколько мог судить Антон Треплев, от ближайшей резервации они были отрезаны и двигались прямиком в направлении города. К черту в пасть. Тем не менее от дальнейших вопросов он решил воздержаться — просто последовал за коренастым Тишем, возглавившим их маленький отряд.

Добравшись до конца бокового овражка, вылезли наверх. Стало светлее и громче. Преследователи, надо полагать, остановились на том краю ложбины и прикидывали теперь, как поступить дальше.

— А хорошо ты их, дядечка, пуганул! — уважительно заметил Тиш.

— Можешь звать меня просто Антоном, — буркнул Треплев. — Племянничек…

Тиш фыркнул — не то с сомнением, не то с досадой.

Глава 3

Теракт

Через некоторое время померещилось, будто навстречу им движется другая цепь загонщиков — пока еще невидимая, но столь же громкая. Взяли в кольцо? Однако юные лица спутников, если не обманывал вечерний полусвет, испуга не выразили. Ладно, будем считать, что ничего страшного.

Стена выросла из сумерек внезапно — возникла ниоткуда и затмила полнеба. Судя по всему, она-то и отражала звуки, создавая иллюзию встречной толпы. Двадцать лет назад подобными жестяными экранами отгораживались от особо шумных шоссе.

Треплев тронул металлическую облицовку. Прогибается. И как прикажете одолевать такое препятствие? Обогнуть? Стена была высока, и такое впечатление, что бесконечна в обе стороны. Перелезть? Проломить?..

Пока он так размышлял, Тихуша припал к темной жестяной поверхности, с чем-то там поколдовал и вскоре отомкнул узкую, в рост человека дверцу, через которую они и проникли один за другим на ту сторону, после чего калитка тут же была заперта.

Пульсирующий грохот остался за стеной. Сверху, правда, что-то еще раздавалось. Слух восстановился не сразу, и какое-то время они продолжали говорить на повышенных тонах.

— Где мы? — крикнул Антон.

— На даче, — ответили ему.

Ничего себе дача! Впереди тонула в полумраке обширная равнина, способная вместить целый дачный поселок, и лишь вдалеке гнездились прозрачные желтоватые огоньки — вероятно, окошки.

— Между прочим, незаконное проникновение на частную территорию, — холодно произнесла Громовица. — Ключ откуда?

— На принтере скопировал, — беспечно отозвался Тихуша. — Так и так проникать…

— Но, я надеюсь, вы же не собираетесь прямо сейчас…

— Почему бы и нет, если случай представился?

— Ненормальные! — выпалила она и замолчала.

Они отдалились от стены шагов на двадцать, не больше, когда долбеж начал и впрямь утихать. Загонщики глушили динамики.

— Все… — выдохнул вконец измочаленный Тихоня. — Ушли в режим погружения…

Он был счастлив.

— Кто ушел? — не понял Антон.

— Ну не мы же! Они…

— А… режим погружения — куда?

— Ты, дяденька, в лесу, что ли, рос?

— В лесу! — яростно подтвердил дяденька.

— Н-ну… — смешался Тихоня. — Под стеной динамики врубать нельзя… перешли на плееры. Уши заткнул, громкость на полную — и вперед…

Вот и объяснилось, каким способом отшибленным удалось подобраться к ним беззвучно. Мог бы, кстати, и сам догадаться.

— То есть плееры у них — вроде аквалангов?

— Ну да…

Треплев посмотрел на Громовицу. Сумрак еще не загустел — и затычки в ушах девушки были вполне различимы. В правой руке — гаджет.

— А вам-то, Громовица, вся эта механика зачем? Вы что, отшибленной хотели прикинуться?

— Хотела! — с упреком бросила она. — И если б не вы, была бы уже сейчас в резервации…

— Извините… — пробормотал пристыженный Антон, и какое-то время они молча шли сквозь ласковую вечернюю тишь. Огоньки впереди утратили прозрачность, налились желтизной.

— Так чего им от вас было надо? Просто оглушить?

— Кому просто… — огрызнулся полностью пришедший в себя Тихоня. — А кому не очень…

— К властям они какое-нибудь отношение имеют?

— Никакого… Ушлепки.

Из мрака помаленьку пролеплялся особняк. Весьма примечательное строение: бревенчатое, трехэтажное, явно стилизованное под Древнюю Русь. Крыша набрана из дубовых скругленных с внешнего конца дощечек. Или даже не крыша, а крыши, выбегающие одна из-под другой подобно шляпкам опят.

— Это кто ж здесь живет?

— Враг человечества номер один, — проскрипел Тиш.

— Номер два, — с невидимой в полутьме ухмылкой поправил его Тихуша. — Номер один — губернатор…

— А Президент?

— Ну… Президент… Президент далеко. Президент в столице…

Происходящее все меньше и меньше нравилось Антону Треплеву. Да уж не террористический ли акт замышляют его юные спутники? Враг человечества номер один… Кто бы это мог быть? Глава отшибленных? Тогда почему в его владениях так тихо?

* * *

Стена растворилась во тьме, особняк был шагах в тридцати.

— Громк… — позвал Тихуша, — а у тебя динамик твой настоящий? Или так, корпус один?

— Даже не вздумай! — предостерегла она. — За периметр потом не выпустят!

— Фигня! Первый раз, что ли?

— Это вам, малолеткам, фигня! А я работы в городе лишусь!

— Если мне кто-нибудь объяснит, что происходит, — процедил Антон, оглядывая бревенчатые хоромы, — буду весьма признателен…

Подсвеченный со всех сторон шедевр деревянного зодчества на первый взгляд был необитаем. В одном лишь оконце второго этажа бились и трепетали радужные блики, словно кто-то там внутри смотрел телевизор. И нигде ни единой видеокамеры слежения. Хотя за двадцать лет охранная аппаратура могла съежиться до микроскопических размеров.

— Неприятностей ищут… на свою задницу! — с отвращением ответила Громовица. — И на мою тоже…

— Так кто здесь все-таки живет? — не отставал Антон.

— Композитор… — Чувствовалось, что, произнося это слово, Тиш презрительно скривил рот. — Думаешь, чьими нас сейчас хитами глушили?

Хитами? Треплев припомнил недавнее уханье-громыханье. Честно сказать, музыки он там не услышал. Ритм, может, и присутствовал, а вот мелодия как-то не улавливалась…

— И какую же гадость вы собираетесь ему подстроить? Бомбу подложить?

— Ага! — бодро подтвердил Тихуша. — Акустическую.

И вновь указал на гаджет в руках Громовицы.

— Стоп! — скомандовал Треплев, хотя все и так давно стояли, словно бы не решаясь приблизиться к дому вплотную. — Правильно ли я вас понял? Отшибленные боятся шуметь под стеной, чтобы не потревожить покой этого вашего… композитора…

— Нашего! — всхохотнул Тихоня. — Ну ты сказанул…

— …а вы, тихушники, — продолжал Антон, пропустив реплику мимо ушей, — хотите, значит, этот его покой нарушить?

— Ну!

— Скажем, подложить под дверь врубленный динамик?

— Под дверь? — Тиш опасно усмехнулся. Скинул с плеч рюкзачок и достал моток широкого скотча. — Да нет, зачем под дверь? Под дверь — тихо… Прям в кабинет! На всю ночь!

— А выключит?

— Обездвижим.

— А сигнализация?

— А нет сигнализации!

Антон открыл было рот, однако сказать ничего не успел — услышал вскрик Громовицы. Обернулся. Оказалось, Тихуша улучил момент и выхватил из рук девушки злополучный гаджет. Та кинулась отнимать, но дорогу ей отважно заступил субтильный Тихоня. Похититель же, отбежав на десяток шагов, вскрывал устройство.

— Э! — сурово одернул Треплев. — Молодежь! Вы как с дамой обращаетесь?

Тихуша захлопнул крышку и вскинул сияющее мурло.

— Работает! — заверил он. — Порядок!

* * *

С композитором молодые люди, следует признать, справились вполне профессионально — не то что давеча с Антоном Треплевым. Враг человечества номер два даже не успел вскочить со стула. Оставалось лишь зафиксировать жертве конечности с помощью скотча и залепить рот.

Разумеется, старшие товарищи пытались помешать юным террористам, но те оказались куда проворнее. Когда Антон с Громовицей, взбежав на второй этаж, ворвались в кабинет, все уже было кончено.

А сигнализация, кстати, так и не включилась. Возможно, взаправду отсутствовала.

— Идиоты… — прошипела Громовица и в бессильном отчаянии оперлась плечом о косяк.

Озадаченно помаргивая, примотанный к стулу композитор крутил крупной лысеющей головой. Особо испуганным он не выглядел, чего, кстати, никак не скажешь о юных диверсантах. Похоже, ребята сами ошалели от собственной дерзости и удачливости.

Когда-то был у Антона Треплева котенок. Звали его Лап. Выпущенный однажды во двор, кинулся он в плотную стаю голубей и, к изумлению своему и восторгу, действительно поймал одного. Поймать-то поймал, а что с ним делать дальше? Но пока Лап соображал, голубь (солидная крупная птица) стукнул наглеца сгибом крыла по носу и, освободившись от слабеньких объятий, с достоинством улетел.

Так вот выражение, оттиснувшееся на лицах трех Тихонов, живо напомнило Треплеву тогдашнюю очумелость кошачьей мордашки.

Комната была погружена в полумрак, тлел один ночник да помигивал огоньками музыкальный центр, издававший тихое подобие той какофонии, с помощью которой отшибленные совсем еще недавно гоняли пятерых тихушников по всей окрестности. Приглушенный долбеж был беспомощен, как взятый в наручники бандит.

Видимо, не только избыток средств побудил композитора отхватить столь огромную территорию под дачный участок. Бытовала в старину такая мера длины — переклик. Иными словами, расстояние, одолеваемое человеческим воплем. Так вот, надо полагать, радиус владений составлял переклика полтора.

А с другой стороны, как иначе? Сочинять лучше в тишине — даже если сочиняешь что-либо оглушительное.

— На фиг ты ему рот залепил? — буркнул Тиш, пытаясь хотя бы командирским тоном вернуть себе уверенность.

— Чтоб молчал… — робко отозвался Тихоня.

— А кто услышит?

Клейкую ленту, коей были опечатаны уста композитора, оторвали, но возвращенным ему даром речи тот воспользовался не сразу. Еще раз оглядел с интересом незваных гостей, пожевал губами и внятно произнес:

— Ну-ну…

Помолчал и добавил:

— Может, лучше чаек поставим?

Зря он это добавил. Предложение принято было кое-кем за издевательство, каковым, возможно, и являлось.

— Чаек? — взвился Тихоня. — Будет тебе чаек!

Вопреки общепринятому мнению, чем трусливее человек, тем беспримернее его отвага, поскольку в критические моменты рассудок у подобных субъектов отключается, а стало быть, жди подвига. Тихоня наверняка был трусоват и, как следствие, чрезвычайно опасен. Выхватив у Тихуши динамик, он неистово предъявил его обездвиженному.

— И что? — с любопытством осведомился тот.

— А вот что… — страшным предсмертным шепотом ответил ему Тихоня — и нажал клавишу.

Это в замкнутом-то пространстве! Нет чтобы поставить устройство на таймер, а самим быстренько покинуть место преступления… Казалось, мир лопнул по швам. Содрогнулся огонек ночника, мигнули диодики на ящиках музыкального центра. Композитор — и тот поморщился. Террорист же выронил динамик и медленно в три приема опал на ковер. Как застреленный.

Глава 4

Иоганн Себастьянович

Чай пили в столовой. Празднично пылала хрустальная люстра, сверкала крахмальная скатерть, и лишь немногочисленные обрывки скотча на пижаме хозяина напоминали о досадном инциденте. Окна, лишенные противомоскитных сеток (откуда бы взяться комарам в августе!), были распахнуты в населенную цикадами и сверчками ночь. Веяло прохладой.

— Знаете, Антон, — задумчиво говорил композитор, с любопытством поглядывая на старшего из гостей. — Вы так мне кое-кого напоминаете, что вас иногда хочется назвать Антоновичем… честное слово!

— Хочется — называйте, — позволил тот.

К тому времени он уже пришел в себя, и следует сказать, что в себе ему не понравилось. Было там как после погрома. Ничего себе будущее: не бомбежка — так облава, не облава — так дурацкий демарш трех малолетних отморозков.

— Извините! — сказал композитор. — Вас уже, наверное, достали… Но кроме шуток — очень похожи. Очень.

— Не было у Треплева сыновей, — буркнул Тиш, не поднимая головы.

Три незадачливых диверсанта сутулились каждый над своей чашкой и друг на друга не смотрели. Переживали позорный провал. Хуже всех приходилось Тихоне — опять подвел! Чуть не помер, самоубийца. Какой уж тут теракт! Не до теракта…

Зато Громовица — сияла. Подобное развитие событий совершенно ее устраивало.

— Верно, не было, — кивнул композитор, одобрительно взглянув на Тиша. — Закоренелый холостяк. Но мог ведь и на стороне соорудить…

— А вы что, встречались с Треплевым? — неприязненно осведомился Антон, хотя только что настрого запретил себе открывать рот. И так вон уже успел глупостей натворить сверх меры.

— Так… Пару раз…

— Это где же, позвольте узнать?

— У прапорщика Оболенского… за преферансом…

Звякнула ложечка. Гость выпрямил спину, всмотрелся.

— Иоганн Себастьяныч?

— Слушаю вас… — с готовностью откликнулся хозяин.

Но тот, кого хотелось назвать Антоновичем, онемел. Ошеломленно пошевелил губами — и снова уставился. Да никогда бы не узнал… Вот что, оказывается, делают с человеком какие-нибудь двадцать лет! Бывший карточный партнер заметно раздался вширь, массивное лицо обрюзгло, обрело не то львиные, не то обезьяньи черты, солидная проплешина обрамлена короткой седоватой бахромой.

— У вас грива была… — туповато вымолвил Антон.

— Была… — согласился композитор и с преувеличенной скорбью огладил обширную плешь. — Грива была… все было… Да вы, деточки, пейте чай, пейте…

Деточки совету не последовали — тоже изумленно драли глаза на Иоганна Себастьяновича. Ишь, с кем знакомство водил! На Антона не смотрел никто. И слава богу…

— Хорошо играл? — с трепетом спросил Тихуша.

— Треплев? Так… Ничего выдающегося. Хотя… Может, просто не в ударе был… Мы ж всего два раза пулю расписывали…

Улыбнулся, достал трубку — настоящую, не электронную. Раскурил неторопливо. Первый клуб дыма покрутился под люстрой, расточая аромат вишни, затем, подхваченный сквозняком, кинулся стремглав в ночное окно. К сверчкам и цикадам.

— Тем не менее, — продолжал Иоганн Себастьянович, перемежая речь вдумчивыми затяжками, — при всей мимолетности знакомства, вашему знаменитому двойнику, Антон, я обязан многим… В частности, нынешним своим благополучием…

— Вот как?..

— Да, представьте себе… Сразу после теракта стали искать сообщников. И что ж вы думаете? Загребли! Объявили правой его рукой, главой подполья…

— Вас?!

— Меня. А вот не садись в карты с кем попало…

— А Оболенский?

— Оболенский в своем амплуа… Он ведь тогда под трибунал угодил — за растрату и промотание… За месяц до событий оправдали, уволили к чертям из рядов, и уехал он к дочери в Торонто… А я, стало быть, отвечай за всех! Чувствую, вот-вот начнут допрашивать с пристрастием… Ну и какой мне смысл перечить?.. Да, говорю, глава… — Рассказчик выдержал паузу и с удовольствием оглядел приоткрытые рты гостей. — Пальцем не тронули!.. — победно сообщил он. — А самое-то забавное — тихушники тоже решили, будто я их глава! Раз в газетах написано, значит, глава… Что ж вы чай-то не пьете?

— Успеем, — заверил Антон. — Вы продолжайте…

— Да-с… — удовлетворенно молвил хозяин. — Раз глава, начали меня обхаживать.

— Тихушники?

— Нет. Контора… А что, говорят, если вы публично отречетесь и покаетесь? Обратите внимание, сдать подполье с потрохами даже не предлагали — видно, сдавать еще было нечего… Ага, думаю, это уже что-то конкретное… Нет, говорю, не отрекаются, любя… Так мы ж не задаром, говорят. Чего бы вы хотели?.. — Композитор пододвинул поближе мельхиоровую пепельницу и долго располагал в ней трубку — так, чтобы не упала набок. Установил, полюбовался, проводил глазами восходящую к потолку струйку дыма. — Ну я им условие: готов уйти из политики, если дадут возможность творить в свое удовольствие. И ведь не надули, как ни странно… дача, госзаказы, пиар…

— А вы не боитесь все это разглашать?

— Ну не будьте вы так наивны, Антон! Там, наверное, тоже не дурачки сидели. Какая им разница, тот я, не тот! Задача в чем? Чтобы публика поверила, будто подполье обезглавлено… Ну так попробуй не поверь, если мое отречение в ленте новостей! Таким вот, стало быть, манером я и попал из Савлов в Павлы, ни тем ни другим не будучи… Печенье берите…

— Спасибо… А что тихушники?

— Решили облить презрением. На здоровье, я не против…

— Отомстить не пытались?

— За что?

— Н-ну… вы ж говорите, они и впрямь поверили, будто вы…

— Пытались, но… Да вот как сегодня…

Три Тихона вновь нахохлились и уткнули носы в чашки.

— А отшибленные?

— А что отшибленные? Теперь это мои фанаты, моя финансовая опора…

Непрост, ох непрост был Иоганн Себастьянович. И тогда, за карточным столом, и сейчас, за обеденным. Глядя в карие с насмешливой искоркой глаза, Антон давно уже заподозрил, что узнан с первого взгляда и что композитор просто не желает посвящать посторонних в тайну их знакомства, потому и ограничивается намеками.

Если так, то побег, считай, удался… Себастьяныч наверняка все входы и выходы знает, связи у него…

— Стало быть, за вами теперь должок?

— Перед Треплевым? Да, конечно! Неоплатный, добавьте…

— Ну почему же обязательно неоплатный… — рискнул тонко намекнуть Антон — и вдруг насторожился.

* * *

Парадная дверь, судя по всему, никогда не запиралась, ходила в петлях бесшумно и охранных приспособлений не имела. Зато висячие ступени дубовых лестниц, несмотря на солидную свою толщину, гулко отзывались при каждом шаге: туп, туп, туп.

Так вот, судя по звукам, кто-то опять проник в особняк, причем явно не в одиночестве. Участники чаепития прислушались.

— Загонщики? — встревоженно предположил Антон.

— Это вряд ли, — успокоил его хозяин и снова взял трубку. Попыхтел, окутался дымком. — Всяк осмелившийся помешать моему творческому процессу… — Последние слова композитор сопроводил двусмысленной, чтобы не сказать бесстыдной, ухмылкой. — …немедленно будет объявлен в городе пособником тихушников. А это для отшибленных, вы уж мне поверьте, страшней всего… Нет, Антон, полагаю, к нам пожаловали с другой стороны баррикад…

В дверном проеме возник и почти полностью его занял квадратный сорокалетний блондин с выдающимся подбородком. Несколько долгих секунд он молча смотрел на чаевничающих, затем разомкнул уста.

— Добрый вечер, Иоганн Себастьянович, — сказал он.

Из-за плеча его выглянула еще одна физиономия столь же волевых очертаний.

— Милости просим, — приветливо откликнулся хозяин. — Поздненько вы…

Не отвечая, первый из пришедших сосредоточился на троице террористов. Под его взглядом тех повело и скорчило.

— Что, партизаны? Мало в прошлый раз показалось? — тихо-зловеще осведомился блондин. — Вы что творите?.. А тебя-то, Громовица, как сюда занесло?

— Вот… занесло… — нехотя отозвалась она.

Вопрошающий мельком покосился на Треплева, затем приостановил на нем взгляд и озадаченно нахмурился, словно бы припоминая, где они могли видеться раньше. Не вспомнил, досадливо мотнул головой и снова повернулся к Тихонам.

— Поссорить хотите? — процедил он. — Да если нам Иоганн Себастьянович из-за ваших проделок в укрытии откажет… Единственная тихая точка между первой и третьей резервацией! Ну-ка встали все — и на выход!..

— Ничего… подобного… — посапывая трубкой, объявил радушный хозяин. — Завернули ребята на огонек… чайку попить…

— На огонек?.. — Пришелец раздул ноздри. — А мы вот на шумок…

— Да это я сам по ошибке не ту кнопку нажал, — весело глядя на грозного блондина, объяснил композитор. — Далеко было слышно?

— Далеко…

— Чайку не желаете?

— Нет, спасибо… Значит, все в порядке, говорите?

— Абсолютно!

С огромным сомнением блондин оглядел обрывки скотча на пижаме добрейшего Иоганна Себастьяныча.

— Ну что ж… Коли так, то всего хорошего. А с вами… — Взор его снова стал беспощаден. — С вами, друзья, разговор еще предстоит… Нет, но как вам это понравится! — снова вскинулся он ни с того ни с сего, при этом обращаясь почему-то исключительно к Антону. — Два места в Думе обещали — тут бы удачу не спугнуть, лояльность свою доказать, а эти… Устроили, понимаешь, треплевщину! Шестидесятилетие отметить решили! Все могилы — в цветах, на пузе у каждого — портрет! Ну и какие после этого места в Думе?

Запнулся, насупился, крякнул. Оделил напоследок Антона Треплева все тем же озадаченным взором — и вышел.

«Туп, туп, туп…» — зазвучали ступени. Потом умолкли. Юные партизаны переглянулись и обреченно вздохнули. Надо полагать, в результате сегодняшней диверсии неприятностями они себя обеспечили на много дней вперед. Иоганн Себастьянович меланхолически выколотил содержимое трубки в мельхиоровую пепельницу.

— Кто это был? — поинтересовался Антон.

— Вице-мэр первой резервации… Большой интриган, учтите… Круто в гору идет. В Думу вон, сами слышали, пролезть намерен…

— В какую Думу?

Владелец особняка и окрестностей невольно покосился на гостя, наделенного столь странным чувством юмора.

— Дума у нас одна, — напомнил он. — Невеселая, правда, но Дума…

— А что ж это он сам в дозор ходит? Людей не хватает?

— Понятия не имею. Видимо, за людьми тоже глаз да глаз нужен… Однако засиделись мы с вами. Предлагаю ночлег. Располагайтесь кому где понравится. Особняк большой — места всем хватит…

Глава 5

Ночные беседы

Не спалось. В стеклянную дверь лезла голая бесстыжая луна. Почему она такая большая? По идее, должна была уменьшиться. За год, говорят, удаляется от Земли на целый сантиметр. Двадцать лет — двадцать сантиметров, не шутка…

А ведь ты идиот, Антон Треплев! Сам-то хоть это понимаешь? Были у тебя другие варианты?.. Да были, были же!.. Явка с повинной, искреннее раскаяние… смягчающие обстоятельства… вред здоровью нанесен неумышленно…

Да, но чьему здоровью?!

И вспомнилась Антону давняя история. Жил в соседнем доме криминальный авторитет местного значения — Гоша. Вышел он однажды во двор — глядь, а на металлической стенке гаража выведено огромными буквами: «Гоша — пидор». Сперва глазам не поверил. А поверив, поднял всех своих бойцов и велел достать козла. Хоть из-под земли! Достали. И выяснилось, во-первых, что автору оскорбительной надписи лет четырнадцать, а во-вторых, в виду-то имелся совсем другой Гоша.

Однако виновному, поверьте, от этого легче не стало.

Вот и Антону Треплеву наверняка не стало бы…

Значит, правильно он сделал, что кинулся к Голокосту. Да, но квартира, дача, работа… А что взамен?

И захотелось взвыть в голос.

* * *

Обещанный Громовицей учебник напоминал прямоугольник толстого полиэтилена. Был он гибок, но при включении распрямлялся и твердел. В целом ничего мудреного — тот же планшет, причем довольно простенький в обращении. Экран светящийся, так что можно читать и в темноте.

Собственным портретом Треплев остался недоволен: похож-то похож, но уж больно мрачен. Гораздо мрачнее, чем на животах у трех Тихонов. Уголовник какой-то…

Текст под фотографией озадачивал диким количеством грамматических ошибок. Такое впечатление, что за канувшие два десятилетия успели провести реформу правописания, да и не одну…

С трудом продираясь сквозь невероятную орфографию, Антон одолел три первых абзаца. Фактический материал, как ни странно, почти соответствовал действительности. Единственное, к чему можно было придраться: пьяная выходка Треплева превратилась в тщательно спланированный теракт, а сам хулиган-одиночка обернулся руководителем подпольной организации. Его невесть откуда взявшиеся адепты поклялись любой ценой продолжить дело бесследно исчезнувшего лидера, по одним слухам покончившего с собой, как ниндзя, по другим — уничтоженного спецназом…

Об Иоганне Себастьяновиче и Оболенском — ни слова. Равно как и о Ефиме Григорьевиче Голокосте. Мелкая сошка…

Тоска нахлынула вновь. Назад дороги нет. Хочешь не хочешь, а придется выживать. И не где-нибудь, а именно здесь. И не когда-нибудь, а именно сейчас…

Не выключая, сунул учебник под подушку, отбросил махровую простыню, встал и вышел на балкон, если, конечно, можно так назвать огражденную резными перилами внешнюю галерею. В дальнем ее конце растопырились несколько плетеных кресел, а над ними всплывал просвеченный луной сгусток трубочного дыма.

Ночи в августе были все так же прохладны, как и двадцать лет назад. Антон приостановился, прикидывая, не вернуться ли за одеждой.

— Тут пледы есть… — негромко сказали ему из кресла.

Приблизился, принял из рук хозяина сложенный плед, развернул, накинул на плечи, сел напротив. Помолчали.

— Много чего стряслось? — хмуро спросил Антон.

— Когда?

— За последние двадцать лет… Войны, как понимаю, не было?

Иоганн Себастьянович ответил не сразу. Долго смотрел на собрата по бессоннице, потом затянулся и вновь выпустил в лунный свет дымного призрака.

— Так… Были по мелочи…

Голос его звучал почти равнодушно.

— Все не поверишь никак… — с горечью упрекнул Антон.

— Во что? — со скукой переспросил бывший карточный партнер. — В очередное воскрешение Треплева? Нет, конечно…

— Очередное?!

— Переигрываешь, — последовало замечание. — Тот же текст, но не так трагично… Поверь мне, выйдет естественней…

Антон задохнулся от злости.

— Кстати… — кое-как совладав с собой, сипло промолвил он. — Все хотел спросить… Компонастер — это кто?

Компонастером двадцать лет назад Оболенский дразнил за преферансом Иоганна Себастьяновича, и Треплев сильно надеялся, что давнее это словцо послужит чем-то вроде пароля. Не послужило.

— Согласно какому-то допотопному словарю, плохой композитор… — ничуть не смутившись, сообщил бывший носитель обидного прозвища. — Как насчет коньячка?

Что столик, за которым они теперь сидели, вполне себе сервирован, Треплев заметил еще издали. На круглой стеклянной столешнице помимо пепельницы располагались поцелованная луной вскрытая бутылка, блюдце с сыром, тонко нарезанный лимон, два приземистых фужера… Два. Стало быть, не в бессоннице дело. Стало быть, ждал.

— Так что вы там затеяли? — осведомился Иоганн Себастьянович, разливая. — Что-то грандиозное, я полагаю… раз уж до таких подробностей докопались…

— Где?

— В Конторе! Хитрите, хитрите… Сами себя перехитрите. Как всегда… Твое здоровье!

Машинально чокнувшись, Антон сделал чисто символический глоток и отставил свой фужер на толстое стекло столешницы.

— Короче! Что от меня требуется? — впрямую спросил плохой композитор. Глаз видно не было, но казалось, что смотрят они из залитых тенью впадин надменно и несколько презрительно. — Подтвердить второе пришествие? Или какое оно там по счету? Подтвержу… Только зачем так сложно? Облава эта, вторжение на частную территорию…

— У вас тут что, еще и самозванцы были?!

Иоганн Себастьянович лишь всхохотнул демонически.

— И позволь напомнить, — язвительно добавил он, — судьба их, как правило, оказывалась трагичной…

— Восемь могил Треплева? — холодея, догадался Антон. — Девятая — поддельная…

Хозяин не ответил. Откровенно ждал, когда гость перестанет валять дурака.

А тот с застывшей улыбкой проводил взглядом нечто мимолетное, напоминающее крохотный фосфоресцирующий геликоптер. Мельтеша прозрачными крылышками, оно вычертило над перилами сложный мерцающий зигзаг — и сгинуло.

— Это не тебя пасут? — внезапно поинтересовался композитор.

Антон очнулся.

— Ты о чем?

— О беспилотничке. — Последовал выразительный кивок в ту сторону, куда скрылась ночная летучая тварь. — Ну ясно… Пробуют на роль и все пишут?

Треплев встрепенулся, уставился в лунную мглу.

— Так это…

— Нашел кого спрашивать! Может, и впрямь насекомое… Тебе лучше знать! Их ведь сейчас один в один делают — поди отличи… Так какое у тебя задание? Убедить меня, что ты явившийся из прошлого Треплев? Убеждай…

— Кажется, бесполезно… — с горечью произнес Антон.

— Как это бесполезно? — возмутился собеседник. — Что значит бесполезно? Ты — профессионал!..

— Я — Антон Треплев…

— Во! — одобрил тот. — Уже лучше… Почти по Станиславскому… Итак?

* * *

К тому времени, когда Антон в общих чертах поведал Иоганну Себастьяновичу свою историю, бутылка опустела на четверть, а луна откатилась вверх и вправо.

Кажется, компонастер был не слишком очарован услышанным.

— Машина времени! — с неожиданной гадливостью выговорил он и скроил несколько гримас подряд. — Ну что за пошлость!..

Взял со стола кисет и вновь принялся набивать трубку.

— Не верю, — жестко объявил он. — И никто не поверит. Хотя… — прикинул, хмыкнул. — Нынче ведь народ такой…

— Народ… — сказал Треплев. — А ты?

— Я-то?.. — Иоганн Себастьянович запнулся, взглянул искоса. — Тебе это важно?

— Да.

Со вздохом отложил трубку. Раскуривать не стал.

— Как-то, знаешь, не определился еще. Пожалуй, ты и впрямь не из Конторы. Там бы до такой дури не додумались… Машина времени! Надо же…

— Хорошо, не из Конторы, — сказал Антон. — Откуда тогда?

— Как ни странно, это несущественно, — поразмыслив, отвечал Иоганн Себастьянович. — Возьмем, к примеру, меня. Ну не был я главой подполья, не был… И что? Разница-то в чем?

— И все-таки, Себастьяныч, пулю мы с тобой расписывали…

— Неплохо, неплохо… — довольно-таки равнодушно оценил Себастьяныч. — Учитывая, что опознать сейчас я никого не смогу…

— Ты ж вроде говорил, похож.

— На портрет — похож. А самого Треплева я видел всего два раза в жизни! Двадцать лет назад! Да я чаще в карты смотрел, чем на него…

«Вот выпью сейчас весь коньяк, — с угрозой подумал Антон, — и завалюсь спать…»

— Послушай! — сказал он вместо этого. — Но если разницы никакой, то чем тебе моя версия хуже других?

— Мне? — Композитор поднял брови. — Ну мне-то действительно без разницы… А вот тебе… Мальчик! — с неожиданной нежностью проговорил он. — Не знаю, псих ты или аферист, но самое страшное, что может случиться, пойми, — это если тебя действительно примут за воскресшего Треплева. Ты правда не связан с Конторой?

— Что за Контора? Контрразведка?

— Ну… не совсем… Но если ты с ней не связан, то защиты у тебя нет. Скажем, заинтересуется тобой тот же Джедаев…

— Он жив?.. — У Антона сел голос.

— Понятия не имею. Не интересовался. Почему бы и нет?

Вот об этом Треплев как-то не подумал! Когда Ефим Григорьевич Голокост спросил, на сколько точно лет в будущее, Антон брякнул: «На двадцать». Кретин!.. Что мешало сказать: «На пятьдесят»?

— Ну, допустим, скончался, — услышал он задумчивый голос композитора. — Время было… Но ведь наверняка оставил уйму родственников, наследников…

Ой, мама! То есть, отправься Антон на пятьдесят лет вперед, потомков Джедаева там неминуемо оказалось бы еще больше…

— Даже если они, — с безжалостной неторопливостью продолжал хозяин особняка и окрестностей, — за эти годы стали малость цивилизованней, охотников за головой Антона Треплева и без них, держу пари, хватит с избытком…

— Отшибленные?

— Не только.

— А кто еще? Тихушники? Им-то какой смысл?

— Прямой. Им знамя нужно! Икона! А ты на знамя годишься?

— Что посоветуешь? — угрюмо спросил Антон.

Иоганн Себастьянович хмыкнул, окинул критическим оком.

— Сделай пластическую операцию.

— А серьезно?

— Серьезней некуда…

Что-то стукнуло. Собутыльники обернулись. Возле стеклянной двери, той, что поближе, стояла и смотрела на них во все глаза Громовица. Неизвестно, давно ли она проснулась и много ли успела услышать, но в огромных лунных зрачках ее Антон увидел изумление, страх и восторг.

— Ну вот… — ворчливо заметил Иоганн Себастьянович. — Одна уже поверила…

Глава 6

Вице-мэр

Август был на излете. Тихушники шли по горбатой грунтовке, то и дело ступая из пыльного тепла в травяной холодок. Такое впечатление, что в низинках открылись воздушные родники.

Антон озирался — местность временами казалась удивительно знакомой.

— Там дамба? — по наитию спросил он, выбросив руку вправо.

Подростки переглянулись.

— Не-а… — виновато ответил Тихуша. — Нету…

— Была, — уточнил Тихоня. — Теперь памятник там.

— Это по пути?

— Не совсем, но… Сходим посмотрим!

Неизвестно, что им успела наплести Громовица, однако на сей раз юные спутники Треплева взглядывали на него робко, едва ли не преданно.

Дамба (земляная насыпь, пробитая парой огромных труб) и впрямь исчезла. На берегу тихой, заплутавшей в камышах речушки располагалась этакая бетонная плаха, с которой косо целилась ввысь сильно увеличенная копия ракетного мини-комплекса, крашенная под старую бронзу. Возможно, имелась там и мемориальная табличка, просто в данный момент завалена была ворохом приувядших цветов.

— Первая, — пояснил Тихоня.

— Что первая?

— Могила…

Антон злобно фыркнул.

— Покойся с миром… — чуть было не процедил он.

Не процедил. Огляделся. По всем приметам выходило, что они в двух шагах от его дачи. Видимо, резервация тихушников возникла как раз на месте поселка.

Довольно быстро выбрались на шоссе, ровное, без единой выбоины. Вдоль обочин — сигнальные столбики с катафотами. Раньше тут таких дорог не водилось. Выйдя на покатое асфальтовое взлобье, Треплев приостановился. Остальные — тоже.

То, что открылось впереди, представляло собой населенный пункт городского типа. Ни заборов, ни садов, ни огородов. Разнокалиберные особняки, асфальтированные улицы, в центре — бетонное кубическое здание с зеркальными окнами. Не иначе — мэрия.

Антон попытался определить местонахождение бывшего своего участка — и, естественно, не смог.

— Прямо райцентр… — с уважением пробормотал он.

Слова его были почему-то восприняты юмористически.

— Ну не такой уж и рай… — заметила Громовица.

— И не такой уж и центр… — добавил Тиш.

Должно быть, устарело словцо, вышло из употребления, почему и показалось забавным.

— Неужели за государственный счет отстраивались?

— Ну да! — хмыкнули в ответ. — За государственный!.. Закон издали, объявили поселок тихой зоной. Штрафовать начали за телевизоры, за динамики. Ну отшибленные и принялись участки продавать…

— А дача Треплева? Там теперь тоже мемориал?

— Музей…

— Что, настоящий музей? — всполошился Антон. — Экспонаты, смотрители?..

— Ну да…

— И кому он сейчас принадлежит?

— Не знаю… Мэрии, наверно…

Плохо дело. С квартирой, должно быть, приключилось примерно то же самое. Хотя квартира — в городе. А там отшибленные. Эти музеев устраивать не станут…

Вопросов набежало много, но задать их Треплев не успел.

— Атас! Чебурашка!

Оглянулся, удивленный, и вскоре обнаружил, что стоит на шоссе один-одинешенек. Верные спутники, надо полагать, укрылись на обочине — в рытвине какой-нибудь. А со стороны города приближалась машина, очень похожая на ту, от которой они с Громовицей прятались вчера. Разница лишь в том, что стекла были попрозрачнее, а внутри не бухал динамик.

Серебристый, высоко привставший на колесах внедорожник поравнялся с прохожим, приостановился и вскинул на манер цыплячьего крылышка переднюю дверцу, явив глазам Антона знакомое лицо волевых очертаний.

— Добрый-добрый… — приветливо молвил блондинистый вице-мэр, хотя доброго дня Треплев ему пожелать еще не успел. Видимо, представитель местной администрации привык опережать события. — Пешочком прогуливаемся? Что ж, оно и для здоровья полезно… Садитесь, подвезу. Как там Иоганн Себастьянович? Не обижается на нас?

Антон еще раз оглядел обочину. Пусто. Вспомнил нелицеприятное мнение, высказанное вчера о блондине, прикинул ситуацию. Три Тихона и Громовица, похоже, залегли надолго, а отвергнуть любезное предложение тутошнего начальства было бы невежливо, да и, пожалуй, подозрительно.

— Спасибо… — сказал он, устраиваясь рядом с водителем. Дверца опустилась, машина тронулась. — Что вы спросили? Иоганн Себастьянович? Да нет вроде… На что ему обижаться?

— То есть кнопку он все-таки нажал сам? Нечаянно?

— Ну не нарочно же!

— Вы давно с ним знакомы?

— Давно… — Антон не выдержал и усмехнулся.

— А я как раз по поводу вчерашнего в город ездил, — доверительно сообщил словоохотливый вице-мэр. — Совсем обнаглели! Сначала вертолет, потом облава…

— Удачно?

— Съездил-то? Да нет, конечно… Нейтральная зона, права качать бесполезно. Но надо, надо… А вы, как я понимаю, в наши края пробираетесь?

Они уже въехали в резервацию. Чистые улочки, дома в основном двухэтажные.

— Что ж, сочувствую, — не дожидаясь ответа, продолжал чиновник. — Еще вчера обратил внимание… Жить в городе с вашей внешностью… Трудно. Очень трудно… Но и у нас, честно скажу, сложностей хватает… Так что не обольщайтесь особенно. Вы ведь не клинический, верно?

— Клинический?.. — встревожился Антон.

— Тихушник, — пояснил вице-мэр, как бы невзначай проведя кончиками пальцев по шевельнувшимся губам. Проделал он это левой рукой — правая была на баранке. Затем покосился на спутника и счел нужным добавить: — Н-ну… скажем, аллергия на музыку…

— Почему вы так уверены, что я не клинический?

— А в этом случае вы бы сбежали оттуда гораздо раньше… Я прав, нет?

— Пожалуй… Да. Правы.

Последовал исполненный достоинства кивок. Вице-мэр, белокурая бестия, очень был доволен своей проницательностью.

— Только имейте в виду, — дружески посоветовал он. — Слово «тихушник» (снова мимолетное касание пальцами уст) здесь лучше употреблять пореже. Не город — резервация. Могут обидеться… Чем собираетесь заняться?

— Не решил еще…

— А зовут вас?..

— Антон.

— Вот как? А фамилия?

— Треплев.

Машина вильнула и выровнялась.

— М-да… — сказал наконец чиновник. — Примите мои соболезнования. Удружили вам родители…

* * *

В коридорах мэрии стояла такая тишина, что уши закладывало. Ковровая дорожка глушила шаги. Ни единого шороха снаружи. Слева — череда дверей, справа — череда окон, и в каждом — немое кино из уличной жизни. Вот, например, дама с крохотной шавкой на цепочке возмущенно рассказывает о чем-то сухощавому старичку с гвардейской выправкой. Руки выразительны, как у балерины, но собачка, мешая жестикулировать, рвется с поводка и беззвучно разевает пасть. Должно быть, заходится лаем.

Поэтому, когда, поднявшись на второй этаж, вошли в приемную и моложавая секретарша произнесла: «Здравствуйте, Василий Панкратович!» — Треплева это почти ошеломило. Он уже готов был вообразить, что в пределах мэрии изъясняются исключительно жестами и шепотом.

— Здравствуйте, Томочка, — сказал вице-мэр. — Вениамин у себя?

— Да нет — у вас, — как-то уж больно многозначительно отозвалась она.

Чиновник насупился и кивком предложил следовать за ним. Пропустив Треплева в тамбур, плотно прикрыл пухлую дверь в приемную и лишь после этого отворил столь же пухлую дверь в кабинет.

Дальнейшее застало Антона врасплох. Такое ощущение, будто пальнули в упор из акустической пушки. Даже хуже, поскольку долбеж по контрасту с ватной тишиной коридоров показался оглушительнее, чем на самом деле.

Стоило переступить порог, грохот тут же смолк (что было воспринято не сразу), а из-за стола вскочил дылда средних лет — испуганно замигал белесыми ресницами. Кажется, именно он сопровождал вчера вице-мэра в особняк композитора.

— Василий Панкратович… — прочел по губам Антон. — Вас не было… а я…

— Пошел вон! — еле слышно рявкнул владелец кабинета, и дылда выскользнул из помещения — куда велено.

Мрачный Василий Панкратович воссел на законное свое место, а Треплеву указал на стул. Помолчали, убедились, что слух возвращается.

— Ничего себе контингент? — удрученно пожаловался вице-мэр. Потом вдруг вспылил. — А как иначе? — чуть ли не с вызовом спросил он Антона. — Прекрасный работник! Что ж мне, выгонять его теперь, если он отшибленный?.. Кстати, фанат вашего друга… Иоганна Себастьяныча…

— И много у вас таких?

Чиновник с неудовольствием оглядел рабочий стол, смахнул с краешка незримую пылинку.

— Хватает… — нехотя признался он. — А у вас в городе не то же самое, что ли? Тихушник на тихушнике! И ничего — терпят… Карьера-то — дороже. Вот и у нас…

Неполиткорректные речения вице-мэр произносил теперь открыто, не прикрывая рта рукой. Очевидно, был уверен в том, что никто не подглядит и не подслушает. Ну правильно, снаружи-то окна зеркальные…

— Все же как-то… странно… Отшибленный… в резервации…

— Что ж тут странного? — хмуро возразил Василий Панкратович. — Взять, скажем, библиотеку для слепых. Директор — зрячий, сотрудники — зрячие… Или отару возьмем… Ее ж не овцы охраняют, правда?..

А Треплева тем временем посетил любопытнейший вопрос: почему прекрасный, но отшибленный работник наслаждался творениями Иоганна Себастьяновича в кабинете начальника, а не в своем собственном? Напрашивается предположение, что здесь и аппаратура получше… и звукоизоляция помощнее… Иными словами, получается, вице-мэр сам грешен…

Кажется, разговор пока складывается удачно. Не допрашивают, скорее оправдываются. Единственное, что смущает: зачем Василию Панкратовичу понадобилось предъявлять изнанку здешней административной жизни? Мог ведь оставить Антона в приемной, выгнать безбашенного меломана из кабинета и лишь после этого пригласить посетителя для беседы. Решил показать, какой он золотой человек? Возможно…

Что там говорил про него вчера Иоганн Себастьянович? Большой интриган… Круто идет в гору… В Думу пролезть намерен…

Самое время насторожиться.

— Нет, карьеристы народ нормальный, управляемый… — кисло молвил золотой человек. — А вот идейные… С идейными беда.

— Подполье? — сочувственно уточнил Антон.

Чиновник замер, затем поднял на собеседника странно прояснившиеся глаза. «Ах вон ты откуда…» — отчетливо читалось в них.

— Телевизор надо меньше смотреть! — сердито отрубил он. — Нет в резервации никакого подполья! Нет и не было! — Тут вице-мэр запнулся, словно бы чуть не выдав государственную тайну. — То есть… — поспешил исправиться он. — Было, но… давно. Очень давно… Нашли кому верить — телевидению! Обычное предвыборное вранье…

— Два места в Думе?

— Именно! На все пойдут, лишь бы нам их не отдавать… Надо же, подполье! Это у вас там в городе подполье! Сами, небось, вчера видели… Не бомбежка, так облава…

Удивительные формы принимает подчас вражда города и деревни!

— Ну ладно… — буркнул чиновник, вроде бы досадуя на собственную несдержанность. — Давайте знакомиться поближе. Кошелечек ваш, будьте добры…

Треплев решил, что ослышался.

— Простите?..

— Кошелек, кошелек, — нетерпеливо повторил вице-мэр, глядя с недоумением на Антона.

Чувствуя себя совершенно по-дурацки, тот полез в карман и достал портмоне. Василий Панкратович моргнул, вгляделся.

— Что это? — спустя мгновение спросил он.

— Вы же просили… Вот…

Немую сцену прервал голос секретарши, раздавшийся откуда-то из недр служебного стола.

— Василий Панкратович, — сказала она. — К вам смотритель…

Спасибо, выручила! Антон поспешил вернуть кошелек на место. В крайнем случае соврем, будто вынул первое, что вынулось, — случайно.

Глава 7

Тезка

Дверь открылась — и в кабинет вошел Антон Треплев. Сильно постаревший, но все еще узнаваемый. Прожег взглядом того, что сидел на стуле, затем повернулся к вице-мэру.

— Василий Панкратович… — с невыносимой укоризной произнес он.

— Ой, да бросьте вы! — нервно вскричал чиновник, страдальчески исказив мужественные свои черты. — Вечно вам мерещатся какие-то интриги, каверзы… Ну, сбежал человек из города! А как не сбежать? Вы на него посмотрите…

— Смотрю… — невыразительно проговорил вошедший и снова уставился на Антона.

Тот тоже глядел на него во все глаза.

— И когда только стукнуть успели! — горестно подивился хозяин кабинета. — С ума я сойду в этом гадюшнике…

Его не слушали. Изучали друг друга. Наконец тот Треплев, что помоложе, поднялся со стула, шагнул навстречу.

— Антон, — глуховато представился он.

— Антон… — принимая протянутую для пожатия руку, то ли согласился, то ли тоже представился его старший товарищ.

— В конце концов, — проскрежетал вне себя Василий Панкратович, — вы сами просили о помощнике! Ну и чем это вам не помощник?

— Двое Треплевых на один музей? Не многовато?

— Почему нет? У вас же там есть экспозиция ранних его лет… Ну вот и…

Пожилой осклабился.

— Два черепа Антона Треплева? — осведомился он не без сарказма. — Один детский, другой взрослый?

Нордические черты отвердели.

— Антон Антонович, — холодно молвил вице-мэр, пристально глядя на музейного работника. — Мне иногда кажется, вы настолько вжились в роль, что готовы стать девятым по счету…

Наверняка удар сознательно был нацелен ниже пояса. Смотритель замер с полуоткрытым ртом и не нашелся что ответить.

— Короче, — подбил итог чиновник. — Передаю в ваши руки. Покажите музей, переговорите… Что с ночлегом? — последний вопрос был адресован городскому гостю.

Тот замялся:

— Н-ну… можно, конечно, заночевать у Иоганна Себастьяновича… Он и сам предлагал…

— Далековато, — посетовал чиновник. — От самого шоссе пешкодралом… на ночь глядя… — Он вновь повернулся к старожилу. — Знаете что, определите пока в подсобку. А утром, когда оформим, что-нибудь сообразим… В общем, до завтра! Удачного вам знакомства…

Треплевы еще раз покосились друг на друга и направились к выходу. Однако стоило обоим очутиться в тамбуре, смотритель неожиданно сменил гнев на милость.

— Похожи… — одобрительно шепнул он. — Удивительно похожи. Будь вы чуть постарше, цены б вам не было… — Пропустил вперед, оценил со спины. — А походочка слабовата… — вынужден был он добавить с сожалением. — Подработать надо походочку…

* * *

До музея добирались пешком. Общественного транспорта в резервации, надо полагать, не водилось — незачем. Встречные озадаченно здоровались, потом останавливались и долго смотрели вслед.

— А?! — ликующе восклицал смотритель. Следует заметить, что выходило это у него несколько театрально. — Тишина-то! А? Вы сравните, сравните… В городе — там же совсем иная мораль: едешь с глушителем или, скажем, динамик забыл врубить — значит, что-то скрываешь, значит, совесть нечиста…

Сообразил, что рассказывает все это беглецу, не далее как вчера вырвавшемуся из грохочущего ада, смешался, смолк.

— Зачем ему понадобился мой кошелек? — воспользовался паузой Антон.

— Кому? Василь Панкратычу?

— Ну да…

Старший Треплев удивленно покосился на младшего.

— Как зачем… Личность удостоверить.

Ах, вон это у них как теперь делается! Плохо… Спросили раз — спросят другой. Кажется, чистосердечного признания не избежать — рано или поздно расколют. Да, но поверят ли? Судя по ночной беседе в особняке — ни при каком раскладе…

Над их головами, залетая то справа, то слева, порхало полупрозрачное насекомое — то ли крохотная бесцветная стрекоза, то ли карамора-переросток. Вспомнилась вчерашняя фраза Иоганна Себастьяновича: «Это не тебя пасут?.. Пробуют на роль и все пишут?..»

Черт его знает, может, и впрямь беспилотничек! Летает и подслушивает. Если так, то в таинственной Конторе о беглеце, надо полагать, все уже известно в подробностях.

— А правда, у вас там в городе, говорят, завелись эти… проктомеломаны?.. — с нездоровым любопытством спросил смотритель.

— Про… кто?..

— Проктомеломаны! Вставляют себе динамики. Ну, сами знаете куда… чтобы долбеж и изнутри тоже шел…

Треплев представил — и малость ошалел.

— Не знаю… — опасливо выдавил он. — Не встречал…

Тем временем над уличной зеленью и над черепичными крышами обозначилось нечто напоминающее верхушку сетчатого купола, а может быть, и шара. Дошли до угла, свернули. Выяснилось, что странная конструкция все-таки куполообразна и накрывает собой несуразное здание или, точнее, несколько сросшихся воедино зданий. Из плоского бетонного фасада выпячивался фасадик поменьше — с крылечком и навесиком.

Чем-то этот фасад в фасаде показался знакомым Антону.

— Что это? — спросил он, когда оба ступили под решетчатый свод.

— Как что? — оторопел провожатый. — Дача Треплева. Вернее, то, что от нее осталось…

— Это?! — Антон остановился в изумлении.

Потом поймал себя на том, что тихонько хихикает.

Нет чтобы двадцать лет назад вот так облицевать его хибарку!

— Остальное — внутри? — кое-как справившись с нервным смехом, уточнил он.

— Нет, — печально признался смотритель. — Сразу после теракта начались погромы. Фасад был поврежден, пришлось реставрировать. А еще три года спустя городские заложили в музее акустическую бомбу…

— Динамик?

— Что вы, какой динамик? Настоящую бомбу. Армейского образца… Уцелел только отреставрированный фрагмент — то, что вы сейчас видите. Ну сами знаете, что такое резонансная акустическая бомба! Дерево, бетон, кирпич — все в труху… Восстанавливать уже не имело смысла. Решили на этом месте в складчину выстроить комплекс. Фасад, как видите, сохранили…

Антон Треплев, утратив веселье, окинул оценивающим взглядом нелепое архитектурное сооружение. Да, пожалуй, настаивать на возврате собственности нет смысла. В связи с полной ее утратой. Хотя… Земельный участок был приватизирован…

— А теперь, пожалуйста, внутрь…

Они вошли внутрь и очутились в обширном круглом зале, полном экспонатов, среди которых бродили немногочисленные туристы, в том числе и пара японцев. Ни один из выставленных предметов не был знаком Антону. Впрочем, нет. В центре зала на мраморном столике лежал похожий на детскую игрушку все тот же ракетный мини-комплекс. Подходи и бери.

Антон подошел, однако взять не решился.

— Тот самый?

— Копия, — пояснил смотритель. — Точнее, модель. Настоящий — в запаснике.

— Модель? Действующая?

— Во всяком случае, не боевая…

Треплев присмотрелся. Спусковой крючок был словно бы испачкан алюминиевой пудрой. Мелкая серебристая насечка.

— Отпечаток пальца Треплева, — растолковал смотритель. — Между прочим, самый популярный экспонат. Хотите выстрелить? Пожалуйста! Я не шучу. Дело в том, что залп (условный, разумеется) произойдет только в том случае, если совпадут папиллярные линии. Проще говоря, ни в каком. Все это прекрасно знают и тем не менее жмут на спуск… Вы не поверите, в очередь становятся!

— И ни разу не ломали?

— Ну как это ни разу! Чуть ли не каждую неделю Гургенычу несем…

— Гургеныч — это?..

— Реставратор…

Тут, словно в подтверждение услышанного, в помещение ворвалась стайка мальчишек лет десяти-двенадцати и с воплем: «Кто первый — тот Треплев!» — устремилась прямиком к мраморному столику. На полдороге углядели возле вожделенного артефакта сразу двух близнецов-смотрителей, затормозили, поскучнели и с разочарованным видом разбрелись по залу.

— Тогда, если не возражаете… — Антон положил гранатометик на плечо и нажал спусковой крючок. Просто из любопытства.

Раздался звук лопнувшего надувного шарика, и двадцать пять якобы реактивных снарядиков, выскочив наружу, с треском посыпались на пол.

В зале стало тихо. Все повернулись к Треплеву. Три полупрозрачные караморы, до сей поры мирно блуждавшие под потолком, с шорохом кинулись вниз и зависли над мраморным алтарем.

* * *

— Редкий случай… — Смотритель все еще никак не мог прийти в себя. — Первый сбой на моей памяти… Прямо какой-то знак свыше! Знаете, тезка, мне кажется, вы просто обречены стать моим помощником…

Дело происходило в чердачном помещении, где располагалась ремонтная мастерская. На стеклянной плоскости разложены были детали разобранного мини-комплекса. Пожилой армянин, механик-реставратор, хмурил дремучие брови и почесывал плешь.

— Ну и что тут не так? — буркнул он наконец. — Все так.

— Может, контакт какой?..

— Может, и контакт… Ладно. Проверю, посмотрю…

Снова спустились в зал.

— А вдруг я настоящий? — рискнул пошутить Антон.

Смотритель приостановился, вскинул брови и с любопытством взглянул на будущего коллегу.

— Настоящий Антон Треплев?

— Ну да… — невозмутимо подтвердил тот. — А что? Отпечаток пальца — совпал… При свидетелях…

Смотритель засмеялся.

— Нет… — ласково ответил он. — Жаль вас разочаровывать, тезка, но даже и не надейтесь…

— Слишком молод?

— И это тоже.

— А что еще?

— Как-нибудь потом расскажу, — обнадежил весьма позабавленный музейный работник. — Вы тут пока походите, поглядите… А то у меня вечером подполье. Подготовиться надо…

— Подполье? — не понял Антон. — Василий Панкратович вроде говорил, нет никакого подполья…

— В реале — нет, — согласился смотритель. — А в музее — каждую среду… Знаете что? — оживился он. — А поручу-ка я следующую сходку вам… Вам-вам! Вы помоложе, внешность опять-таки… Там такого напридумывать можно! Выйду объявлю: вот, дескать, прибыл к нам на машине времени из тех героических дней молодой Антон Треплев… Да вы не тушуйтесь, тезка! Не боги горшки обжигают! Приглядитесь сегодня, посмóтрите, как это делается… Ну все! Убегаю речугу разучивать…

Убежал. Предоставленный сам себе экскурсант еще раз оглядел круглый зал и заинтересовался шеренгой портретов, увенчанной словами «Их было восемь». Странно, однако в данном случае нынешняя орфография полностью совпадала с прежней. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что «восемь» зачеркнуто (вроде бы карандашиком), а ниже опять-таки от руки вписано: «девять!!!».

Под портретами ни единой поясняющей таблички, что, впрочем, вполне естественно. Зачем они, если везде изображен один и тот же человек? Кандидат в помощники смотрителя прошел вдоль вогнутого строя лиц. Некоторые были точной копией его лица, некоторые — не слишком точной, двое — и не копией вовсе. Тоже ничего удивительного: Лжедмитрий Второй внешне, говорят, нисколько не походил на Лжедмитрия Первого, тем не менее Марина Мнишек запросто опознала в нем своего покойного мужа.

В нижнем правом углу каждого портрета значился год. Возможно, дата гибели. Интереснейшая складывалась картина: первого самозванца пришибли, получается, сразу после убытия Антона из своего родного времени, трех последующих — чуть погодя. Далее — годичный перерыв (видимо, оробели авантюристы), а потом лже-Треплевы посыпались как из мешка. Последнего, выходит, прикончили пять лет назад.

Глава 8

Сходка

Подполье действительно представляло собой подполье. Подземелье. Бетонный подвал. Чисто убранный, хорошо освещенный, но все равно мрачноватый. Понятно, что кафедра и ряды стульев смотрелись в подобном интерьере несколько неуместно. На шероховатых светло-серых стенах плакаты из самых разных эпох — даже работница в платочке, предостерегающе приложившая палец к сурово поджатым губам.

— Между прочим, — с гордостью и словно бы по секрету сообщил смотритель, — подвал подлинный. Тоже уцелел после взрыва. Именно здесь Антон Треплев тайно собирал членов своей организации…

Народу набилось порядочно. На пузе у каждого — либо портрет, либо две даты, разделенные долгим тире. Пришлось послать за добавочными стульями. Среди присутствующих Антон (он пристроился в уголке справа от входа) углядел трех Тихонов, а затем и Громовицу. Обменялись издали приветствиями.

Наконец за кафедрой воздвигся смотритель. Вскинул голову, воспылал очами. Все смолкли.

— В Древнем Китае, — зловеще начал он, — музыкой пытали, музыкой казнили. Да-да! Смертная казнь оглушительной музыкой считалась одной из самых жестоких. Приговоренный не мог вынести ритмического грохота и через некоторое время умирал в корчах… То, что происходит сейчас за пределами наших резерваций, тоже казнь! Подобно самоубийце род людской казнит сам себя…

Говорить смотритель умел и, судя по всему, любил. Хлебом не корми — дай пометать с трибуны громы и молнии. Прирожденный проповедник, он не наращивал силу голоса постепенно: никакого крещендо — сразу форте.

— А самое страшное заключается в том, — гремел он, — что устроители геноцида (именно геноцида!) пытаются убедить нас в собственной правоте. И нет такого подлога, на который не пошли бы эти адвокаты дьявола, лишь бы оправдать свои преступления! Известный политик (не будем называть имена, они и так известны) не далее как в субботу заявил с экрана телевизора буквально следующее… — В руках смотрителя возник плоский прямоугольник — подобие учебника, врученного вчера Антону Громовицей. — «Современная музыка, — язвительно зачитал оратор, — вырабатывает привычку синхронного подергивания, превращая разрозненные личности в единое целое. Возникает навык быть общностью, а стало быть, и народом в самом высоком смысле этого слова…»

Смотритель поднял осунувшееся лицо и гневным взором обвел собрание.

— А? — прорычал он. — Каково?.. И далее: «Даже если человек сидит один, но в наушниках, — он все равно часть народа, ибо те еле заметные судороги, которыми он отзывается на услышанное, повторятся в каждом его соотечественнике, надень на него ту же аппаратуру. Видите? Все качают ногой в такт, а один не качает. Вот он-то и есть отщепенец…» Политику вторит генерал. «Слияние в едином ритме, — утверждает он, — можно сравнить лишь со строевым шагом, с колонной на параде, где каждый — сын Отечества и ради Родины способен на все. Наши прадеды шли в атаку под флейту и громкий барабан. Стоит произнести слово “оркестр”, как в памяти возникают еще два слова: “военный” и “симфонический”, — причем сложно сказать, который из них более важен в деле патриотического воспитания…»

Выступающий приостановился, мазнул пальцем по экранчику, ища следующий тезис.

— Продажность медицины общеизвестна, — бросил он, — однако на сей раз врачи превзошли самих себя. Мало того, что они считают акустический ушиб мозга нашим злобным измышлением, они еще и пытаются доказать научно (слово «научно» было произнесено особенно ядовито), будто клетки человеческого организма, вступая в резонанс с динамиком, в меньшей степени подвержены старению… А психологи! Это какого же нужно было достичь бесстыдства, чтобы заявить, будто музыка якобы растормаживает гипоталамус, что, в свою очередь, повышает интеллект? Мечта лентяев! Сами посудите: развивая культуру мышления традиционными способами, запросто можно скончаться от заворота извилин, а тут обопрись на грохочущие аудиоколонки (смотритель развел локти, как крылышки), свесь в упоении голову (свесил) — и без особых хлопот знай себе наращивай ай-кью…

В зале послышались смешки — частью злобные, частью одобрительные. Кое-кто даже хлопнул в ладоши. От внимания Треплева не ускользнуло, что над челом оратора давно уже вьется полупрозрачная карамора, на которую тот, впрочем, не обращает внимания. Видимо, убежден, что речь его не содержит ни малейшей крамолы.

— Почему? — видя поддержку зала, возопил вдохновленный златоуст. — Почему в нашей школьной программе на изучение творчества Державина отведено больше часов, чем на изучение творчества Пушкина? Да по той же самой причине! У Александра Сергеевича «Покоя сердце просит», а у Гаврилы нашего Романовича «Гром победы раздавайся»!.. Но что сильнее всего удручает, — малость передохнув, грянул он с новой силой, — так это позиция некоторых отдельно взятых представителей православной церкви, к месту и не к месту ссылающихся на известный стих из Евангелия от Луки: «Восшумит и возмутится». Но ведь в том же Евангелии сказано внятно и четко: «И сделалась тишина»!..

Тут на самом патетическом месте у оратора перемкнуло связки — умолк, взялся за горло. «Вот ведь… — иронически отметил про себя Антон. — Голос громкий, а глотка слабая…»

— Кто… еще желает… высказаться?.. — просипел смотритель, отступая в сторонку.

К нему побежали со стаканом воды, а на кафедру немедленно взгромоздилась весьма упитанная дама и со слезой умиления принялась благодарить за проникновенную содержательную речь. Благодарила долго. С дрожью в голосе говорила о том, что Антон Антонович совершенно не щадит своего драгоценного здоровья. Наконец со словами «низкое вам спасибо» слезла с помостика.

Громовица, воспользовавшись моментом, взяла свой стул и перебралась в уголок к Антону.

— Привет, — шепнула она и робко пожала ему запястье.

Тем временем за кафедрой обозначился сухощавый старичок с гвардейской выправкой (тот самый, которого Треплев наблюдал из окна мэрии) и начал с того, что закатил чудовищную паузу. В зале кто-то не выдержал — хихикнул. На хихикнувшего шикнули.

— То есть что?.. — проникновенно молвил наконец старичок и снова надолго умолк. Тоже несомненно оратор, но совершенно иного толку: не громыхал — брал задушевностью. — То есть против нас выступают единым фронтом. А мы?.. — обласкал сходку взглядом, укоризненно покачал аккуратно подстриженными сединами. — На прошлой неделе трешки опять подрались с колами…

— Трешки — это кто? — тихонько спросил Антон.

— Ну, те, которые ухаживают за третьей могилой, — прошелестела в ответ Громовица.

— А колы?

— Колы — за первой…

На шепчущих укоризненно обернулись. Пришлось замолчать.

— Вера не нуждается в доказательствах, — увещевал старичок. — Ни спектральный анализ, ни рукопашная, поверьте, ничего не решают. Вспомним Туринскую плащаницу. По сей день в католических монастырях хранится около сорока плащаниц, и каждая — святыня для прихожан. Допустим, доказали вы научно, что одна плащаница настоящая. Но это же означает, что остальные тридцать девять — поддельные! Вот так… Хотели укрепить веру, а на самом деле подорвали. То же самое и с могилами Треплева. Спорите, которая из них подлинная? А я вам отвечу. Все! Все восемь могил…

— Девять! — выкрикнули из зала.

— Ну вот, пожалуйста, — с безнадежной улыбкой молвил старичок. — Именно об этом я и говорил…

Махнул рукой и покинул трибуну. К удивлению Антона, место его занял коренастый угрюмый Тиш.

— А чо? — обиженно сказал он. — Трешки первые начали. И мы помирились уже… И дрались мы вовсе не поэтому…

Из зала поинтересовались, почему тогда.

Полупрозрачная карамора подлетела вплотную к оратору, что ее, собственно, и сгубило. Молниеносный захват справа — и насекомое (возможно, беспилотник) очутилось в кулаке. Матерчатая физиономия на животе подростка при этом дернулась, словно бы подмигнула. В зале ахнули.

— Мы как раз объединиться хотели, — хмуро объяснил Тиш, отправляя добычу в карман и подозрительно оглядывая углы: нет ли где еще лишних крылышек. — Просто не договорились, кто лидером будет. А теперь все! Теперь лидер, считай, уже есть…

Сидящие проследили направление его взгляда и обернулись к Треплеву. Тот обмер. В устремленных на него глазах он увидел все оттенки любопытства: недоверчивое, радостное, опасливое, а то и глумливое. Пробежал шепоток. Смотритель отнял руку от натруженного горла и тайком показал Антону большой палец.

— Тут говорят, а что мы можем! — упрямо склонив лоб, продолжал юный экстремист. — Даже если объединимся…

Подпольщики, отвлекшись от Треплева, снова стали поворачиваться к трибунке.

— А действительно, что? — спросили из первого ряда.

— Трешки говорят, будто к югу от их резервации, — победно объявил Тиш, — должен быть схрон. Подземный склад оружия…

— Легенда! — перебили его. — Пятки говорят то же самое…

— Ничего не легенда!

— Вы что, с ума сошли?! — взвился под низкими сводами истерический женский голос. — Какое еще оружие?

— Такое! Ракетные мини-комплексы, наводящиеся на шум!

— Да они уже списаны все и уничтожены! Сразу после теракта…

Странно, однако смотритель слушал опасные эти речи с явным удовольствием и благостно кивал.

— Все уничтожены, а этот склад остался! — Тиш упрямо стоял на своем. — Взять металлоискатели, пошарить… А что? У городских вон акустические пушки, динамики, а у нас — ничего!..

Вновь поднялся старичок с гвардейской выправкой.

— Да полно вам чепуху молоть, молодые люди, — одернул он. — Законов не знаете? В нейтральную зону полицейские — и те безоружные ходят…

— Да уж ходят они там!

— Ходят-ходят! Если вызвать, приедут. А пистолеты сдают. И шокеры… За оружие в нейтральной зоне реальный срок светит…

— А за динамики не светит?

— А за динамики светит штраф. Всего-навсего! Разницу улавливаете? Постановщики помех — другое дело…

— Да что с них проку, с этих помех! Только шуму больше…

— Ага, помехи!.. — выкрикнул с места Тихуша. — Чебурашка вон уже за майки с портретами гоняет! Треплевщина, говорит, могилы цветами завалены… Вконец оборзел!

— В Думу пролезет, — подтявкнул Тихоня, — совсем отшибленным станет!..

В центре зала тектонически медленно вздымалась со стула та самая дама, что недавно благодарила смотрителя за проникновенную речь.

— А вчера! — вскрикивала она. — А вчера!.. Как вам, говорю, не стыдно? Вы! Вице-мэр!.. Ваш референт в вашем кабинете отшибается, вся уже резервация об этом сплетничает… Так знаете, что он мне ответил?..

— Да переизбрать его — и вся любовь!

— Господа, господа!.. — забеспокоился смотритель. От испуга к нему даже голос вернулся. — Вы о чем вообще? Кого переизбрать? Василия Панкратовича переизбрать?.. У нас тут музейное подполье! Музейное! Вы уж давайте о чем-нибудь безобидном… О терактах там, о свержении правительства… Под монастырь меня подвести хотите?

Глава 9

Ночь в музее

Свет фонарей скрадывал желтизну листвы, темнели кроны. Если бы не зябкие сквозняки, вполне можно было вообразить, будто на узкие безлюдные улочки первой резервации вернулось лето.

— А кем вы работаете в городе, Громовица?

Совершенно по-деревенски она уткнула подбородок в грудь и украдкой метнула опасливый взгляд на идущего рядом.

«Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня», — вспомнилось тому невольно. Интересно, знают еще эту песню? Вряд ли… Наверное, забыли давно. Для отшибленных — слишком тихо, для тихушников — слишком громко.

— Ди-джеем, — виновато выдохнула Громовица.

— Да как же это вас угораздило?! — ужаснулся Треплев.

Крохотный датчик шума (он же видеокамера), укрепленный на ближайшем столбе, немедленно развернулся к ужаснувшемуся, фиксируя превышение громкости голоса в ночное время. Любопытно, что на гремящий с окраины лягушачий хор механические сторожки´ не реагировали вообще. Видимо, настроены были исключительно на людей и на динамики.

— А что делать? — жалко скривив рот, отвечала она. — Жить-то надо…

Да, действительно… Жить надо… Только вот как? Как?!

— Стыдно! — вырвалось вдруг у Громовицы. — Самой стыдно…

— Стыдно? Почему?

— Антон Антонович!.. — умоляюще заговорила она. — Пять лет назад я была совсем другая… Верите, нет?

— Верю… — сказал он, озадаченный столь внезапным выплеском чувств.

— С родителями поругалась, в резервацию сбежала… Идейная была… вроде этих… Тихонов… В акциях протеста участвовала, в демонстрациях… Полиция меня задерживала… Куда что девалось!

Боль в ее голосе была настолько неподдельной, что старый холостяк насторожился. За последние десять лет заполучить его пытались самыми различными способами, в том числе и подобным: помнится, однажды проговорился разок, будто жалеет о советских временах, — и очередная его дама тут же затосковала вслух о лагерно-пионерском детстве, которого, впрочем, не застала, зато слышала о нем от бабушки.

— А сколько вам лет, Громовица?

— Двадцать два… — сдавленно призналась она. — На что потратила последние пять — сама не знаю…

Они прошли сквозь шевелящиеся сумерки скверика, в центре которого на граненом подсвеченном снизу столбике вдохновенно задирал подбородок бронзовый бюстик. Неужели опять Треплев? Нет, слава богу, нет… Судя по бакенбардам — Пушкин.

— Это правда? — спросила она вдруг, и голос ее дрогнул.

— Что именно? — Антон опешил.

— То, о чем вы вчера говорили с Иоганном Себастьянычем…

— А с какого момента вы нас… э-э…

— Нет! — испугалась она. — Я не подслушивала, вы не подумайте! Просто не спалось, вышла на балкон — и…

— И все-таки — с какого момента?

— Н-не помню… Что-то о машине времени… о Конторе… Короче, я все поняла…

— Что вы поняли?

— Что вы не шутили… Что вы — это действительно он!.. То есть… действительно вы!.. А без вас подпольем руководил Иоганн Себастьяныч. Он только для виду отрекся! Так ведь?.. Что? Не так?..

Какое-то время Антон шел молча. Лицо его было угрюмо.

— Послушайте, Громовица… — сказал он. — Насчет машины времени… Ладно, бог с ней, с машиной!.. А вот насчет подполья… — не выдержал, сорвался: — Выкиньте вы из головы эту дурь! Какое подполье? Запомните: пьяный был Антон Треплев — вот и выстрелил… Кстати! Спасибо за учебник…

Достал из кармана куртки сложенный вчетверо гибкий прямоугольничек, вернул. Девушка с растерянным видом приняла вещицу.

— Поймите, наконец! — устало взмолился он. — Я еле выкрутился из этой истории… Если выкрутился, конечно… И все, о чем я сейчас мечтаю, это как-то здесь устроиться, прижиться… И все! Никакого подполья, никаких подвигов…

Несколько секунд она пребывала в ошеломлении. Потом вдруг сообразила:

— Нас прослушивают, да?..

— О господи… — страдальчески вымолвил Антон.

Громовица порывисто повернулась к нему, и зрачки у нее стали как вчера: огромные, лунные. Ах вот оно в чем дело! Возможно, разговоры политического, равно как и фантастического характера были всего лишь прелюдией. Сейчас возьмет да соблазнит. А куда податься? Вон под той липой и согрешим. Стоя. «Собственно, чего мне терять-то?.. — с неожиданной беспечностью подумалось ему. — Ни дачи, ни квартиры, ни денег…»

Губы ее призывно шевельнулись.

— Антон Антонович… — прошептала она. — Пожалуйста… Примите меня в свою организацию…

* * *

Пока возвращался к музею, несколько раз почудилось, будто за ним следят. Выйдя на высветленный луною перекресток, резко обернулся — и смутная тень вдалеке отшатнулась за угол. Плохо… Самое время вспомнить, что поддельная девятая могила на данный момент вакантна.

Стараясь идти по освещенным местам, он достиг угла, за которым должно было, по идее, громоздиться причудливое строение, накрытое решетчатым куполом, когда мгла под одним из деревьев шевельнулась. Несомненно, кто-то стоял за стволом.

Остановился, не зная, на что решиться. Ладно, если там прячется какой-нибудь местный поклонник Громовицы, а ну как…

— Свои, Антон Антонович… — тихо, но внятно заверили из темноты. — Все в порядке, все под контролем…

* * *

Надо полагать, музей, подобно храму (или, скажем, особняку Иоганна Себастьяновича), никогда не запирался — входи в любое время. Звякнув дверным колокольчиком, Антон пересек тускло освещенный зал и поднялся на второй этаж, где располагалась подсобка, похожая скорее на гостиничный номер. В изголовье койки — чистые полотенца, белье. Даже банный халат.

Сам смотритель в ожидании загулявшего помощника коротал время в кресле за бутылочкой. Был он задумчив, загадочен и вроде бы чем-то разочарован.

— Проводили? — то ли насмешливо, то ли с сочувствием осведомился он.

— Проводил…

— Закусить не желаете?

Антон оглядел накрытый стол. Яства и зелья поскромнее, конечно, чем у компонастера, зато не в пример обильнее.

— Давно хотел спросить… — сказал он, садясь напротив. — Почему у тихушников такая правильная речь? Второй день слушаю и удивляюсь…

— А в пику отшибленным, — охотно пояснил смотритель. — У тех, сами знаете, мат в основном да жаргон. Ну и жесты, конечно…

— И сотиков что-то ни разу я здесь не видел. Вы ими пользуетесь вообще?

— Пользуемся, конечно… Куда денешься! Просто предпочитаем живое общение… — хмыкнул, покосился лукаво. — Кстати, о живом общении… До интима, насколько я понимаю, не дошло?

Треплев поморщился.

— Какой там интим? Одна политика…

— Неужто приняли в тайное общество?

— Наоборот, — буркнул Антон. — Просили, чтоб я принял… А не подскажете, кто это меня пас всю дорогу?

— А вас пасли?

— На каждом углу.

— Колы. Больше некому… Вы от них, коллега, держитесь подальше — судя по всему, в вас заподозрили очередное воплощение. Хотя нет худа без добра — будут теперь беречь как зеницу ока…

— А есть от чего беречь?

— Да так… Здесь, конечно, не город, но…

Выпили. Треплев набросился на еду.

— Нет, не понимаю! — раздраженно сказал он, расправившись с подостывшим бигусом. — Неужели в это можно верить всерьез? Воскрешение, воплощение…

— Почему бы нет? — философски заметил смотритель. — На то она и вера…

— Да, но быть ее объектом…

Пожилая копия Антона Треплева выпрямилась в кресле и, чуть откинув голову, воззрилась на Треплева-младшего.

— Как-то вы странно это сказали… Словно и впрямь вообразили себя… сами знаете кем…

— А вы можете доказать обратное?

— Могу… — глуховато отозвался смотритель. Взял свою рюмку, однако до рта не донес — уставился на нее, старея на глазах. — Вы недавно спросили меня, коллега, — мертвым голосом промолвил он, — почему никогда, ни при каких обстоятельствах, вы не сможете оказаться настоящим Антоном Треплевым… Отвечу… Только между нами… — И он через силу поднял на собеседника исполненные скорби глаза. — Потому что настоящий Антон Треплев — я…

Нет, это уже было слишком!

— У вас — шрамики, — пристально глядя на самозванца, сказал Антон.

— Что?..

— У вас на лице — шрамики, — раздельно повторил Антон. — Пластическая операция?

— Нет, — печально отозвался пожилой сотрапезник. — Не было никакой пластической операции… А шрамики — да. Шрамики пришлось сделать…

Кажется, должна была последовать исповедь. И она последовала.

— Во-первых, коллега, — поведал с тоской смотритель, — забудьте все, чему учат в школе. Теракт я совершил в одиночку… Подполье возникло уже потом…

Успевший настроиться на иронический лад Антон Треплев не ожидал такого начала. Сказанное вполне соответствовало действительности… Хотя… Музейный работник… Наверняка имеет доступ к архивам — там и раскопал всю правду… часть правды… Да вот и Иоганн Себастьянович давеча сболтнул нечто похожее: дескать, сдать подполье с потрохами ему даже не предлагали — видно, сдавать еще было нечего.

— А как же, простите, подвал? — поддел Антон. — Сами же сегодня говорили, что Треплев собирал в нем своих боевиков…

— Да мало ли я что говорил!.. — вспылил смотритель. — На сходке-то!.. — Тут же угас и разлил еще по одной. Махнул водку залпом, помотал редеющей шевелюрой. Собутыльник помоложе ограничился тем, что тронул губами краешек рюмки и снова отставил, — весь внимание.

За черным ночным окном беззвучно мельтешили крылышками две караморы. Интересно, могут они подслушивать сквозь стекло?

— А вы, тезка, — с нетрезвой назидательностью промолвил выпивший, старательно выговаривая слова, — привыкайте… привыкайте к двойной жизни… Такая уж у нас работа: на публике — одно, с коллегами — другое…

«Когда-нибудь стану таким же, — мрачно думал Треплев, изучая морщинистое испитое лицо. Мешки под глазами — как застывшие наплывы свинца. — Если доживу, конечно, до его лет…»

— Давайте вернемся к теракту!

— Ну а что теракт?.. — с отвращением проговорил коллега. — Кстати! Знакома вам такая фамилия — Джедаев?

— Где-то слышал, — слегка покривил душой Антон.

— Только слышали?.. Ну, значит, ваше счастье!.. А мне вот от него прятаться пришлось по хуторам… лет десять, если не больше…

— Он кто?

— Жертва теракта!

Ну вот теперь история заболевания (или симуляции, что вернее всего) начинает помаленьку высвечиваться. Горемыку перепутали с Треплевым. А потом он и сам себя с ним перепутал. Собственно, почему бы и нет? За десять лет метаний и страха вполне можно вообразить себя тем, за чьи грехи вот-вот придется ответить.

— Купил у бомжа паспорт, — уныло повествовал смотритель, — уехал в глубинку, прижух, стал ждать…

— Чего?

— Когда срок давности истечет… Когда буча поутихнет… Ага! Утихла она… Такое поднялось!..

— А где сейчас Джедаев?

— Там же, где и все Джедаевы! За границей. В бегах…

— От кого?

— В том числе и от Интерпола.

— Убил кого-нибудь?

— Да. Четверых. И все убитые, что характерно, Треплевы… С первой могилы по пятую. Четвертый ухитрился погибнуть самостоятельно… Но это, учтите, опять-таки между нами… Документы из музея изъяты, а сам я — под подпиской о неразглашении…

Несколько секунд Антон сидел неподвижно. При мысли о том, что бы случилось, останься он в прошлом, прошиб озноб. Дрогнувшей рукой взял со стола свою рюмку, выпил до дна. Перекрестился.

— Царство им небесное… — пришибленно пробормотал он. — Вот угораздило… А документы почему изъяты?

— Н-ну… видимо, в Конторе посчитали неуместным, что Треплеву противостоял какой-то бандюган. Несолидно, знаете…

— Так Контора — она за кого? За отшибленных или за тихушников?

Смотритель вздохнул.

— Всяк за себя, — изрек он. — Одна Контора за всех… Но я, с вашего позволения, продолжу. Прижух. Затаился. Вкалываю на ферме у одного азербайджанца… Потом у корейца… А вокруг… Гражданская война! Один самозванец, другой, третий… Вам сколько лет?

— Сорок один.

— Ну, стало быть, сами застали… Потом, годков этак через десять, в самом деле вроде унялись малость… Резерваций понастроили, с нейтральной зоной разобрались… Хотя с ней до сих пор еще разбираются!.. Музей отгрохали, объявили конкурс на место смотрителя… Главное условие, чтоб похож был. Ну я и…

— А шрамы-то зачем?

— Так… На всякий случай. Боялся: вдруг догадаются, что я — это я…

Да, пожалуй, тут не симуляция, тут именно заболевание… Ох и натерпелся бедолага! И не из-за кого-нибудь натерпелся-то — из-за него, из-за Антона Треплева… А историю себе он, следует признать, вылепил вполне достоверную. Только вот про Голокоста упомянуть забыл — видимо, просто ничего о нем не знает… Можно, конечно, уличить, но стоит ли? Ловить подобных типов на вранье бесполезно — выкрутится в любом случае.

Вспомнилось вдруг, что в каком-то екатерининском документе Пугачев был сгоряча назван лжесамозванцем.

Лжесамозванец тем временем выбрался из кресла, встал, пошатнулся.

— Что-то я сегодня того… — с трудом ворочая языком, пожаловался он. — Перебрал… Пойду восвояси…

Глава 10

Контора пишет

Утро началось бурно: Треплев был разбужен бешеным стуком в дверь.

— Антон Антонович!.. — Отчаянный женский голос, кажется, принадлежал Громовице. — Антон Антонович, откройте!..

Вскочил с постели, чуть не опрокинув столик с остатками вчерашнего ужина, чертыхнулся, открыл. Так и есть — Громовица.

— Одевайтесь! — задохнувшись, велела она. — Быстрее!..

Глаза у нее были такие, что, даже не спросив, в чем дело, он молча метнулся к стулу, где, брошенное как попало, валялось его барахло.

— Там из Конторы за вами прибыли… Сейчас здесь будут… Да не надо обуваться, на улице обуетесь!..

Босиком, с кроссовками в руках, Антон кинулся следом за девушкой. Сбежали вниз, свернули к черному ходу. Снаружи ждала машина, не такая, конечно, роскошная, как у вице-мэра, — поменьше, поскромней. За рулем сидел костлявый жилистый детина с физиономией уголовника.

— Порядок! — хрипло заверил он. — Наши их на Сурдинке в пробку посадили…

Такое впечатление, что на тесные улочки выполз весь личный автотранспорт резервации, зачастую весьма подержанный. Сплошь и рядом попадались модели, словно бы вынырнувшие из тех времен, откуда прибыл Антон Треплев. Но особо вилять не пришлось — дорогу уступали.

— У вас точно нет кошелька? — бросил шофер, не поворачивая головы.

— Н-нет… — придушенно отозвался Антон, пытаясь напялить левую кроссовку. — Вернее, есть, но… не ваш… не нынешний…

— А Тиш где? — на этот раз вопрос, судя по всему, был обращен к Громовице.

— Угол Молчанова и Тихорецкой, — процедила она.

— Пригнулись! — скомандовал шофер. — Оба!

Треплев уткнулся лицом в колени. То же самое сделала и Громовица. Впрочем, вскоре было разрешено разогнуться.

— При чем тут кошелек? — сердито спросил Антон.

— А по кошельку бы вас уже отследили…

Вона как!.. Стало быть, кошельки теперь не только заменяют удостоверение личности — по ним еще и отследить можно…

На углу Тихорецкой и Молчанова приказано было соскочить на ходу (слава богу, притормозили) и перебраться в машину Тиша. Все правильно — запутывают следы. Треплев-то для радаров невидим… Или чем они там своих граждан отслеживают?.. Ловко придумано: поди пойми в такой давке, к кому он пересел!

Выходит, врал вчера Василий Панкратович, будто нет в резервации никакого подполья. За считаные минуты загромоздить улицы машинами, запереть сотрудников Конторы в пробку, выплести кружевной маршрут, передавая друг другу Антона Треплева, как эстафетную палочку… Это как же все должно быть организовано и отлажено!

* * *

Счет пересадкам Треплев потерял — то ли семь их было, то ли восемь. Возле кинотеатрика «Великий немой» его вновь подхватила Громовица.

— Значит, так, — хмуро известил шофер, по-прежнему не оборачиваясь. — Тормознем в квартале от музея…

— От музея? — встревожился пассажир. — Там же…

— Вы не беспокойтесь, Антон Антонович! — торопливо вмешалась Громовица. — Их там уже нет. Они давно по резервации мотаются — вас ищут… Про музей им и в голову не придет!

— Квартал пешком, — отрывисто продолжал детина. — Потом — через черный ход в подвал, где сходка была… Там потолок железобетонный, не засекут…

— Так я ж без кошелька!

— Вы — да. А мы — нет. Короче, как только отбудут, собираемся в подвале… План действий обсудить и все такое…

— А смотритель возражать не станет?

— Куда он денется!..

* * *

Проулок, в котором высадили Антона, был пуст. Ни людей, ни машин. То и дело переходя на бег, преследуемый достиг угла (причем всю дорогу казалось, будто из окон подсматривают), после чего действительно очутился в десятке шагов от решетчатого купола.

Воспользовавшись, как велено, черным ходом, обнаружил, что и в здании, похоже, никого. Перевел дух, спустился в гулкое бетонное подземелье. Стулья почти все вынесены, кафедра отодвинута в сторонку, а на ее месте утвердился откуда-то взявшийся письменный стол. Вчера его здесь вроде не было. И, лишь подойдя почти вплотную, Треплев увидел наконец, что за столом сидит человек.

— Здравствуйте, Антон Антонович, — прозвучал бесцветный голос. — Присаживайтесь…

Огляделся в растерянности. Заметил стоящий неподалеку одинокий стул. Принес, сел.

— Простите, а вы… откуда?..

Сидящий поднял на Треплева тусклые скучающие глаза, и надобность в ответе отпала. Из Конторы — откуда же еще?

Эх вы, конспираторы…

Человек (скорее — человечек: маленький, сухонький, серенький) почему-то заранее внушал Антону страх: уж больно неприметен — что есть он, что нет его. Незнакомец тем временем извлек все тот же гибкий прямоугольник, активировал, подвинул на край стола.

— Будьте добры, приложите правую ладонь.

Податься некуда: приподнялся, приложил. Отнял руку — и на рабочей плоскости возникло изображение, причем не разводы папиллярных линий, а некое подобие рентгеновского снимка: контур пятерни и бледный набор косточек.

— Чего и следовало ожидать… — ворчливо заметил сидящий.

— А чего вы ожидали?

— Именно этого. Дайте-ка еще раз…

Принял протянутую руку, перевернул ладонью вниз, потрогал кожу между большим и указательным.

— Повреждений нет, — сообщил он. — Стало быть, чип вы не извлекали. Его у вас просто никогда не было.

— Чип?.. Это… кошелек?

— Если надо, то и кошелек. Где предпочтете беседовать: здесь или у нас?

Треплева слегка зазнобило.

— Сюда скоро должны прийти… — предупредил он.

— Не скоро, — уточнил сотрудник. — Пока наш вертолет стоит на площадке, никто сюда не придет.

— Н-ну, не знаю… — занервничав, сказал Треплев. — Где вам удобнее…

— Тогда пойдемте.

Сотрудник встал, оказавшись, кстати, не таким уж маленьким, как это представлялось поначалу, и направился прямиком к плакату, на котором бдительная работница в платочке прижимала палец к губам. Антон двинулся следом. Человек из Конторы что-то вынул, нажал — и бетонная плита вместе с укрепленной на ней агиткой, заурчав, провалилась на полметра в стену, потом уехала вправо.

Открылся подземный ход.

Шагать пришлось довольно долго. Мелкие белые лампы на потолке вспыхивали, стоило к ним приблизиться, и гасли за спиной.

— Ничего себе… — пробормотал Антон. — Как это вы так сумели прокопаться?

— Никто никуда не прокапывался, — буркнул идущий впереди. — Все было изначально заложено в проекте.

— То есть музей… тоже ваша работа?

— Отчасти и наша. А вы полагаете, местные и впрямь сумели бы отгрохать такое в складчину?

* * *

Полет над нейтральной зоной занял едва ли не меньше времени, чем пеший переход по бетонному коридору до аэростоянки. Геликоптер, к удивлению Антона, ожидавшего увидеть грандиозный десантный двухвинтовик, оказался скромненьким, четырехместным. Неужто беглеца ловили всего трое сотрудников, считая пилота? Как-то даже обидно… Или Контора обладает таким авторитетом, что можно и в одиночку навести панику на целую резервацию?

Город вспучивался горбом от окраин к центру. Да, сильно он изменился, сильно: сплошной частокол небоскребов.

Вертолет взмыл над башней, издалека напоминавшей вонзенный жалом в землю граненый карандаш, после чего плавно опустился на плоский шестиугольный торец, сервированный десятком летательных аппаратов.

Колпак откинули — и Антон как будто снова попал в облаву. Или в логово вице-мэра, когда отшибленный меломан упивался там хитами Иоганна Себастьяновича. Вой и грохот вздымались, пульсируя, со дна улиц — узких прорезей между зданиями. Да, пожалуй, Громовица права — в городе жить невозможно…

Однако стоило очутиться в лифте, стало тихо. Почти как в коридорах мэрии. И в скромном кабинетике, куда препроводили Антона, — тоже.

Невзрачный сотрудник был настолько любезен, что предложил воспользоваться кофейным автоматом, который, впрочем, мог выдавать и печеньки. От печенек Антон отказался, а кофе взял. Позавтракать он, разумеется, не успел, но события этого безумного утра отбили аппетит напрочь. Перекладывая горячий пластиковый стаканчик из руки в руку, беглец из прошлого обреченно ждал начала беседы.

В широком окне синело небо. Бог знает какой этаж: ни крыш, ни проводов, ни птиц, ни даже насекомоподобных беспилотничков — одно лишь причудливо размытое облачко, напоминающее трагическую театральную маску.

А хозяин кабинетика, будто нарочно выматывая душу, все водил и водил пальцем по своему планшету, что-то, видно, считывая.

— Чего вы хотите? — не поднимая глаз, осведомился он.

— Вы это… мне?.. — поразился Антон.

— Вам, Антон Антонович, вам.

— Очень мило! Вы перехватываете меня в музее… везете сюда, ничего не объясняя… И теперь спрашиваете, чего я хочу?!

— Именно так, — сухо отозвался сотрудник. Отложил планшет, бегло взглянул на задержанного. — Мне нужно точно уяснить, с какой целью вы к нам пожаловали… Вернее, с какой целью — мне известно. С благородной целью спасти свою шкуру. Но вы здесь уже третий день. За это время ваши планы могли измениться…

Треплев попытался собраться с мыслями.

— Простите… А что вы обо мне вообще знаете?

— Все, — безразлично отозвался тот. — Из того, что имеет для нас интерес, — все.

— Про машину времени, например? — не удержался Антон.

Что-то вроде улыбки покривило краешек сухого рта.

— Ну, это-то как раз интереса не имеет…

— Вот как?

— Да, представьте.

— А-а… — догадался Антон. — Запатентована, но никому не нужна?

Человек из Конторы потер кулаком переносицу.

— Нет, — с выражением бесконечного терпения на страдальчески скукожившемся лице произнес он. — Не запатентована. А что никому не нужна — это вы верно. Какой смысл лезть в будущее, если не сможешь оттуда вернуться?

— Но… не запатентована-то почему?

— Не сработала.

Треплев в изумлении взглянул на сотрудника и недоверчиво засмеялся.

— То есть как это не сработала?.. Вот же я, перед вами…

— Попробую объяснить… Когда Ефим Григорьевич Голокост спросил вас, на сколько точно лет в будущее, что вы ему ответили?

— На двадцать…

— Правильно, на двадцать… Вы собственноручно установили на временнóй шкале двадцать лет, Голокост нажал кнопку — и ничего не произошло.

— Т-то есть… как?.. Я же…

— Помолчите, — утомленно попросил сотрудник. И продолжал: — Изобретатель решил, что машина, образно выражаясь, недостаточно дальнобойна. Попробовал задать десять лет. Нажал. Результат — тот же…

Треплев снова дернулся возразить, но был остановлен властным движением руки.

— Третья попытка. Пять лет. И снова неудача. Как был Антон Антонович Треплев в настоящем, так в нем и остался… Ну и что там, спрашивается, было патентовать, если не работает?

Рискуя обжечься, Антон выпил кофе в три жадных глотка.

— А пять лет спустя, когда Ефима Григорьевича уже не было в живых, внезапно выяснилось, что он, как всегда, соорудил не совсем то, чего хотел… — Сотрудник всмотрелся в лицо Антона. — Еще кофе?

— Нет… Потом… Дальше!

— Коротко говоря, придуманное им устройство не отправляло человека в будущее — оно создавало там его копию…

Правая рука Треплева конвульсивно сжалась. Хрустнул опустевший пластиковый стаканчик.

— Чью… копию?..

— В данном случае — вашу.

— Вы хотите сказать…

— Совершенно верно. В третьей и седьмой могилах лежат два подлинных Антона Треплева. В прочих — самозванцы…

— Кто их?.. — просипел Антон.

— Ваших предшественников?.. Третьего — Джедаев. Седьмой героически погиб в нейтральной зоне…

Без малого не промахнувшись мимо стола, Антон отринул останки кофейного стаканчика.

— Погодите… Но был же еще один Треплев! Исходный… Тот, который так никуда и не отправился… Что с ним?

— Жив-здоров. Работает смотрителем музея в первой резервации… Да вы же с ним знакомы!

Глава 11

Иди и греши

Облачко в окне, похожее на театральную маску, неспешно корчило очередную рожу. С новым стаканчиком кофе в молитвенно сложенных руках Антон сидел на стуле под внимательным и пожалуй что сочувственным взглядом человека из Конторы.

— А вы… — услышал он свой собственный робкий голос.

— Прохор Петрович, — прозвучало в ответ.

— Да! — сказал он, сам не шибко понимая, что говорит. — Да, конечно! Естественно… Но вы… Вы встречались с ними, Прохор Петрович?.. С теми двумя… убитыми…

— С Седьмым встречался. С Третьим — не довелось. Однако я повторяю свой вопрос. Чего вы в данный момент хотите?

Будущее (оно же настоящее) дрогнуло — и словно бы раздвоилось. Каких-нибудь десять лет назад он… Нет, не он — я! Я, я, я сидел здесь, в этом кабинете, и вел именно этот разговор… А год спустя героически погиб в нейтральной зоне… Зачем? Ради чего?!

— Жить хочу! — с хрипотцой вырвалось у него помимо воли. — Просто нормально жить!

— Где?

— В смысле?..

— В городе жить или в резервации?

Ощущение раздвоенности исчезло. Вспомнились волны грохота, вздымающиеся на высоту небоскреба из уличных ущелий.

— Пожалуй… не знаю. Только не в городе!.. А что вам ответил тот… Седьмой?..

— То же, что и вы. Потом попросил помочь вернуть ему дачу, квартиру… Подыскать какую-никакую работенку…

— Помогли?

— Пытались. Но на месте вашей бывшей квартиры сейчас находится торговый центр. В ту пору он уже строился. А дачу пришлось бы отсуживать у колов. Представляете, что тогда поднялось бы?

Антон представил.

— И никаких других вариантов? — спросил он чуть ли не заискивающе.

— Да нет, почему же? Подобрали заброшенный домишко на отшибе, подремонтировали…

— А работу?

— И работу нашли. Вживили чип. У нас, видите ли, без чипа — никуда: ни в сеть, ни за порог…

— А взамен?

— Что взамен?

— Ну, вы ему — жилье, работу, чип… А он вам? Информацию?

Прохор Петрович поморщился.

— Помилуйте, какую информацию? Информации у нас и так выше крыши.

— То есть просто акт милосердия?

— Если хотите.

— И что?..

Собеседник досадливо дернул ртом.

— Пару месяцев все было спокойно. А потом среди тихушников прошел слух, будто рядом с одной из резерваций скрывается сам Треплев. Началось паломничество… — Прохор Петрович нахмурился, встал, сходил к автомату — взял и себе кофе. Вернулся за стол.

Антон ждал продолжения, но не дождался.

— Да не молчите же! — взвыл он. — Дальше что?

— А дальше вы, Антон Антонович, за каким-то, простите, лешим влезли в партизанскую войну.

— Я?!

— Ну а кто? Я, что ли?

Треплев откинулся на спинку стула. Изумленно взглянул в окно. Облачка там уже не было — свалило со сцены. Перевел взгляд на успевшую опустеть кофейную посудинку.

— Слушайте… А выпить у вас что-нибудь есть? Покрепче…

Ничуть не удивившись, Прохор Петрович открыл правую тумбу стола и достал графинчик.

* * *

Глоток алкоголя натощак оказал на задержанного поразительное действие: сделал в единый миг агрессивным и подозрительным. Через каких-нибудь пять минут трудно уже было понять, кто здесь кого допрашивает.

— Нет, вы скажите прямо! — напирал Антон. — Вы — контрразведка?

— Нет, — спокойно отвечал ему Прохор Петрович, нимало не смущенный внезапным преображением собеседника. — Хотя когда-то были отделом контрразведки. Теперь мы самостоятельная организация, но старые связи, разумеется, остались…

— А почему кругом звукоизоляция? У вас тут что, в Конторе одни тихушники работают?

— Как правило.

— Тихушники против тихушников?!

— Ну почему же обязательно против? Когда против, а когда и за…

— Но большей частью за отшибленных?

— Большей частью — да, — согласился Прохор Петрович. — Ориентируемся на большинство.

— А их большинство?

— Трудно сказать… Но, как выразился однажды некий кудесник, кто громче — тот и народ…

— Да не верю я вам! Не верю! Не верю!.. — взорвался Треплев. — Сами, небось, Седьмого и подставили! Да и других тоже!.. Вы же не благотворительный фонд! Вы Контора! Бывшая контрразведка. Что вы тут добренькими прикидываетесь? Откровенничаете, помощь предлагаете! Вроде бы даже и вербовать не собираетесь…

— А зачем мне вас вербовать? — спросил Прохор Петрович, и Антон невольно вскинул глаза. Не насмешка — скорее грусть почудилась ему в голосе сотрудника. Да и взгляд был под стать голосу. — Поймите же наконец, Антон Антонович: какое бы вы решение сейчас ни приняли, Контора вам поможет.

— С какой радости?

— С той радости, что любое ваше решение Конторе на руку…

— На кой тогда черт было выпытывать, чего я хочу, если выбора нет?

— Выбор есть, — поправил сотрудник.

— Героически погибнуть в партизанских боях? — съязвил Антон. — Стоп!.. — тут же скомандовал он сам себе. — Какие бои? В нейтральной зоне оружие запрещено — я сам слышал…

— Сейчас — да, — кивнул Прохор Петрович, не сводя взгляда с задержанного. — А предшественник ваш прибыл сюда чуть ранее. Ему, поверьте, повезло гораздо меньше, чем вам.

— Хорошо! Вы говорите, есть выбор… Ну так назовите хотя бы один другой вариант!

— Пожалуйста. Допустим, вы примыкаете к отшибленным…

— Издеваетесь?

— Нет. Этот сценарий нами тоже давно проработан. На всякий случай. Но, разумеется, более вероятно, что вы возглавите подполье тихушников…

— Вот об этом забудьте!

— Рад бы вам был поверить, но вы мне это уже говорили десять лет назад…

— Дайте еще выпить! — потребовал Антон.

— Не дам. Вас вон и так впору в наручники брать.

Упоминание о наручниках малость отрезвило. Задержанный ссутулился, притих.

— Что-то я так до сих пор и не понял… — обессиленно признался он. — Чем вообще занимается ваша Контора?

— Социальной эквилибристикой.

И трудно было сказать, всерьез это произнесено или в шутку.

— То есть?

— Поддерживаем напряженность в обществе на определенном уровне. С одной стороны, не даем ей сойти на нет, с другой — не позволяем перерасти в гражданскую войну…

— Боитесь работу потерять?

— Нет, причина глубже. Честно сказать, ваша выходка двадцатилетней давности явилась для нас этакой манной с небес…

— Для вас?..

— Для работников спецслужб…

— Поясните!

— А что тут пояснять? Из двух зол, Антон Антонович, принято выбирать меньшее. Вспомните, что творилось двадцать лет назад! Межнациональная рознь, межрелигиозная, межпартийная… А теперь даже террористы раскололись на отшибленных и тихушников. Правда, в последнее время, — покряхтев, вынужден был признать он, — все как-то поуспокоилось. Возможно, затишье перед грозой. Вас угораздило прибыть сюда очень вовремя…

— Вы как будто об этом сожалеете!

— Отчасти да. Но только по отношению к вам. Для нас-то, сами понимаете, разницы никакой. Не появись вы — появился бы кто-нибудь из местных… Однако вернемся к вашим планам.

— Н-ну… работу я уже нашел… — растерянно сказал Треплев.

— Помощником смотрителя? А вы с ним уживетесь?

— Уживусь ли я с самим собой? — Антон невесело засмеялся, затем умолк, встревожился, впал в раздумье. Да уж, перспектива — видеть ежедневно то, во что неизбежно превратишься с годами… Смотритель… Затравленный, запуганный, отказавшийся сам от себя, лицедействующий на сходках и пьющий потом от безысходности… Седьмого, по крайней мере, можно хотя бы уважать! Героически погиб в нейтральной зоне… Нет, только не это! Ну его к черту, такое уважение!..

— Вижу, лавры Че Гевары как-то вас не слишком прельщают, — сварливо заметил Прохор Петрович. — Стало быть, все-таки помощник смотрителя… Ну что ж, дадим знать администрации, чтобы ни в чем препятствий не чинили… Вас вернуть в подвал или высадить в каком-либо другом месте?

После столь неожиданного предложения Антон Треплев чуть было не раздавил второй стаканчик.

— То есть… — пролепетал он, помаргивая. — Вы собираетесь меня… просто взять и… отпустить? И что, даже чип не вживите?

— Вас ведь примут на работу, — напомнил Прохор Петрович. — Тогда и вживят. Волокиты не будет. Обещаю.

— А как же я теперь обратно попаду? При свидетелях… Слушайте!.. Меня там наверняка хватились! Вертолет-то уже улетел…

— Никуда он не улетал. Вас сюда доставили частной машиной. А свидетели… — Человек из Конторы включил планшет, взглянул. — Да, есть свидетель… — сообщил он. — Но этот, поверьте, шума поднимать не станет…

* * *

Забрали одного человека — вернули другого. Да и не человека даже, а то, что от него осталось. В рассыпанном состоянии Антон Треплев шагнул из туннеля в подвал. Бетонная плита за спиной с утробным урчанием стала на место. Оглянулся. Работница на плакате по-прежнему строго сводила брови и прижимала палец к губам.

Правильный намек. Своевременный.

Ощущая нечто вроде симптомов эдипова комплекса, он заставил себя повернуться и взглянуть в глаза пожилому своему двойнику. Но того в подземелье не оказалось. На краешке письменного стола сидел бочком и покачивал носком ботинка склонный к полноте мужчина в просторном плаще. Черты лица скрыты широкими полями шляпы. Очки со смуглыми стеклами лежат рядом.

Приблизившись, Антон узнал в сидящем Иоганна Себастьяновича.

— Ну и зачем было врать? — благодушно осведомился неизвестно откуда взявшийся здесь компонастер. — Надо же, с Конторой он не связан! Хотя понимаю — задание…

Поздоровались.

— Тоже через туннель? — хмуро спросил Антон.

— Я? Господь с тобой! Пешочком… На улицах вон до сих пор пробки, как в городе…

— И не опасаешься?

— Чего?

— Ну… все-таки резервация… Думаешь, вырядился шпионом — и никто тебя не узнает?

— Ну как это никто! Пока шел, два раза автограф попросили…

— Тогда зачем вырядился?

— Из вежливости. Вроде бы маскируюсь… А тихушники меня вроде бы не замечают… — Иоганн Себастьянович съерзнул со стола и с видимым неудовольствием оглядел интерьер. — Прямо застенки какие-то!.. — Надел очки, нахлобучил шляпу поглубже. — Может, перейдем к тебе, в подсобку?

«Ишь ты! — отметил про себя Антон. — Даже куда поселили, ему известно…»

— Милости просим…

К счастью, узкая лесенка, ведущая из круглого зала в подсобные помещения, располагалась впритирку с выходом из подвала — проскользнули по-быстрому.

В подсобке Треплева ждала еще одна мелкая неожиданность: постель прибрана, стол освобожден от объедков, все сияет чистотой, а две девушки (одна из них была уже знакома Антону), стоя на подоконнике, протирают шваброчками верхнюю часть окна.

При виде вошедших обе спрыгнули на пол и только что не взяли инструмент «на караул».

— Нам выйти? — почтительно спросила Громовица.

— Да, желательно… — молвил Иоганн Себастьянович.

Девушки вышли. Компонастер снял шляпу и положил вместе с очками на стол. Вновь явилась на божий свет величественная, слегка обрюзглая физиономия обезьянье-львиных очертаний.

— Ну-с, и по какую мы сторону баррикад? — полюбопытствовал ее обладатель, когда оба уселись друг напротив друга.

— Мы?

— «Мы» в смысле «ты», — уточнил композитор. — А я уж так — сбоку припека… Куда тебя внедряют: к отшибленным или к тихушникам?

— Никуда! — огрызнулся Антон. — В помощники смотрителя меня внедряют… А?! Ничего себе?! — горестно-ядовито вопросил он чуть погодя. — Быть сотрудником собственного музея, да еще и на пару с самим собой!

Склонив обширную плешь, Иоганн Себастьянович неспешно набивал трубку. На восклицание собеседника отозвался не сразу.

— Давай сразу договоримся, — миролюбиво предложил он. — Легенда твоя меня не интересует. Уверен, что она правдоподобна и безупречна… Так все-таки — куда?

— Тебе это так важно знать?

— Я бы даже сказал, архиважно. Видишь ли, мне хотелось бы кое о чем тебя попросить… — Иоганн Себастьянович приостановился, помедлил, прикуривая. Антон выжидательно смотрел на гостя. — Благодаятелев такой тебе известен?

— Впервые слышу.

— Ничего страшного… — утешил компонастер, распуская по комнате клубы дыма и запах вишни. — Считай, что ты ничего не потерял… Так вот. Просьба. Если возглавишь тихушников, то, пожалуйста, по старой нашей дружбе, Благодаятелева не трогай, словно его вообще в природе не существует, а вот мне, будь любезен, устрой хорошую травлю. Я бы даже сказал, обструкцию…

— Зачем?

— То есть как зачем?.. Пиар… А если вдруг случится так, что тебя примут отшибленные…

— Отшибленные?! Меня?!

— С руками оторвут! — заверил гость. — Представляешь, сам Треплев — и вдруг перекинулся на сторону противника! Так вот, в этом случае все наоборот: меня превозноси, а Благодаятелева, сукина сына, — в хвост и в гриву! В хвост и в гриву!..

Антон встал и, стиснув зубы, отошел к вымытому до полной прозрачности окну. Оперся на подоконник. Внизу во внутреннем дворике под зеленой еще березкой собралась небольшая группа молодых угрюмых людей откровенно не туристического вида. Стояли кружком и о чем-то озабоченно переговаривались. Или даже сговаривались.

— Я? — удивленно спросил за спиной Иоганн Себастьянович.

Треплев обернулся.

Его собеседник цепенел в позе самодержца на престоле: спина выпрямлена, вместо скипетра — дымящаяся трубка, вместо золотого яблока державы — пустота. Вот только лицо… У монархов такие лица бывают, лишь когда им доложат о бегстве царицы с камер-юнкером.

Впрочем, компонастер уже оживал помаленьку. Кивнул. Снова кивнул. Прочистил горло.

Судя по всему, разговаривал с кем-то по сотику. А сам сотик, надо полагать, таился непосредственно в ухе.

— Да… — слегка охрипнув, сказал Иоганн Себастьянович. — Да, конечно… Ну разумеется, согласен…

И поднял на Треплева оторопелые глаза.

— Все, о чем я сейчас просил, забудь, — велел он. — Дело гораздо серьезнее…

Глава 12

Нелегал

Дверь отворилась, и в проеме, почти полностью перегородив его атлетическими своими плечами, возник озабоченный Василий Панкратович. Вице-мэр. Белокурая бестия.

— Хоть бы окно открыл… — брюзгливо упрекнул он курильщика.

Обменялись приветствиями. Вновь прибывший приоткинул оконную створку (в образовавшуюся щель немедленно влетела снаружи полупрозрачная карамора) и подсел к столу третьим.

— Ну вот, — глумливо известил Иоганн Себастьянович, оглядывая триумвират. — Вся верхушка подполья в сборе. Начнем, благословясь?

Иронизировал. Стало быть, уже пришел в себя после таинственного разговора по сотовой связи.

— Смотрителя осталось пригласить, — натужно подыграл ему Антон.

— Да уж!.. — желчно присовокупил вице-мэр. — Только этого стукача нам тут и не хватало…

— Стукача? А кому он стучит? Конторе?

— Контора так и так все знает, — с ленцой обронил композитор. Затянулся, сложил губы колечком и метко выпустил в насекомый беспилотник плотную струю дыма. — Главное, чтобы свои не подслушали…

Недовольный легкомысленным тоном собеседников вице-мэр сделал каменное арийское лицо.

— Антон Антонович, — покашливая, начал он. — Конечно, я должен был сообразить, кто вы такой, раньше, но… Уж больно вы себя натурально вели… Вот я стреляный вроде воробей, а, представьте, поверил!..

Кажется, это был комплимент.

— А кто я, кстати, такой? — осведомился Антон.

— Вы — девятое воплощение Антона Треплева.

— Воплощение? На воскрешение, стало быть, не тяну?

— Нет. Воскрешение по нашим временам не прокатит. Именно воплощение. Но суть не в этом. Суть в том, что за вами пойдут…

— В могилу номер девять?

Вопрос прозвучал грубовато. Неприятно пораженный вице-мэр посмотрел на Иоганна Себастьяновича. Тот с невозмутимым видом продолжал гонять карамору, возможно, затуманивая ей дымом объективчики.

— Все там будем… — равнодушно обронил он. — Со временем…

— А что это вообще за чепуха с девятой могилой? — обратился к нему Антон.

— Ну, видишь ли… Девятка — вторая по величине резервация, а без надгробия… У всех есть, у них нету. Обидно… Вот они и смастерили себе кенотаф. Пустышку. Придумали байку, будто являлся и к ним Антон Треплев, просто погиб быстро. Понятно, тут же их изобличили, пошли склоки… Неужели тебя об этом не проинформировали?

— А теперь, значит, могила станет настоящей?

— Нет, так не пойдет! — возмутился Василий Панкратович. — Что вы себя раньше времени хороните, Антон Антонович?.. Да! Ситуация изменилась… Резко изменилась. По-тихому нам в Думу уже не пролезть. События назревают громкие, стало быть, и действовать надо решительно, брать на испуг… За горло брать надо! Или — или! Или предоставьте нам два… Да нет, какие два?.. Предоставьте нам четыре места, или все резервации разом потребуют независимости!

— Так вы меня на работу принимаете или нет?

— Конечно, принимаем! Сегодня же!

— А нужно ли?.. — усомнился Иоганн Себастьянович. — Все-таки на нелегальном положении как-то, знаете, романтичней…

«Господи! — мысленно взмолился Антон. — Да что ж они делают! Обложили! Со всех сторон обложили…»

А в следующий миг его бросило из жара в холод.

— Так вы… что же… — еле выговорил он, прозревая. — В самом деле… руководите подпольем?

— «Мы», — поправили его. — «Мы», а не «вы».

«Бежать… — явилась запинающаяся мысль. — Бежать… Пока не поздно!»

Или поздно уже?

Да и куда бежать? Обратно в Контору?

В дверь постучали, причем как-то по-хитрому, словно бы азбукой Морзе.

— Что там у вас? — спросил чиновник.

— Все прибыли, — доложила из-за двери Громовица.

— А прибыли — пусть заходят. Только стулья пусть принесут. Сама там побудь… на стреме…

— А мне что делать? — злобно спросил Антон.

Композитор и чиновник повернулись к нему с удивлением.

— Да все что хотите… — любезно разрешил вице-мэр.

— Или ничего, — многозначительно добавил Иоганн Себастьянович. — Тоже в масть…

* * *

Из вошедших Антону Треплеву был знаком один Тиш. Все уже расселись, а подросток продолжал стоять посреди подсобки, прижимая стул к груди.

— Иоганн Себастьянович!.. — обратился он к композитору — и в голосе его звучало самое искреннее раскаяние. — Вы уж простите нас с ребятами за… Ну ясно, короче, за что… Не знали просто…

— Да ладно, садись…

Воскрес, отнял стул от сердца, сел.

— Начнем, — повелел Василий Панкратович, не вставая. — Во-первых, позвольте представить вам нового сотрудника музея. Антон Антонович. Такое вот странное совпадение. Смотритель — Антон Антонович, и помощник его — Антон Антонович. Всем все ясно?

Все было ясно всем. Глубочайшее понимание изобразилось на обращенных к Треплеву лицах.

— Прошу, — сказал вице-мэр композитору.

Тот отложил разогревшуюся трубку на краешек стола и скептически оглядел собравшихся.

— Ну что, юноши бледные? — начал он свысока. — Позвольте немного пригасить ваши горящие взоры. А то, вижу, вы уже готовы чуть ли не ринуться на штурм города… Должен вас разочаровать: времена Пятого (равно как и Шестого) Треплева ушли безвозвратно, и вам, кстати, хорошо известно, чем кончились обе эти авантюры. Так будем же надеяться, что история хоть чему-то учит… Возможно, задача покажется кому-то слишком скромной, но для начала попробуем установить контроль над нейтральной зоной. Ни на что большее у нас просто не хватит ни сил, ни людей, ни средств…

Кое-кто насупился. Кое-кто закивал. Что до Антона, то речь Иоганна Себастьяновича, несмотря на ее снисходительно-ворчливый тон, показалась ему не совсем естественной. То ли настоящее подполье, то ли опять музейное — хоть кафедру сюда заноси.

Да оно и есть музейное. В музее же…

— Одновременно с зачисткой нейтральной зоны от городских банд, — продолжал компонастер, — население резерваций потребует независимости и проведет референдум. Что тут средство, а что тут цель? Пока трудно сказать, посмотрим… История знает множество примеров, когда цель становилась средством, а средство — целью. Главная же сложность вот в чем: нам предстоит пройти и не оступиться, если можно так выразиться, по краешку законности… Ну, об этом лучше доложит Василий Панкратович. Он вице-мэр, ему и карты в руки…

Взоры собравшихся устремились к Василию Панкратовичу.

— Во-первых… — прогудел тот, мрачный как никогда. — Во-первых, полная секретность. Мы с Иоганном Себастьяновичем, как вы уже сами догадались, работаем под прикрытием, и о нашей с ним роли не должен знать никто. Во-вторых. Необходимо убедить городские власти, будто выступление — стихийное. Создать впечатление, что местная администрация сама пытается унять вандалов, восставших против музыки и культуры в целом. Но здесь тоже не переборщить… Если на дачный участок Иоганна Себастьяновича для его защиты будет брошен из города наряд полиции, мы лишимся важного плацдарма…

— А что в других городах? — перебили с места.

— То же самое… Еще вопрос?

— Да. Как с оружием?

— Никак! В нейтральной зоне, повторяю, никакого оружия!

— Я про импульсники…

Вице-мэр и композитор переглянулись.

— Армейского образца?

— Да нет… Из магазина «Детские шалости». Вырубают электронику в радиусе десяти метров…

— Ну… официально они оружием не считаются… Но все равно осторожнее! Хотелось бы обойтись без жертв… хотя бы поначалу… Среди отшибленных, сами знаете, добрая половина клинических…

— Да и среди наших тоже…

Вице-мэр обеспокоился, строго сдвинул брови.

— Вот этих лучше бы вообще в поле не брать…

— А как их удержишь? Не дай бог свой отряд сколотят! Так-то они хоть под надзором — вытащим, если что…

Треплев встал. Все разом смолкли и выжидающе повернулись к лидеру.

— Я… сейчас… — сипло сказал он. — Сейчас вернусь…

Двинулся к порогу, ежесекундно ожидая, что остановят. Оказавшись в коридоре, прикрыл за собой дверь и привалился к ней лопатками. Оставленная на стреме Громовица испуганно отшатнулась.

— Слушай… — выдохнул он. — Забери меня отсюда…

— Куда?

— Куда-нибудь… Не знаю… К себе забери…

Зрачки Громовицы, как водится, расширились. Разумеется, она все поняла по-своему. Не задавая лишних вопросов, схватила за рукав и повлекла к черному ходу.

* * *

Миновав окраину, машина вырвалась в чисто поле. Асфальтовые теснины переулков кончились, под колесами шипела автострада. Замелькали по обочинам столбики с катафотами.

— Куда мы?.. — безнадежно спросил Антон.

— В шалаш, — сообщила осунувшаяся от чувства ответственности Громовица. Не шутка, чай, — член тайной организации! Подпольщица, выполняющая личное задание Антона Треплева. Сбылась мечта пионерки…

— Неужто в Разлив едем? — криво усмехнулся он.

Не поняла, заморгала: какой еще Разлив?

— В девятку… — неуверенно доложила она. — Вас ведь на нелегальное положение переводят… Так ведь, Антон Антонович?

«Все-таки на нелегальном положении… — воскрес в памяти ворчливо-насмешливый голос Иоганна Себастьяновича, — как-то, знаете, романтичней…»

— Так в шалаш… или?.. — не оборачиваясь, уточнил шофер.

— В шалаш…

Вообще-то Антон полагал, что Громовица приведет его к себе на съемную квартиру… Хотя какая разница? Ну привела бы… И что? Неужели об этом не стало бы известно подполью? Ладно, шалаш так шалаш. С милой рай и в шалаше…

Тронутая желтизной роща отвалилась вправо, а посреди рыжеватой августовской степи произрос загадочный белый колышек. Размеры его были, насколько можно судить издали, весьма солидны. По мере приближения он утолщался, поворачивался, пока не обратился в массивную бетонную цифру девять. То ли та самая могила, что признана поддельной, то ли просто указатель, обозначающий границы девятой резервации.

Все-таки, наверное, могила, потому что, когда промахнули мимо, Антон успел заметить груду приувядших цветов на низком, чуть ли не вровень с землей, пьедестале.

Вскоре свернули на грунтовку, обогнули какое-то озерцо и остановились посреди дубравы рядом с неряшливо сметанным стожком.

— Это и есть шалаш?

— Да, — сказала Громовица. — Говорят, тут когда-то скрывался Девятый, но… Вы же знаете, Антон Антонович, не все в это верят…

— А когда это — «когда-то»?

— Года три назад…

— И за три года все так сохранилось?

— Да нет, конечно… Каждую весну половодьем сносит, а девятки его опять восстанавливают…

Внутри шалаш оказался обычной туристской палаткой, поверх которой и была наметана копна. Довольно просторное вместилище, вполне пригодное для обитания. Стопка спальных мешков в дальнем углу, пара надувных матрасов, раскладной столик с лампочкой, спиртовка, запас продуктов.

— Кому еще известно, что я здесь?

— Никому… Только я да шофер…

Пригнувшись, Антон вышел из укрытия.

— Кто я такой — знаешь? — спросил он водителя.

Тот еле заметно кивнул. Словно и не кивал вовсе.

— Так вот… О том, где я сейчас нахожусь, никому ни слова… Понимаешь? Вообще никому…

Конспиративный кивок повторился.

Глава 13

Треплев с нами

Машина выбралась на грунтовку и вскоре исчезла, заслоненная древесными стволами. Солнце клонилось к закату, откуда-то взялся ветерок. Дубы молчали. Зато затесавшийся меж ними тополь вовсю журчал редеющей листвой. Такое ощущение, что где-то рядом лопочет ручей.

— Не слышны в саду даже шорохи… — негромко пропел в шалаше приятный мужской голос.

Это еще что такое?

Заглянув в матерчатое нутро жилого стожка, Антон застал Громовицу в немой позе. Чуть отстранясь, девушка держала обеими руками отвердевший планшет. Собственно, он-то и пел. Надо полагать, подобные устройства успешно заменяли собой любую оргтехнику — от компьютера до сотика. Подпольщица беспомощно оглянулась на Треплева: ответить?..

— Меня здесь нет, — тихо и страшно предупредил он.

Девичий пальчик тронул рабочую плоскость. Приятный мужской голос смолк, а взамен возник другой, куда менее приятный.

— Далеко там Антон Антонович? — властно осведомился он.

Обомлевшая Громовица протянула планшет Треплеву. Из прямоугольного стеклышка на Антона воззрились скучающие глаза Прохора Петровича. Скукоженное личико представителя Конторы особого удовольствия не выражало.

— Добрый вечер, — последовало сдержанное приветствие. — Я смотрю, вы уже в поле?

— Д-да… — Антон сделал знак девушке оставаться на месте и отступил подальше от шалаша.

— Какой-то вы больно проворный, — то ли одобрил, то ли посетовал сотрудник. — Вашему предшественнику на это потребовалось два месяца…

— Вы не так все поняли, — с ненавистью ответил беглец. — Я не собираюсь влезать в партизанскую войну. Я здесь скрываюсь…

— От тихушников? — Прохор Петрович хмыкнул. — Удачное местечко выбрали…

— Почему вы мне сразу не сказали, что Иоганн Себастьянович руководит подпольем?

— Потому что, когда мы с вами беседовали в Конторе, он еще им не руководил.

— А Василий Панкратович?

— И Василий Панкратович тоже.

— Позвольте… — В ошеломлении Антон Треплев взялся свободной рукой за лоб. — То есть вы их сразу назначили, как только…

— Ну почему же обязательно назначили? Попросили…

— Кажется, я при этом присутствовал… — медленно проговорил Антон.

— В подсобке? Наверняка.

— Ну ладно, с ними понятно… А рядовые члены подполья? Вы и их попросили?

— Этих-то о чем просить? Сами поверят. Вы же общались позавчера с Иоганном Себастьяновичем — там, у него на веранде… На мой взгляд, он вам довольно правильно все изложил. Последние пять лет подполья как такового не было. Так — отдельные раздробленные группы, иногда враждующие. Считалось, правда, что существует некий тайный центр… А тут — вы! Стало быть, объединение… упаси боже, борьба за лидерство… Ну и почему бы не подсказать подпольщикам расположение этого самого центра? Достаточно одной перехваченной ими дезы, где имена руководителей названы впрямую…

— Да, но почему именно этих двоих?

— А вам бы хотелось иметь дело с каким-нибудь отморозком-боевиком?

— Н-нет, но…

Прохор Петрович досадливо поморщился. Трудно сказать, как это ему удалось — при его-то обилии морщин!

— Вам что, недостаточно хлопот? — скрипнул он. — Надо же, вице-мэр ему не угодил!

— Вы хотите мне что-то посоветовать?

— Нет.

— Зачем тогда звоните?

Лицо человека из Конторы как-то странно дрогнуло.

— А вы мне симпатичны, Антон Антонович, — неожиданно признался он. — Вернее, не сами вы, а… Да и потом — советуй, не советуй… Словом, постарайтесь не повторить собственных ошибок.

Изображение пропало, планшет в руках Треплева обмяк, снова обратившись в гибкий прямоугольник из толстого полиэтилена.

Антон поднял глаза. Прямо перед ним судорожно влезала в лямки рюкзачка вконец перепуганная Громовица.

— Уходим!.. — сказала она.

— Куда?..

— Куда-нибудь! Подальше…

— Зачем?..

— Это же из Конторы! Они знают, где вы!

— Да и черт с ними… — вяло выговорил Антон.

Вернул планшет и побрел к лохматому, как мамонт, стожку.

* * *

Стемнело быстро. В шалаше — тьма кромешная и скрежет зубовный. Во всяком случае, искушение скрипнуть зубами было достаточно велико. Громовица часто вставала, выбиралась наружу и, кажется, включала фонарик. Но нет, нигде ничего подозрительного. Ни тихушников, ни отшибленных, ни спецназа.

— Послушайте, Громовица, — сказал Антон, когда она вернулась после очередной вылазки. — А как же ваша работа в городе? Или у вас выходные?

— Да меня там уволили наверняка, — нехотя отозвалась она. — За прогулы…

— То есть опять во всем виноват я?

Прерывистый шорох из тьмы. Должно быть, приподнялась на локте.

— Вы не можете быть ни в чем виноваты! Это я виновата, что сама до сих пор оттуда не уволилась!

— О боже… — стонуще выдохнул он. — Бедняжка… Иди сюда!

Снова шорох. Туго накачанный матрас дрогнул — девушка пересела к Треплеву. Неуверенная рука тронула на ощупь лоб, плечо… Он повернулся и обнял подпольщицу за бедра. Последовал вскрик, обнятая отшатнулась, вырвалась, что-то упало, что-то покатилось со стуком, с дребезгом. Не ожидавший такого поворота событий Антон привскинулся, включил свет над раскладным столиком, увидел глаза Громовицы — и все понял.

С легендами не спят. В легенды верят.

* * *

Проворочался от обиды почти всю ночь. Уснул перед самым рассветом, но вскоре был разбужен отдаленной канонадой динамиков. Кажется, партизанская война, о которой столько говорилось в последние дни, все-таки началась. Поспешно оделся, выскочил в утренний холодок. Громовица, напряженно прислушиваясь, стояла неподалеку от укрытия.

— Облава?

— Да, — сказала она. — Скоро нарвутся. Наши уже в поле…

Прошло, однако, пять минут, десять, полчаса, Антон с Громовицей успели позавтракать, а хиты Иоганна Себастьяновича (и, предположительно, его соперника Благодаятелева) продолжали сотрясать горизонт. Мало того, на севере тоже загромыхало, причем совсем рядом — за рощей.

— Две облавы сразу? Прямо вторжение какое-то…

— Вторжение, — подтвердила она. — Там же тоже телевизор смотрят. Вчера передали, будто тихушники взяли под контроль нейтральную зону. Вот они и вскинулись…

— А полиция?

— А что полиция?

— Она же за динамики штрафовать должна!

— Должна. Только не в нейтралке. На обратном пути перехватят и штрафанут. Если перехватят, конечно…

Грохот на севере наращивал мощь. Становилось неуютно.

— Слушай… Как бы они до нас не добрались!

Вероятно, совпадение, но сразу после этих слов на краю опушки показался суровый рослый парень в камуфляже и с белой цифрой девять на сердце. Подошел, поздоровался.

— Антон Антонович, — обратился он к Треплеву. — Вы только не беспокойтесь. К шалашу не прорвутся…

Антон вопросительно посмотрел на Громовицу.

— Это из девятой резервации, — виновато объяснила она. — Они нас всю ночь охраняли…

— Для девяток большая честь, — прочувствованно продолжал подошедший, — что вы именно с нами, Антон Антонович. В смысле — на нашей территории. Не у колов, не у трешек, не у пяток… Вы — наш. Вы — Девятый… Не подведем! Клянемся.

— Какая разница! — возмутилась Громовица. — Колы, трешки, пятки… Все теперь заодно!

— Да, — поспешил исправиться тот. — Ваши тоже тут. Целый отряд…

Умолк и озабоченно взглянул в зенит. Видя такое дело, запрокинул голову и Треплев. Над шалашом в неимоверной высоте кружил вертолет.

— Бомбить будет?

— Нет. Это как раз полиция. Повышенная готовность — следят, чтоб не бомбили…

«А что? — подумалось вдруг Антону. — На такую партизанскую войну я, пожалуй, согласен… Без оружия, в рамках законности и правопорядка…»

Да, но Седьмой-то — погиб!

Вспомнилось нападение трех Тихонов. Как ни крути, а рукопашная. Бить, правда, не били — пытались обездвижить, отобрать динамик и плеер. Да, но если такие стычки перерастут в массовую драку, пусть даже и без оружия… Тем же динамиком запросто можно раскроить череп…

Внезапно шум на севере начал стремительно затихать, причем как-то странно — рывками.

— Ну все!.. — ликующе объявила Громовица.

— Уходят в режим погружения?

— Нет! Это наши их импульсниками давят!

— Слушайте… а что же будет с клиническими? Они же тишины не выносят…

— А кто их сюда звал?.. — с неожиданной злостью бросила Громовица. — Сами полезли!..

* * *

Минут через пятнадцать за рощицей стало совсем тихо. Громыхало только в стороне города.

— Я же говорил, не прорвутся… — начал было представитель девяток — и замолчал. На опушке появились люди. Много людей. Пригляделся, расслабился. — Свои…

Однако тут же встревожился вновь. Да, это были свои: все в камуфлированных майках с портретом Треплева. Правда, белой цифры девять ни на ком не видать. Должно быть, колы…

Шествие напоминало траурную процессию. Кого-то несли. Над толпой густо толклись беспилотнички. Воздух темнел и клубился.

— Кто ж это? — еле слышно выдохнула Громовица. — Кто-то из наших…

Поверженного несли втроем: угрюмый Тиш, осунувшийся от горя Тихуша и еще один подпольщик постарше. Вглядевшись, Антон узнал в нем того самого дылду с белесыми ресницами, которого они с Василием Панкратовичем накрыли в кабинете. А он-то здесь что делает? Хотя, если вице-мэр руководит подпольем, то почему бы его отшибленному референту не сразиться за резервацию?

— Тихоня!.. — ахнула Громовица и кинулась навстречу. Подхватила мотающуюся голову подростка. Но тому уже было все равно.

Убитого положили на вынесенную из шалаша плащ-палатку и отступили на шаг. Минута молчания.

Остолбенев, Антон смотрел на мертвое жалобное лицо мальчонки. Ни раны нигде, ни ссадины… Ах, дурачок-дурачок… Опять наверняка бросился очертя голову в самую гущу… И был казнен музыкой. Как в Древнем Китае.

Очнулся и понял, что все глядят на него. Словно ждут чего-то. Надгробной речи? Ну нет…

Антон Треплев повернулся и пошел прочь.

«Бежать… — стучало в голове. — Бежать, бежать…»

Поляна кончилась. Проламывая кусты, не разбирая дороги, он уходил все дальше и дальше от шалаша, от колов, от девяток, от страшной минуты молчания. Чуть не подвихнул ногу, угодив в какую-то рытвину, выбрался, ускорил шаг…

…и споткнулся о лежащее поперек тропинки тело. Отпрянул, замер. Тоже мальчишка. Черты искажены предсмертной мукой. На груди камуфлированной майки алая надпись «Джедай». Вокруг разбросаны обломки динамика, разбитого вдребезги — надо полагать, вон о тот пенек. Антон нагнулся и подобрал растоптанные кем-то наушники.

Тихоня умер от грохота. Этот умер от тишины.

Перед глазами потемнело, замерцало, голову окутал еле слышный трескучий шорох. На секунду Антону показалось, что он теряет сознание. Но нет, причина была в другом — вокруг роились крылатые механические соглядатаи. Контора должна знать все.

Потом затрещали заросли — это подоспели тихушники. Глазам их предстало следующее зрелище: труп на тропинке (впоследствии некоторые клялись, будто отшибленный еще дергался), а над ним — Антон Треплев с расплющенными наушниками в руках.

Все было ясно без слов и в пояснениях не нуждалось. Делай как я! Не надо никаких надгробных речей. Убили товарища — пойди и отомсти.

Тоскливо оскалясь, Антон огляделся, однако бежать было некуда. Повсюду стволы, пеньки, заросли и его портреты на майках. По левую руку рощица, правда, распадалась, открывая путь в августовскую степь, но там, вдалеке, белела бетонная цифра девять.

Июль 2010 — октябрь 2017

Волгоград — Ростов — Волгоград

Приблудные

Моим консультантам — Моське и Запятой

Глава 1

— У Президента заболи, у спикера заболи, у киски заживи… — так горестно бормотал Сергей Арсентьевич Мурыгин, машинально оглаживая вспрыгнувшего ему на колени котенка-трехцветку. Откуда взялась эта животина в унылом коридоре районного суда, сказать трудно. Совершенно точно, что не местная, скорее всего, проскользнула с улицы в приоткрывшиеся двери — уж больно тоща.

— У Президента заболи, у спикера…

— Вы соображаете вообще, что говорите?!

Мурыгин поднял глаза. Перед ним стояла разгневанная дама с прозрачной папочкой в руках.

— Да за такие слова… я не знаю!

— За какие? — не понял Мурыгин. Бормотание его и впрямь не было осмысленным.

— За оскорбление Президента!

— Я про американского… — все так же горестно пояснил он.

Дама открыла рот и, задохнувшись, стремительно ушла прочь по унылому коридору. В ту самую сторону, откуда пятью минутами раньше приплелся сам Мурыгин.

Некоторое время он смотрел ей вслед. Жутковатое сочетание: пышность форм и строевая поступь. Скрылась.

— Ладно, — со вздохом решил наконец Сергей Арсентьевич. — Ничего мы тут не высидим…

Взял со свободного стула постановление суда в точно такой же прозрачной папочке, а взамен переложил на сиденье котенка. Собрался встать, но, пока собирался, шустрая трехцветка снова успела угнездиться на его коленях.

— Нет, подруга, — сказал Мурыгин, повторно выдворяя зверя. — Даже и не помышляй. Тут сам-то не знаешь, где ночевать… Ты уж здесь пару дней перекантуйся, а там, глядишь, весна…

Поднялся, двинулся к выходу, но был остановлен сигналом сотика. Достал, неприязненно взглянул на дисплей. Вместо имени или фамилии обозначился долгий номер, Мурыгину неизвестный.

— Слушаю…

— Арсеньтич… быть-мыть… ты?..

Звонил председатель дачного товарищества «Орошенец» Тимофей Григорьевич Тарах, причем сильно взволнованный. Не произнеси он это извечное свое «быть-мыть», Мурыгин бы и голоса его не признал.

— Ну, я… — недовольно отозвался он.

— Слышь… оптыть… Арсеньтич! Все бросай… мыть-быть… На дачу давай! Прям щас…

— Не туда звонишь, — с каким-то даже извращенным наслаждением процедил Мурыгин. — Теперь по всем вопросам — к Раисе Леонидовне…

— Апть… опть… — Тарах взволновался окончательно, обрубки слов посыпались как попало. — Ты… обн… йбн… убль…

С младых ногтей Тимофей Григорьевич изъяснялся и мыслил матерно. Однако высокая должность председателя дачного товарищества требовала определенной культуры — и Тимофей Григорьевич беспощадно глушил и сминал нехорошие слова, без которых он просто не мог построить фразу.

— Развелись мы, — холодно пояснил Мурыгин. — Так что с сегодняшнего дня я — никто. Нет у меня ни дачи, ни дома, ничего… Раисе звони.

Дал отбой, спрятал сотик. Ну и куда теперь?

* * *

Собственно, весна уже настала. Дворы подсыхали. В тени забора изнывал сизый от золы сугроб осетриных очертаний. Хотя откуда в городе зола? Скорее уж из выхлопных труб налетело.

На скамеечке справа от дверей суда сидели рядком два сереньких котенка (должно быть, братики той трехцветки) и упражнялись в синхронном вылизывании.

Угрюмая народная мудрость гласит, что нет хуже беды, чем гореть в зиму. В этом смысле Мурыгину повезло — жизнь его пошла прахом в начале марта.

Жили-были муж и жена. И было у них две фирмы: у мужа — оптовый книжный склад, у жены — торговля канцтоварами. Жена была умная, а муж дурак. Влез дурак в долги, узнал, каков на вкус ствол пистолета Макарова, кинулся к жене. А та ему и скажи: «Ты мне, Сережа, всего дороже, а фирму свою ради долгов твоих с жизнью несовместимых я разорять не дам. Дочка вон на выданье…»

Вылез дурак из долгов — гол, бос, лыком подпоясан, недвижимость, от греха подальше, на имя жены переписана. И так ему это, видать, за обиду стало, что запил дурак да и пошел с горя по рукам. Всех, почитай, жениных подружек за малый срок оприходовал. Прознала о том жена — подала на развод. Потому как бизнес бизнесом, а верность супружескую блюди.

Городская сказка. Кажется, это теперь так называется…

Мурыгин вынул бумажник, пересчитал оставшуюся наличность. Потом осмотрел ключи на цепочке. От квартиры смело можно выбрасывать — на прощанье Раиса победно сообщила, что врезала вчера новый замок. А вот эти два ключика (от дачи и от сарая), возможно, пригодятся. Уж больно не хочется еще раз ночевать у Костика… Зря сказал Тараху насчет развода. Перезвонить, что ли?

Тарах долго не отзывался. Наконец удосужился взять сотик.

— Григорьич? Это опять я… Ты с Раисой связался уже?

— Дык… Я ж ее номер… мыть…

— Вот и славно, — решительно прервал его Мурыгин. — Ничего не надо, Григорьич. Сам приеду.

— Скорей… упть… — В голосе председателя слышалась паника.

Что-то, видать, стряслось. Не дай бог грабанули. Если так, то к участку лучше вообще не приближаться, а то Раиса Леонидовна, чего доброго, решит, что сам в отместку и грабанул.

— Григорьич…

Но Григорьич уже отключился.

* * *

Земляную дамбу разъездили вдрызг еще осенью. Перебираться по ней на ту сторону ложбины шофер автобуса, разумеется, не рискнул, поэтому последний километр Мурыгин одолевал пешком. Дорога за дамбой пошла плотная: сверху — подсохшая, чуть глубже — подмерзшая. Мертвый свалявшийся бурьян по обе стороны то ложился ниц, то вставал торчмя. Виднелись шершавые проплешины снега. Жухлая трава была как молью побита.

Оба чемодана Мурыгин оставил на квартире когда-то лучшего, а ныне запойного друга и шел налегке, с сумочкой через плечо.

Вскоре дорога обогнула черно-серую дубраву, показался поселок. Первое строение, вдохновенно и неумело сложенное из силикатного кирпича, напоминало замок в романском стиле — с круглой башней, стрельчатым входом и флюгером. Уникальный памятник дачной архитектуры. Но экскурсантам его лучше не показывать: все линии слегка гуляют, так что уже через пару минут начинаешь чувствовать головокружение и утрату равновесия. Проверено.

Когда-то зданьице это было самым большим в поселке. Нынче — так, сарайчик. Особенно на фоне двух краснокирпичных особняков, возведенных прошлым летом…

Мурыгин остановился. Лишь теперь он сообразил, чего не хватает в пейзаже. Особняков. Впору было протереть глаза.

Тряхнул головой, недоверчиво уставился в зябкую мартовскую синеву над расхлябанным ржавым флюгером.

Снесли? Кто ж это такой храбрый выискался, чтобы напустить на буржуинов экскаватор? Стало быть, выискался… Минутку, минутку! Да уж не потому ли звонил Тарах? Может, весь дачный поселок взяли вдруг и признали незаконным? Может, там уже до мурыгинского участка добираются?

И Сергей Арсентьевич, напрочь позабыв, что давно уже не является владельцем, устремился выручать бывшую свою недвижимость.

* * *

То, что открылось глазам, стоило Мурыгину миновать первые делянки, повергло его в состояние столбняка. Поселка не было. До самой осиновой рощи раскинулась равнина, беспорядочно усаженная плодовыми деревьями. Ни домов, ни заборов. Присыпанная синеватым шлаком дорога пропала, слилась с землей.

Три крайних дома, затем овражек, а дальше — пусто.

Неужто и впрямь снесли?!

Да нет, тогда бы кругом были следы траков, груды развалин, сломанные деревья…

Нетвердо ступая, Мурыгин приблизился к тому месту, где еще осенью вздымалась трехэтажная твердыня особняка. Ну хотя бы фундамент должен был остаться? Хотя бы яма от фундамента! Опасливо потрогал подошвой плотный грунт. Целина. Крепкая корка, ни разу не тронутая ни киркой, ни лопатой.

Потом вернулся слух. Оказывается, на пустыре Мурыгин был не один. Шагах в двадцати от него посреди бывшей дороги серебрился джип, чудом, видать, одолевший дамбу, а возле джипа громко выясняли отношения Тимофей Григорьевич Тарах и плотный очкарик в замшевой куртейке — владелец исчезнувших хором.

— Я — лжу?! — заходился Тарах.

— Да! Вы — лгете!!! — визгливо летело в ответ.

Мурыгин обошел их сторонкой и двинулся к своему участку. Брел и озирался. Можно было без труда угадать, где раньше располагались строения, — по отсутствию сорняков и палой листвы. То и дело мерещились на припеке прозрачные зеленые пятна — там, не иначе, уже норовила проклюнуться первая травка.

Под корявой шипастой абрикосиной дородный и седовласый дачник, известный Мурыгину не столько именем-отчеством, сколько званием (полковник в отставке), ошалело допрашивал сторожа.

— Так… И что?

— Я давай председателю звонить, Тимофей Григорьичу… А он грит: ты чо, пьяный? Как так дома рассыпаются?.. Я грю: так рассыпаются… В труху, прикинь…

— А где труха?

Оба взглянули на ближайшую пролысину.

— Нету, — виновато сказал сторож.

Отставник посмотрел на подошедшего Мурыгина, и внезапно полковничьи глаза стали безумны. Мурыгин не понял, попятился. Сзади послышались крики, скрежет, удар. Слепо уставясь поверх плеча Сергея Арсентьевича, седовласый протянул руку и, отстранив помеху с дороги, устремился к месту нового происшествия.

Мурыгин обернулся. Вдали рядом с овражком метались и жестикулировали две фигурки: одна в пальто и шляпе, другая в замшевой куртке. А из овражка торчала углом серебристая корма опрокинутого джипа.

* * *

— Ну и чего ты дергаешься? — со скукой осведомился Костик Стоеростин, бывший лучший, а ныне запойный друг. — Дача-то уже все равно не твоя…

И разлил по второй.

— Я что, невнятно рассказываю? — еле сдерживаясь, процедил Мурыгин. — Ты понимаешь или нет, что сотворить такое человеку просто не под силу?

— Если есть бабки, — цинично изрек Костик, — человеку все под силу.

Они сидели в ободранной кухоньке, содержащей лишь два приличных на вид предмета, а именно оба мурыгинских чемодана, задвинутых под колченогий разболтанный стол. Прочая обстановка была трудноописуема, а то и просто невероятна.

Самопальная водка вперемежку с самопальной философией никогда не привлекала Мурыгина, поэтому с бывшим лучшим другом он последние годы старался пересекаться как можно реже. Пока самого не прижало.

— Ты просто этого не видел, — в который уже раз упрямо повторил он. — А я видел…

— Ну и что ты видел? Как джип в овраг съехал?

Выпивка и закуска были, понятное дело, лично куплены Мурыгиным. Во-первых, благодарность за ночлег, во-вторых, левака он не терпел. Да и жить еще хотелось.

— Этого я как раз не видел, — честно признался Сергей Арсентьевич. — Другие видели…

— Зови! — решительно молвил Костик. — С ними и поговорим…

И Мурыгин не выдержал.

— Поселок исчез! — потрясая вилкой, завопил он. — Ты слышишь меня или нет? Исчез! Разом!

— Откуда знаешь, что разом?

— Сторож сказал!

— Сторожа зови! Со сторожем потолкуем…

Нечеловеческим усилием воли Мурыгин заставил себя успокоиться.

— Так, — произнес он почти безразлично. — Хорошо. Значит, только то, что своими глазами… Хорошо. Поселка нет. Это я видел сам. И развалин нет, понимаешь?

Костик был по-прежнему невозмутим. Хоть бы ухом повел, стервец!

— Могли разобрать вручную, по кирпичику, — помыслив, предположил он. — И так же по кирпичику вынести…

— А следы?! — опять сорвался на крик Мурыгин.

— А следы замели. Или, я там не знаю, затрамбовали… Сам же сказал: ни листика, ни сорняка…

— Зачем?!

— Стоп! — прервал его Костик. — Это уже второй вопрос. И я пока на него отвечать не готов. Ты спросил: может ли это быть делом рук человеческих? Я тебе отвечаю: может…

— Тогда завязывай с первым вопросом, переходи ко второму!

— Нет, — сказал Костик. — Не так сразу. Сперва давай выпьем, закурим…

Судя по его настроению, до второго вопроса они запросто могли и не добраться. Мурыгин примерно знал, что будет дальше: с появлением на свет второй бутылки занудливая стоеростинская последовательность в рассуждениях пойдет рваться в клочья, а речь начнет замедляться — до полного останова.

Выпили, закурили. Костик открыл форточку, и в ободранную кухню, где почти весь кислород был выжжен газовой горелкой, вошел мартовский вечерний воздух. Стало свежо и зябко.

Потом по жестяному приступочку снаружи (дело происходило на первом этаже) клацнули когти — и в нижнем углу окна возник тощий белый котяра. Единым махом сиганул в форточный проем и свысока обвел диковатыми глазами обоих собутыльников.

— Нагулялся? — ворчливо спросил его Костик.

Ответом был двойной стук лап: первый удар — о подоконник, второй — об пол. Хозяин намочил огрызок хлеба в соусе из-под шпрот и положил на драный линолеум. Кот уплел предложенное без раздумий.

— А что потом жрать будешь? — сурово обратился к нему Костик. — Когда меня за долги выселят…

О будущем котяра, должно быть, не помышлял. Звучно ткнулся костистой головой в ножку стола, потом — потише — в ногу хозяина. Угощение пришлось повторить.

— Кошатник… — вздохнул Мурыгин.

— А что? — сказал Костик. — Хорошие твари. Людям не чета. Страну не разворовывали, конкурентов не заказывали…

— Ну так как со вторым вопросом? Только не говори мне, что кто-то хочет согнать дачников и скупить землю! Там новый поселок дешевле построить, чем вот так…

Приподняв брови, Костик тушил сигарету. Испитое лицо его приняло загадочное выражение.

— Н-ну, скажем… — помедлил, прикинул. — Наш маленький Бермудский треугольник. Рукотворный, естественно. Экскурсии в аномальную зону и все такое… Как это финансово?

— Никак, — отрезал Мурыгин. — Одни убытки. И потом аномальную зону можно было и на пустыре каком-нибудь сварганить. Поселок-то зачем разносить?

— То есть как зачем? Шуму больше! Богатые дураки со всего света слетятся…

— И что они там будут делать? На голую землю смотреть, где якобы раньше дом стоял?

Костик крякнул.

— Убедительно, — признал он. — Значит, отпадает.

И снова потянулся к бутылке.

— Поставь на место! — рявкнул Мурыгин. — В общем так… Или ты доказываешь свою точку зрения, или соглашаешься со мной! А иначе — хрен ты еще что выпьешь…

Костик Стоеростин посмотрел на него с удивлением. Рука с бутылкой замерла на полдороге.

— А-а… — протянул он, словно бы опомнившись. — Ну тогда, конечно, пришельцы из космоса. Что тут еще предположить? Только пришельцы…

И разлил водку по стопкам.

Глава 2

Начало марта выдалось неслыханно теплое, и все же для пикника погодка еще не приспела. Костик, предпочитая смотреть чудеса по телевизору, долго отговаривал друга Сергея от опрометчивой вылазки на природу, но тот был неумолим, за что и натерпелся, покуда ехали.

— Премся черт знает куда, — брюзжал всю дорогу Костик, — а там меня, может, выселять придут… Квартиру вскроют, вещи выкинут…

— Позволь! — всполошился Мурыгин, мигом вспомнив о своих чемоданах. — Тебя что, в самом деле выселять собрались?

— В самом деле, — уныло подтвердил тот. — Я, как пять лет назад с работы ушел, так ни за что не платил ни разу…

— А где работал? — не удержавшись, полюбопытствовал Мурыгин. Чудеса чудесами, а трудоустройство трудоустройством.

— В полевом тире для буржуинов, — то ли соврал, то ли не соврал Костик. — Окопчики рыл, щиты ставил…

— Приработки были?

Стоеростин скосил на друга охальный глаз и чуть оживился.

— Были, — осклабившись, сказал он. — Как же, были. Мишенью подрабатывал. Стрельба по бегущем кабану. Зашьют меня в шкурку — я по настилу копытцами: цок-цок-цок…

Снова утратил интерес к жизни, нахохлился.

— Слушай, долго еще трястись?

— Да скоро уже!..

Стоило, однако, выбраться из автобуса и вздохнуть полной грудью, Стоеростин прекратил скулеж, взбодрился и довольно живо зашагал куда велено, с любопытством оглядывая дубраву, а на хрипловато-картавые оскорбления со стороны ворон задиристо отвечал:

— От такой слышу!

Или:

— На себя посмотри!

Как выяснилось, за город он не выбирался года четыре.

Вскоре вдали возникли первые строения. Они же последние. С некоторых пор.

— Все-таки советский дачник, — не преминул глубокомысленно заметить Костик, — подобен эволюции. Что было — из того и строил…

— Ага, — ворчливо откликнулся Мурыгин. — А нынешний подобен Господу Богу. Скажет: «Да будет свет!» — и тут же тебе электропроводка со всеми причиндалами. Из ничего…

— Было бы бабло… — изваял Костик нечаянную скороговорку и повеселел окончательно. Обещанная Мурыгиным выпивка на природе приближалась с каждым шагом.

Впереди у штакетника приткнулись несколько частных машин и одна полицейская. С надписью «милиция». Что-то происходило на том участке, где вздымало ржавый флюгер над круглой башенкой самодельное зданьице с претензией на романский стиль. Вроде бы перед домом толпились. Входили, выходили. Очевидно, Тимофей Григорьевич Тарах, быть-мыть, решил провести общее собрание. Очень своевременно. Гляди-ка, полицию вызвал. А может, сама приехала.

— Черт! — сказал Мурыгин. — Наверняка ведь и Раиска там… Давай-ка обойдем.

Никем не окликнутые, они обогнули уцелевшие участки с тыла и очутились на краю овражка. Никакого джипа на дне его, понятно, уже не наблюдалось.

— Гляди-ка! И мусор выгребли…

Действительно, земляная рытвина, испокон веков используемая дачниками в качестве свалки, была идеально чиста.

— Чтобы два раза вниз не слезать, — изронил Костик.

Мурыгин покачал головой.

Пожалуй, долго маячить на виду не стоило. Друзья направились прямиком к мурыгинскому участку и через каких-нибудь полсотни шагов обнаружили, что заблудились. Как на кладбище.

— Вроде тут… — бормотал Мурыгин. — Вишня вроде наша…

— Хорош плутать! — сказал Костик. — Ваша, не ваша… Говоришь, здесь правда был поселок? Не врешь?

— Да.

— А здесь фундамент?

— Ну…

— Лопатку дай.

Мурыгин извлек из сумки складной совок в камуфлированном чехле величиной с ладонь. Костик собрал инструмент, вонзил разок в грунт — и дальше копать раздумал.

— М-да… — молвил он, возвращая лопатку. — Интересно… Я смотрю, кусты-деревья остались… А что еще пропало? Кроме домов, конечно.

— Заборы, сараи… Скамейки… А! Скважины еще были. Скважин нет…

— Артефакты, — подвел итог Костик.

* * *

Собрание, судя по всему, затягивалось. Друзья успели хорошо побродить по пустырю, а на краю овражка так никто и не показался. Наконец Мурыгин опознал свое бывшее владение — по низкому широкому пню, что остался от огромного тополя, убитого и спиленного пару лет назад с небескорыстного согласия лесника.

На пне и расположились.

— Ну… Что скажешь?

Костик Стоеростин принял из рук друга крохотную стопку — и, как ни странно, задумался.

— Слушай, — сказал он. — А откуда взялся этот ваш поселок? Здесь же вроде лесная зона была…

— Так это еще при тоталитарном режиме, — недовольно напомнил Мурыгин. — Деревьев не руби, костров не разводи… А в девяностые кто-то самый смелый взял да и застолбил себе участок. Ну и пошло-поехало…

Костик машинально чокнулся, выпил, закусил — и задумался вновь.

— Может, зеленые шкодят? — прикинул он.

— Какие зеленые? — вспылил Мурыгин. — Что они могут, зеленые? С плакатами бегать?.. Они вон давно к правящей партии примкнули, зеленые твои!

— То есть ты все-таки настаиваешь, что случилось чудо?

Мурыгин поперхнулся.

— Н-ну… чудо… — осторожно прокашливаясь, выговорил он. — Чудо, согласись… сильно сказано… Если чудо, сюда бы архиерей приехал… а не ментовка… Или ты имеешь в виду чудо природы?

— Это не я имею в виду — это ты имеешь в виду, — сварливо уточнил Костик. — И природа, дружок, на мелочи не разменивается. Если уж шандарахнет, то в глобальном масштабе. А здесь триста метров: от овражка до рощи… Делянка.

Последнее слово почему-то поразило обоих. Хм… Делянка.

Хотели оглядеться, но тут случилось нечто странное. Как будто огромный язык нежно и шершаво лизнул спину Мурыгину. Сверху вниз. Сквозь одежду. От неожиданности Сергей Арсентьевич чуть было стопку не выронил.

— Что с тобой? — не понял Костик. А мгновение спустя сам резко выпрямил позвоночник, вытаращил глаза. Надо полагать, и его лизнуло.

Окрестность по-прежнему была безлюдна. Нигде никого. Над пригретой солнышком землей дрожал мартовский воздух. Поначалу обоим померещилось, будто над соседним бугорком дрожание меж древесными стволами сгустилось, обрело едва уловимый золотистый оттенок, но лишь на секунду.

— Пошли отсюда, — сипло сказал Мурыгин. — Что-то мне здесь разонравилось…

Костик посмотрел на вскрытую банку консервов.

— В руках понесешь, — бросил Мурыгин. — Или лучше кошкам оставь, в городе другую купим…

Костик стремительно приходил в себя. Испитую физию перекосило шалой улыбкой.

— Что это было-то? — окончательно опомнившись, спросил он и пошевелил плечами, словно пытаясь оживить ощущение.

— Вставай пошли, говорю! — Мурыгин вскочил.

— Не пойду… — ухмыльнулся Костик. — Интересно даже… Да хорош дергаться, Серый! Вон и собрание ваше кончилось — люди идут…

Действительно, на краю овражка обозначились первые дачники. Их появление малость успокоило Мурыгина. Если накроет чем-нибудь аномальным, то всех сразу. Поколебавшись, снова присел на край пня, относительно твердой рукой наполнил стопки.

Странно. Вроде приняли по двадцать капель, а такое впечатление, что захмелели. Нахлынула беззаботность.

— Знаешь, на что это похоже? — внезапно сказал Костик. — Сидит кошка, на солнце греется. А ты наклонился и погладил мимоходом, а?

— Ты про… — Мурыгин не договорил и тоже пошевелил плечами. — И что из этого следует?

— А из этого следует, друг ты мой единственный, — с загадочным алкоголическим мерцанием в глазах промолвил Костик, — что кому-то мы здесь с тобой симпатичны…

— Как-то странно даже слышать от Константина Стоеростина, — язвительно отвечал ему Мурыгин, — столь скороспелые суждения… Давай-ка лучше выпьем.

Они выпили.

— Вот полюбуйтесь! — послышался невдалеке исполненный страдания женский голос.

Сотрапезники обернулись. В десятке шагов от них стояла Раиса Леонидовна Мурыгина — олицетворенная беззащитность. Обиженно сложенные губешки, пухлые щечки, растерянно распахнутые глаза. И, будьте уверены, с тем же несчастным, чтобы не сказать, жертвенным видом оберет, пустит по миру и останется во всем перед собой права.

Самое печальное, что Раису Леонидовну сопровождал господин полицейский. Лицо его, правда, служебным рвением не дышало, напротив, читалось на нем откровенное нежелание задерживать посреди чиста поля двух алкашей и везти их за тридевять земель в тридесятый участок.

— Так, — хмуро известил он. — Минута на сборы — и бегом отсюда. Здесь частная территория.

— То есть как бегом? — ахнула владелица. — И все?

Интересно, чего бы ей хотелось в идеале? Расстрела на месте?

— Без вопросов, командир! — истово заверил Мурыгин, спешно завинчивая бутылку. — Частная — значит, частная. Уходим по-быстрому…

Уложившись в полминуты, он застегнул сумку. Из сервировки на обширном пне осталась лишь свежевскрытая консервная банка. Для кошек.

— Лейтенант… — прозвучало вдруг словно бы из-под земли, и все чуть не вздрогнули. Это заговорил Костик Стоеростин.

— Лейтенант… — глядя прямо в глаза, проникновенным, пробирающим до сердца голосом продолжал он. — Пора выбирать, лейтенант… С кем ты? С пролетариатом или с его угнетателями…

Мурыгин зажмурился и мысленно застонал. Ну не мог, не мог так поплыть Костик с двух малых стопок! И водка не была паленой — в минимаркете куплена!.. Видимо, сказалось отравление свежим воздухом.

— Россия гибнет, лейтенант… И если не ты, то кто?

Глаза Раисы Леонидовны сияли нежностью. Лейтенант заметно помрачнел. Кажется, хочешь не хочешь, а придется брать.

— Как ты мог? — вопрошал невменяемый Костик. — Как ты мог, лейтенант, пойти в услужение олигархам? Ты! Сын трудового народа!..

Кое-кто из бродящих по округе дачников, заслышав исполненный правоты голос, встрепенулся и со всех ног заспешил к мурыгинскому участку. Пора было кончать комедию. Господин полицейский стиснул зубы и, подойдя к сидящему Стоеростину, крепко взял за локоть. Рывком поднял на ноги.

— Так, да? — сказал тот. — Ну бери! Веди в каземат! Всех не перевешаешь!..

И загорланил, озорник:

— Орленок, орленок, взлети выше солнца…

Как он при таких его проделках и закидонах ухитрился остаться живым в течение последних двадцати лет — загадка.

Умб!..

Взрыва не было — ни вспышки, ни грохота, — а вот взрывная волна — была. Мурыгина приподняло и бросило на покатый земляной бугорок, слава богу прогревшийся на солнышке и, стало быть, относительно мягкий.

Секунду лежал в ошеломлении, не зная, что и подумать. Привскинулся, огляделся. Стоячих на пустыре не наблюдалось — то ли их тоже сшибло, то ли сами залегли с перепугу. Изумленная тишина длилась еще мгновения три. Затем истошный женский визг — и все кинулись кто куда.

Мурыгин вскочил и побежал вслед за Костиком.

* * *

Они едва не проломили осиновую рощу насквозь. Не так был страшен сам катаклизм, как последовавшая за ним всеобщая паника. К счастью, сунулись в такие дебри, что волей-неволей пришлось остановиться.

— Вот это нас шуганули… — хрипло выдохнул Костик, обессиленно ухватясь за древесный ствол.

Глаза у него были очумелые, но, кажется, вполне уже трезвые.

— Идиот… — не менее хрипло отозвался Мурыгин и, согнувшись, уперся ладонями в проседающие колени. — Ты чего на лейтеху попер?..

— Я?.. — изумился Костик. — Ну извините!.. — Привалился к стволу спиной и с блаженством на физии ополз наземь. — Слушай… Но как он нас, а?..

— Кто «он»?..

— Ну, этот… чья теперь делянка…

Мурыгин даже задыхаться перестал.

— Так… — вымолвил он, присаживаясь на корточки, поскольку прошлогодняя палая листва была еще сильно влажной. — Та-ак… Вот, значит, как мы заговорили… А кто мне вчера голову морочил? Дело рук человеческих…

— Почему морочил? — возразил Костик, чьему обтерханному кожаному плащу ничего уже повредить не могло: ни грязь, ни влага. — Честно исходил из информации… которую ты мне… ох-х… Ничего себе пробежка… Чего бежали, спрашивается?..

— Ты первый и побежал… — напомнил Мурыгин. — Так чья теперь делянка?

— А я знаю?.. Нашел кого спрашивать…

Сидеть на корточках было с непривычки очень неудобно. Сергей Арсентьич поднялся с кряхтением, поискал глазами пенек. Пеньков поблизости не случилось.

— Самое время нервы успокоить, — подсказал Костик.

— Чем? — огрызнулся Мурыгин. — Сумку-то я там оставил!

— Там?.. — не поверил Костик.

И встал.

* * *

— Не пойду я туда! — громко возмущался Сергей Арсентьевич, следуя по пятам за направляющимся к пустырю Костиком. — Тебе что, мало было?..

Роща кончилась. Остановились.

— Ну и где ты ее… — сказал Костик, всматриваясь. — А! Вон она, родимая. Лежит себе…

— Я туда не пойду, — упорствовал Мурыгин.

— Кто тебя тащит-то? — бросил Костик не оборачиваясь и двинулся прямиком к чернеющей вдали сумке. Мурыгин поспешил за ним. Оставаться одному не хотелось. Сначала шел, как по минному полю, то и дело ожидая пресловутого «умб!..», потом осмелел и малость расслабился.

Лишенная строений и заборов территория напоминала теперь колхозный сад. Серые голые ветви плодовых деревьев помаленьку обретали сиреневый весенний оттенок. Зеленели бугорки. Постанывала ворона. И опять ни одного человечка. Хотя вроде за овражком что-то мелькало.

На мурыгинском пне мародерствовали сразу три кошки (две щучьей расцветки, одна с претензией на принадлежность к сиамцам) — дожирали консервы. Завидев людей, спрыгнули и помедлили, не зная, метнуться ли прочь или же, напротив, попытаться выклянчить еще чего-нибудь. Костик отнес подальше недовылизанную банку и вернулся.

— Хлебушком занюхаем, — утешил он.

— Пошли, — скомандовал Мурыгин, подхватывая сумку.

— Куда? — удивился Костик. — В рощу? Там сыро… Чем тебе здесь не нравится?

— Напомнить чем? — процедил Мурыгин.

— Ну и иди… — Костик присел на край пня. — Только бутылку оставь. У тебя ж их там две, я знаю…

Сергей Арсентьевич ругнулся — и в этот миг его снова лизнуло во всю спину. Ласково и шершаво. Обмер, выпрямился.

— Кайф… — услышал он, как сквозь подушку.

Очнувшись, посмотрел на друга. Казалось, еще немножко — и Костик замурлычет от удовольствия.

— Тоже погладили? — шепотом спросил Мурыгин.

— Ага… Три раза…

— Меня — один…

Замолчали, с тревогой прислушались к ощущениям. Затем недоверчиво покосились на сумку. Мысль о водке показалась обоим не то чтобы отвратительной, но как-то не манила она больше, не очаровывала. После шершавого ласкового прикосновения ничего уже не хотелось. Нет, можно было, конечно, собрать волю в кулак и выпить, но зачем? Все равно что заполировать хороший коньяк глотком денатурата.

Кстати, незримый язык именно так и пробирал по хребту, как коньяк пробирает по горлу.

— Спрашиваешь, чего я на лейтеху попер? — неожиданно сказал Стоеростин. — В голову ударило — вот и попер. Не надо было мешать…

— Кому?

— Не кому, а чего! Мы ж еще поддали тогда! — Костик хмыкнул, поежился. — Интересно, — пробормотал он. — Кошек гладим — они то же самое чувствуют?

— Спроси… — нервно пошутил Мурыгин, кивнув на бугорок, с которого пристально наблюдали за людьми уже не шесть, а восемь алчных кошачьих глаз. Затем снова с пугающей ясностью осознал невероятность происходящего.

— Костик… — взмолился Сергей Арсентьевич. — Что же это, Костик, а?..

— Пока ничего смертельного, — помолчав, отозвался тот. — Местами даже забавно…

— А этот… умб!..

— Тоже вполне вписывается… Когда у тебя на участке коты орут, дерутся, ты что делаешь?

— Н-ну… комком земли их…

— Вот! По-моему, очень похоже. Ба-бах! По своим котам, по чужим — без разбора…

— Позволь, а свои это кто?

Костик ответил не сразу — сперва озадаченно хмыкнул.

— Получается, мы…

Глава 3

Обстановкой, размерами и состоянием стен кабинет замредактора неуловимо напоминал стоеростинскую кухоньку. Все требовало или ремонта, или замены. Да и сам Гоша Родимцев, нынешний хозяин кабинета, вел себя так, словно с минуты на минуту ждал приказа покинуть помещение.

Помнится, лет семь назад он выглядел куда значительнее, хоть и должность у него в ту пору была менее ответственной.

— А с чего это тебя снова вдруг в журналистику потянуло? — беспокойно помаргивая, спросил Гоша. — Ты же у нас теперь вроде предприниматель…

Манера речи его тоже изменилась. Любое слово, даже самое политкорректное, произносилось негромко, невнятно и чуть в сторону, словно Родимцев опасался прослушивания. Сказал — и вроде бы ничего не говорил.

— Был… — вздохнул Мурыгин. — Теперь банкрот.

— В долгах? — сочувственно уточнил замредактора.

— Без долгов, — успокоил Мурыгин. — В нулях. Но в таких нулях, что… сам понимаешь. В пустых и круглых.

Гоша опечалился, принялся перекладывать бумаги на столе.

— Знаешь… — осторожно покряхтывая, начал он. — У нас тут сейчас такие дела творятся… Шефа сняли, в «Вечерке» шефа тоже сняли…

— А ты?

— Временно исполняю обязанности…

— Чьи?

— Свои…

Мурыгин еще раз оглядел убогий кабинет. Да. Похоже на то.

— А что стряслось-то? Кризис? Или вспышка на солнце?

— Москва… — стонуще молвил временно исполняющий собственные обязанности. — Поставили нам оттуда губернатора, а у него команда… На все посты своих людей сует. Москва…

Наверное, с такой же неизбывной тоской звучало когда-то на Руси слово «татарва».

— Землю скупают, предприятия скупают… — беглым полушепотом продолжал несчастный Гоша. Глаза его блуждали. — Теперь вот до прессы добрались, до культуры… Хана провинции… Журнал закрыли, издательство закрыли… В Союзе художников кабаре будет…

Мурыгин уже и сам видел, что надеяться здесь не на что. Блеклый, пугливый, как моль в шкафу, Гоша Родимцев прямо-таки норовил слиться с невзрачным интерьером. Стоило Гоше замереть и примолкнуть, начинало казаться, будто кабинет пуст. Вдруг забудут, вдруг оставят в прежнем кресле…

Судя по всему, тоже вскоре пойдет искать работу. По городу с вещами.

— То есть в «Вечерку» мне можно не заглядывать? — подытожил Сергей Арсентьевич.

Замредактора беспомощно развел руки.

— Да и в «Городские ведомости» тоже… — удрученно добил он. — Чаю хочешь? Я заварю…

— Нет, спасибо. — Мурыгин встал. — О! Кстати! А что у вас пишут об «Орошенце»?

— Об «Орошенце»?

— Ну, целый дачный поселок пропал…

— Первый раз слышу. Как пропал?

— С лица земли. Дома, заборы…

Замредактора горестно покивал.

— Москва… — безнадежно выговорил он.

* * *

Покинув облупленный Дом печати, Мурыгин приостановился, закурил. Теплынь. Впору куртку скидывать… Стало быть, с журналистикой мы пролетели. Устроиться, что ли, в полевой тир для богатеньких? Бегущим кабаном. Зашьют в шкурку, а ты копытцами по настилу: цок-цок-цок…

Откуда ни возьмись подвернулся подросток с кипой газет, заныл, заканючил:

— Купите газетку, дяденька… Ну пожалста-а… Ну что вам стоит… Купити-и… Выручити-и…

«Бойкие выкрики мальчишек-газетчиков…» — с горькой иронией вспомнилось вдруг Мурыгину что-то давнее, читанное чуть ли не в детстве.

— Про исчезнувший поселок есть что-нибудь? — спросил он.

Подросток недоверчиво уставился на Сергея Арсентьевича.

— Дачный поселок! — нетерпеливо пояснил тот. — «Орошенец»!

Подросток и вовсе опешил.

— Ты газеты продаешь или милостыню просишь? — проскрежетал Мурыгин. — Не знаешь, чем торгуешь? Хоть бы заголовки прочел!..

Мальчонка, ошалело помигивая, секунды три смотрел на невменяемого дяденьку, потом поспешил отойти от греха подальше, сменить объект.

— Купите газетку, тетенька… Купити-и…

Гневно фыркнув, Мурыгин извлек сотик. Нашел номер Костика, злобно усмехнулся. Вот ведь тоже клоун! Пять лет за квартиру не плачено, а на мобилу деньги нашлись. Правда, сам никому не звонит, экономит… А может, подарил кто. Из старых еще не спившихся друзей.

— Слушай, Костик… Как ты смотришь на то, чтобы взять да и смотаться на природу?

— А я уже на ней, — с достоинством ответил Стоеростин.

— В поселке?!

— Ну, не совсем в поселке… Скажем так: у овражка…

— А! Ну я тогда сразу на автобус…

* * *

Автотранспорта у штакетника поприбавилось. Полиция на сей раз отсутствовала, зато сияла красными крестами молочная «газелька» неотложки. Двое в белых халатах вели к ней под руки благообразного прилично одетого мужчину. Ведомый заметно припадал на правую ногу и силился улыбнуться. Брючина от бедра до колена была измазана старой садовой побелкой.

На пути троицы мельтешила девчушка с диктофоном.

— Ну а что же вы хотите?.. — мужественно превозмогая боль, вещал пострадавший. — Спонтанный выброс… свидетельствует, что мы… о-ох… имеем дело со сгустком негативной энергетики…

Мурыгин задержался, пропуская процессию. Спонтанный выброс. Ну-ну…

Костика он нашел по эту сторону овражка сидящим на старом, туго набитом рюкзаке. Хотел спросить, что сие значит, но не успел.

— Самое интересное пропустил, — сказал Костик. — Экстрасенсы нагрянули. Главный их взял рамку, поперся уровень эм-поля проверять… Ка-ак ему наподдаст! Мы-то в прошлый раз на землю падали, а он, не поверишь, прямо в яблоню вписался…

— Это не его там в «скорую» грузят?

— Его, наверное… Гошку видел?

Сергей Арсентьевич насупился и, как бы не расслышав вопроса, принялся высматривать что-то среди плодовых деревьев. Костик сочувственно взглянул на друга снизу вверх.

— Ну, ясно… Можешь не рассказывать. И в «Вечерке» был?

— Тоже без шансов… Слушай, а чего ты здесь торчишь?

— А чтоб под горячую руку не попасть, — стыдливо посмеиваясь, признался Костик. — По-моему, его экстрасенсы сильно достали…

Чем все-таки хорошо неведомое, так это тем, что отвлекает от житейских бед.

— Позволь! — не удержался Мурыгин. — Вот ты говоришь: «его». Ты правда в это веришь?

— Во что?

— Н-ну… что там кто-то разумный…

— Я, мил друг, вообще ни во что не верю, — развязно объявил Костик Стоеростин. — Просто эта версия мне нравится больше других…

— А есть и другие?

— Сколько хочешь!

— Ну например?

— Скажем, три случайных явления. Лизнуло — одно, шугануло — другое, поселок уничтожило — третье. Просто совпали по месту и по времени, смыслу в них никакого, а мы с тобой черт знает чего навоображали…

Мурыгин призадумался.

— Что-то мне это… — промычал он, — не очень…

— Мне тоже, — утешил Костик. — А поскольку все версии одинаково недоказуемы, я принимаю ту, что приятнее… Без самообмана, странничек, не проживешь. Без самообмана все бы мы давно удавились… Кстати, ты не стесняйся, присаживайся.

— Куда?

— А вот… — И Костик указал на стоящую неподалеку дорожную сумку, настолько потрепанную, что Мурыгин принял ее поначалу за чью-то недоброшенную до овражка тугую связку тряпья. — Не бойся, бьющегося там ничего нет…

— Тоже твоя?

Теперь уже насупился Костик. Слетели с него мигом и легкомыслие, и беспечность, и возбужденная говорливость. Меж бровей обозначилась угрюмая зарубка.

— Моя… — безрадостно молвил он.

И Мурыгин наконец понял.

— Все-таки выселили? — спросил он с содроганием. Голос его упал до шепота. — А… а чемоданы?

— Чемоданы твои я соседям занес, — нехотя сообщил Костик. — Ну и еще там кое-что…

Сергей Арсентьевич опустился на драную Костикову сумку и, слепо глядя в никуда, надолго оцепенел. Надо было что-то решать.

— Ночевать-то где будем?

— Я — здесь, — отозвался Костик. — Между прочим, на палатке сижу…

— Холодновато в палатке-то…

— А что, есть варианты?

Вариантов не было. Мурыгин уже перебрал в уме знакомых, включая подружек бывшей жены, — нету. Ни единого.

— А чего тогда сидишь? — внезапно накинулся он на ни в чем не повинного Стоеростина. — Пойдем палатку ставить, бомжара…

— Не, — сказал тот. — Рано. Давай подождем…

Мурыгин взглянул на часы. Дело шло к четырем. А последний автобус — в пять.

— Не дрейфь, — ворчливо подбодрил Костик. — У меня в январе батарея навернулась — ничего… дозимовал… — Судя по эпическому тону последних слов, он, кажется, собирался поведать Мурыгину особо душераздирающие подробности своей зимовки, но так и не поведал. Умолк. Всмотрелся во что-то на той стороне овражка.

— Чего там?

Среди древесных стволов бродило золотистое ласковое мерцание. Едва уловимое, оно приковывало взгляд, манило к себе.

— Пойдем. — Стоеростин встал. — Сумку бери…

— Постой… Что это?

— Понятия не имею. — Влез в лямки рюкзака — и зашагал.

Мурыгин подхватил сумку, догнал.

— Ты уверен…

— Ни в чем я не уверен.

— А шуганет?

— Может, и шуганет… Хотя вряд ли… — Костик зачарованно всматривался в призрачное сияние впереди. Потом вдруг усмехнулся и пробормотал еле слышно: — Кис-кис-кис…

* * *

Пока добрались, мерцание рассеялось. Впрочем, не исключено, что его, подобно туману, вблизи просто не различишь. Сбросили ношу возле родного насиженного пня — и никто никого не шуганул. Мало того: оба тут же были поглажены.

— Ну вот, — с облегчением сказал Костик. — Видишь?

Упал на травку, раскинул конечности.

— Этак я и курить брошу, — жмурясь от удовольствия, сообщил он. — Скажи, кайф?

Мурыгин сумрачно согласился, что да. Кайф.

— Не понял… — Костик поднял голову. — Что не нравится?

— Кто он такой? — глухо спросил Мурыгин. — Откуда?

— Мне бы твои заботы! Ну, скажем, из другого измерения… Легче стало?

— Брось! — процедил Мурыгин. — А то я тебя не знаю! Сам наверняка голову ломаешь…

— Ломаю, — легко согласился Костик. — Обломки предъявить?

— Предъяви.

Стоеростин сел, осмотрелся. В голых ветвях молоденькой яблони шла пронзительная воробьиная разборка. Клювов двадцать, не меньше. Наверное, со всего пустыря слетелись. Время от времени из кроны выпадало и, покачиваясь, надолго зависало в воздухе зыбкое крохотное перышко.

Тоже социум…

— Во-первых, — огласил Костик. — Делянку ему, как видишь, нарезали от рощи до овражка…

— Кто?

— Без понятия.

— Но тем не менее знаешь, что нарезали?

— Да. Потому что за овражком дома как стояли, так и стоят… Скажите, какое препятствие — овражек!..

— Так. Допустим. А во-вторых?

— Во-вторых, землю ему выделили бросовую, изуродованную людьми. Наверняка с условием, чтобы он снова привел ее в порядок. Что мы, собственно, и видим…

— Нет, позволь! — возразил Мурыгин. — Хуже земли не нашлось? Почему дачи? В километре отсюда — завод…

— Н-ну… не знаю. Так вышло. Я, что ли, ему землю выделял?

Озадаченно помолчали. Пригревало солнышко. Воздух от оголтелого чириканья вибрировал, как полотно двуручной пилы.

— Слушай, — озабоченно сказал Мурыгин, — а что это ни одной собаки не видать? У сторожа целая свора кормилась…

— Разбежались, — предположил Костик. — Чужого почуяли.

— А кошки тогда почему не разбежались?

— Ну! Кошки! Кошки сами инопланетяне…

Там, откуда они прибыли, определенно что-то творилось. Рычала и погромыхивала тяжелая техника. Потом кто-то оглушительно откашлялся.

— Мужчина в черном плаще и мужчина в рыжей куртке!.. — произнесли в мегафон. — Немедленно покиньте опасную зону! Повторяю: мужчина в черном плаще и мужчина в рыжей куртке…

Оба мужчины оглянулись на звук. У въезда на пустырь стояло гусеничное страшилище защитного цвета и шевелились камуфлированные робы.

— Эмчеэсники, что ли? — всматриваясь, спросил Мурыгин.

— Похоже… — хмыкнул Костик, тоже поднимаясь на ноги. — Не дай бог выручать полезут… Все в порядке! — крикнул он, сложив ладони рупором. — Ничего не надо! Нам здесь хорошо!..

— Мужчина в черном плаще и мужчина в рыжей куртке… — не унимались за овражком.

— Вообще-то она бежевая, — недовольно заметил Мурыгин.

— Кто?

— Куртка.

Спасатели вдали совещались. Видно было, как старшой жестикулирует мегафоном. Потом снова поднес устройство к губам:

— Вы находитесь в опасной зоне. Вашей жизни угрожает…

— Где ж вы, суки, были, когда меня сегодня с приставами выселяли? — закипая, произнес Костик. — Опасность? Какая в мандат опасность? Спасатели! Ты меня от государства спаси, а с инопланетянами я как-нибудь сам разберусь!.. Нет, ты видел, Серый? — возмущенно обернулся он к Мурыгину. — За жизнь они нашу волнуются, а? Выкинули на помойку — и волнуются!..

— Уймись! — попросил тот.

Бесполезно. Стоеростин был вне себя. Все переживания последних дней собрались воедино — и выплеснулись наружу.

— Ну вытащишь ты нас отсюда! — уже орал Костик в сторону овражка. — А ночевать где?.. Нас здесь гладят, козлы! Так вам уже и это влом?..

Внезапно запнулся. По физиономии разлилось блаженство.

— Молчу-молчу-молчу… — глумливо заверил он, но не Мурыгина и уж тем более не эмчеэсовцев.

Тем временем гусеничная амфибия рявкнула, окуталась сизым выхлопным дымом и двинулась на выручку. А дальше с ней случилось то же, что двумя днями раньше с серебристым джипом, только на этот раз Сергей Арсентьевич все разглядел в подробностях. Машину понесло юзом, причем задом наперед. Затем плоский нос ее задрался, показалось брюхо — и бронетехника с воем и скрежетом осела в промоину.

Никакого «умб!..» при этом не прозвучало.

Несколько мгновений Мурыгин с Костиком зачарованно смотрели на людскую кутерьму вокруг овражка.

— Ну все, — выговорил наконец Костик. — Теперь им точно будет не до нас. Давай палатку ставить…

Глава 4

Как и предвидел Мурыгин, палатка только именовалась палаткой. Боязно было даже вообразить рабочую биографию этого брезента. Его послужной список наверняка включал и камнепады, и селевые потоки, и как минимум одно случайное попадание в бетономешалку. Хотя, насколько помнится, экстремальным туризмом Костик не увлекался никогда.

Пока удалось растопырить увечное изделие между сливой и вишней, свечерело. Спасатели не мешали. Мурыгина, однако, тревожило другое: как отнесется к возникновению палатки незримый хозяин пустыря? Пусть матерчатый, а все-таки дом.

Вроде нормально отнесся. Не тронул.

К ночи заметно похолодало. Удачно, без обрушений, заползли внутрь, зажгли свечку в плошке и приступили к скудной безалкогольной трапезе. Техника за овражком порычала-порычала и смолкла. Палатку объяли скрипы, шорохи, прочая первобытная жуть.

— Как думаешь, завтра проснемся? — мрачно пошутил Сергей Арсентьевич.

— Эк тебя! С чего это ты?

— Ну, что ни говори, а место-то заколдованное…

— А-а… — протянул Костик.

В заколдованные места он, надо полагать, тоже не верил.

Стали осторожно устраиваться на ночлег. Язычок свечи колебался, выявляя все новые прорывы в матерчатой подкладке. Палатка была двухслойной, но некоторые дыры — сквозными.

— А почему обязательно дачник? — с неожиданным раздражением спросил Мурыгин. — Почему не разведчик?

— Из космоса, чай? — лыбясь, уточнил Костик.

— Почему бы и нет?

— Разведка боем? А против кого?

— Против нас. За природу.

— А мы, выходит, не природа?

— Я имею в виду: живая природа.

— А мы какая?

Мурыгин начинал злиться. Хотя уж кому-кому, а ему-то было со студенческих пор доподлинно известно, что Костика Стоеростина проще пришибить, чем переспорить.

— Но человек-то борется с природой!

— Гордыня, гордыня… — по-монашески забормотал Костик, запахиваясь и натягивая поглубже лыжную вязаную шапочку, отчего и впрямь стал похож на инока. — Привыкли, понимаешь, звучать… Природа вывела человека с единственной целью — прекратить оледенение. И что бы мы там о себе ни мнили… царь природы, венец творенья… задача наша одна: понизить содержание кислорода в воздухе. Ничего, справляемся… пока. Полярные шапки тают, уровень океана повышается…

— Справляемся — во вред себе?

— Естественно… — В желтоватом мерцании свечи Костик вытянулся в рост, окончательно уподобившись схимнику во гробе. — Любое лекарство справляется с болезнью во вред себе.

— Кому это — себе?

— Лекарству. Или ты хочешь оспорить жертвенную сущность таблетки?

Мурыгин подумал, посопел.

— То есть справимся — вымрем?

— Скорее всего…

— Просто так языком треплешь или что-то из этого следует?

— Следует, — произнес Костик, неподвижно глядя в драный потолок. — Сдается мне, что дачник наш, скорее всего, местный. Не из какого он не из космоса, а с самой что ни на есть Земли. Соседушко. И явно не хочет приносить себя в жертву природе. Иначе зачем бы ему исправлять то, что мы наворотили? Хотя бы на таком пятачке…

— Минутку! — Мурыгин приподнялся на локте. — Если он с Земли, то почему же раньше ничего подобного не случалось? Раньше-то он где был?

— А теперь он где?

Кротко заданный вопрос прозвучал жутковато. Передернуло даже. За ветхим брезентом шуршала ночь. Подала голос неведомая птица — возможно, сова. А собак и в самом деле не слыхать…

— Погоди! — хрипло начал Мурыгин. — Ты уверен вообще…

— Нет, — не дослушав, ответил Костик. — Давай спать…

* * *

Проснулся Мурыгин от холода. Свеча догорела, в палатке было черным-черно. В сквозной прорехе сияло алюминием лунное небо. Костик спал, не издавая ни звука, хотя вообще-то имел обыкновение похрапывать. Да уж не замерз ли? Сотрясаемый ознобом, Сергей Арсентьевич приподнялся, потрогал. Костика на месте не обнаружилось.

Должно быть, вышел за надобностью. Надо же, холодрыга какая! Военно-полевую романтику Мурыгин, честно сказать, и прежде не терпел, а уж в такое время года — тем более. Прилег было снова — и тут же сел. Нет, так нельзя. Пойти, что ли, размяться, согреться?

Кряхтя, выбрался из палатки. Полная луна высвечивала впервые не убранный по весне участок. Инея не было — иначе кромки прошлогодних палых листьев сверкали бы сейчас серебристой каемкой на манер сазаньей чешуи. А вот легкая морозная искорка в ночном воздухе сквозила. Странно.

Мурыгин огляделся, стуча зубами. Веселенький пейзажик.

Голые плодовые деревья вздымали костлявые длани, как гоголевские мертвецы. Трупные пятна на лике луны были в эту ночь особенно отчетливы. Промахнула в сером сумраке крупная птица, предположительно, ворона… Костик-то где? Монстры съели?

Слева раздался всхрап. Ну это уже что-то совсем невероятное! Сел в кустики — и уснул? В такую холобурдень? Он же трезвый!

Сергей Арсентьевич обернулся на звук. Никого. Или…

В метре над землей, слегка опыленное лунным светом, плавало нечто напоминающее длинный сложенный пополам мешок. А потом оно еще и шевельнулось.

Мурыгин замер, всматриваясь.

В метре над землей, уютно свернувшись калачиком, похрапывал Костик. Если бы не этот храп, Сергея Арсентьевича, скорее всего, хватил бы удар. Сердце чуть ребра не проламывало. В памяти вот-вот должны были всплыть космические ужастики о насекомоподобных чудищах, подвешивающих людей живьем в своих заплетенных паутиной закромах… Если бы не храп. Жертве инопланетного упыря не положено похрапывать — тем более так сладко.

Сделав над собой усилие, Мурыгин шагнул вперед — и ноги запутались в чем-то черном, шуршащем, оказавшемся впоследствии стоеростинским плащом. Наверное, Мурыгин вскрикнул, потому что спящий на воздусях внезапно оборвал храп, медленно распрямился и наконец сел, уперевшись ладонью в податливую пустоту.

— Серый, ты?.. — сонным голосом спросил он. — А я… это… вышел… ну и… — Помолчал, умиротворенно почмокал губами. Затем локоть подломился, и Костик снова принял положение зародыша. — Лезь сюда… — пробормотал он напоследок. — Согреешься…

В смысле отчаянности Мурыгин, конечно же, сильно уступал другу, что неудивительно, если сравнить их жизненный опыт. Неизвестно, отважился ли бы он принять приглашение Костика, не будь ночь такой промозглой. Но не замерзать же!

* * *

И все бы ничего, кабы тот, на ком спал Сергей Арсентьевич, не имел скверной привычки ворочаться. Несколько раз Мурыгина плавно вздымало ввысь и скатывало затем в некую ложбину, отчего он пробуждался в ужасе и, вытаращив глаза, силился сообразить, куда его занесло и что происходит.

Зато тепло. Теплышко, как говаривали в детстве.

Подъем был сыгран с первыми лучами солнца и в лучших казарменных традициях: разнежившихся друзей просто стряхнуло наземь, слава богу, с высоты практически нулевой. Утренний воздух ошеломил. Словно ведром родниковой воды окатили.

Спешно принялись одеваться.

— Умный… — с завистью бормотал Костик. — Одевку-обувку с собой прихватил… А я, дурак, все на землю поскидывал…

Плащ его к утру стал жестяным, туфли — каменными. Вопреки опасениям, палатка пережила ночь благополучно, в труху не рассыпалась. Сама она, положим, особой ценности не представляла, однако внутри были кое-какие продукты, а главное, наплечная мурыгинская сумка с туалетными принадлежностями.

— Ну и куда он делся? — озираясь, спросил Сергей Арсентьевич. Золотистого мерцания нигде не наблюдалось.

— Дозором обходит, — буркнул Костик. — Чтоб не сперли чего… Выспаться, гад, не дал! Взял сбросил… Можно подумать, на работу опаздывает…

Зябко содрогаясь, стал на четвереньки, полез в палатку.

— Слушай, — сказал Мурыгин. — А этот твой белый кот… Он на тебе ночами спал?

— И не он один… — послышалось из-под брезента. — Сколько у меня кошек было — все на мне спали…

— Как же он теперь без хозяина?

— Весна… — откликнулся Костик. — Не пропадет…

Выбрался наружу с пластиковым пакетом в одной руке и с мурыгинским несессером в другой.

— Вода у вас тут далеко?

* * *

Оба колодца сгинули вместе со скважинами. Мурыгин не взялся бы даже угадать, где они раньше располагались. Хотя, помнится, прошлым летом напротив слегка перекошенного памятника дачной архитектуры тоже что-то рыли… Точно, рыли. И бетонные кольца сгружали метровые.

Нет худа без добра. Неслыханно ранняя побудка имела то преимущество, что, окажись свежевыкопанный колодец частным, а не общественным, никто никому не запретит махнуть через забор и обратно. Направились к овражку, над краем которого по-прежнему торчало акулье рыло гусеничной машины. Крепко, видать, засела…

— Как бы они там часовых не выставили, — хмуро сказал Мурыгин.

К счастью, он оказался прав лишь наполовину. Часовой был, но дрых в запрокинутом к небесам кресле водителя: спина почти параллельна земле, ноги, соответственно, задраны. Миновали, не потревожив.

А новенький бетонный колодец под двускатной дощатой крышей поджидал их на улице — сразу за углом штакетника. Тишь. Безлюдье. Голубоватые утренние тени, краткая дробь дятла — словно шарик от пинг-понга уронили на стол с малой высоты. Костик взглянул мимоходом на круглую башню с флюгером — и замер.

— Слушай… — У него даже голос сел. — Вроде дом распадается…

— Наглый оптический обман, — успокоил Мурыгин, откидывая дощатую крышку и опуская ведро на вороте в гулкое бетонное жерло. — Он уже так десятый год распадается…

Секунды три Костик недоверчиво смотрел на слегка гуляющие ряды кладки, потом одурело тряхнул нечесаной башкой.

На крыльце перед стрельчатым входом вылизывалось кошек шесть, в их числе наверняка и те, что уплели вчера оставленные на пне консервы.

— Знаешь, — задумчиво молвил Мурыгин, тоже приведя себя в порядок, — в чем-то ты, пожалуй, прав… Какая нам разница, кто он и откуда! А вот шанс упустить было бы грешно…

— Аой?.. — невнятно осведомился Костик, орудуя зубной щеткой.

— Какой шанс? Стоеростин! Окстись! Мы — единственные, кого он принял. Остальных он знать не хочет. Остальных он шугает!

Прежде чем ответить, Костик долго прополаскивал рот. Выплюнул, утерся.

— И что? — спросил он.

— А то, что с ним рано или поздно попробуют вступить в контакт! Вот тут-то и поторгуемся… Хотите сотрудничества? Давайте зарплату, давайте квартиру… А по-другому — никак!

Стоеростин размышлял.

— Мы ж бомжи сейчас, Костик… — проникновенно напомнил Мурыгин. — А тут возможность вернуться в общество!

— Был я уже там… — вяло ответил тот.

— Где?

— В обществе… Что ты, собственно, предлагаешь?

Овеваемый утренней свежестью, только что умывшийся колодезной водой, Мурыгин ощущал подъем сил, отвагу и дерзкую уверенность в себе — словом, те самые чувства, что испытывал в первые месяцы владения оптовым книжным складом.

— Что предлагаю? — напористо начал он. — А не ждать милостей от природы! Начать действовать самим. Объявить себя уполномоченными представителями инопланетного разума. Дать интервью. Выйти на телевидение…

— Ну и станет в ящике двумя придурками больше, — заметил Стоеростин. — Их вон и без нас — пруд пруди… Друганы братанов по разуму…

— Но мы-то — на самом деле!

— А вдруг и они тоже?

Бывший предприниматель запнулся, но лишь на секунду.

— Ко-остик! — сведя голос на укоризненные низы, попытался он вразумить друга. — Да какая кому разница, как оно там на самом деле? Нам сейчас главное — со дна подняться…

— Знаешь, чем ты сейчас похож на Диогена?.. — задумчиво спросил Костик. — Голос — как из бочки…

На этот раз Мурыгин онемел надолго. Все-таки выходки Стоеростина могли вывести из себя кого угодно.

— Так… — проговорил наконец Сергей Арсентьевич, стиснув зубы. — А ну-ка быстро смыл пасту с настила… Быстро смыл! Фраер городской! Это колодец! Его в чистоте содержат…

Костик подчинился.

— И ведро переверни, — в неистовстве потребовал Мурыгин. — Воду вылей — и переверни! А то из него кошки лакать будут!.. Крышку закрой! Общество ему не угодило!..

Обратно шли в обиженном молчании. Почти уже обогнули овражек, когда сзади послышалось:

— Стой!

Обернулись. Из уставившейся в небеса гусеничной амфибии выбирался заспанный детина в камуфле и беретке морковного цвета. Оружия при нем не было. Наверное, все-таки не часовой — просто оставили за сторожа, чтобы никто ничего ночью не свинтил.

Костик повеселел.

— Доброе утро, служивый, — приветствовал он охранника. — Каково почивали?

Приветствие тому явно не понравилось. Хотел зевнуть — раздумал, насупился.

— Запретная зона, — отрывисто объявил он. — Приказано никого не пропускать.

— А ты и не пропускаешь, — успокоил его Костик. — Ты уже пропустил…

Морковный берет и сам видел, что оплошал. Но не ловить же теперь этих двоих по всей запретной зоне!

— Минутку!.. — властно вмешался Мурыгин. Подошел к камуфлированному детинушке вплотную. Тот моргнул. — Когда прибудет сюда ваше начальство, — тоном, не допускающим возражений, продолжал Сергей Арсентьевич, — я прошу вас доложить следующее… То, что вы называете запретной зоной, на самом деле место высадки инопланетного разумного существа. И оно уполномочило нас двоих… А можно без ухмылок, молодой человек?!

— Слышь! — сказал молодой человек. — Вот прибудут — сам и доложишь…

Повернулся и, в изумлении покручивая головой, пошел обратно, к вверенной ему технике.

Глава 5

— Да ни в одной другой стране такого нет! — громко возмущался Мурыгин, пока шли до палатки. — Населенный пункт исчезает, самоходки под откос летят! И хоть бы кто-нибудь почесался! Где ученые? Где ФСБ? Экстрасенсы какие-то сунулись — и тех теперь не видать…

— Ученые грантов просют, — сокрушенно, по-старушечьи отвечал ему Костик. — ФСБ откат пилют…

— Хорошо, а полиция? — не унимался Сергей Арсентьевич. — Полиция где? Ради чего ее переименовывали вообще? Собственность пропала, дело наверняка заведено…

— Полиция была вчера, — напомнил Костик. — Тебе чего надо-то? Чтобы нас колючей проволокой обнесли?

— Мне надо, чтобы нас заметили!

— Зачем?

Мурыгин остановился, взял друга за лацканы плаща, взглянул в глаза. За полтора дня трезвости лицо Костика разительно изменилось к лучшему, хотя моложе не стало: раньше одутловатое, теперь оно подобралось, сложилось в выразительные, философские, прах их побери, морщины.

— Костик, — зловеще-вкрадчиво молвил Сергей Арсентьевич. — Только честно… Ты что? Собрался здесь навеки поселиться?

Кажется, Костик опешил. Вопрос был задан слишком прямо. До неприличия прямо.

— Н-ну… — Он замялся. — Скоро совсем тепло станет…

— Станет… — нежным эхом откликнулся Мурыгин. — Лето придет… А потом кончится. И что ты здесь будешь делать зимой?

— До зимы еще дожить надо, — уклончиво проговорил Костик.

— Тоже верно… — Мурыгин покивал. — А доживешь?

— В городе, думаешь, бомжевать лучше? — хмуро огрызнулся Костик. — Там сейчас и в подвалах конкуренция. Все норки заняты. Ткнут ножиком… Или придут эти… мальчики из приличных семей с бейсбольными битами… попрактиковаться…

— Да почему бомжевать? — снова выходя из себя, воскликнул Сергей Арсентьевич. — Почему обязательно бомжевать?

— А как иначе? Дома нет, работы нет…

— Хорошо! Жрать ты что здесь будешь? Или думаешь, он тебе миску поставит?

Костик опечалился. Возразить было нечего.

— А что это нас давно не гладили? — недовольно спросил он, откровенно выходя из разговора. Огляделся. Брезентовый горбик возле обширного низкого пня окутывало знакомое золотистое мерцание, причем на этот раз оно казалось ярче, подвижнее…

— Он нам не палатку там рушит? — обеспокоился Мурыгин, и оба кинулись к брошенному имуществу.

Имущество оказалось цело и невредимо, зато нечто странное происходило с пнем. Вернее, уже произошло. Широкий неровный спил каким был, таким и остался, а вот по кромке расположились грозди иссиня-черных наростов, будто выдавленных из промежутка между корой и древесиной. Внезапно Сергею Арсентьевичу почудилось, что воздух за его спиной уплотнился и подпихнул поближе к увенчанному смоляными наплывами пню.

Пошатнуло и Костика.

— Хм… — озадаченно сказал он и посмотрел на Мурыгина.

Потом шагнул к странным образованиям и с опаской одно отломил. Раздался легкий, но сочный хруст.

— Черт-те что, — помыслил вслух Костик. — Не гриб, не кактус… Может, правда что-нибудь инопланетное?

Осмотрел, понюхал. Судя по выражению лица смельчака, аромат от обломка исходил приятный, соблазнительный.

— Костик! — сипло предостерег Сергей Арсентьевич. — Даже и не вздумай! Траванешься — кто тебя вытаскивать будет?

Стоеростин глянул через плечо, но не на Мурыгина, а в сторону овражка. Спасатели уже прибыли. В крайнем случае впрыснут чего-нибудь… откачают…

Куснул, жевнул — и, приподняв брови, замер. На секунду Мурыгин испугался, что Костик вот-вот закатит глаза и грянется замертво оземь. Ничего подобного! Сунул отломленное в рот целиком и сладострастно захрустел. Уставил на Сергея Арсентьевича очумелые глаза, затем снова нагнулся над пнем. На сей раз оторвал сразу два отростка: один — себе, другой — товарищу.

Тот попятился.

— Даже не предлагай! — решительно предупредил он.

— Ну и дурак! — сказал Костик.

* * *

Видимо, Стоеростин так и не уразумел, что именно ужаснуло Мурыгина. Отравиться боишься? Ну я ведь на твоих глазах только что ел — и хоть бы хны! Выглядит, что ли, чересчур экзотически? Да на рынках сейчас и не такую экзотику продают…

Нет, причина, конечно, была в другом. Вспомнилось Сергею Арсентьевичу им же самим произнесенное недавно слово «миска» — и ожгло подобно оплеухе. Все предыдущее — ладно, спишем как-нибудь, переживем. Ну погладили, ну с постели утром стряхнули… Но миска!..

Большего унижения Мурыгин просто представить не мог.

— В город со мной пойдешь? — отрывисто спросил он.

— Чего я там не видел! — хмыкнул Костик.

— Как знаешь, — холодно молвил Сергей Арсентьевич. Не прощаясь, подхватил сумку и двинулся по бывшей дороге, похожей теперь на коротко постриженный газон. Кстати, на месте исчезнувших домов травка тоже произрастала особенно охотно. Пожалуй, если произвести аэрофотосъемку, вышла бы довольно подробная карта материальных убытков, где каждая пропажа отмечена зеленой заплаткой.

В Мурыгине просыпался бизнесмен. Не надо никакой аэрофотосъемки! Выйти в интернет, скачать снимок со спутника, распечатать, оформить и продать любителям уфологии, пострадавшим дачникам… Раисе Леонидовне, естественно, втридорога…

Спекуляции его были прерваны ласковым шершавым прикосновением большой незримой ладони, чудесным образом прошедшей сквозь одежду. Иди, котик, иди погуляй… Вновь стало обидно за себя и за человечество. Фыркнул, встряхнул спиной…

К овражку успели подогнать чудовищных размеров автокран и теперь подводили тросы под брюхо амфибии. На прохожего внимания не обратили. Тот приостановился, поискал глазами старшего по званию, но все были настолько свирепы и сосредоточенны, что Мурыгин решил не связываться и пошел дальше.

* * *

В телецентр его не пустили. Остановили на проходной, спросили имя и фамилию, долго шарили по каким-то реестрам и наконец ошеломили известием, что пропуск на Мурыгина почему-то не выписан.

— Наверно, забыли. Сейчас спросим. Вы в какую редакцию?

Сергей Арсентьевич и сам бы хотел это выяснить.

Однако стоило ему признаться, что явился он сюда, так сказать, самочинно, без предварительной договоренности, возле турникетика возник пожилой шкафоподобный охранник и попросил покинуть проходную. Вдруг террорист!

Вновь оказавшись на руинах тротуара с пробивающейся в разломах травкой (с советских времен, что ли, не ремонтировали?), Мурыгин сплюнул, закурил. Минуты через полторы турникет провернулся, и стеклянная дверь отворилась, пропуская сутулого смутно знакомого мужчину, чье длинное лицо, казалось, состояло даже не из морщин, а из каких-то наплывов, как на том пеньке. Вышедший поправил на плече ремень кофра и тоже достал пачку сигарет. Бегло кивнул Сергею Арсентьевичу, затем всмотрелся попристальней.

— Никак Серега?..

Пришел черед всмотреться Мурыгину.

— М-м…

— Мстиша Оборышев, — любезно напомнил телевизионщик. — Совсем, смотрю, олигархом стал — не узнаешь…

Да-да-да! Мстиша Оборышев. Редакция культуры, если не изменяет память…

— Какими ветрами?

— Сенсацию пытался пронести… — сердито сказал Мурыгин. — Под полой. Через проходную.

— Удачно?

— Нет.

— А! Ну да… Вижу-вижу… Что за сенсация?

Мурыгин нахмурился:

— Как у тебя со временем?

— На пару затяжек хватит, — сообщил Мстиша, горбясь над зажигалкой. Огонек задувало. — На разговор — вряд ли. Сейчас машина должна подойти…

— А ч-черт… — Сергей Арсентьевич подхватил полузабытого знакомого под ручку, попытался в двух словах передать суть дела — и почти сразу же был прерван.

— Погоди, старик, — озадаченно молвил Оборышев, высвобождая локоть. — Этот сюжет прошел вчера… В новостях.

— Как прошел?!

— Знаешь, очень неплохо. Можно даже сказать, симпатично… Дама там одна была, дачница, из потерпевших… — Умолк, моргнул. — Погоди-погоди… То-то я смотрю, фамилия знакомая — Мурыгина… Родственница, что ли?

— Жена, — глухо сказал Сергей Арсентьевич. — Бывшая…

— Во-от оно что… — протянул Мстиша, соображая.

На кургане, где возвышалась телебашня, было, как водится, ветрено. Сигаретный дым буквально выхватывало изо рта. Головные уборы норовили уйти в свободный полет.

— И что она там наплела? — спросил сквозь зубы Мурыгин, придерживая козырек кожаной кепки. — Паранормальщину всякую?

— Да нет… — Оборышев пожал свободным от кофра плечом. — Больше на справедливость нажимала, на бездействие властей… А паранормальщину плел экстрасенс… Все как положено.

— Это которому ногу подшибло?

— Ну да… Был еще забавный такой мужичок… Председатель дачного товарищества, кажется…

— Тарах?! Быть-мыть? И он тоже?.. — Мурыгин задыхался от злобы.

— Кстати, колоритно смотрелся… Так что прости, старик, но с сенсацией своей ты припоздал.

— Думаешь, все на этом закончилось?

— Думаю, да, — невозмутимо отозвался мудрый Мстиша Оборышев. — Жизнь-то убыстряется: что ни день, то новость… Подумаешь, поселок исчез! Тут мосты исчезают, каналы со шлюзами… О людях я уж не говорю. Мэр вон под суд загремел! Недели еще не прошло, а кто о нем помнит? Нигде ни слова, будто и не было его…

Что-то заурчало, решетчатые ворота раздвинулись, на потрескавшийся асфальт выкатился телевизионный микроавтобус. Оборышев извинился, отправил окурок в урну и отбыл, оставив Мурыгина в состоянии столбняка.

Как говаривал в студенческие годы Костик Стоеростин: «Меня обворовали еще до моего рождения».

* * *

День не сложился. Наполеоновские планы Мурыгина разлетались в дым, не успев соприкоснуться с действительностью. Наиболее грандиозный, а стало быть, наиболее безумный прожект был связан, помнится, с получением крупной ссуды (уже фантастика!) и последующим приобретением за бесценок всей пострадавшей территории «Орошенца»… За каким, интересно, лешим? Предъявить тому, кто поселился на пустыре, свидетельство на собственность?

В подавленном настроении Сергей Арсентьевич купил на вечер кое-какие продукты и пустился в обратный путь. Пробирала тревога, одолевали недобрые предчувствия: вот, скажем, приедет он, а там уже и впрямь все обнесено тремя рядами колючей проволоки…

Предчувствия обманули. Дамба и грунтовка изрыты траками, овражек пуст, нигде ни единой пятнистой робы, ни единого морковного берета. Дачников тоже не видать. Одна живая душа на всю округу — Костик Стоеростин, умывающийся возле бетонного колодца. Стоящая рядом с ведром колба жидкого мыла, заимствованная из мурыгинского несессера, опустела на четверть.

— Ты хоть… поэкономней, что ли… — расстроенно заметил Сергей Арсентьевич. — Знаешь, сколько оно сейчас стоит? При наших финансах…

Костик поднял раскрасневшееся мокрое лицо, проморгался.

— Что это на тебя чистоплотность нашла? — упрекнул Мурыгин. — Самоходку, я гляжу, вытащили?

— Амфибию, — безрадостно поправил Костик.

— Ну амфибию…

Выждал, пока Стоеростин соберет в пластиковый пакет умывальные причиндалы и смоет следы жидкого мыла с досок. Пошли к палатке.

— Представляешь, что эта сука сделала?.. — сдавленно начал Мурыгин.

— Какая?

— Раиса Леонидовна, естественно!.. Какие еще суки бывают?.. На телевидение вылезла… На день опередила! Даже здесь! Ты прикинь! Даже здесь… Сейчас, погоди, успокоюсь — подробнее расскажу…

Успокоился — и совсем уже было собрался приступить к подробному рассказу, но тут Костик повел себя крайне странно. Совершил резкий нырок, словно уворачиваясь от чего-то, отбежал на несколько шагов, обернулся, сжал кулаки.

— Пошел вон!.. — каким-то вибрирующим, на диво неприятным голосом исторг он в пространство. — Даже не прикасайся! Пошел вон, я сказал!..

— Ты… кому?.. — еле выговорил Мурыгин.

— Ему! — бросил вне себя Костик и, с омерзением передернув плечами, вернулся на поросшую травкой дорогу.

— Что у вас тут произошло?

— А!.. — Костик махнул рукой.

Сергей Арсентьевич ошарашенно оглянулся на обезлюдевшее заовражье.

— Не со спасателями что-нибудь, надеюсь?..

— Нет…

Окончательно сбитый с толку Мурыгин последовал за рассерженным Стоеростиным. На пне творилось нечто феерическое. Наросты, короновавшие спил, стали заметно выше, крупнее, вычурнее и, что самое удивительное, приняли разные цвета. Казалось, яркие пятна зазывно помигивают. Обман зрения, скорее всего.

— Ага… — злорадно проскрипел Костик. — Подлизывайся, подлизывайся теперь… — присел на травянистый бугорок, обернулся к Мурыгину, добавил сварливо: — Имей в виду, он не только гладит, он еще, оказывается, за шкирку берет…

— За шкирку?..

— Ну не совсем за шкирку… Поперек туловища… Дрессировщик хренов!

— Даже так?.. — осунувшись, пробормотал Мурыгин. Попытался представить, содрогнулся. — Слушай, — сказал он, присаживаясь рядом. — Может, нам, пока не стемнело, в город вернуться?.. Давай решать.

Стоеростин не ответил. Ладно, пусть подумает. Тем более что и сам Мурыгин сильно сомневался в разумности своего предложения. Ну, допустим, вернутся… А дальше куда?

— Ну все… все… — расслабленно произнес Костик. — Помирились, отстань…

Сергей Арсентьевич неприязненно покосился на товарища. Стоеростин сидел с умиротворенно смеженными веками и блаженной улыбкой на устах. Потом за компанию погладили и Мурыгина.

С прискорбием надо признать, что принципиальностью Костик не отличался никогда. Упрямство — да, упрямство твердокаменное! А вот принципиальности — ни на грош. Если ссорился с кем, то ненадолго, и, кстати, окружающие пользовались этим вовсю. Сколько раз внушал ему Сергей Арсентьевич: будь тверже, умей себя поставить! Это в советские времена страна была большой богадельней, а теперь с тобой никто нянчиться не будет. Демократия юрского периода! Сожрут и не подавятся. Оглянуться не успеешь — окажешься без денег, без дома…

Не внял добрым советам — так в итоге и приключилось.

— Слушай!.. — не вынес Мурыгин. — Но это унизительно, в конце концов, — за шкирку! Ты еще мяукать начни, с бантиком на веревочке начни играть… А как же, прости за напыщенность, человеческое достоинство?

— Чего-чего?… — не поверил своим ушам Костик. Оглянулся, уставился изумленно. — А когда из тебя долги вышибали, где оно было, это твое человеческое достоинство? За шкирку! Тебя там, думаю, даже и не за шкирку брали…

Мурыгин поперхнулся. О том, как из него вышибали долги, он бы предпочел не вспоминать вообще.

— Или вот работал ты в газете, — с неспешной безжалостностью продолжал Костик. — Был ласков с начальством. Редактору подмурлыкивал, заведующему отделом… Потом нашкодил не там, где положено, и вышвырнули тебя на улицу… Скажешь, не так?

— Не так! — сказал Мурыгин. — Я тогда на принцип шел!

Костик всхохотнул.

— Ну да, ну да! Раз пострадал, то, значит, за правду… Знаешь, не удивлюсь, если выяснится, что кошки тоже шкодят из принципа. Ну а как насчет Раисы, свет, Леонидовны?.. Она-то тебя за что вышвырнула? Тоже за правду пострадал или все-таки нашкодил?..

Мурыгин хотел встать, но Костик его удержал.

— Серый… — проникновенно молвил он. — Пойми, каждый из нас в какой-то степени кот… Вот ты, например, меня сегодня утром у колодца носом в пасту натыкал… Я ж не обижаюсь!

Сергею Арсентьевичу стало неловко. Вставать раздумал.

— Что-то жрать хочется, — сообщил он, расстегивая сумку. — Ты как?

— На подножном корму, — с достоинством ответствовал Костик. — Полна миска деликатесов…

— Правда, что ль, деликатесы? — усомнился Мурыгин.

Стоеростин тут же сходил к пеньку, принес образцы для дегустации. Мурыгин, посомневавшись, принял из рук друга увесистый багровый отросток, пахнущий копченостями, отведал с опаской… Да. Это не пища. Это снедь.

— Все на вкус одинаково?

— Черное было все одинаково. Вроде отбивной… А подлизываться начал — сам видишь: и цвет разный, и вкус… Не знает уже, чем угодить. Малиновую попробуй…

Мурыгин попробовал. Нет, малиновая, пожалуй, на десерт.

— Ладно, убедил. Только подожди минутку. Сейчас вернусь… — И Сергей Арсентьевич поднялся с пригорка, прикидывая, за которое дерево отлучиться.

— Ящичек — там, — глуховато сообщил Стоеростин и ткнул пальцем куда-то в сторону осиновой рощи.

— Ящичек? — не понял Мурыгин.

— Туалет, — отрывисто пояснил Костик. Лицо его снова стало сумрачно, чтобы не сказать, угрюмо. — Горшочек. У рощи ложбинка, а в ней вроде как дымок такой по дну стелется… сероватенький… Вот только туда. И никуда больше.

Глава 6

Обед был изобилен и упоителен. Они гурманствовали, они выбирали отростки различных оттенков и сравнивали на вкус, они закатывали глаза и щелкали языком.

— Мяу… — жалобно произнес кто-то неподалеку.

Обернулись. В пяти шагах от палатки сидела склонная к полноте кошечка щучьей расцветки и взирала на них, словно бы вопрошая безмолвно: «Есть ли у вас совесть или хотя бы окорочок?» Приметная кошечка — с двумя рыжими подпалинами на загривке.

Костик отломил и бросил.

— Зря, — сказал Мурыгин. — Приучишь — повадятся. Весь пенек объедят…

Изнемогающая от голода кошка понюхала угощение, брезгливо передернула шкуркой и негодующе потрясла задней лапой. Только что не прикопала.

— Ну знаешь! — возмутился Костик. — Будешь тут еще… изображать… — Затем его осенило. — А-а… Жратва-то, выходит, растительная, если кошки нос воротят…

— А огурцы лопают, — возразил опытный дачник Мурыгин. — Прямо со шпалеры. Снизу подъедают. Приходишь утром — болтается пол-огурца. Как фрезой срезано… Знаешь что? У меня там консервы в сумке… Не отвяжется ведь!

Стоеростин сходил за банкой сардинок, принялся вскрывать. Киска обезумела и с жаждущим воплем полезла под нож. Она уже не мяукала, а блеяла. Пришлось ее отбрыкнуть. А по травянистой дороге, воздев хвосты, галопом неслись на звук зверей пять — вся банда.

— Так… — сурово сказал Костик и, продолжая орудовать ножом на весу, двинулся им навстречу. Окруженный и чуть ли не увешанный кошками, он одолел треть расстояния до овражка и поставил банку на землю. На том месте, куда он ее опустил, вскипел мохнатый бурун.

— Порядок, — заверил Стоеростин, вернувшись. — Харчимся спокойно — миске нашей ничто не угрожает. Разве что коза какая-нибудь забредет…

— А вот интересно, — сказал Мурыгин. — Они его видят?

— Кошки-то? Очень может быть… Есть у меня, Серый, такое чувство, что если мы посмотрим их глазами, то очутимся даже не на другой планете, а в другом измерении…

— А он?

— Что он?

— Как он к нам относится? Так же, как мы к ним?

Уловив в голосе Мурыгина трагическую нотку, Костик глянул искоса и рассмеялся.

— Дорогие мыши, — сказал он. — Как хотите, чтобы с вами поступали кошки, так и вы поступайте с ними… — сладко потянулся, зевнул. — Кстати, а не вздремнуть ли нам?.. После сытного обеда, по закону Архимеда…

* * *

Они вынули из палатки драный клетчатый плед, однако стоило возлечь, как под спины мягко подсунулось нечто невидимое — и оба оказались вознесенными на полуметровую высоту. Мурыгин от неожиданности охнул, дернулся, после чего ему успокаивающе огладили пузико.

Нет, это уже слишком! Сергей Арсентьевич мысленно проклял себя и тот миг, когда он, поддавшись соблазну, принял угощение из миски. Стиснул зубы, скосил гневный глаз на Костика. Тот спокойно лежал на спине и глядел во влажно-синее мартовское небо.

— Знаешь такую легенду? — задумчиво молвил он. — Как кошка спала на плаще Магомета…

Мурыгин буркнул, что нет.

— Магомет сидел размышлял, а кошка спала. Ему уже уходить пора, а она все спит. Ну и, чтобы не будить кошку, отрезал он край плаща и так ушел…

— И что?

Ответ последовал не сразу. Устремленные в небо глаза Костика были почти мечтательны.

— Сильно подозреваю… — сообщил он как бы по секрету, — что кошка просто притворялась спящей…

Услышанная притча при всей своей многозначительности нисколько не обрадовала Сергея Арсентьевича.

— Но гордость-то какая-то быть должна!.. — взвыл он.

— Тебе есть чем гордиться? — удивился Костик.

— А тебе?

— Мне — нечем.

— Ах нечем?.. — Мурыгин задохнулся. — Ладно… Твои проблемы! Юродствуй дальше… Но ты — человек! Стало быть, как ни крути, а представитель человечества! И вот уж тут, будь добр…

Костик усмехнулся.

— Знаешь, — повинился он. — Если бы человечество не состояло из людей… я бы его уничтожил.

Мурыгину пришлось сосчитать до десяти.

— Это единственная причина, по которой ты его до сих пор не уничтожил? — сквозь зубы осведомился он.

— Нет, — с сожалением сказал Костик. — Но эта причина — главная… Сколько можно? Теракты, зачистки, Наполеоны, Тамерланы… Кого по отдельности ни возьми — хороший ведь человек, а как впишется в систему — сволочь сволочью… Дети!.. — слезливо-проникновенным голосом старушенции-училки призвал он вдруг. — Люби´те родную историю, это месиво грязи и крови…

— Придурок!.. — с отвращением бросил Мурыгин.

Некоторое время парили молча. На воздушном океане. Точнее, на самом его мелководье. Почти полный штиль — так, колыхало иногда. Рядом плавали над землей бежевая куртка с черным плащом, две пары обуви, лыжная шапочка и кожаная кепка. А пригревало все сильней. Загорать впору.

— Ну, не знаю… — сдавленно произнес Мурыгин. — Не хочу я становиться чьим-то домашним животным.

— А куда ты денешься? — лениво отозвался Костик. — Собственно говоря, выбор у тебя сейчас один: либо вернуться в город и пойти в мышеловы к работодателю (если получится, конечно), либо остаться здесь, где от тебя ничего особо не требуют… где о тебе заботится некто незримый, таинственный… нездешний…

Разморило Костика: вещал, засыпая. Потом ни с того ни с сего проснулся, приподнялся на локте.

— Достал ты меня, Серый! — неожиданно ясным голосом объявил он. — Ну нельзя же верить всем и каждому! Тем более — мне. Вот запали тебе в башку эти коты. Ну с чего ты взял, что коты?

Мурыгин растерялся.

— Но ведь… все же совпадает… Все!

— Все совпадает со всем! — отчеканил Стоеростин. И еще раз — чуть ли не по складам: — Все на свете совпадает со всем на свете! Что за народ такой… — хмыкнул, распростерся. — Пришли коммунисты, сказали: Бога нет… Ура-а, Бога нет!.. Пришли православные, сказали: Бог есть… Ура-а, Бог есть!.. Пришел Костик Стоеростин, сказал: коты… Ура-а, коты!.. Думать когда самостоятельно станем?

Ошеломленный внезапной тирадой друга, Мурыгин моргал.

— Позволь, но…

— Предположим… — безнадежно, с бесконечным терпением в голосе пропустил сквозь зубы Костик. — Согласился ты участвовать в ответственном эксперименте. Во благо страны. Или там, я не знаю, во благо фирмы. Заперли тебя в сурдокамеру. И чем же ты после этого не домашний кот? Заботятся, кормят, поят, на улицу гулять не выпускают, вынуждают делать что-то невразумительное… — снова взбрыкнул, привскинулся на локте. — А хочешь, я сейчас докажу, — предложил он в запальчивости, — что хозяин наш не кто иной, как Господь Бог собственной персоной? А то, что Он с нами проделывает, — десять заповедей в чистом виде! Хочешь?

Мурыгин заробел и сказал, что не надо.

— Да, но… зачем тогда… коты? — помолчав, спросил он в тоске. — Может, сменим терминологию, а?..

— Предпочитаешь Господа Бога?

— Нет, ну… это уж кощунство…

— Какой ты все-таки, Мурыгин, ранимый, — заметил со вздохом Костик, освобождаясь от свитера. — Можно подумать, оптовым складом никогда не владел! Коты ему не понравились, видали?..

* * *

Сложно сказать, что случилось раньше: мгновенное приземление на драный плед или же пугающе знакомое «умб!..» на заливном лугу. По логике, он должен был сначала их скинуть, а потом уже кого-то шугануть, но это по логике… В сторону так называемого островка (проще говоря, небольшой плотной толпы верб) улепетывали трое мальчуганов, одетых скорее по-зимнему, нежели по-весеннему.

— Откуда они тут? — не понял Костик. — Не из города же…

Мурыгин смотрел и неодобрительно качал головой. Дачник со стажем, он хорошо знал, кто это и откуда. Из Пузырьков. Так в просторечии именовалось брошенное на произвол судьбы отделение ликвидированного колхоза, вечная головная боль «Орошенца». Утративши связь с землей, жители Пузырьков промышляли теперь чем попало, в том числе и кражами со взломом. Работали по принципу семейного подряда: днем детишки высматривали объект, а взрослые приходили ночью.

Поздновато пожаловали. Во-первых, середина марта, сезон грабежей, считай, кончился, а во-вторых… что теперь грабить-то?

Мурыгин обулся, встал.

— Да… Скорее всего… — задумчиво молвил он.

— Что скорее всего?

— Скорее всего, ты прав… Какой смысл брать с улицы двух старых ободранных котов? Берут обычно котят…

— Ну, не всегда, — возразил Костик. — Мой, например, уже здоровый был, когда я его подобрал… по пьянке…

— И все-таки, согласись, странное предпочтение. Я бы на его месте пригрел кого-нибудь из этих пацанов. Такие же приблудные… во всяком случае, с виду…

— Не исключено, что у нас аура редкой расцветки, — предположил Костик. — С подпалинами…

Из-за вербного островка показался один из мальчишек. За ним явились и остальные двое. Осторожно двинулись к пустырю. Надолго нырнули в лозняк — должно быть, решили посовещаться…

— Смотри-ка, мало показалось… — уважительно заметил Костик.

Мурыгин выглядел более озабоченным.

— Ну вот куда их несет? Опасно же! — Он обернулся к Стоеростину. — Прямо хоть в самом деле колючей проволокой обноси… по периметру.

— Пролезут, — заверил тот. — Погоди, еще экстремалы повадятся. Представляешь, кайф — пересечь пустырь все равно как под бомбежкой? Адреналину-то, адреналину! Веселая нас ждет жизнь…

— Но власти же должны какие-то меры принять?!

— Должны… — равнодушно согласился Костик. — Перечислить, что они у нас еще должны?.. Серый! Насколько я понимаю, навару с нашего пустыря — никакого. Ну а раз так, то кто этим сейчас будет заниматься? Ну, приедет какой-нибудь ученый безумец…

— Нет, позволь! — возмутился Мурыгин. — Как это никакого? Это ж, по сути, новое оружие в перспективе… Противотанковое, противопехотное…

Судя по кислому выражению стоеростинского лица, восклицание Сергея Арсентьевича никого ни в чем не убедило.

Умб!..

— Ты знаешь, по-моему, им понравилось… — сказал Костик. — До вечера не уймутся…

И оказался не прав. На третью попытку пацанва не отважилась — торопливо подалась через заливной луг к Пузырькам. Как бы они, чего доброго, взрослых не привели…

— Всю сиесту поломали… — С недовольным видом Стоеростин улегся на плед, пощупал бугристое твердое ложе. — Не понял!.. — в крайнем раздражении вопросил он окрестное пространство. — Так и будем теперь без подстилки?

И на глазах Мурыгина медленно всплыл над землей.

Глава 7

Вдалеке трижды прозвучал нетерпеливый автомобильный гудок. Упругий воздух под Сергеем Арсентьевичем дрогнул. Это лежавший рядом Стоеростин привстал поглядеть, а тот, на ком они покоились, наверное, уловил движение и шевельнулся.

— Кого еще там принесло? — спросил Мурыгин, не размыкая просвеченных солнцем век. — Никакого покоя от них…

— Прибыл кто-то, — сообщил Костик. — Лежи-лежи… Я так думаю, что ничего интересного нам не покажут. Въезжать боится — за овражком тормознул… Из ваших, видать, из шуганутых уже…

Вновь прозвучал троекратный вопль сигнала.

— Черти его надирают! — сказал в сердцах Мурыгин и сел.

Глаза навелись на резкость не сразу, округа плыла цветными бликами. Наконец смутное оливковое пятно за овражком собралось в хорошо знакомый «шевроле», возле распахнутой передней дверцы которого обозначилась женская фигурка. Опять-таки знакомая до слез.

— Боюсь, по мою душу… — Сергей Арсентьевич нахмурился, взял из воздуха итальянские ботинки на меху, принялся обуваться. — Ну вот какого ей рожна еще надо? Все уже вроде забрала…

— Неужто Раиса Леонидовна? — ахнул Стоеростин.

Мурыгин неловко съерзнул на грешную землю и, оставив вопрос без ответа, двинулся навстречу неизбежному.

— Понадобится помощь — кричи фальцетом… — сказал ему в спину Костик.

Раиса Леонидовна прекратила сигналить и теперь смиренно ждала приближения блудного мужа. Даже издали было заметно, что его очевидное нежелание прибавить шаг причиняет ей нестерпимую душевную боль.

— Привет, — осторожно промолвил он и остановился, немного не дойдя до «шевроле».

Она сняла очки, поглядела с упреком.

— Ты о дочери подумал?

Умение наводить оторопь первым вопросом, наверное, было у Раисы Леонидовны врожденным. Подумал ли Мурыгин о дочери? В данный момент или вообще? Да нет, пожалуй, давно уже не думал. Когда тут думать, в такой круговерти и свистопляске? Мурочка третий год училась в Москве, время от времени присылая эсэмэски, в которых либо просила денег, либо сообщала, что вскоре выйдет замуж. Имя избранника каждый раз прилагалось новое.

— У нее что-нибудь случилось?

Раиса Леонидовна не поверила услышанному. Цинизм бывшего супруга (знать бы еще, в чем он заключался!) просто потряс ее.

— И ты спрашиваешь, что у нее случилось?! Беда случилась! У нее свадьба вот-вот!..

— У нее она всегда вот-вот…

— Нет! На это раз — точно! Я дачу продать собиралась…

— Не представляю, как ты это теперь сможешь сделать…

В изнеможении Раиса оперлась на открытую дверцу. Кто не в курсе, решил бы, что сейчас в обморок упадет.

— Почему ты здесь? — через силу спросила она. — И кто это там с тобой?

— Там со мной небезызвестный тебе Костик Стоеростин…

— Да уж… небезызвестный…

— …а почему я здесь, ты знаешь не хуже моего.

— Это не твой участок!

— И не твой, — сказал Мурыгин. — Если ты про наш с Костиком бивак, то он на участке Тараха… Тимофея Григорьевича Тараха. Не веришь — поди проверь…

Оба прищурились и посмотрели на брезентовый прыщик палатки. За долгие годы супружества Сергей Арсентьевич научился врать жене вдохновенно и виртуозно. Отсюда и впрямь было не разобрать, на чьей территории разбит лагерь. Вдобавок воздушная дрожь над прогревшейся почвой настолько искажала картину, что, не знай Мурыгин всей правды, ему бы тоже показалось, будто Костик там, вдали, просто валяется на травке, а слоистый просвет под ним лишь мерещится.

Опытный Сергей Арсентьевич и мысли не допускал, что Раиса попрется на пустырь проверять, обманывают ее или нет. В отличие от супруга, дважды она одну и ту же ошибку не совершала никогда.

— Лучше скажи, за каким лешим ты на телевидение вылезла!

Лицо Раисы Леонидовны окаменело.

— Но я же не знала… — с мукой произнесла она. — Откуда мне было знать… Он еще в Египте был…

— Кто?

— Какая разница?!

Мурыгин озабоченно потрогал собственную голову, словно бы проверяя на размягченность. Оказывается, напрочь успел отвыкнуть от контактов подобного рода. Даже с Костиком беседовать легче…

— Обрыщенко, — глухо призналась она.

— Обрыщенко?

Речь шла о владельце одного из пропавших особняков. Весьма значительная личность. Завод, магазины, строительство, а уж в депутаты подался — так исключительно ради юридической неприкосновенности. Не будь его, давно уже не было бы и «Орошенца».

— А при чем тут Обрыщенко? Он что, участок купить хочет?

— Да! И не один участок, а все! Разом!

Сергей Арсентьевич онемел секунды на три. Вот времена! Что ни придумай — тут же украдут. «Меня обворовали еще до моего рождения», — вспомнилось опять давнее изречение Костика.

— В смысле… скупить все, что за оврагом?..

Бывшая спутница жизни всхлипнула, достала платочек. Начиналась вторая стадия убеждения — плаксивая и многословная. Знать бы еще, в чем Мурыгина собирались убедить!

— Когда это все случилось… — быстро и сбивчиво заговорила Раиса Леонидовна, — написали мы заявления… в милицию… в полицию… На телевидение вышли. А Обрыщенко был в Египте… Приехал — за голову схватился… Вы что, говорит, дураки?..

— Так и сказал?!

— Ну, не сам, конечно… Через Тараха…

— А-а… быть-мыть… Ну-ну?

— Вы что, говорит, натворили? Какие заявления, какие интервью?.. Шум поднимется, из Москвы комиссия приедет, а у нас земельный статус изменен незаконно — под застройку! Мало мне разводного моста было? Тоже приехали аэродинамику проверять, а там — разводка на миллиард!..

— Та-ак… — восхищенно выдохнул Мурыгин. — И?..

— Компенсацию вам, говорит, по такому иску никто никогда не выплатит… — захлебывающимся шепотом продолжала Раиса Леонидовна. Глазки испуганно блуждают, платочек прижат к губам. — Заново отстроиться не сможете — там, сами говорите, вон чего творится… И предложил так: готов скупить все участки… ну, которые пострадали… За определенную цену…

— Это какую же? — полюбопытствовал Мурыгин.

— Определенную, — твердо повторила бывшая супруга, отняв платочек от решительно поджавшихся губ.

— Ну да, ну да… — Сергей Арсентьевич покивал. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… На свадьбу-то хватит?

— На свадьбу — хватит.

Мурыгин подумал.

— Даже если определенную! — сказал он. — На кой ему черт такие траты?

— Не поминай нечистого! — немедленно одернула набожная Раиса Леонидовна, и лик ее стал светел.

— Всуе, — мрачно добавил Мурыгин. Оглянулся на пустырь. — Хотя понятно… Говоришь, незаконное изменение земельного статуса?.. Да-а, везет Обрыщенке… Только-только выпутался с разводным мостом, а тут новый скандальчик… Условия ставил?

— Конечно! Никому ни звука, особенно журналистам, и на территорию больше ни ногой! Заявления мы забрали, газетчиков гоним…

Сергей Арсентьевич завороженно оглядывал безлюдную местность. Вот, значит, в чем дело… Крыльцо под стрельчатой аркой, что за штакетником, было вновь оккупировано пестрой кошачьей бандой. Пятеро дрыхли, шестая наводила марафет. На верхнем щупальце голого спрутообразного виноградника сидела синичка и грязно оскорбляла чистюлю:

— Ети-етить!.. Ети-етить!..

Та не обращала внимания и продолжала вылизываться.

— Так что от меня требуется? — спросил Мурыгин.

— То есть как что требуется?.. Забирай своего Стоеростина — и чтобы духу вашего здесь не было!

— Прости, не понимаю… Ну, завелись на чьей-то территории два бомжа… Тебе-то что за печаль? Мы в разводе…

— Ты — бывший владелец! И фамилию я не меняла! А Обрыщенко уже тени своей боится… Спугнешь — Мурочку без гроша оставишь!

— Очень мило… — озадаченно вымолвил Мурыгин. — И куда же нам теперь с Костиком?

— А вот это, прости, не мое дело! Раньше надо было думать — когда пьянствовал и прелюбодействовал…

Последнее слово она выговорила старательно, как первоклассница.

— А если не уберусь?

Выпрямилась, вскинула подбородочек, став при этом удивительно похожей на кого-то.

— Тебе не дорога твоя дочь?..

И закатила паузу.

Ах, черт возьми! Ну, конечно же, на кошечку щучьей расцветки с двумя рыжими подпалинами, когда та сидела поодаль, безмолвно вопрошая, есть ли у них с Костиком совесть, — вот на кого… Да, один в один. Сопротивляться бессмысленно. Все из души вынет!

— Н-ну… разве что ради дочери… — хладнокровно молвил Сергей Арсентьевич, повернулся и, ничего больше не прибавив, пошел обратно.

— Постой… — ошеломленно окликнула она.

Мурыгин обернулся. У Раисы Леонидовны было такое глупое лицо, что при других обстоятельствах ее бы даже захотелось соблазнить. Повторив тем самым ошибку двадцатилетней давности.

— Я… могу вас отвезти в город…

— Нет, — сказал Мурыгин. — В городе нам делать нечего. Ты же нас не приютишь?

— Естественно!

— Стало быть, заночуем в Пузырьках…

* * *

Костик Стоеростин по-прежнему парил в эмпиреях. В полуметре над драным пледом.

— Я уж думал, ты не вернешься, — приветствовал он Мурыгина.

— Куда бы я делся? — буркнул тот.

— Как куда? Подхватила бы — и в загс… Долгонько вы что-то. Чего приезжала-то?

Мурыгин потрогал ладонью воздух, пытаясь нащупать незримую субстанцию, на коей возлежал Стоеростин. Нащупал. Бережно был подсажен и обласкан. Разулся, скинул куртку.

— Ты не поверишь, — сдавленно сказал он.

— Поверю, — успокоил Костик. — Всему поверю… Рассказывай давай.

Их отвлекло появление все той же кошечки, не иначе увязавшейся за Мурыгиным от самого овражка. Покрутилась возле палатки, потом, к изумлению обоих, зашла под него и там разлеглась.

— Ты, дура! — вымолвил Стоеростин. — А если умб? Как раз на тебя и грохнемся…

Ухом не повела. Костик потыкал кулаком в упругое ничто.

— М-да… — разочарованно молвил он и вновь повернулся к Мурыгину. — Ну так что у тебя?

Тот принялся рассказывать. Стоеростин внимал не перебивая, и лишь лицо его становилось все задумчивей и задумчивей. Мурыгин уже умолк давно, а Костик вроде бы продолжал слушать, изредка даже кивая. Потом очнулся.

— Допустим, скупит, — сказал он. — Этот ваш… как его?..

— Обрыщенко.

— Да, Обрыщенко… А дальше что? Поставит таблички «Частная собственность»? Грибники такие таблички в гробу видали… Значит, все-таки забор, может быть, даже колючая проволока… внешняя охрана… потому что внутреннюю хрен поставишь… Так?

— Н-ну…

— То есть окажемся мы с тобой перед выбором… Куда податься? Либо мы по ту сторону забора, либо по эту…

— Они еще только договариваются, — напомнил Сергей Арсентьевич. — Не удивлюсь, если Обрыщенко в итоге всех обует. Но, знаешь, ты прав. От вылазок в город мне пока стоит воздержаться…

— А твои прожекты? — подначил Костик. — Не ждать милостей от природы, подняться со дна, вернуться в общество…

— Прожекты? — с горечью переспросил Мурыгин. — Те, которые ты в прошлый раз оборжал?

— И что?.. Я рушил твои мечты, но я их, черт возьми, не запрещал хотя бы! Так что имей в виду: сейчас я полностью на твоей стороне…

Мурыгин вздохнул.

— Ты — жертвенная натура, — с уважением сказал Стоеростин, так ничего, кроме вздоха, и не дождавшись. — Таким не место в бизнесе… Раиска у тебя в руках. Причем сама виновата, никто ее за язык не тянул! Определенная сумма? Вот пусть платит за молчание определенный процент с определенной суммы… Не дергайся — шучу!.. Нет, но какая наглость! Собирайте манатки и уматывайте… Что ты ей ответил? Послал, надеюсь?

Мурыгин ожил. Даже ухмыльнулся.

— Ничего подобного… Сказал, что ради дочери готов на все. Заночуем в Пузырьках…

Стоеростин обомлел.

— Позволь… У тебя там кто-то знакомый?

— В Пузырьках? Нет.

— А как же мы тогда…

— А так…

— Это в смысле… никуда не идем?

— Ну, ты сам подумай! Куда мы отсюда попремся?

Костик моргал.

— Да… — вымолвил он наконец. — Давненько я не был женат…

Глава 8

Внезапно лица тронуло холодком. Вскинув глаза, увидели, что с востока прет огромная мутная туча. Спустя пару минут она сглотнула солнце и погрузила округу в зябкий сумрак. Кошечки с подпалинами нигде не наблюдалось. Чуткие твари, на все реагируют заранее…

— Чуть не забыл спросить, — несколько замороженным голосом промолвил Сергей Арсентьевич. — А от дождя ты здесь где укрываться намерен? Подстилка-то снизу, а не сверху…

Оба с сомнением посмотрели на дырявую палатку.

— Колодец! — Костика осенило. — Он же у вас крытый! Под крышей и переждем… Давай хватай шмутки — и вперед!

— А добежим?.. — усомнился Мурыгин.

* * *

Не добежали — накрыло на полпути, причем не дождем, а снегом. Рванул ветер, закрутило, замело. Остановились, переглянулись. Ну, снег — не ливень, снег можно и в палатке переждать.

Пошли было обратно — и остановились вновь. Впереди шагах в тридцати от них круглилось нечто вроде осевшего на траву гигантского мыльного пузыря, внутри которого смутно различались пень и палатка. Одно из двух: или полушарие это возникло минуту назад, или в ясную погоду оно просто не было заметно и проявлялось только во время дождя, снегопада и прочих стихийных бедствий.

— Заботливый… — вымолвил Костик, завороженно глядя на новое диво. — Навесик соорудил… над мисочкой…

Приблизились вплотную, дотронулись — неуверенно, словно бы опасаясь, что пузырь лопнет. Никаких ощущений. Изогнутая поверхность, противостоящая мартовскому ненастью, осязательно не воспринималась. Зачем-то пригнувшись, прошли внутрь и очутились в незримой полусфере, по своду которой метался снег.

Кабы не пень и не палатка — простор, господа, простор! Прозрачная юрта достигала метров двух в высоту, а в диаметре, пожалуй, что и четырех. Было в ней заметно теплее, а главное, тише, чем снаружи. Ветер сюда тоже не проникал.

Обмели плечи, ударили головными уборами о колено. Внезапно Стоеростин замер, словно бы о чем-то вспомнив, и снова покинул укрытие. Видно было, как он, одолевая мартовскую метель, отбежал шагов на десять, во что-то там всмотрелся, после чего, вполне удовлетворенный, вернулся.

— Порядок! — известил он, повторно снимая и выколачивая вязаную шапочку. — Над горшочком — тоже навесик…

Мурыгин, явно размышляя над чем-то куда более важным, машинально очистил бежевую куртку от влаги, сложил, пристроил на драный клетчатый плед. Поглядел на палатку.

— Как же так? — спросил он в недоумении. — Дачи рушит, а убоище это твое под крылышко берет…

Костик поскреб за ухом.

— Н-ну… она и сама вот-вот в клочья разлезется… Лет-то уже ей сколько… А может, наша — потому и не трогает…

— Интересно… — продолжил свою мысль Мурыгин. — Если, скажем, попробовать отстроиться…

— А смысл? Участок не сегодня-завтра Обрыщенке отойдет.

— Какая разница: Раиса, Обрыщенко… Хрен редьки не слаще.

— Да нет, Раиса, пожалуй, слаще, — подумав, заметил Костик. — Ты пойми я, конечно, желаю твоей дочери всяческого благополучия и счастья в личной жизни, но знаешь… я бы предпочел, чтобы все оставалось как есть…

— Да я так, теоретически… Позволит, не позволит?

— Кто? Он или Обрыщенко?

— Разумеется, он.

— Вряд ли, — сказал Костик. — Даже стройматериалы не даст завезти. Ни нам, никому. Еще и за шкирку оттреплет… А чем тебе здесь плохо?

— Воды нет. Что же, каждый раз к колодцу бегать?

— Да, воды нет, — печально признал Костик. — Это он зря… Порядочные хозяева так не делают, две миски ставят. Жратва жратвой, а приютил — так пои…

Окинул критическим оком тихий приют. Темновато. Вечереет, а тут еще снегопад…

— А вот мы сейчас свечечку запалим, — пообещал Костик и полез в палатку. Та рухнула. Чертыхаясь, выбрался из-под драного брезента, но восстанавливать ничего не стал. Действительно, какой смысл?

* * *

Вскоре стало совсем уютно. Ветер снаружи, надо полагать, утих, и снег, чуть позолоченный огоньком свечи, теперь скорее лился, чем скользил, по гладкому нематериальному куполу, слагаясь понизу в этакий кольцевой внешний плинтус. Колечко — четырех метров в диаметре. Забавно, однако сам огонек ни в чем не отражался.

— По-моему, все складывается неплохо, — молвил Костик. — Дня два нас точно никто не потревожит…

Стоеростин был доволен. А вот Сергей Арсентьевич хмурился. Закурил, протянул пачку приятелю.

— Не хочется что-то, — сказал тот.

— Окончательно расторгаешь связь с цивилизацией?

— Угу…

Мурыгин спрятал сигареты и принялся изучать Костика. Честно сказать, самому курить не хотелось — из принципа закурил.

— Неужто и бутылка цела?

— Даже не притронулся…

— Плохо дело… — Сергей Арсентьевич затянулся, дунул в незримую стену — посмотреть, что получится. Дым подхватило и вынесло наружу. — Этак он, я гляжу, тебя от всех дурных привычек отучит. И будешь ты у нас кот ученый…

— И днем и ночью, — торжественно подтвердил Стоеростин.

— А ты обратил внимание, что все твои будущие достоинства начинаются с частицы «не»? Не курить, не пить…

— Как и большинство заповедей, — ответил Костик, позабавленный серьезностью мурыгинской физиономии. — Не убий, не укради… не прелюбодействуй…

Будто нарочно выводил Сергея Арсентьевича из себя.

— Я не о том, — еле сдерживаясь, проклокотал он. — Я примерно знаю, что ты будешь здесь не делать… Что ты здесь делать будешь, вот вопрос!

Костик скорчил унылую гримасу, прилег на плед.

— Делать! — с отвращением выговорил он. — Созидать!.. Ну вот строили мы при советской власти коммунизм… Согласен, наивность полная… Но я хотя бы мог эту наивность понять! Светлое будущее, венец всему, ля-ля тополя… А что мы строим сейчас?..

— Только без политики, пожалуйста, — попросил Мурыгин.

— Никакой политики! — заверил Костик. — Одна философия. Церковь учит: впереди конец света. И, насколько я понимаю, каждый сознательный православный должен всячески его приближать. Ибо конец света — это еще и Суд Божий. Так или нет?.. То есть мы сейчас строим конец света. И очень неплохо строим, обрати внимание! Страна рушится, зато каждому отдельно взятому мерзавцу живется все лучше и лучше…

— Почему обязательно мерзавцу?

— Потому что остальным живется все хуже и хуже… Неужели это так сложно, Серый?.. Ну не хочу я участвовать в ударном строительстве Апокалипсиса!

В тягостном молчании Мурыгин выщелкнул доцеженный до фильтра окурок во внешнюю тьму.

— Повезло тебе… — съязвил он. — Явилось нечто инопланетное и приютило… Так сказать, отмазало от необходимости бороться за свое благополучие… за жизнь…

— За существование, — поправил Стоеростин. — У Дарвина: борьба за существование.

— Знаешь что? — выдавил Мурыгин. От злобы сводило челюсти. — Ты даже не кот. Ты — хомячок.

Словно клеймо на лбу выжег. Костик моргнул.

— Хомячок? Почему хомячок?

— Потому что жвачное!

— Жвачное?.. Хм… Ты уверен? По-моему, они грызуны…

— Значит, грызун!!!

Озадаченный яростью, прозвучавшей в голосе приятеля, Костик недоверчиво взглянул, еще раз хмыкнул, потом дотянулся до миски, отломил мясистый побег алого цвета, повертел, как бы забыв, что с ним делать дальше.

— Жвачное… — с интересом повторил он и вдруг признался: — Ты не поверишь, но я всю жизнь мечтал стать вегетарианцем…

От неожиданности у Мурыгина даже судорога в челюстных узлах прошла.

— Ты? Вот бы не подумал… А причины?

— Зверушек жалко. Помогал однажды барана резать… за ноги держал… С тех пор и жалко.

— И что помешало? Я имею в виду, стать вегетарианцем…

— Дорого… — вздохнул Костик. — Зверушки дешевле…

Отправил сорванное в рот, прожевал. Затем отломил еще.

— А ты уверен, что это именно растения? — спросил Мурыгин.

— Ну если на пеньке… И кошка тогда есть не стала…

— Ничего не доказывает! — мстительно объявил Мурыгин. — Может, у них как раз зверушки такие… вроде наших губок. А ты их — живьем…

— Мне главное, чтобы оно не вопило, когда я его срываю, — жуя, объяснил Костик. — Ногами не дергало…

Кажется, обстановка под незримым куполом накалялась вновь. Слишком уж неистово смотрел Сергей Арсентьевич на Стоеростина.

— Чав-чав… — произнес он наконец еле слышно.

— Что?

— Чав-чав… — все так же негромко, но внятно повторил Мурыгин, не отводя казнящего взгляда. — Поспали — поели. Поели — поспали. Чав-чав…

— Ты о смысле жизни?

— Примерно так…

Вызов был принят. Теперь уже Костик неистово смотрел на Мурыгина. Потом встал. Мурыгин тоже встал. Сошлись нос к носу.

— Чав-чав… — отчетливо произнес Костик. — Скушал конкурента… Чав-чав… Тебя скушали… Это и есть смысл?

У Сергея Арсентьевича потемнело в глазах. Надо полагать, у Стоеростина — тоже.

— Как же вы не любите травоядных… — скривясь, выговорил Костик. — Хищниками быть предпочитаете? Тебя давно съели, а ты все волчару корчишь! Тобой отобедали давно…

Медленно сгребли друг друга за грудки и совсем уже вознамерились с наслаждением встряхнуть для начала, как вдруг некая сила взяла каждого поперек тулова, подняла, отдернула от противника — и швырнула…

* * *

Мурыгин очутился рядом с осиновой рощей. Вечерние сумерки намеревались с минуты на минуту обратиться в ночную тьму. Из мутных небес на непокрытую голову, на твид пиджака и на всю округу ниспадал тихо шепчущий снег. Сквозь зыбкую пелену проступали белые, словно бы цветущие, вишни, яблони, сливы. А в полусотне шагов призрачно мерцал золотистый пузырь, из чего следовало, что свечку драчуны не затоптали и не опрокинули.

Зябко, однако. Хорошо хоть разуться не додумался.

И Сергей Арсентьевич, вжав голову в плечи, неровной оступающейся трусцой устремился на свет. Укрытия он достиг почти одновременно со Стоеростиным, которого, как вскоре выяснилось, запульнуло чуть ли не за овражек.

Глава 9

Так просыпаются только в детстве: почувствовал солнечный зайчик, открыл глаза, а вокруг белым-бело. Хотя, наверное, нет: в детстве надо было еще вскочить с кровати, подбежать к окну… А тут сразу: приподнял голову — и вот он, сверкающий снежный сад.

От вчерашней хмари не осталось и следа. Последняя мутная туча тяжко уползала за рощу. Остатки белого воинства прорывались к своим, на север.

— Доброе утро, — сказал Мурыгин. — Костик, ты на меня не сердишься?

— Нет, — сказал Костик. — Ты уже об этом спрашивал вчера. Доброе утро…

Следует заметить, что спали они на сей раз прямо на земле, бросив все имевшееся барахло на травку. Должно быть, в наказание за драку. Однако в любом случае прогонять их никто не собирался — иначе бы и навесик исчез, и миска. Мурыгин потрогал почву ладонью. Теплая, как в мае. Подогрел, что ли?

— Обрати внимание, — молвил он. — Не просто отшвырнул, а аккуратненько на ноги поставил… Тебя — тоже?

— Угу…

— М-да… Я бы на его месте с нами так не чикался.

— Чикался бы, — проворчал Костик. — По себе знаю…

Солнце стояло уже довольно высоко. Все кругом блистало, таяло, всхлипывало. Чувствовалось, что до полудня это великолепие вряд ли доживет.

— Только имей в виду, — враждебно добавил Мурыгин, доставая несессер. — Я вчера был неправ в своем поведении. А по сути я был прав. Эти твои наезды на род людской…

Стоеростин иронически промолчал. Сергей Арсентьевич насупился.

— Ну, Наполеон, Тамерлан… — нехотя признал он. — Здесь я с тобой, пожалуй, согласен. Кровь и грязь… Хотя Наполеона уважаю… Но ведь были и Пушкин, и Достоевский…

— Ага, — сказал Костик. — Гордость человечества! Одного — в ссылку, другого — на каторгу… Ты еще Галилея вспомни.

— Хорошо, а Гомер?

— Гомеру повезло… — вздохнул Стоеростин. — О Гомере нам вообще ничего не известно. Хотя… Раз слепой — значит, наверняка глаза выкололи. Человечество…

Мурыгин без нужды открыл и закрыл несессер. Повторять вчерашний опыт не хотелось.

— Плащ надень, — посоветовал он. — Холодно снаружи…

Купол при солнечном свете был неразличим, зато нежно зеленело его основание. Как будто кто-то взял огромный гладкостенный стакан и вынул из снежного покрова четырехметровый круг.

Мурыгин не ошибся: снаружи было заметно холоднее. Под ногами захлюпало. Стоеростин не без зависти покосился на добротную обувь друга.

— Понимаешь, — сосредоточенно заговорил тот, не заметив завистливого взгляда. — Бог с ним с человечеством. Давай о насущном. Без курева, без выпивки — ладно… А как насчет прекрасного пола? Или тебе уже это по фигу?

— Ну, почему же… — солидно возразил Костик. — Глядишь, какая-нибудь кошечка в гости заглянет… Помурлычем, попрелюбодействуем…

В памяти немедленно всплыла Раиса Леонидовна, и сверкающий пейзаж несколько померк.

— Хорошо, кошечка… А без книг как? Только не говори мне, что сейчас никто ничего не читает, все сидят в интернете… Я не о них. Я о тебе…

Стоеростин приуныл и какое-то время шел молча. Друзья направлялись к колодцу.

— Хм… — сказал вдруг Костик и воспрял. Не к добру.

— Да, — огласил он чуть погодя. — Если речь идет обо мне лично, то крыть нечем. Библиотека — не миска…

Мурыгин собрался возрадоваться, что хоть в чем-то переубедил упрямца, однако не тут-то было.

— А вот если о роде людском в целом… — невозмутимо продолжил Стоеростин. — Было время, когда он обходился без книг, без кино… Да мало ли без чего! И прекрасно себя чувствовал… По-моему, мы пережили три катастрофы. Первая — изобретение письменности. Понимаешь, до этого люди запоминали только самое главное. Запоминали, передавали из уст в уста, из поколения в поколение… А лишнее отсеивалось. Тонуло в Лете. Но вот изобрели письменность — и теперь любая ерунда могла быть увековечена… Мы начали тонуть в информационном мусоре…

Вокруг шуршало, капало, временами легонько ухало — снег, подтаивая, шлепался с ветвей.

— Вторая катастрофа — книгопечатание. Станок Гутенберга. Мы не только научились сохранять что попало — мы еще начали это тиражировать…

— А третья? — не удержавшись, полюбопытствовал Мурыгин.

— Третья, разумеется, интернет… Третья и окончательная. Человек перестал зависеть от своего мышления, от своей памяти…

— Мне кажется, ты забыл упомянуть самую главную катастрофу, — вставил Мурыгин. — Мыслить начали…

— А мы начинали? — усомнился бесстыжий мизантроп.

Сергей Арсентьевич не огрызнулся, поскольку имел неосторожность взглянуть вперед. Влажный снег, одинаково сверкавший отовсюду, оказывается, сыграл с приятелями дурную шутку. Только теперь, почти добравшись до цели, оба увидели, что цели-то и нет. Ртутно-серебристое пространство за овражком было девственно чисто. Ни штакетников, ни колодца, ни самодельного строения в романском стиле.

* * *

К Мурыгину вернулся дар речи.

— Ты говорил, тебя вчера к овражку зашвырнуло… — с недоумением обратился он к Стоеростину. — Дачи еще стояли?

— А черт их знает… — оглядывая исподлобья новый пустырь, отозвался тот. — Снег, темно… Да и не до того мне было…

Знакомая картина. Кусты и деревья остались, а все прочее как корова языком слизнула. Кошек тоже не видать. Очевидно, сбежали. Жилья нет, укрыться негде…

— Территорию, что ли, решил расширить?.. — растерянно предположил Мурыгин.

Костик неопределенно повел плечом.

— Как же мы теперь без колодца?

— Снега с веток наберем…

— А завтра?..

Угрюмые, озабоченные, они перешли на ту сторону, остановились. Похоже, что строения пропали еще до начала вчерашней метели — в крайнем случае, до того, как она кончилась. Хрупкий влажный снежок лежал ровным, нигде не порушенным слоем.

— М-да… — сказал Стоеростин. — Я ему не завидую…

— Ты о ком?..

— Об этом вашем… Обрященке…

— Обрыщенке, — поправил Мурыгин.

— Теперь ему еще и эти участки выкупать…

— Выкупит.

— Колодец пропал — плохо… — Костик мыслил вслух. — Зато отсрочка. Пока договорится, пока заплатит… Как полагаешь?

Ответить помешали.

Умб!..

Обоих приподняло и шлепнуло оземь. Разлетелись алмазные брызги.

— С ума сошел?.. — заорал Костик, вскакивая. — Это же мы!.. Своих не узнаешь?..

Умб!..

Падение повторилось. И опять их отшвырнуло в ту же сторону — откуда пришли. Не искушая более судьбу, кинулись бежать. Очутившись на своей территории, обернулись, ошарашенные, мокрые, сотрясаемые дрожью.

— Совсем оборзел?.. — крикнул Костик, потом запнулся — и вдруг изумленно захихикал. — Слушай, Серый!.. — чуть ли не в восторге повернулся он к Мурыгину. — По-моему, нас наказали… Гулять не выпускают…

Стискивая несессер, Мурыгин свободной рукой стряхивал влагу с куртки. Недвижные глаза его были устремлены за овражек.

— Это не он… — глухо произнес Сергей Арсентьевич.

— Кто не он?

— Там, за овражком — не наш, — все тем же замогильным голосом известил Мурыгин. — Это кто-то еще участок себе оттяпал… Ты же видишь, шуганули нас! Не нравимся мы кому-то…

Словно подтверждая его слова, в следующий миг обоих погладили. И не просто погладили, еще и понянчили, отняв от земли. Успокойтесь, котики, просто не ходите туда… Там злой… Ласково подтолкнули в сторону миски…

Ошеломленно облизываясь, побрели куда велено. Вокруг по-прежнему шуршало и хлюпало. Снег обрывался в снег.

— Хорошо хоть инструмент в карман сунул… — ворчал Костик. — Добывай потом… с той стороны… Паста — ладно, а вот щетка… — Помолчал, покряхтел. — То-то у меня ваш поселок из головы не выходит! — признался он. — Зеленая зона… Потом, ты говоришь, нашелся кто-то смелый. Взял да и застолбил себе участок. И пошло-поехало… Как же ты теперь в город будешь выбираться?

Мурыгин вздохнул.

— Через заливной луг, через Пузырьки… Как еще?..

Среди стоеростинского барахла нашлось и пластиковое ведерко из-под мороженого. Хотели собрать в него снег с веток, но Костик заколебался.

— Зубы застудим, — мрачно предрек он. — А у меня коронка падает…

Отдал ведерко, вернулся к миске — и замер.

— Серый… — позвал он. — Ну-ка поди сюда…

Серый подошел — и тоже замер. В узорчатом венце отростков стояла вода. Водица. Теплая, поскольку над ней поднимался парок. Но самым поразительным было то, что примерно там, где раньше на спиле располагался центр годовых колец, толкался снизу кулачок родника. Однако уровень почему-то не повышался.

— Ну так это совсем другое дело… — Костик стал на колени и поднес губы к подвижному водяному бугорку.

— Куда рыло суешь?.. — придя в себя, прикрикнул Мурыгин. — Не в бомжатнике, чай!.. И на будущее давай договоримся: только ведерком…

* * *

Вскоре объявились пропавшие кошки. Видимо, пошастали по округе, иного жилья не нашли и, решив, что от добра добра не ищут, вернулись к прежним покровителям, таким же бездомным, как и они сами. Пришлось скормить им вторую банку сардин, поступив на сей раз бережливей: разломали полбуханки и смешали с содержимым консервов.

— Специалистами открыты у паразитов паразиты… — хмуро процитировал Костик, подставляя испачканные в сардиночном масле руки под водопадик, изливающийся из наклоняемого Мурыгиным ведерка. Влагу можно было не экономить. Похоже, поилка была неиссякающей. — Ну так что решил? В город идешь?

— Да надо бы… Куплю консервов подешевле. Они ж нас к вечеру съедят!

— Пожалуй, я с тобой…

— А-а… Все-таки манят блага цивилизации?

— Да. Одно. — И Костик предъявил левую туфлю с отставшей подошвой. — Как я сразу не сообразил резиновые сапоги надеть…

— А они у тебя есть?

— У соседей лежат. Вместе с твоими чемоданами. Кстати, чемоданы прихвачу…

Окольный путь оказался тернист и скользок. Кое-как перебрели хлюпающий и чавкающий заливной луг, выбрались на поросшую ивняком насыпь, тянущуюся влево до самой дамбы, а вправо — невесть куда. В ту сторону Мурыгин не ходил ни разу.

— Козел!.. — заругался Костик, пытаясь очистить обувь подтаявшим снежком.

— Кто? Не я, надеюсь?

— Да этот! Который себе за овражком участок оттяпал… Ну я ему сделаю!

— Что ты ему сделаешь? Всех кур ночью передушишь?

— Еще не знаю. Придумаю что-нибудь… Так где они, эти твои Пузырьки?

— Там… — Мурыгин не слишком уверенно махнул рукой. — За рощей… Давай-ка лучше к дамбе. Может, автобус придет…

И заскользили они по насыпи к дамбе.

Вскоре ивняк кончился. Справа раскинулось обнесенное колючей проволокой учебное поле, принадлежащее базирующейся неподалеку части МЧС, откуда, скорее всего, и приезжала позавчера многострадальная гусеничная амфибия. Из крохотных вороночек во влажном снегу торчали мертвые стебли бурьяна. По всей территории растопырились щиты с предупреждающими надписями и ржавели какие-то выстроенные рядком болванки: не то оболочки бомб, не то ракетных боеголовок.

Слева замаячила бетонная коробка. Считалось, что ожидающие автобуса дачники могут укрыться в ней от непогоды. На пятачке перед переездом никакого автобуса не обнаружилось — стояли только две легковушки и пикапчик, кажется, принадлежащий владельцу исчезнувшего строения в романском стиле. Водители, покинув салоны, яростно бранились. Двое убеждали в чем-то третьего, а тот, судя по жестам, упорно стоял на своем. На дамбу въезжать не отваживались. Зато кое-кто, видать, попытался уже одолеть ее в пешем строю — пальтецо на одном из спорщиков было от поясницы и ниже замарано мокрой глиной.

Наконец упорствующий вырвал плечо, за которое его пытались удержать, и решительно двинулся к переезду. Дальше ему, правда, пришлось прыть свою умерить: разбитая вдрызг дорога состояла из бугров и полных талого снега рытвин. Ногу поставить некуда.

— Внимание… — предвкушающе произнес Костик.

Умб!..

Смельчака уложило на спину. Ошалев, кинулся вспять на четвереньках. Встретили его шумно.

— А ведь предупреждали умные люди… — сказал Мурыгин. — Ну что? Пойдем узнаем последние новости…

Однако, стоило приятелям подойти поближе, за новостями бросились к ним.

— Арсентьич… быть-мыть… Откуда? Оттуда?!

Без шляпы и в измазанном глиной пальто Тимофей Григорьевич Тарах был неузнаваем. Во всяком случае, издали. Выходит, это именно он, уже испытав на собственном опыте, насколько неприятен умб в такую погоду, пытался удержать смельчака — и не смог.

— Мы… с тыла шли… через луг… — несколько оторопев от нежданной встречи, ответил Арсентьич.

— Слышь… обнть… Что там?..

— Где?

— Перед овражком… мыть-быть!..

— Ничего, — сказал Мурыгин. — Уже ничего. Ни домов, ни колодца…

— Давно?

— С утра.

Вопросы кончились. В тягостном молчании все посмотрели на черно-серую дубраву, заслоняющую места, где раньше стояли дачи. Шуганутый остервенело обирал грязь с рукава, отчего тот становился все грязнее.

— Не знаешь, автобус будет? — спросил Костик.

— Нет, — буркнул пострадавший. — Возле завода теперь в объезд надо, а он там не пройдет…

— Почему в объезд?

Собеседник насупился и промолчал.

— Ползавода накрылось… — с кривоватой шальной ухмылкой пояснил третий водитель. — Шоссе, проходные, ремонтный цех…

Мурыгин изменился в лице.

— Костик… — шепнул он, беря Стоеростина за локоть. — Давай-ка отойдем потолкуем…

Отошли.

— Слышал?

— Ну.

— Приперло, Костик… Кончились наши отсрочки. Завод — не дача. У них там в цехе эмальпосуды каски делают… А дальше-то, дальше, прикинь! Дальше — плотина… ГЭС! Стратегический объект… Представляешь, что сейчас будет? Ты вспомни, кто у нас дивизией командует!

— Кто? — ошалело спросил Костик.

— Генерал Бурлак!

При всей своей аполитичности о Бурлаке Стоеростин был наслышан.

— Это тот, что ли?.. Из Чечни?

— Вот именно… Короче, давай выбирать. Или упасть кому на хвост, чтобы в город отвез… Только тогда, учти, назад хрен вернемся… Оцепят, дорогу перекроют…

— Или?

— Какое тебе еще тут к черту «или»?

Глава 10

Они отступили к мегалитическому сооружению, возле которого раньше останавливался автобус, присели на лавку из железных труб под неплотно состыкованными бетонными плитами навеса, стали прикидывать, как жить дальше.

— Ты понимаешь?.. — зловеще шелестел Мурыгин. — Бурлак — не Обрыщенко. Он же за все эти объекты в ответе! Он же может и военное положение объявить, и зачистку устроить…

— Любопытно было бы посмотреть… — заметил Стоеростин. — Во-первых, что зачищать? И от кого?

— А! Сперва подеремся, потом разберемся… О другом думай! При зачистках обычно страдает кто? Мирное население. А в данном случае мирное население — это мы с тобой… Соображаешь?

— Н-ну… начнут-то наверняка с завода…

— Начнут с завода. А потом?.. Костик! Пойми: если во что-то вмешалось государство, лучше держаться в сторонке. Как бизнесмен тебе говорю! Давай попрошу Тараха — отвезет…

После этих слов Стоеростин совсем приуныл. Ссутулился, обмяк, уронил плечи.

— Что не так? — спросил его Мурыгин.

— Все не так… Не хочу я никуда отсюда!

— Ну знаешь!..

Бетонный короб пошатнуло. Скрипнули плиты, стрельнуло мелким щебнем, крякнула, идя на разрыв, арматура. Как вскочили, ни тот ни другой не помнил — оба очутились разом у земляной насыпи, по которой сюда пришли. То ли показалось, то ли в самом деле, но асфальтовое полотно лениво колыхнулось. Автовладельцы, ополоумев от страха, кинулись к машинам, плюхнулись на сиденья. Двое рванули с места, третий застрял на старте.

— Бегом к нему!.. — сипло скомандовал Мурыгин. — Пока не завелся…

Но тот уже завелся. Серая «девятка», взвизгнув покрышками, ушла вдогон. Достигла поворота и тоже скрылась из глаз. Стало тихо. В дубраве орали вороны.

— Что это было? — с запинкой спросил Стоеростин.

Сергей Арсентьевич не ответил. Одна из ворон шумно опустилась на снежное месиво рядом с дамбой и, посомневавшись, клюнула некий таинственный предмет серого цвета, вскоре перевернутый и оказавшийся шляпой Тимофея Григорьевича Тараха.

Постояли, озираясь. Минуты две ничего не происходило, потом померещился легкий шорох, пришедший со стороны учебного поля. Всмотрелись. Вроде бы все по-прежнему…

— Проволока… — сдавленно сказал Костик.

И Мурыгин прозрел. Столбики стояли, как и раньше, но между ними было пусто. Глаз едва успел уловить момент, когда, рассыпавшись, опало пылью последнее звено колючего ограждения. Вскоре настал черед самим столбикам — тихо сказали «фух» и расползлись пригорками серого пепла, сровнялись с землей.

И наконец тяжко вздохнуло, оседая, мегалитическое строение из бетонных плит, откуда Мурыгин со Стоеростиным только что выскочили как ошпаренные. Оба невольно попятились, завороженно глядя на расплывающееся белесое месиво. Зрелище впечатляло, особенно если представить себя погребенным под этой грудой.

Выходит, сторож не врал. Вот, значит, как это все выглядит…

— Гуманные… — с непонятной интонацией вымолвил Костик. — Тряхнули, предупредили… А споткнулись бы мы… шнурками зацепились… Кто не спрятался — я не виноват?..

Метров двести дороги тоже испарилось, что, кстати, было замечено обоими лишь сию секунду. Стоеростин решился и шагнул вперед.

— Шуганут… — предостерег Мурыгин.

Костик диковато оглянулся на друга и, чуть помедлив, двинулся дальше. Остановился, притопнул, как бы проверяя почву на прочность. Ничего, держит. Видя такое дело, осмелел и Сергей Арсентьевич.

Сходили до учебного поля, следов от столбиков не обнаружили. Когда вернулись к бывшей автобусной остановке, белесая груда раствороженного бетона успела застыть покатым землистым бугром.

Их не шуганули, хотя и не погладили ни разу. Надо полагать, владелец третьей, только что возникшей делянки был совершенно равнодушен к приблудным. Ходят — и пусть себе ходят.

* * *

Странно, однако тот факт, что от города они отрезаны, подействовал на Костика благотворно. Сделать какой-либо выбор, помнится, и раньше было для него мукой мученической. Такой уж характер. Теперь же, когда податься стало некуда, к Стоеростину вернулись спокойствие и беспечность.

— А знаешь, даже хорошо, что не успели, — убеждал он Мурыгина, пока они одолевали заливной луг в обратном направлении. — Ну начнется заваруха… Где начнется? Возле завода, возле плотины… А про нас тут вообще никто не вспомнит. Серый! Самое сейчас разумное — пересидеть, перекантоваться как-нибудь… А там видно будет.

И, следует признать, резон в его словах был.

— Минутку! — перебил он сам себя. — А вот это очень кстати… С емкостями у нас проблема…

Шагах в пяти от тропки валялась сплющенная пластиковая бутылка. Сходил подобрал.

— Город!.. — продолжал разглагольствовать он, с чавканьем высвобождая ступню из черной вязкой тины. — В городе, если хочешь знать, сейчас еще опаснее… Возьмут и комендантский час объявят! Не-е, токо тут… А представляешь, если до плотины очередь дойдет? Еще и свет вырубят…

Сергей Арсентьевич хмурился, но больше по инерции. То, что остальные (Раиса, Обрыщенко, Тарах…) тоже могут лишиться благ цивилизации, казалось ему отчасти даже справедливым.

— Туфля не развалилась пока? — ворчливо осведомился он.

— Нет.

— Развалится…

— Да наверху уже, наверное, подсохло, — беззаботно отвечал Костик. — Ты за меня не волнуйся… Консервов совсем не осталось?

— Банка сайры есть.

— Значит, и котейки с голоду не помрут…

— А морды у них от сайры не треснут?

— Никогда!

По глинистой тропе они выбрались из низинки и очутились на родном пустыре. Стоеростин был прав — подсыхало вовсю. Травка еще местами влажновата, но снежок почти подобрало. Из крупных почек сирени подглядывали готовые выбежать листья.

— У тебя телефон заряжен? — спросил Костик.

— Вчера заряжал.

— А мой сдох. Слушай, у тебя в нем радио есть?

— Нет и не будет, — с достоинством отозвался Мурыгин. — А зачем тебе? По шансонье соскучился?

— Новости послушать.

— Опаньки!.. — выдохнул Сергей Арсентьевич. Остановился, сунул руку во внутренний карман бежевой куртки. — Как же я сам-то не смикитил?

— Ты же говоришь, у тебя радио нет…

— Ну так а интернет-то на что?

Достал свой весьма скромный для бывшего владельца оптового склада гаджет, тронул кнопки — и вскоре болезненно охнул.

— Читай, — угрюмо велел Костик.

— Ни фига себе заголовочки… — испуганно бормотал Мурыгин. — «Армейские подразделения берут под контроль территорию атакованного завода…», «Антитеррористическая операция…», «Бурлаки на Волге, картина Репина…». А, ч-черт!..

— Чего там?

— Отцепился, — с досадой сказал Мурыгин. — Странно. Вроде «Мегафон» срываться тут не должен… В прошлом году мачту поставили…

— Берут территорию под контроль… — озадаченно повторил Стоеростин. — Как же это они, интересно, ее берут?.. И кем атакованную?..

Не оставляя попыток выйти в Сеть, продолжили путь, пару раз налетели на плодовые деревья, чуть не споткнулись о миску. Обломанные утром рогульки, венчающие пень, успели отрасти до прежней высоты, налились, округлились, окрасились в разные цвета. Кушать подано.

Костик зачерпнул ведерком парной водицы, начал отмывать обувь. Отмыв, зачерпнул еще, ополоснул найденную бутылку. Мурыгин тем временем упорно пытался просочиться в интернет.

— Да что я мудрю! — сообразил наконец он. — Звякну сейчас Тараху и спрошу… Уж он-то теперь наверняка все знает!

Но и с Тарахом связаться не удалось. Телефон искал сеть. То находил, то терял.

— А где ее поставили, эту мачту? — хмуро осведомился Стоеростин.

— Да рядом… Я ж тебе показывал, когда проезжали… До этого у нас тут, можно сказать, вообще связи не было — за дамбу ходили… — Мурыгин осекся, уставился на Стоеростина. — Ты думаешь, и мачты уже нет?..

— Думаю, лучше бы ты поменьше выпендривался, — весьма нелицеприятно высказался тот. — Радио-то — оно и без мачты радио… Все бы сейчас новости узнали…

* * *

Новости они узнали часа через полтора и безо всякого радио. За горизонтом легонько ухнуло, затрещало.

— Ну вот… — обреченно выговорил Мурыгин. — Начинается…

— Ты уверен? — усомнился Стоеростин. — По-моему, салют. Какое сегодня число?

Привстал, поднес к уху сложенную раковиной ладонь. Отличить на слух нынешние фейерверки от боевых действий — задача не из простых.

— По-моему, оттуда… — предположил он, указывая в сторону овражка.

— Завод! — решительно сказал Сергей Арсентьевич. — Там — завод! Берут территорию под контроль… кретины! Ой наворотят, ой наворотят…

Обедали без аппетита. Мурыгин нервничал.

— Нашли кого назначить! — говорил он. — Бурлак… Ну вот в кого они палят?!

— Приказано — и палят, — со вздохом отвечал Костик. — Ты мне лучше скажи, куда котейки делись…

Действительно, странно. Никто не приставал, не вымогал съестного, не умирал с голоду у них на глазах.

— Тебя это так заботит?

— Да. И знаешь почему? Интуиция у них хорошая. Все наперед чуют…

Сергей Арсентьевич обмер.

— Но это ж не землетрясение… — беспомощно вымолвил он.

— Без разницы, — отозвался Костик. — Перед дефолтом домашние животные тоже беспокоятся…

Наверное, пошутил.

— Н-ну… может, они к себе вернулись, — судорожно предположил Мурыгин. — Где раньше дача стояла… эта… средневековая…

Версия прозвучала неубедительно. Вообще-то в народе бытует мнение, будто кошка привязывается к дому, а не к хозяину, хотя прежде всего она, конечно, привязывается к жратве.

— А давай-ка сходим посмотрим, — неожиданно сказал Костик. — Вдруг правда…

И оба, прервав трапезу, поспешили по зеленеющей дороге к овражку. Поразительно, однако мохнатая банда и впрямь дрыхла на припеке в полном составе, причем точно там, где раньше располагалось крылечко под стрельчатой кирпичной аркой. Но самым поразительным было то, что дрыхли-то котейки не на влажной оснеженной земле, а в полуметре над ней.

Такое ощущение, что стрельба за дубравой то ли стихла, то ли отдалилась.

— Ну… это уже… вообще… — выдавил Сергей Арсентьевич, инстинктивно держась подальше от незримой границы, за которой начиналась делянка злого соседа. — Нас шугает, а их…

— Предпочитает кошачьих. — Стоеростин понимающе кивал, не в силах отвести взгляда от зависшего в воздухе подобия дышащего мехового покрывала из разных шкурок. — Я, кстати, тоже… Что ж, приятно…

— Приятно?.. — вскипел Мурыгин. — По-моему, он над нами просто издевается… Дразнит! Или нашего дразнит — не знаю…

— Значит, так! — бодро объявил Костик. — Во-первых, подавись своей сайрой. Судя по рылам, накормили их до отвала и доставать они нас не будут… А в-главных… Хорошо лежат. Безмятежно. Стало быть, и нам в ближайшее время, считай, ничего не грозит…

— Думаешь?

— Надеюсь…

За горизонтом по-прежнему ворчало и погромыхивало, но уже не так тревожно.

* * *

Остаток трапезы прошел в спорах.

— Подружка одна Раискина! — возмущался Мурыгин. — Знаешь, что однажды ляпнула? «Мой кот, Царство ему Небесное…» А?! Ничего себе?..

— Может, он крещеный был…

— Кончай ерничать! Я сам кошек люблю. Но равнять их с человеком… — Отломил от пенька рогульку дынного цвета, откусил, замолчал.

— Все равно что равнять человека с собакой, — завершил за него фразу Стоеростин с тем важным видом, с каким обычно готовился отчинить нечто особенно возмутительное. — Люди приручили собаку, вывели до хрена пород. А кошки проделали то же самое с нами. Приручили — ну и…

Склонный к антропоцентризму Мурыгин поперхнулся.

— Это какие же, позволь узнать, породы у людей?

— Как? А расы? Белая, черная, желтая…

— Где вычитал?

— Нигде.

— Сам придумал?

— Чего тут придумывать? По-моему, очевидно…

Вдали хлопнуло так громко, что разговор оборвался.

— Ого… — пробормотал Стоеростин. — Всерьез пошло…

Стало совсем неуютно.

— Слушай, — встрепенулся Мурыгин. — Но ведь если это военные действия…

— То что?

— То мы с тобой… — холодея, проговорил Сергей Арсентьевич. — Костик! Кто мы с тобой тогда?

Оба задумались.

— Изменники Родины… — с уважением произнес Костик. — Хотя нет. Бери выше. Предатели человечества… — покосился на Мурыгина, осклабился. — Отмажемся, Серый! — утешил он. — Ну попали на оккупированную территорию, ну…

— Отмажемся… — недовольно повторил тот. — А присяга?

— А я этой стране не присягал, — нагло ответил Костик. — Я Советскому Союзу присягал. Меня вообще спросили, когда его рушили?

— Между прочим, спросили!

— Ага, спросили… А сделали все равно по-своему! Вот и катись они под гору со своей полицией, со своими олигархами… Ишь, патриота нашли! С работы выгнали, квартиру отобрали — и я же их теперь защищай? Да я сейчас, если хочешь, согласно присяге, должен с оружием в руках попереть на твоего генерала Бурлака…

— Значит, эти… которые нашу с тобой землю делят на дачные участки… Они тебе ближе, да?

— Нашу? Какую нашу? Вот эту, что ли, землю?.. Так она не твоя и не моя. Она Раискина… или уже Обрыщенки…

— А как насчет человечества?

— Слушай, не надо насчет человечества, — попросил Костик. — Опять подеремся, за шкирку оттаскает…

Батальные звуки за горизонтом внезапно смолкли. Мурыгин со Стоеростиным переглянулись, выждали минуту. Да, так и есть: ни уханья, ни трескотни…

— Во! — сказал Костик, простерши руку туда, где наконец-то воцарилась тишина. — Бурлака уже, кажется, оттаскали… Эх, где ж они раньше-то были? Взяли бы за шкирку Сталина с Гитлером, Рузвельта с японцами…

Мурыгин сидел ни жив ни мертв.

— Что с тобой?

Сергей Арсентьевич пошевелился, медленно облизнул губы.

— Слушай… — упавшим голосом начал он. — А почему мы с тобой так уверены, что генерал Бурлак их побьет?

Должно быть, предыдущих слов Костика он не расслышал.

— Кто уверен? — возразил тот. — Я, например, в этом далеко не уверен. Если мы кого и побьем, то прежде всего самих себя. Это уж как водится. А им, по-моему, вообще ничем не повредишь…

— Слушай… — повторил в тоске Мурыгин. — А вдруг уже и города нет никакого?..

Глава 11

Решили сходить на разведку, только не через луг (в той стороне они уже были), а в обход озерца, сосняком. Сначала шли в молчании.

— Странно, что он плодовые деревья не тронул… — произнес наконец Костик после долгого раздумья.

— Почему странно? — полный недобрых предчувствий, отозвался Мурыгин. — Они ведь живые…

— Ну как… Сорняки тоже вон живые…

— Сорняки? — не уловил мысли Сергей Арсентьевич.

— Хорошее определение вычитал, — сказал Костик. — У одного виноградаря… Все, что истощает почву, — сорняк. Значит, наши культурные растения — сплошь сорняки. Да и мы сами тоже…

— Чепуха! — бросил Мурыгин. — Слово «сорняк» придумано человеком. Вредное растение. То есть растение, вредное человеку.

— Человеку — да, — не стал перечить Стоеростин. — А ему?.. Так что, боюсь, вишни, сливы, яблони — все засохнет… — подвел он грустный итог. — Их же поливать надо, подкармливать…

— Нас подкармливает, — напомнил Мурыгин.

— Двоих, — уточнил Костик.

Они обогнули озерцо, в лица пахнуло хвоей. Под ногами зашептали опавшие иглы, захрустели изредка мелкие растопорщенные шишки. Низкорослый разлапый сосняк, изрядно прореженный за зиму дачными бензопилами, тянулся отсюда почти до берега. Шелушащиеся стволы телесного цвета, тронутые солнцем, обретали багряный оттенок.

Умб!..

— Едрить твою в корень!.. — выбранился в сердцах Костик, поднимаясь с толстого влажного слоя рыжих иголок и отдирая от брючины смолистую веточку. — И здесь тоже?

— Через луг надо было идти, — проворчал Мурыгин, чья бежевая куртка, казалось, собрала на себя весь верхний пласт хвойного покрова. — Через остановку… Тому хотя бы пофиг, ходим мы там, не ходим…

Они взяли чуть левее и нарвались на очередной умб.

— Нету у нас бензопилы, нету!.. — укоризненно сказал Костик незримому хозяину сосняка и даже руки предъявил. — Частник ты хренов!..

— По-моему, полицай и тот был с нами культурней… — заметил Сергей Арсентьевич. — Когда с пенька прогонял…

— Это он с тобой, с буржуином, культурней… — огрызнулся Костик. — А мне чуть руку из плеча не вынул… И кстати, сравнение твое некорректно. Он-то — не человек! Вот представь: повадились у тебя скворцы черешню клевать… Ты ж, дачник хренов, подшибешь скворца и подвесишь на ветку… В назидание прочим! Чтобы впредь неповадно было! А он нас шуганул — и только…

— Никогда я никого не подвешивал, — сердито сказал Мурыгин.

И это было правдой. Скворцов подвешивал Тимофей Григорьевич Тарах. Говорил, что в самом деле ни один потом не подлетит.

Двинулись вдоль опушки и выбрались вскоре на горелую пустошь, по которой и продолжили пешее свое продвижение к берегу Волги. Знатно здесь полыхало прошлым летом — три пожарные машины тушить приезжали. Хорошо еще ветер был от поселка, а то бы и сосняк занялся. Вот они — окурки, вот они — шашлыки на природе…

— А ядерный удар? — неожиданно спросил Мурыгин.

— Что ядерный удар?

— Ядерный удар их уничтожит?

— Не знаю, не пробовал, — откликнулся Стоеростин. — Тебе хочется, чтобы нас накрыли ядерным ударом?

— Война, Костик… — стонуще промолвил Мурыгин. — Война начинается… Причем такая, каких еще не бывало!

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — резонно сказал Стоеростин. — Мы на них — да, прем… А они — что? Так, шугают… Нас шуганули, Бурлака шуганули…

— Ты уверен? А может, он их? Вон какой грохот стоял!

— А может, он их… — задумчиво изрек Костик. — Всяко бывает… Знаешь, что мне сейчас в голову пришло? Замочить мы их, конечно, не замочим… А вот прогнать можем запросто. Ну сам подумай! Вот у тебя участок. И поперла на него саранча. Все жрет, ничего не вырастишь… Из года в год. Зачем тебе такой участок? Что ты с ним делать будешь?

— Н-ну… кому-нибудь другому продам…

* * *

Высоко над поймой закружил вертолет, но не пожарный и не рыбнадзоровский: хищные очертания, пятнистый окрас. Возможно, высматривал цели.

— Видал? — сказал Мурыгин. — Летает себе…

— Летает… — согласился Костик. — Главное, чтобы не шкодил…

— А то что?

— А то подшибет его наш и за хвост подвесит… Как скворца. Чтоб другим неповадно было…

Впереди проглянула темно-синяя, почти черная, с золотой насечкой Волга. Вышли на кручу, приостановились возле голого тополя, балансирующего на самом краешке. Весенние разливы сильно подъедали берег, так что теперь дерево большей частью опиралось на хитросплетение обнаженных корней. Под полутораметровым обрывом брал начало песчаный пляж, скатывающийся к воде и уходящий под расколотые подтаявшие льдины.

— Ну вот он, твой город, — молвил Костик. — Цел-невредим. Да и плотина тоже… Успокоился?

Мурыгин неотрывно смотрел на тот берег. Судя по недоверчиво-счастливой физии Сергея Арсентьевича, он, пока шли, ожидал наихудшего. Насмотревшись, спохватился, осунулся.

— Все равно ведь доберутся… — безнадежно молвил он.

— Со временем — да, — подтвердил Стоеростин. — Со временем и Солнце погаснет, и Вселенная схлопнется… А вот чемоданы твои сразу надо было сюда забрать…

Взгляд его перекочевал с того берега на этот.

— Кто такое? — изумился Костик.

У подреза воды присело на корточки нечто черное, скользкое, несомненно человекообразное. Вот оно выпрямилось, нагнулось, погрузило руку в колышущийся у берега волокнистый лед.

— Боже!.. — содрогнувшись, сказал Стоеростин. — Ну и служба у них… Спецназовец?

— Какой тебе спецназовец? Сетку с налимами не видишь?

Хватаясь за корни, спустились на стылый песок, сошли к воде. Ныряльщик в препоясанном свинцом гидрокостюме обернулся, оказавшись сухопарым молодым человеком с трехдневной рыжеватой щетиной на долгом подбородке. Маска сдвинута на лоб, невероятной длины ласты лежат у ног.

— Ну? Что там? — напряженно спросил его Мурыгин, кивнув в сторону плотины.

— Такой завал нашел… — поделился радостью ныряльщик.

— Завал?

— Ну, бревна притонули, коряги… — пояснил тот. — Там судаков…

Надо полагать, все его новости были подводного происхождения. Наземные дела, судя по всему, небритого юношу интересовали мало.

— Ты что, стрельбы не слышал?

— Стрельбы?

Ну правильно! Какая ж на дне стрельба?

— Сам-то ты откуда? — продолжил допрос Мурыгин. — Городской?

— Городской… — озадаченно подтвердил земноводный молодой человек.

— И что там говорят?

— О чем?

— Ползавода пропало! — рявкнул Мурыгин. — О чем…

— А-а… — с облегчением сообразил ныряльщик. — Так ведь это же где-то в Огайо!..

Теперь уже ошалел Сергей Арсентьевич.

— Где?!

— В Огайо… — Юноша пожал гладкими тюленьими плечами. С правого свисала бурая рваная тряпочка. Возможно, водоросль. — Вечером вчера передавали… Завод пропал. Америкосы туда сначала полицию, потом армию двинули… Бомбят уже вовсю…

Мурыгин со Стоеростиным повернулись друг к другу медленно и надолго. Потом снова уставились на страшного вестника. Тот стоял на одной ластоногой конечности и, сам не подозревая об убийственной сути сказанного, обувал другую.

— Про ядерный удар ничего не говорят? — У Сергея Арсентьевича сел голос.

— Вроде ничего… — невнятно ответил ныряльщик, вправляя в рот пластиковый загубник. Надвинул маску, подобрал сетку с налимами и, приветливо помахав на прощание, зашлепал по льдистому мелководью.

* * *

Хотели вскарабкаться наверх по тем же корням, но балансирующий на краешке обрывчика тополь так страшно дрогнул, что решили не будить лиха и побрели вдоль крутого песчаного откоса, высматривая хорошую промоину. Идущее к закату солнце зависло над противоположным берегом. Волга пылала. Чайки, подобно камушкам рассыпанные по дальней отмели, стали из белых розовыми.

— Значит, вот оно как… — пришибленно повторял и повторял Сергей Арсентьевич. — Значит, не только у нас… Значит, везде…

Стоеростин в ответ лишь уклончиво двигал бровями.

Наконец обрывчик пошел на снижение и вскоре достиг метровой высоты. Мурыгин подсадил Костика, а Костик потом вытащил наверх Мурыгина за руку. Глазам предстал предвечерний сосняк, особенно красивый отсюда, с берега: стволы — будто остывающий металл.

— Да… — уныло подал голос Стоеростин. — По сравнению с ними мы даже не кошки. Мы — муравьи. Но, знаешь, иногда после муравьев от людей одни скелеты остаются…

И вспомнились Мурыгину виденные по телевизору кадры кинохроники: чудовищные авианосцы, вспучивающийся ад атомного взрыва… Деяния человеческие. А самих творцов всей этой жути издали даже и не видать — действительно мураши мурашами…

— Если американцы уже бомбят… — продолжал размышлять вслух Костик. — Тогда и мы скоро…

— Но начнут-то — с завода?..

— Начнут с завода…

— А может, не будут?..

— Черт их знает…

Сами не заметили, как одолели половину сосняка. Наконец Стоеростин сообразил, всполошился:

— Какого ж мы хрена через лес идем? Нас же сейчас…

Замерли. Апокалиптических видений — как не бывало. Вплотную подступила угроза третьего по счету умба.

— А бегом?

— Да нет… Бегом — заметит. Давай-ка тихонечко…

Сделали первый робкий шажок — и, к удивлению своему, были поглажены. Правда, как-то не так, не по-хозяйски. Небрежно, машинально. Скорее потрепали, чем погладили.

— Чего это он? — выпершил, придя в себя, Мурыгин.

— Чего-чего… — не слишком уверенно и поэтому с вызовом ответил Стоеростин. — Бывает… Раз на раз не приходится… Тогда у него плохое настроение было, сейчас — хорошее…

Перевели дух, двинулись дальше. Костик мыслил.

— А вдруг они нам землю в аренду сдали? — брякнул он ни с того ни с сего.

— То есть?

— Ну… роду людскому… В смысле: всю Землю…

— Когда?

— До потопа!.. — небрежно объявил Костик. — А мы забыли, вообразили себя хозяевами… Времени-то вон сколько прошло… А теперь, пожалте бриться, срок аренды кончился — гони земельку назад…

— Баламут ты!.. — бросил в досаде Сергей Арсентьевич.

Стоеростин не обиделся. Он вообще редко обижался.

— А ты не баламут? — незлобиво осведомился он. — Война, война… Почему война? Война — это мобилизация. А тут сидят все по своим делянкам…

— Откуда знаешь, что сидят? Ты их видел?

— Видеть не видел, а ощущать ощущал. Кстати, только что…

* * *

До миски добрались без приключений. Дело шло к вечеру. Закат оседал за рощу. В лиловатом небе стояла льдистая полупрозрачная луна. Снежный плинтус вокруг незримого купола за день растаял, так что различить границы укрытия было теперь затруднительно.

— Может, он навесик только в непогоду ставит? — высказал догадку Мурыгин.

Стоеростин шагнул внутрь предполагаемого круга, обернулся, беззвучно пошевелил губами.

— Чего? — переспросил Мурыгин и последовал за приятелем.

— Оглох, что ли?.. — не понял Костик. — Я говорю, на месте твой навесик…

— Интересно… — озадаченно молвил Сергей Арсентьевич. — Оказывается, изнутри тоже ничего не слыхать…

— В самом деле?..

Проверили еще раз. Да, все верно, звукоизоляция — двусторонняя. Хотя ничего удивительного…

Поужинали. Зубы, по требованию Мурыгина, пошли чистить в ящичек, то бишь под второй навесик — тот, что в низинке. Вернулись, стали устраиваться на ночь. Заново расстелили брезент, сверху набросили драный клетчатый плед.

— Все-таки жестковато, — посетовал Костик. — А на нем, наверное, спать можно только снаружи. Жаль…

— Зато утром на землю не сбросит… — рассудительно сказал Мурыгин. — Слушай, а может, мы их так лечим? Лежим на них, мурлыкаем…

— В смысле — храпим?

— Почему бы и нет? Вдруг у нас храп целебный!..

— Ты это брось! — Костик нахмурился.

— А что такое?

— Да соседка у меня… Ну та, которой я чемоданы занес… Говорит, кошек надо менять как можно чаще. Полежит на тебе, полежит, полечит, соберет все твои хвори, все твои беды — вот тогда выгоняй и бери новую. Лучше, если котенка…

— Хм… — с сомнением отозвался Сергей Арсентьевич. — Я тоже что-то похожее слышал… От одной подружки Раискиной…

Глава 12

Тепло и тихо. Неподалеку зябкий ветерок пошевеливает в сумерках тяжелые от почек ветви сирени, однако желтый язычок свечи стоит, почти не колеблясь. Странно: лежишь на рваном пледе, а земля под ним почему-то теплая; сгущается вокруг стылая мартовская ночь, а озноба почему-то не ощущаешь.

— Свечек много еще? — спросил Сергей Арсентьевич.

— Предпоследняя.

— И что будем делать?

— Сообразим что-нибудь. Или он сообразит…

— На Бога надейся, а сам не плошай, — проворчал Мурыгин.

Каждый думал о своем. То есть примерно об одном и том же.

— Костик, — позвал Мурыгин. — За кого болеешь?

— В смысле?

— За нас или за них?

— За них.

— Почему?

Стоеростин долго обдумывал ответ.

— Миска, — негромко подсказал Мурыгин. — Навесик. По спинке гладит…

— И это тоже, — согласился Костик.

— А что еще?

Стоеростин молчал. Молчал и Мурыгин, решивший, очевидно, дождаться исповеди во что бы то ни стало. Наконец Костик шевельнулся, вздохнул.

— Знаешь, Серый, к чему я пришел с годами? — признался он. — К тому, что все естественное — безобразно. Почти все…

— Странно, — сказал Мурыгин. — Мне казалось, ориентация у тебя традиционная…

— Я же сказал: почти. Почти все… — Лицо Стоеростина было печально. Голос звучал ровно, отстраненно. — Вот я продукт естественного отбора. От одной этой мысли можно удавиться. У меня за спиной — мириады смертей. Амебы ели амеб, медузы ели медуз… Миллионы лет жрали друг друга заживо — и все, получается, только для того, чтобы на свет появился Костик Стоеростин…

— Вполне естественно!

— А я о чем?

— Ну так уверуй в Бога — и все дела!

— Эх! — с горечью сказал Костик. — Как бы я хотел уверовать, что дважды два равняется пяти! Но, ты понимаешь, сколько ни раскладываю пальцы — все четыре да четыре выходит… Как я тебе в Него уверую, если вокруг сплошной естественный отбор?

— Сам же говорил, что без самообмана не проживешь.

— Да. И это, к сожалению, тоже естественно…

Разговор грозил уползти далеко в сторону от главной для Сергея Арсентьевича темы.

— Так почему тебе лучше, чтобы мы их не одолели?

— Потому что вы, суки, опять заставите меня бороться за существование! А я не хочу бороться за существование! Противно мне бороться за существование…

— Ну удавись, — дружески предложил Мурыгин.

— Тоже не хочу… — Стоеростин поднялся, зачерпнул ведерком водицы, принялся наполнять бутылку. — Сейчас приду…

С пластиковым сосудом в руках он вышел во внешнюю тьму и вдруг пригнулся, почти присел. Выждав секунды три, медленно выпрямился — и тут же присел снова. Явно заколебался, не вернуться ли, но передумал и, не разгибаясь, побежал в сторону ящичка.

Мурыгину оставалось лишь гадать о смысле увиденного. Если это был нагоняй, то по какому поводу (вроде бы ни в чем не провинились), а если очередная дурацкая шутка Стоеростина, то что она могла означать?

Сергей Арсентьевич достал и включил сотик. Устройство пока не разрядилось, но по-прежнему искало сеть. От чего еще придется отказаться, если они захватят и поделят всю землю на такие вот экологически чистые участки? От горячих ванн, от автомобилей, от денег… Да, в том числе и от денег. Мурыгин представил подобное будущее и ужаснулся. Пусть у него не было сейчас ни того, ни другого, ни третьего, однако он хотя бы мог надеяться, что со временем все эти блага к нему вернутся. А так…

Сергей Арсентьевич спрятал телефон и достал сигареты — успокоить нервишки. Кстати, от сигарет тоже придется отвыкнуть… Прикурил, хотел задуматься вновь, когда справа из ночной темноты беззвучно полыхнуло. Зарница? Похоже… Надо полагать, с севера подкрадывалась первая гроза. Рановато, однако в этом году весна и впрямь выпала неслыханно быстрая и сумбурная. То снег, то теплынь.

Зарница повторилась, и в ее красноватых отсветах Мурыгин увидел среди голых стволов согнувшуюся в три погибели человеческую фигурку, направляющуюся бегом к навесику. Это возвращался с горшочка Стоеростин…

Он шумно ворвался в заколдованный круг, едва не налетев на кормушку. Свеча колыхнулась, запрыгали тени. Отдышался, уронил опустевшую пластиковую бутылку, тяжко осел на драный плед. Глаза у Костика были круглые.

— Что это с тобой? — неприязненно спросил Мурыгин.

— Со мной?.. — хрипло переспросил Стоеростин. — Наружу выгляни!

Над рощицей взошло, затрепетало бледное зарево. Ощупанный страхом, Сергей Арсентьевич поднялся, осторожно боднул невидимую оболочку защитного пузыря — и был оглушен. Ночь выла, ревела, визжала.

— Что это? — отпрянув в тишину укрытия, в ужасе спросил он.

— Авиация, друг мой… — с идиотской восторженной улыбкой ответил ему Костик. — Военная авиация… с артиллерией…

— Бомбят?!

— Нет еще. Но, кажется, сейчас начнут.

— Неужели… ядерный удар?.. — еле вымолвил Мурыгин.

— Рядом с городом? С такой высоты? Брось… Для начала долбанут чем-нибудь попроще. Сигарету подбери. Плед прожжешь…

Сергей Арсентьевич послушно подобрал и выбросил оброненную сигарету. Оказавшись снаружи, огонек разлетелся искрами, облепившими на миг незримую выпуклость оболочки. Должно быть, против ветра бросил…

Темнота заворочалась, вспучилась, вывернула алое нутро — и половина защитного пузыря стала видимой — вспыхнула ослепительными штрихами. Надо полагать, хлестнуло землей, осколками, ветками. Язычок свечи колыхнуло, но не от ветра — почва подпрыгнула. Мурыгин не упал рылом в плед исключительно потому, что все произошло совершенно беззвучно.

— Ничего… — услышал он малость подрагивающий голос Костика. — Держит… Интересно, сам-то он как… снаружи?..

— Думаю… не пропадет… — В горле Сергея Арсентьевича сделалось шершаво. — Что это было? Бомба? Снаряд?

— А тебе не все равно?

— Ну… все-таки…

— Ф-ф!.. Мр-р!.. Ш-ш!..

Оба привскочили от неожиданности и уставились на возникшее возле миски существо. Это была знакомая им кошечка щучьей расцветки с двумя рыжими подпалинами на хребте. Шерстка — дыбом, зрачки разъехались во весь глаз. Ночная тварь.

— Господи… — пораженно вымолвил Мурыгин. — Откуда ты, киска?..

— Откуда-откуда… — ответил за пришелицу Стоеростин. — Из-под артобстрела!

— Я понимаю… Как ее туда занесло? Или он им даже укрытия не сделал?

— Кто?

— Сосед наш!

— Черт его знает!..

— Или прямое попадание… — с затаенным страхом произнес Мурыгин.

— В навесик?

Тот не ответил. Вроде бы кошечка была цела-невредима, только сильно испугана.

— Может, просто погулять пошла, а тут все и началось… — с надеждой предположил Костик. Протянул руку, но погладить не решился. От ужаса могла и цапнуть. — Напугали киску… дураки здоровые… — Он обернулся к Мурыгину. — Сайру вскрой!

Сайру кошка есть отказалась. Снова ослепительно чиркнуло по куполу, снова шатнулась земля.

— Угодит — выкорчует на фиг… — предупредил Мурыгин.

— Пожалуй… — с кряхтением согласился Костик.

Бушующий снаружи ад был в точности таков, каким он представлен в Писании: огнь и тьма кромешная. Единственное отличие — тишина. В конце концов не выдержали — залегли.

И все равно было очень страшно. Во время снегопада по крайней мере обозначались очертания купола, а тут полное ощущение беззащитности: лежишь ничком, опасаясь поднять голову, то ли оглохший, то ли контуженый, а вокруг — огненно-черный кошмар, неслышный армагеддон. Вдобавок земля под навесиком не только содрогалась при взрывах — она еще издавала звуки. Недра тихонько взрыкивали.

Потом кто-то вскочил на спину Мурыгина — и тот чуть не заорал. Передние когтистые лапки деловито, по-хозяйски размяли Сергею Арсентьевичу загорбок, словно бы взбивая подушку, после чего бесцеремонная киска свернулась клубком промеж лопаток. Хотел сбросить, как вдруг сообразил, что обнаглела-то она не зря — явно почувствовала себя в безопасности. А коли так…

Закинул руку за спину, попытался погладить.

— У Президента заболи, у спикера заболи, у киски заживи…

Лежащий рядом Стоеростин нервно заржал.

* * *

Конца света они так на сей раз и не дождались — уснули. Просто устали бояться. Приблудная зверушка перебралась на Костика, належанного многими поколениями котов, замурлыкала. Это мурлыканье и было последним, что запомнил Сергей Арсентьевич, перед тем как провалиться в сон.

Сначала ему привиделось черт знает что, точнее — ничего не привиделось. Громоздились кругом серые глыбы мрака, ворочались, скрежетали, ревели. Словом, почти все то же, что наяву, только гораздо шумнее. Потом пригрезилось, будто никакая это была не бомбежка — и они со Стоеростиным пробудились после ночной грозы. Свежий воздух, ясное небо, мокрая трава. «Ну! — хотел сказать во сне Мурыгин. — Что я тебе вчера говорил? А ты: бомбят, бомбят…»

После чего и впрямь проснулся.

Воздух в укрытии, казалось, точно отдает недавней грозой, да и утро выдалось солнечное. Стоило однако, привстав с драного пледа, оглядеть окрестности — сделалось жутко. Дымящаяся роща, изломанный обугленный сад, разбросанная взрывами земля. Удивительно, но нигде ничего не горело, хотя копоти хватало с избытком.

Мурыгин содрогнулся и отвел глаза. Взгляд его упал на вскрытую консервную банку. Вылизана до блеска. А кошечки нет, кошечка ушла — должно быть, подалась к своим.

Затем обернулся к Стоеростину. Тот сидел и, сгорбившись, неотрывно смотрел на миску. Словно медитировал. Сергея Арсентьевича поразило выражение его лица — отрешенное, исполненное затаенной муки.

— Что?.. — шепотом спросил Мурыгин.

Костик очнулся, облизнул губы.

— Видишь?.. — обессиленно выговорил он.

Мурыгин взглянул. Обломанные вчера за ужином съедобные отростки скукожились, усохли. Исчез и родничок. От водицы на пне осталась жалкая лужица.

— Что?.. — беспомощно повторил Мурыгин.

— Завтрака не будет, — сказал Костик. Равнодушию, с которым он это произнес, не верилось.

— Ты думаешь… — Мурыгин не договорил.

— Суки!.. Суки!.. — В тихом голосе Стоеростина заклокотало бешенство. Сжал кулак, погрозил небесам. — Чем же мы вас так достали, а?.. Никуда от вас не денешься!..

Умолк. Потом встал, усмехнулся через силу.

— Вот почему кошке не следует жить дольше хозяина… — с ядовитой назидательностью изрек он.

— Может, он просто ушел?.. — жалко скривясь, предположил Мурыгин. — Достали — и ушел…

— Какая нам разница?

— Может… вернется еще…

Костик дернул плечом и вышел наружу. Мурыгин поспешил за ним. Легкие обожгло гарью. Отовсюду наплывали негромкие шумы: шелест, потрескивания, шорох — словно где-то неподалеку оползал по склону песок. Однако непривычные эти звуки воспринимались совершенно естественно. Они вполне соответствовали царящему вокруг хаосу. Другое потрясло Мурыгина: в изломанной роще орали вороны, а в голой кроне чудом уцелевшей яблони опять шла воробьиная разборка…

Растерянно оглянулся:

— Но… навесик-то выдержал…

— Навесик выдержал… — безрадостно отозвался Стоеростин.

— Погоди! А вдруг ему просто не до нас было? Вспомни, что тут творилось!.. Костик! Ну ты же сам сколько раз забывал жратвы дать коту…

В ответ Стоеростин скорчил такую гримасу, что могло показаться, будто он боится расплакаться.

Побрели по исковерканному пустырю. Пахло пожаром, металлом, смертью. И все вокруг изрыто воронками. Самая большая была подобна кратеру. Как будто метеоритом долбануло. Остановились на краю вынутой взрывом земли.

— А ты еще спрашивал вчера, за кого я: за нас или за них…

Мурыгин попытался собраться с мыслями, когда рыхлая земля под ногами шевельнулась, подалась вперед, под уклон. Торопливо отшагнули подальше — и внезапно ощутили знакомое ласковое касание. Будто огромный шершавый язык нежно лизнул их спины — прямо сквозь одежду.

Переглянулись, не веря.

— Ну слава богу… — выдохнул Костик. — Значит, не осиротели…

А грунт продолжал тем временем сползать в воронку. Нанесенная земле страшная рана затягивалась на глазах. Владелец участка исправлял причиненные за ночь повреждения.

— Может, помочь ему? — неуверенно предложил Сергей Арсентьевич.

— Сам справится…

Стало легче дышать. То ли потому что успокоились, то ли потому что из воздуха стремительно улетучивалась гарь. В роще прозвучала дробь дятла.

— А ну как снова бомбить начнут? — спохватился Мурыгин.

Костик вознес глаза к небу, словно ожидая немедленного повторения ночного кошмара, да так и застыл. Мурыгин запрокинул голову — и с ним приключилось то же самое.

Метрах в ста над землей хвостом вверх неподвижно висел исковерканный бомбардировщик. Такое впечатление, будто его сначала шваркнули оземь и лишь потом подвесили — в назидание прочим.

Чтобы впредь неповадно было.

Февраль — март 2011

Волгоград

Рассказы

Эпидемия

Не знай Егор Петрович, кем работает эта бесцветная худышка, все равно догадался бы с первого взгляда. Довольно редкая, однако еще встречающаяся в наших краях разновидность библиотекарши: хрупкая, невзрачная, пугливая. Лет до сорока — подросточек, после сорока — старушка. Зрелости у таких не бывает — цвести некогда. В кабинет она ступила, как ступают в прорубь.

— Прошу, садитесь… — предложил он с заранее утомленным видом. Разговор предстоял неприятный, но Егор Петрович привык к подобным беседам. Собственно, за тем его здесь и держали.

Села. Отважно устремила на чиновника слезливо-серые глаза. Сейчас, обмирая от страха, ринется в неравный бой за правду.

— Егор Петрович, — надтреснутым голосом начала она. — Вот нам запретили выписывать литературные журналы…

— Кто запретил?

— Вы!

— Ну, во-первых, не я, — поправил он с мягкой укоризной. — Было распоряжение председателя. А во-вторых, никто ничего не запрещал… Просто какой смысл их выписывать? Те же самые журналы выкладываются в интернете…

— А если у человека нет интернета?

— Ну как это нет? Интернет сейчас есть у всех.

— Не у всех! И не в том дело! У людей был повод лишний раз заглянуть в читальный зал!..

Вот ведь горе-то! Журналы им выписывать не дают! Да месяца через два стеклянный уголок старой девятиэтажки у вас вообще отнимут, и будет там офис Малозерова-младшего. Вполне естественно, если учесть, что культурой вот уже несколько дней как заведует Малозеров-старший, непосредственный начальник Егора Петровича.

А вам, милочка, всей библиотекой перебираться на улицу Обжимную-Крупносортную. Или еще дальше — в тупик Энтузиастов. Куда именно — пока не решили.

А вы — журналы…

— Город готовится к чемпионату, — напомнил он. — Сами видите, что в центре делается. Новые бордюры, плитка… дома обновляют. Естественно, приходится изыскивать средства, экономить на всем…

Судя по выражению слезливо-серых глаз, их обладательница решалась на подвиг. Решилась.

— А шторы? — самоубийственно спросила она.

— Шторы?.. — не понял Егор Петрович и невольно задержал взгляд на повешенных вчера шторах.

— Да, шторы! — Библиотекарша неумело повысила голос. — Областная администрация заказала шторы! И заплатила два миллиона шестьсот тысяч! А на журналы денег нет…

Егор Петрович нахмурился.

— Откуда вам известна сумма?

— В газете прочла!

«Вот суки…» — вяло подивился он про себя. Вслух же сказал:

— Н-ну… сами понимаете, решения областной администрации мы с вами тут обсуждать не вправе… Вы ко мне только по поводу журналов или еще есть проблемы?

Мог бы и не спрашивать. Разумеется, есть! Проблема на проблеме и проблемой погоняет. Честно говоря, обсуждать их не имело смысла — все они должны были решиться через пару месяцев в день переселения библиотеки на окраину. Но не скажешь же об этом прямо!

Поэтому Егор Петрович вел разговор чисто машинально, фразы выпекались сами собой, а он тем временем участливо разглядывал собеседницу.

Неужели эта лохушка до сих пор свято верит в то, чему ее учили в детстве? Бедняга. Да разве можно верить взрослым! Пора бы и самой повзрослеть… Вон педагоги — и те в рынок вписались… Хотя от школы даже сейчас кое-что зависит: куда подашься без аттестата? А такие вот реликты сохранились, пожалуй, исключительно в библиотечных заповедниках.

К подобным представителям вымирающего вида Егор Петрович, в зависимости от настроения, относился либо с сочувствием, либо с брезгливым недоумением. Несчастненькая. Честная. Можно даже сказать, истерически честная. А с другой стороны, что ей еще, кроме честности, остается? Всего остального она попросту лишена.

— Боюсь, ничем не могу помочь, — весьма своевременно выговорилась заключительная фраза. — Каждая копейка на счету…

Вроде бы ничего особенного не произнес, однако просительница вскочила. Слезливо-серые глаза обезумели. Стремительно подалась через стол к Егору Петровичу, схватила за руку, словно собираясь ее поцеловать, но не поцеловала — укусила. До крови.

* * *

Что было сильнее: изумление или боль — сказать трудно. Егор Петрович очумело смотрел на уязвленное женскими зубами запястье — и не верил в случившееся. Поднял глаза на отпрянувшую библиотекаршу. Видно было, что и она не верит.

Затем лицо ее исказилось… Нет, не исказилось — смялось от ужаса, и преступница опрометью метнулась прочь. В приемной возникла суматоха, что-то упало, обе двери тамбура остались распахнуты настежь.

В кабинет влетела встревоженная секретарша. Увидела кровь, ахнула.

— Что с вами, Егор Петрович?..

— Вот… тяпнула… — ошарашенно пожаловался он.

— Вас?! Я сейчас в охрану позвоню, пусть задержат!

— Не надо! — то ли приходя в себя, то ли пребывая еще в шоковом состоянии, остановил ее Егор Петрович. И добавил с нервным смешком: — Только теракта нам недоставало! Галочка… принесите что-нибудь из аптечки… перевязать…

Секретарша выпорхнула в приемную. Вернулась с лейкопластырем и перекисью водорода.

— Все равно надо позвонить! — возбужденно говорила она. — Это ненормальная! Ее в психушку надо… А вам — в медпункт!

— Никаких медпунктов, — угрюмо повелел Егор Петрович. — И давайте договоримся, Галочка… О том, что сейчас произошло, никому ни слова. Скандала нам не нужно… — осмотрел залепленный пластырем укус, поблагодарил за помощь.

Будем надеяться, что зубы у библиотекарш не ядовиты.

* * *

Или все-таки ядовиты? Ближе к обеду Егору Петровичу показалось, будто у него теплеют щеки. Заглянул в зеркало — так и есть, розоватые малость. Попросил у Галочки градусник, смерил температуру. Вроде нормальная…

— Покажитесь врачу! — убеждала секретарша. — Она же сумасшедшая! Вдруг нарочно заразилась СПИДом — и…

Стало так страшно, что пришлось на нее прикрикнуть.

Угрюмо сопя, отыскал номер библиотеки, взял трубку служебного телефона, затем, усомнившись, отправил на место и достал мобильник. А то по служебному как-то… уж больно… того… Так, а что сказать директорше? Увольте вашу сотрудницу — она меня укусила? Ну это курам на смех!.. Хорошо, допустим, так: «Дарья Даниловна! Что у вас там с сотрудницами творится? Заходила ко мне сегодня одна… и как-то, знаете, неадекватно себя повела. Разберитесь с ней, будьте добры!»

Да, это лучше. Это увольнение. Хотя… Директриса наверняка вызовет шахидку на ковер, потребует объяснений. А та с перепугу выложит всю подноготную, история пойдет гулять по городу… Нет, не годится.

Самое время вспомнить старое правило: когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Во всяком случае, без приказа…

К врачу Егор Петрович все же съездил. Взяли кровь, заверили, что результат будет готов недельки через полторы. И это у них называется «экспресс-анализ»? Он-то думал, прямо сегодня скажут…

Щеки пылали по-прежнему. Ощущение совершенно кретиническое. Как будто с пляжа вернулся. Внезапно в голову пришло, что обгоревшее на солнце лицо не зря кажется глуповатым, — по нынешним временам краснеют одни дураки.

Дураком Егору Петровичу выглядеть не хотелось, поэтому с обезумевшей библиотекаршей он решил пока не разбираться — куда мудрее оставить все как есть. Кроме того, не исключено, что сама с перепугу уволится.

Да и супруге лучше ничего не рассказывать. Укушен женщиной? На работе? И при этом ничего личного?..

Кем же надо быть, чтобы в такое поверить!

* * *

К счастью (или к несчастью), первый послеобеденный час делами не изобиловал, и было о чем подумать.

СПИД… При чем тут СПИД? Бред собачий, Галочкины фантазии, будь ей пусто!.. Заразилась нарочно… Ради чего? Ради того, чтобы укусить Егора Петровича? Да что от него, от Егора Петровича, зависит? Будем смотреть правде в глаза — мелкая он сошка, Егор Петрович, чиновничек на подхвате. А ведь биолог по образованию. Палеозоологом стать мечтал. Ах, если бы не карьера…

Замычал, зажмурился.

Так он спасался в юности, вспомнив что-либо сильно стыдное. Стиснешь веки до боли — и воспоминание полегоньку уходит, отпускает. Потом возмужал и в подобных случаях лишь ухмылялся да покручивал головой: надо же, каким придурком был…

Теперь вот снова.

Нет, но каков пассаж: библиотекарша укусила чиновника…

А может, и не нарочно заразилась, может, просто подцепила у кого-нибудь… Терять нечего — ну и решила воспользоваться случаем! Да, но тогда бы она принялась всех подряд кусать… Или он просто первым ей подвернулся?

Черт, и посоветоваться не с кем! Внезапно вспомнился Святослав Игоревич, давний друг отца. Вот кому следует позвонить. Кстати, жив он, нет?..

И Егор Петрович вновь схватился за телефон.

— Слушаю вас, — раздался в трубке бодрый старческий голос. — Кто-кто?.. Егорка, ты? Давненько, давненько… Что у тебя стряслось?

— Ну… почему обязательно…

— Не морочь голову! Раз позвонил — значит стряслось.

— Э-э… в общем… да. Вот вы психиатр…

— Отставной.

— Неважно! Тут такая штука… Совет нужен… Короче, меня укусили.

— Сделай прививку от бешенства.

— А если человек укусил?

— Морду набей, — весело предложил собеседник.

— Женщина!

— Темпераментные у тебя женщины…

— Святослав Игоревич! — взмолился укушенный. — Да не до шуток мне! У вас в практике такие случаи были?

Последовала пауза.

— Были… — Отставной психиатр стал заметно серьезнее, заговорил с профессиональной осторожностью. — Называется это — дакномания. Навязчивое стремление кусать окружающих.

— А последствия?

— Бывает, что и психушка.

— Да нет… Я не о психе. Я о том, кого укусили…

Святослав Игоревич рассмеялся.

— Заразиться боишься?

— Да вот… щеки горят…

— Это от стыда, — утешил тот. — Не звонишь, не заходишь…

* * *

Минут через пять в кабинет заглянула секретарша.

— Егор Петрович, к вам тут из полиции…

Этого еще не хватало!

— Н-ну… проси…

Вошел озабоченный сотрудник в штатском. Устало поздоровался, неуклюже предъявил удостоверение. Неуклюже, потому что был в толстых кожаных перчатках — еле корочки раскрыл. Странно: вроде бы на улице май месяц…

— Присаживайтесь!

Поблагодарил, спрятал удостоверение, сел. Хмуро взглянул на заплатанное запястье чиновника.

— Сильно болит?

— Вы по какому вопросу?

— Да вот по этому… — И посетитель вновь указал глазами на пластырь. — Можете точно сказать, когда именно она вас укусила?

Опаньки! Кто ж это мог стукнуть? Галочка? Святослав Игоревич?.. Да нет, когда бы он успел!..

— Простите, — решительно произнес Егор Петрович. — Полицию я не вызывал… и вообще… Откуда вам известно?

— Отслеживаем… — Сотрудник вздохнул.

— Каким образом?

— По-разному… В данном случае все просто — сама с повинной прибежала… Но вы не ответили. Когда?

В смятении Егор Петрович посмотрел на стенной циферблат.

— Перед обедом… Да нет, раньше. Где-то в одиннадцать…

— Ну да, ну да… И она то же самое говорит. То есть прошло уже часа четыре… Как вы себя чувствуете?

И стало Егору Петровичу зябко. Вдруг и вправду инфицированная?

— Чувствую?.. Да нормально вроде… Что происходит?

— Сами бы хотели знать, — с тоской признался гость. — Вы ведь у нас не первая жертва, Егор Петрович… Далеко не первая…

Внезапно бросилось в глаза, что на левой перчатке гостя угадывается оттиск человеческих зубов. Кто-то, видать, пытался прокусить, да не смог. Неужто во время захвата? Вот так библиотекарша!.. Хотя нет — какой захват? Сама сдалась…

— И всех — она?

— Покусала?.. Нет, не всех. Говорит, что только вас.

— А кто же тогда… остальных?

— Остальных — другие…

Выглядел сотрудник утомленным, почти измотанным.

— Но это не СПИД? — сипло спросил чиновник.

— Да нет, какой там СПИД… Если бы СПИД!

Слава богу!..

— Галочка! — позвал воскресший Егор Петрович. — Сделайте нам по кофейку…

— Да. Спасибо! — встрепенулся гость. — Не откажусь…

В приемной зашумела кофемашина, и вскоре Галочка принесла две чашки на подносике. Уходя, оставила дверь приоткрытой.

— Так что вы от меня хотите? — чуть ли не благодушно осведомился Егор Петрович. — Сразу говорю: претензий ни к кому не имею. Где-то я ее даже понимаю. В моем лице она укусила систему. А кто бы не укусил?

Собеседник покосился на него с подозрением и тут же перевел взгляд на стенные часы.

— Что-то быстро вы… — удрученно заметил он.

— Да объясните же наконец!

— Неделю назад все началось… — глуховато сообщил полицейский. — Есть у нас следак… Вернее, был…

— Погиб?

— Хуже… Взяли одного ботана — за чепуху. А Мишаня на него решил висяк спихнуть. Два часа мурыжил. Ну и перестарался, видать, пережал… Короче, укусил его ботан. Завизжал — и укусил… Ну, понятно, скрутили, сунули в отстойник… А потом опять на допрос. К нему же, к Мишане… — По-прежнему не снимая перчаток, сотрудник взял кофе, попробовал. Горячий. Снова отставил на блюдце. — А мы, главное, только к вечеру спохватились. А он… в смысле — Мишаня… подследственного отпустил, дело уничтожил, вызвал орлов из внутренней безопасности и вовсю уже показания дает, кается… во всех своих прегрешениях… И если бы только в своих!

— И-и… что с ним теперь? — спросил потрясенный Егор Петрович, тоже отставляя чашечку. — С этим… с Мишаней…

— Под суд… — нехотя ответил сотрудник. — Что теперь?.. И это еще не все! Попробовал его полковник выручить, а он озверел — полковника цапнул… Ну с Мишаней — ладно, таких Мишань у нас целый отдел, а вот полковник… Приказали, короче, все укусы по городу фиксировать…

— И… что оказалось?

— Вот! — Работник силовых структур стиснул челюсти и показал кулачище, облитый телячьей кожей. Блеснул полумесяцем оттиск человечьих зубов. — Хорошо, перчатки надеть догадался… Эпидемия! Самая настоящая эпидемия! Восемнадцать случаев!.. И со всеми укушенными одно и то же. Сначала щеки гореть начинают, а потом, глядишь, правду пошел пороть, справедливости требовать…

— И полковник?!

Полицейский болезненно крякнул, убрал кулак.

— На следующий день три государственные тайны разгласил! — сдавленно известил он. — Почему все и вскинулись…

— Анекдот… — скривив рот в недоверчивой улыбке, еле выговорил Егор Петрович. — Хотя… позвольте! Вы сказали: эпидемия. А почему тогда этим занимаетесь вы, а не медики?

— И медики занимаются, — буркнул гость. — Только толку от них… Изменений в организме нет? Нет. Значит, и говорить не о чем! — Убедился, что кофе подостыл, выпил залпом. — Короче, так. Инкубационный период у вас вот-вот закончится. Мой вам совет: скажите начальству, что температура у вас, и отправляйтесь домой. На улицу не высовывайтесь…

— И это все, за чем вы ко мне приходили?

— Все! — отрубил гость. — Задерживать я вас не имею права, вы еще ничего не натворили. Натворите — тогда…

— Послушайте, — с улыбкой молвил Егор Петрович. Услышанное было, конечно, безумно интересно, тревожно, нелепо, однако ощущение прямой опасности сгинуло. — Мне-то чего бояться? Честности? Так я и так честен. Я добросовестно выполняю свою работу. Да, бывают, конечно, мелкие грешки, а кто без греха?

Сотрудник взглянул на него с сожалением и встал.

— Знаете, — сказал он. — Все так говорят. Пока их не укусят.

И направился к двери.

* * *

Главное — что не СПИД. Стыд — не СПИД, глаза не выест… Нет, но какова ситуация! Достали-таки порядочных людей, допекли, раз уж те кусаться начинают! А то что же это такое? Выживают отовсюду, поборами душат… Милостыню на улице подашь — и за это скоро налоги брать станут!

Эпидемия… Собственно, почему бы и нет? Бывает же массовая паника… истерия… А тут, стало быть, массовая… как ее?.. дакномания… Восемнадцать случаев? Странно, что не восемнадцать тысяч!.. А то, что при этом честностью заражаются… Да чепуха! Просто ряд совпадений. Если бы не полковник с его государственными тайнами — никто бы и не почесался даже… Коли на то пошло, честный человек прежде всего себя искусает, а не других…

Егор Петрович вздернул рукав пиджака, поморщившись, оторвал краешек пластыря, осмотрел укус. Аккуратненький такой укус, ни малейшего воспаления. Взглянул на часы. Сколько, он там говорил, длится инкубационный период? Часа четыре?.. Прислушался к ощущениям.

Да нет, самочувствие в норме, настроение — тоже…

Правильно она его тяпнула. Справедливо. Но и пострадала тоже правильно… Да и не так уж пострадала: чистосердечное признание, явка с повинной, потерпевший не в претензии… Согласен: гнилая у нас система. Коррумпированная. И все же лучше гнилая, чем никакой. Уничтожь ее — анархия ведь начнется…

— Егор Петрович, вас председатель комитета вызывает…

Неужели и председателю дали знать? Да нет, вряд ли… Хотя… Полиция на уши поставлена — могли и подстраховаться.

* * *

— Вы насчет библиотеки, Дементий Сидорович?

Малозеров-старший разговаривал по телефону. Махнул свободной рукой на стул: садись, мол.

— Ты в котором веке живешь?.. — добродушно гремел он в трубку. — Какие, к черту, общественные организации? Все должно быть на коммерческой основе! Только так!..

Альфа-самец в чистом виде. То, что раньше попросту называлось хамом.

Дал отбой, уставился на явившегося пред ясны очи.

— Библиотека?.. — жизнерадостно продолжал греметь он — теперь уже на Егора Петровича. — С библиотекой все решено! В тупик Энтузиастов!..

— Да я отпроситься хотел пораньше… — спокойно отозвался тот, давно привыкший к громыханиям босса. — Температура поднялась, простыл, наверное…

Малозеров открыл рот для ответа, но его опять перебил телефон.

— А, это ты?.. — сказал он, расплываясь в улыбке. — Ну и как твое ничего?.. Почему? Денег нет?.. А ты не пробовал защищать угнетенных и обездоленных? Вмиг появятся…

Невинная телефонная шутка. Но такое ощущение, будто именно она таила в себе кодовое слово. Только что, секунду назад, сидел на стуле скромный чиновник, терпеливо ждал, когда начальство соизволит отдать очередное распоряжение, разглядывал от нечего делать новые шторы. Знатные шторы… эксклюзивные… И вдруг потемнело в глазах! Или действительность как-то сгустилась… А потом раздался визг. Дементий Сидорович выронил телефон, вскочил. Егор Петрович — тоже. И лишь вскочив, понял: визжит он сам.

Четко сознавая, что происходит нечто ужасное, но по-другому никак нельзя, кинулся к столу и вне себя вонзил недавно отремонтированные зубы в пухлое начальственное запястье.

Март 2018

Волгоград

Слуга царю, отец солдатам

(из цикла «Истец всему»)

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид.

А. С. Пушкин

Генерал N. славился цепкой памятью: знал всех своих солдат в лицо и по имени, за что сильно был ими любим. Теперь уж таких генералов, пожалуй, и нет. Проезжал он однажды заставу, а там инвалид при шлагбауме. Присмотрелся генерал и говорит:

— А ведь я тебя помню. Воевал ты, братец, у меня в егерях, в третьей роте, и зовут тебя Федот Куницын. Двенадцать лет назад отличился ты в деле под городом N-ск, так?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство!

— А почему ж ты без креста?

— Дык… нетути, Ваше Высокопревосходительство. Не дали, обошли наградой… Да я не в обиде!

Нахмурился генерал.

— Непорядок, — говорит. — Ужо приеду в Санкт-Петербург — распоряжусь. Быть тебе, братец, с крестом.

А слов генерал на ветер никогда не бросал. Недели через две привозят инвалиду крест и денежную награду. Вот какая память-то была у генерала!

Нет, ну кое-что, конечно, за двенадцать лет подзабылось. По правде сказать, звали инвалида вовсе не Федотом Куницыным, а Харитоном Окуловым, и служил он не в егерях, да и под N-ском не бывал ни разу.

И пришлось Окулова переписать в Куницына.

Не станешь же начальству перечить!

04.04.2022

Москва, Коньково

Дождик-дождик, перестань

— Накрылся наш пикник!

— А что такое?

— Харитон машину мыть собирается!

— Да брось ты!

— Сам поди посмотри!

И мы с Серегой, оставив без присмотра мою «мазду», устремились к гаражу Харитона. Да, собирался. Железные ворота были распахнуты настежь, а сам он с угрюмым видом разматывал шланг.

— Харитон, — позвал я, — может, не сегодня, а?

Тот покосился, насупился.

— Моя машина, — буркнул он. — Когда хочу, тогда и мóю.

— Да она у тебя и так чистая!

— Ага, чистая… Это, может, «мазда» твоя чистая — что ни день на мойку гоняешь, а мы люди простые… Сами как-нибудь, из шланчика…

— Имей совесть, Харитон! — взвыл Серега. — Люди на пикник едут! С женами!..

Тот лишь ухмыльнулся в ответ:

— Ну и ехайте…

Мы с Серегой стояли и тупо смотрели, как этот урод выводит из гаража свой драндулет. Вывел. Вылез. Пошел за шлангом.

— Та-ак… — послышался сзади голос моей Ленки. — А что это мужчины делают перед чужими гаражами? Мы там стоим ждем, когда они нам дилижанс подадут…

И Серегина Галка с ней. Легки на помине.

Опасливо поглядывая на Харитона, мы отвели жен в сторонку.

— Понимаешь, какое дело, Ленок… — покряхтывая, начал я. — Как бы наш пикник дождиком не накрыло…

Галка охнула. Ленка опешила:

— Каким дождиком? Мы ж вчера с тобой вместе прогноз смотрели!

— Да прогноз — что прогноз?.. Сейчас этот придурок тачку свою мыть начнет…

— И что?

— И все! Примета такая! Как вымоет, так дождь пойдет. Проверено…

Ленка моргнула два раза подряд, потом подняла глаза к безоблачному небу.

— Галк, по-моему, нас разводят, — объявила она. — Пошли!

Сделала пару шагов, почувствовала, что никто за ней не идет, обернулась:

— Не поняла…

— Чего он хочет? — процедила Галка.

Супруг ее пожал плечами:

— Да как всегда…

Галка сорвалась с места и стремительно подошла к Харитону.

— Совсем оборзел? — зловеще осведомилась она. — Тебе ж однажды рыло начистят!

Харитон поразмыслил, оглядел нас с Серегой, потом открыл переднюю дверцу и на всякий случай проверил наличие монтировки под сиденьем.

— Нет! Не здесь и не сейчас, — холодно уточнила Галка. — Позже.

Малость поколебавшись, Харитон захлопнул дверцу. А Галка достала сотик и отступила подальше, захватывая в кадр четырехколесную развалюху, распахнутые ворота гаража и самого Харитона.

— Вот отсниму, как ты в общественном месте тачку моешь, — пригрозила она, — и ментам перешлю!

— А кто моет? — не понял Харитон.

Сунул руки в карманы и оперся задом на облупленный капот.

Так прошла минута. Наконец Галка сдалась.

— Ну?! — бросила она, пряча сотик.

— Вы вот на пикник… — посопев, упрекнул он. — А я тут…

— Одной хватит? — прямо спросила Галка.

Харитон вдруг застеснялся:

— Да хватит…

— Ну смотри… Если хоть одна капля дождевая упадет…

— Не! Ни одной… Завтра помою…

— Серега! — окликнула Галка. — Одну бутылку из рюкзака на вынос!

Супруг кивнул и отправился выполнять приказ. Моя Ленка проводила его оробелым взглядом.

— Господа… Вы это как… серьезно?

Ей не ответили. Вскоре вернулся Серега, вручил шантажисту что было велено, и двинулись мы в сторону моей брошенной без присмотра «мазды».

— Слышь, Харитон, — уязвила напоследок Галка. — Сокровище свое в гараж загнать не забудь. Не дай бог уведут! Чем тогда промышлять будешь?

* * *

Мы уже и припасы в багажник загрузили, и сами в салон загрузились, а Ленка все никак не могла успокоиться.

— Что это сейчас было? — допытывалась она.

— Вымогательство…

— Нет, я насчет…

— Дождика? Даже не сомневайся! Как вымоет свою рухлядь — так дождик…

— Да не верю я вам…

— Ну так и мы не верили. Пока не убедились…

Покрутившись по гаражному лабиринту, я вырулил на проспект.

— Как думаешь, не наколет? — озабоченно спросил меня Серега.

— Харитон? Не-ет… Ему теперь не до мойки. Второй уже стакан, небось, принимает…

Ленка сидела рядом со мной сильно озадаченная. Потом вдруг потребовала страшным шепотом:

— А ну-ка смотреть мне в глаза!

— Между прочим, я за рулем, — напомнил я.

— Галка, ты не поверишь! — вскричала моя благоверная, оборачиваясь к подруге. — Муженьки-то наши! А?! Они ж заранее все это придумали! Они ж наверняка в доле с этим Харитоном! На троих потом разопьют!..

— Ну это вряд ли… — сказала Галка. Хмыкнула и добавила: — Тогда и я, получается, в доле…

* * *

Мы почти уже миновали окраину и выбрались на шоссе, когда машину тряхнуло. Даже не тряхнуло — подбросило. Хорошо еще, притормозил, выезжая. Женщины взвизгнули. Серега заматерился. Я, надо думать, тоже. Вернее, как? Ни визга, ни мата (чужого и своего) я, можно сказать, не услышал, потому что грянул апокалиптический треск, как будто под нами разламывалась земля — аж до самого ада.

Кстати, когда мы, распахнув дверцы, как ошпаренные вылетели наружу, выяснилось, что не так уж я был далек от истины: вдоль осевой линии по асфальту змеилась глубокая трещина шириной с мужскую растопыренную пятерню. В домишке напротив просела шиферная крыша, штакетник рухнул. Вот это долбануло! Баллов шесть, не меньше…

— Мы же не в сейсмической зоне! — крикнул я что было сил.

Интересно, кому? Господу Богу? Сошедшей с ума природе?

Подействовало, однако! Толчок не повторился. А потом вернулся и слух.

— Козел… — шипела и злобствовала Галка, потирая ушибленное колено. — Ка-кой ко-зел…

— Кто?

— Кто-кто… А то сам не знаешь! Харитон ваш… Принял наверняка два стакана подряд, стал в гараж заезжать — и в проем не вписался! — Она с содроганием оглядела жуткую трещину в асфальте. — Лучше бы уж дождиком промочило…

20.06.2022

Бакалда — Волгоград

Пых — и там!

Раннее утро. Из-за угла выворачивается динозавр из семейства джипов. Движется медленно, неуверенно, словно предчувствуя, что жить ему осталось недолго. И ему, и сородичам его, и всему их техноценозу, включая бензоколонки и автосервисы. Грядет Великое Вымирание. Не понадобилось ни астероида, ни вулканов, ни прочих избыточных катастроф — эпоха скончалась тихо, я бы даже сказал, буднично. Собственно, еще не скончалась, но… Какая разница? В любом случае, точка невозврата пройдена, и металлическое зверье обречено.

Тротуары раздались до размеров проезжей части, проезжая часть, напротив, съежилась до размеров тротуара. Похоже, с некоторых пор латать ее совсем прекратили. Джип огибает очередную выбоину и робко притирается к высокому (чуть ниже колеса) парапету. Граница резервации. Дальше запретная зона — ровное покрытие, скудно усаженное металлическими круглыми блямбами. Каждая величиною с блюдце и утоплена заподлицо. Асфальт в горошек.

Вроде бы скорая гибель отряда четырехколесных не должна меня сильно огорчать. Был и остаюсь пешеходом. К личному автотранспорту всегда испытывал стойкую неприязнь. А теперь вот гляжу на доживающие свой век тачки — и скорее соболезную им, чем злорадствую. Им и их владельцам.

Да, ребята, кончилось ваше время.

Помнится, мама моя, мудрая женщина, говаривала, что в каждом, даже самом преклонном возрасте есть своя прелесть, надо ее просто найти. Наверное, своя прелесть есть и в каждой новой эпохе. Но поначалу непривычно.

Господи, сколько бы мне всего пришлось сейчас объяснять маме! Кстати, занимаюсь этим постоянно. Куда ни посмотрю, обязательно увижу то, чего она не застала. И начинаю мысленно растолковывать, что это такое, откуда взялось. То ли ей, то ли себе самому, то ли кому другому.

* * *

Не знаю, зачем мы должны учить историю, если она нас ничему не учит.

Возьмем для примера авиацию, пассажирский флот или, скажем, железные дороги. Все это, согласитесь, общественный транспорт. Персональные самолеты и яхты — явление относительно редкое, а уж мотрисы — и вовсе небывалое. Но автомобили… Как вообще такое могло случиться, чтобы самый распространенный способ перемещения по планете был отдан в частные руки? Сопоставьте количество жертв! Да, авиалайнеры, помнится, бились иногда при посадке, да, поезда сходили порою с рельсов, корабли налетали на рифы. Но в сравнении с тем, сколько гибло народу на дорогах… На войне меньше гибнут!

Нечто, на мой взгляд, похожее происходит сейчас с телепортацией, достойной преемницей автотранспорта. До летальных исходов пока, слава богу, не доходило ни разу (прогресс, знаете), но травм и скандалов хоть отбавляй. Неужели, внедряя ее в быт, было так трудно учесть ошибки прошлого?

Мы-то, балбесы, как себе все это представляли? Понаставят, думали, на каждом углу будочек вроде приснопамятных телефонов-автоматов: заходишь в нее, набираешь номер — и оказываешься в аналогичной кабинке, только уже не на краю Спартановки, а где-нибудь, я не знаю, на атлантическом побережье.

Ага, на атлантическом… Размечтались! Каждая тысяча километров в такую копеечку влетает, что провались оно, это побережье! Да и телепортатор без визы не сработает…

Никаких, понятно, будочек не возникло. Разработчики (если продолжить аналогию транспортного средства со средствами связи) взяли за образец сотовый телефон.

Бог им судья…

* * *

Стою на краешке тротуара у самого парапета, а тротуар, как я уже упоминал, инкрустирован металлическими дисками размером с блюдце. Мама обязательно бы спросила, что это такое. Крышечки крохотных люков? Нет, мама, не крышечки. Это, видишь ли, приемные устройства, в просторечии — блямбы.

Каждой из них присвоен код. Достает гражданин свой телепортатор (гаджет такой — с виду помесь айфона с планшетом), набирает номер — пых! — и оказывается на нужной ему блямбе, сколь бы далеко она от него ни отстояла. Поэтому во время прогулок лучше держаться от этих железяк подальше. Хожу теперь, как по минному полю.

Страшно вспомнить, что творилось поначалу. Народ обнаглел мгновенно: полтора квартала до места службы — пройди пешком… Нет, телепортирует. Сеть, естественно, перегружена. Набирай номер, не набирай — вечно занято.

Решили увеличить количество блямб. Но это легко сказать! Сколько их нужно наляпать — хотя бы в пределах города? Тысячу? Две тысячи? Сто тысяч? Сколько-то там наляпали… Увеличили вдобавок мощность каждого приемного устройства, расширили финишную зону метров до двух в диаметре, а саму ее разбили на отдельные топы — этакие пятачки, каждому из которых был опять-таки присвоен свой номер. Предполагалось, что уж теперь-то давки не возникнет.

У нас — да чтоб не возникла?

Дело вот в чем: финишируя прямиком на блямбу, притираешься к ней подошвами идеально. А если рядом, то тут еще как повезет. Вокруг-то асфальт, бетон, паркет — то есть пространства, в смысле гладкости далеко не совершенные. Естественно, между подметкой и поверхностью периферийного топа иногда остается зазор, так что лучше особо не расслабляться — ощущение, полагаю, не из приятных, когда обрываешься хотя бы и с миллиметровой высоты. Хуже, если каблуки оказываются чуть глубже уровня. Клиенты жаловались: бьет по пяткам, причем очень даже чувствительно.

Ну и, понятное дело, все норовят попасть в середку, что отнюдь не каждый раз удается. Вот, скажем, набрали двое один и тот же код. Приемное устройство, распределяя кого куда, отдаст предпочтение более продвинутому телику… Ах, да! Мама! Забыл тебе сказать: теликами теперь называют телепортаторы, а телевизор окончательно стал ящиком, хотя давно уже не ящик.

* * *

Нежное чмоки-чмоки автомобильной дверцы — и вскоре из-за глянцево-черной колесной глыбы выглядывает краешек физии. Владелец. Опасливо озирает тротуар. По случаю раннего утра нигде никого. Успокаивается, затем видит меня. Заискивающая улыбка.

— Вот, — произносит он как бы в оправдание. Обходит капот, неловко его оглаживая и похлопывая. — По старинке, знаете…

Переступает парапет и оказывается на тротуаре.

Судя по облику и прикиду, один из тех, кто всю жизнь ездил черт знает на чем и мечтал о крутой тачке, как вдруг настали иные времена: богатенькие кинулись распродавать автотранспорт — ну и купил по дешевке, а теперь вот не знает, что с этой роскошью делать.

— Хорошая машина, — сочувственно говорю я.

Глаза автолюбителя вспыхивают радостью — встретил родную душу. Оно и понятно: так легко принять товарища по несчастью за единомышленника!

— Очень хорошая! — истово подтверждает он. Тут же спохватывается, тушуется. — Нет, хлопот, конечно, много, но… — Голос его обретает прежнюю уверенность, а то и воинственность. — А вот на природу, скажем? — с вызовом вопрошает он. — Кинул в багажник мангал, палатку, харч… А с теликами вашими… — испуганно моргает, но, видя, что я понимающе киваю, воодушевляется вновь: — Что туда с теликом прихватишь? Один рюкзачок?..

В целом замечание верное. Сосед рассказывал, у них в дачном поселке всего две блямбы: одна — возле колодца, да еще одна грузовая — на околице. Хотя, говорит, в последнее время с доставкой получше стало: прибывает курьер, шлепает финишную переноску прямо на участке, принимает что ты там заказал — и до свидания.

А водитель совсем осмелел.

— Задолбали портачи! — рубит он напрямик правду-матку. — Уже приткнуться некуда! Вчера, например… — Фраза остается незавершенной. На миг нас легонько толкает воздухом — и в паре шагов (точнехонько на одном из металлических дисков) возникает востроносая костяная старушенция.

И я снова представляю себе, как бы на подобное диво отреагировала моя покойная мама.

В руках у бабуси громоздкий кнопочный телик чуть ли не первого выпуска. Раритет, однако. Знаю я эту модель — работает только в черте города. Редкое барахло. Мы уже такими и не торгуем.

— Ишь, понаставили… — скрежещет прибывшая, завидев джип. — Когда ж вас всех наконец в утиль сдадут?..

Автолюбитель робеет, не знает, как поступить: то ли спрятаться в скорлупу своего транспортного средства, то ли прикинуться простым прохожим вроде меня. Но тут, на его счастье, бабку отбрасывает на полметра, а на том месте, где она только что стояла, материализуется интеллигентного вида сутулый долговязый старикан с такой же примерно рухлядью в руках.

— Да куда ж вас несет? — вопит старушенция. — Интервал кто соблюдать будет?

Старикан смущен и озадачен.

— А что интервал?.. — оправдывается он сипловатой скороговоркой. — Интервал — пять секунд. Если меньше — ничего бы и не сработало…

— А подождать?

— Так сколько вас ждать? Странная вы какая-то…

На мгновение склока прерывается появлением постового.

— Ну? — со скукой осведомляется он. — И кто кого подрезал?

У этого телик покруче — служебный, относительно продвинутый. Такими мы тоже не торгуем, но совсем по иной причине. Не имеем права.

Утро, должно быть, выпало скучное, без нарушений, раз уж полицейского привлекло столь мелкое происшествие. Обычно подобного рода столкновения фиксируются компьютером и непосредственного вмешательства властей не требуют.

Автовладелец от греха подальше снова перешагивает через парапет и, оказавшись в родной своей резервации, как бы невзначай начинает продвигаться к передней дверце джипа.

Неподалеку на одной из блямб вырастает не по сезону тепло одетый афроамериканец (только его тут не хватало!) и некоторое время лупит зенки на происходящее. Чистый Отелло.

— На машине вам ездить, а не телепортировать!.. — дребезжит старикан.

— А вы — дохлятина старая! — с блеском отбривает его бабуля. И ликующе скандирует по слогам: — Дох-ля-ти-на!

Не слишком ли много старых дохлятин для одного тротуара?

Полицейский пытается призвать обоих к порядку.

— Раша крэйзи… — ошалело бормочет интурист — и вспыхивает. Точнее, даже не вспыхивает — обращается на долю секунды в подобие хрустальной статуи, наполненной бледно-золотистым сиянием. Так, мама, выглядит со стороны момент старта. Еще его называют — пых. Был Отелло — и нету. В Америку небось свою ненаглядную подался, оставив на сетчатке моих глаз темный отпечаток. Теперь, куда ни повернись, везде его силуэт.

Джип тем временем издает прощальное чмоки-чмоки, потихоньку отчаливает от парапета и, огибая выбоины, тоже покидает место происшествия.

— А вы свидетель? — оборачивается ко мне блюститель порядка.

— Никакой я не свидетель, — открещиваюсь я.

— Но вы же рядом стояли!

— Спиной стоял.

— Так, — говорит полицейский. — Номер ваш сообщите.

— Нету, — ухмыляюсь я в ответ.

— Как нету?

— Так, нету. Ни телика, ни номера.

— А как же вы…

— Пешком.

— А… если куда-нибудь далеко?

— А некуда. Вполне доволен своим районом.

— А на работу?

— До работы полтора квартала.

— Ну а на ярмарку там… в супермаркет…

— Маршруткой.

— Да сколько их осталось, маршруток? Раз-два — и обчелся!

— Ну вот тем не менее…

Полицейский заинтригован.

— Иеговист, что ли? — догадывается он, понизив голос.

— Православный.

— Так патриарх же заявил публично, что нет греха в телепортации!

— Н-ну… нет — значит нет.

— А что ж вы тогда?

— Да вот так как-то, знаете…

Внезапно шагах в двадцати от нас с воплями, визгом и руганью образуется на тротуаре куча-мала. Из ничего, вопреки Ломоносову и прочим Лавуазье. Что-то вроде развалившейся регбийной схватки. Все понятно: золотая молодежь конается с утра пораньше, у кого телик круче. На спор набирают номер одной и той же блямбы, а та уже раскидывает, кого в центр, кого на периферию.

Полицейский, мгновенно забыв о престарелой паре нарушителей, спешит туда со всех ног.

Да, мама… Такая вот теперь у твоего сына жизнь.

* * *

Вообще-то я иду на работу. Но, во-первых, как было сказано выше, до нее два шага, а во-вторых, у меня еще полчаса в запасе.

Утренний скверик безлюден. Присаживаюсь на скамейку и погружаюсь в невеселые свои думы.

Назвав себя православным, я погрешил против истины лишь отчасти. Корни православные, сам крещеный. Единственная закавыка — неверующий.

Отсюда мое отношение к телепортации. Чисто светское. На уровне здравого смысла.

Судите сами: человек исчезает там и возникает тут. Там его рассыпали на атомы — тут из атомов собрали. А вы убеждены, что это именно тот самый человек, а не его точная копия? Или, скажем, что несколько ваших молекул в процессе сборки-разборки не потерялись? Я вот, например, совершенно не убежден.

Ну и зачем мне все это надо?

Нет уж, лучше пешочком…

По ящику такую неприязнь к современным способам передвижения открыто называют суеверием, а то и мракобесием, но я не обижаюсь.

Смотрю на часы. До начала рабочего дня двадцать четыре минуты. Скоро они истекут, и придется мне опять распинаться перед клиентами, расписывать все преимущества новой модели, подбивать на тест-драйв и обещать неведомый доселе восторг, едва лишь станете владельцем сверхпродвинутого девайса.

Да, как это ни забавно, фирма наша продает телики.

— Вы только попробуйте! — патетически восклицаю я, указывая на блямбу в углу торгового зала. — Испытайте!

— Может, сами для начала продемонстрируете?

— Нет! — с жаром возражаю я. — Ну что такое демонстрация? Что такое взгляд со стороны? Это надо ощутить самому…

Начальство давно уже в курсе моей телепортофобии и сильно этим недовольно. Действительно, чепуха какая-то получается: надо любить то, что продаешь, причем искренне, самозабвенно.

А иначе какой же ты менеджер по продажам?

* * *

Со стороны площади в безлюдный скверик входит дама лет сорока с лишним. Ни телика в руках, ни сумки, в которой мог бы таиться телик. Стало быть, тоже из тех, кому не по душе нынешние порядки. Достигнув фонтанчика, окидывает цепким взглядом скамьи и направляется ко мне.

— Вы разрешите?

— Пожалуйста-пожалуйста… — любезно отзываюсь я.

Присаживается рядом.

— Скажите, вы верующий? — спрашивает дама.

Странно. День еще только начинается, а меня вот уже второй раз пытают относительно религиозной принадлежности.

— Кто? Я?.. — задумываюсь на секунду. — Да наверное… нет.

— Вы ошибаетесь, — с ласковой грустной улыбкой поправляет она, однако голос ее тверд. — Вы — верующий. В глубине души — вы верующий.

— С чего это вы взяли?

— Но я же вижу!

Да-да, все верно: без гаджета — значит свой. Нечто вроде пароля.

— И что?

— Боитесь за свою душу. Вы хоть раз телепортировали?

— Ни разу.

— Вот видите!

— Простите, не понял… Что вы хотите сказать?

Вообще-то все ее доводы я знаю наперед, поскольку отчасти это и мои доводы, просто самому-то мне, во избежание неприятностей по службе, лучше помалкивать. Телепортация (скажет она) — смертный грех, а патриарх продался олигархам. Даже если вы считаете себя неверующим (скажет она), то хотя бы должны понимать, что телепортация чревата онкологическими заболеваниями, необратимым изменением генетического кода и (тут она перейдет на интимный полушепот) мужским бессилием.

Примерно то же самое, помнится, говорилось когда-то о компьютерах и сотовых телефонах.

До обстоятельной проповеди дело, впрочем, не доходит — сквозь узорную кованую ограду сквера и полупрозрачную апрельскую зелень мигает бледно-золотистый свет. Кто-то куда-то стартовал.

— Вот! — Со зловещей торжественностью она выбрасывает указующий перст в направлении вспышки. — Одной жизнью меньше.

— Здесь — меньше, — меланхолично соглашаюсь я. — А где-нибудь на атлантическом побережье — больше. Или куда он там портанулся…

— В преисподнюю он портанулся! — неожиданно взрывается она. — В геенну огненную! Вы что, ослепли? Это отсвет адского пламени!..

Гляжу на нее с любопытством и восторгом. Почти с испугом. Нет, такого поворота темы я не ожидал. Геенна огненная… Надо же! А темперамент-то, темперамент… Ветхозаветный! Первобытный!

Честно говоря, пора бы мне поторапливаться, но уж больно захватывающе складывается беседа.

— Да бросьте вы — в преисподнюю!.. — борясь с улыбкой, возражаю я (люблю иногда, знаете, подразнить ближних своих). — А почему ж тогда никто из портачей об этом не рассказывает? Или все так быстро, что заметить не успевают?

— А вам и не расскажет никто, — жутко приглушив голос, сообщает она.

— С них что же, подписку берут о неразглашении?

— Какую подписку?! Назад дороги нет! Там они и остаются, в преисподней…

— Здра-асьте!.. А кто ж тогда тут возникает?

— Бес! — Дама сверкает на меня глазами. — Бес, принявший его облик!

Давненько меня так не ошарашивали.

— Стоп! — командую я, решительно хлопнув себя по коленям. — Давайте-ка подробнее… Вот человек первый раз в жизни телепортирует. И оказывается в геенне огненной. Навечно. Так?

— Именно так!

— А здесь, стало быть, вместо него появляется бес?

— Именно!

— Так это что же, одни бесы вокруг?

Она порывисто берет меня за руку. От избытка чувств глаза ее обретают влажный блеск.

— Вы поняли… — проникновенно говорит она. — Вы все поняли…

Я осторожно высвобождаю запястье.

— Нет, позвольте!.. А зачем же он тогда продолжает телепортировать? Дело-то уже сделано — грешник в преисподней!

— То есть как зачем? Чтобы никто не догадался!

— А кому догадываться?

— Нам с вами! Тем, которые убереглись!

Между прочим, выстроено рассуждение логически грамотно, без проколов. Придраться пока не к чему. Хотя…

— Это сколько ж должно быть бесов? Не меньше, чем население планеты…

— Больше! — бросает она со всей убежденностью.

— Та-ак… — тяну я, соображая. — Значит, вы говорите, принимает облик… продолжает телепортировать… и тоже каждый раз оказывается в аду?

— Ну вы же видели вспышку!.. Да! В аду! И тут же возвращается сюда…

— А бес-то чего там, в аду, забыл? Домой потянуло — на перекур? Или у них там пересменка?

Зря я при этом осклабился. Дама встает с оскорбленным видом.

— Я ошиблась… — холодно изрекает она. — Вы ничего не поняли…

Тут я догадываюсь снова взглянуть на часы — и вижу, что у меня осталось всего четыре минуты.

* * *

Мини-маркет наш называется «Пых — и там!». Хотели сперва назвать просто «Пых», но, как выяснилось, «Пыхов» этих по стране зарегистрировано — до чертовой матери.

Обычно я прихожу первым. Как было сказано выше, телепортофобия моя вызывает кое у кого раздражение, так что лучше не опаздывать. Я, видите ли, единственный, кто попадает внутрь по старинке, через порог. Остальные пользуются демонстрационной блямбой, выскакивая, как пузырь на воде, за минуту-другую до начала рабочего дня.

(А вот интересно: они из тех же самых атомов собираются или из местных? Из подручного, так сказать, материала… Не знаю. Честно говоря, боязно представить.)

Тоха и Тася, как и ожидалось, уже на месте. Начальство, слава богу, задерживается. Пять минут на то, чтобы отдышаться, — и можно приступать к обязанностям.

— Бежал, что ли? — насмешливо спрашивает Тоха.

— Ох, ребята… — говорю я со стоном (и вправду ведь пришлось пробежаться).

— От бывшей жены… — соболезнует догадливая Тася.

Оба молоденькие, умненькие, с юморком. Разница в возрасте нисколько нам не мешает. Только вот насчет бывшей жены Тася, пожалуй, напрасно. Не слишком удачная шутка. Развелись мы с супругой исключительно из-за моей нелюбви к прогрессу. Сами прикиньте: она — пых! — и уже в развлекательном центре (или куда мы там с ней собрались), а мне-то — через весь город переть! Кстати, история типичная, много тогда из-за этого семей распалось.

Хорошо, мама не застала нашего разрыва. Сильно бы расстроилась.

А начальства все нет. Клиентов — тоже. И я рассказываю ребятам про даму из сквера. Меня слушают внимательно, с преувеличенной серьезностью.

— Так-то вот, господа бесы! — заключаю с ехидцей. — Считайте, что вы разоблачены…

Атлетически сложенный Тоха уставился на меня — и молчит. Физиономия — мрачная. Наконец спрашивает отрывисто:

— Как выглядела?

— Кто?

— Тетка.

Обрисовываю в общих чертах внешность моей недавней собеседницы.

Тоха поворачивается к Тасе.

— Утечка информации, однако, — озабоченно изрекает он. — Доложить надо.

Достает свой телик — и вспыхивает.

Чертыхаюсь, протираю глаза. Пока я это делаю, сослуживец мой успевает сойти с демонстрационной блямбы, куда он только что переместился, — и снова приближается к нам.

— Доложил? — спрашивает его хрупкая черноволосая Тася. Спрашивает без улыбки — с юморком у обоих, повторяю, все в полном порядке.

Тоха сокрушенно покачивает крупной бритой под ноль головой.

— Слушай, там такой переполох поднялся…

— Где? — невольно подыгрываю я.

— Где-где… В геенне, понятно, огненной, где еще? Где я сейчас докладывался!..

— Что-то быстро ты доложился, бесяра…

— Это у нас тут быстро. А там время по-другому идет.

Бесы поворачиваются ко мне и смотрят, не мигая.

— С теткой — понятно, — размышляет вслух тот, что принял облик Таси. — А с ним как поступим?

Бес, принявший облик Тохи, в раздумье.

— Одно из двух, — цедит он, меряя меня взглядом. — Либо замочить…

— Нет, — решительно протестует бес по имени Тася. — За мученика проканает, в рай попадет… А телепортируем-ка мы его!

— Точно! В преисподнюю его, козла… Мало того, что знает много, — он еще и на работу опаздывает!

И они подступают ко мне с обеих сторон.

Я уже взят под локотки, но тут на демонстрационной блямбе во весь свой долгий рост воздвигается Стас. Станислав Казимирович. Начальство. Владелец мини-маркета.

— А ну-ка прекратить! — прикрикивает он на расшалившийся персонал. — Совсем уже сдвинулись… Клиенты были?

— Ни одного.

— Плохо. — В задумчивости он смотрит на входную стеклянную дверь. — Я вот думаю: может, совсем их убрать?

— Кого? Клиентов?

— Двери… В других маркетах давно уже убрали. А то какой-то у нас фасад несовременный… непродвинутый…

— Как же… совсем без дверей?

— А зачем они теперь вообще? Если подумать, такой же пережиток, как автомобиль…

Тоха и Тася поглядывают на меня с сочувствием. А я стою ни жив ни мертв. Дожимают, ох дожимают… Автотранспорт вымрет — бог с ним, с автотранспортом, как-нибудь пешком дошкандыбаю. А вот если двери искоренят как явление… Тогда все. Покряхтишь-покряхтишь да и пойдешь покупать телик. Дешевенький. Кнопочный. Хотя нет, не позволят. Продаешь телики — ходи с продвинутым, чтобы клиенты видели…

И тут — о радость! — стеклянные створки раздвигаются, в мини-маркет входит первый посетитель. Я готов его расцеловать. Мог ведь телепортировать (код демонстрационной блямбы — на вывеске), а он, умница, взял да и вошел!

* * *

Если совсем честно, то пугает меня вовсе не риск потерять сотню-другую молекул на финишной блямбе. Или, скажем, прихватить несколько лишних из окружающей среды. Даже случись что-нибудь этакое, полагаю, вряд ли моему нежно любимому организму будет нанесен серьезный ущерб. Да и психологически, насколько я могу судить, от пыха к пыху никто не меняется. А вот сам факт сборки-разборки…

Собственно говоря, что есть телепортация? Многократное самоубийство. Там умер — тут воскрес. Не хочу! Нет, я понимаю: умирать страшно только по первому разу — потом привыкнешь… Все равно не хочу! И ничего не могу с собой поделать…

Выспрашивал знакомых, что они при этом чувствуют. Ничего, говорят, не чувствуем. Пых — и там! Кончай, говорят, ерундой заниматься, а то неловко уже за тебя…

В чем-то они, конечно, правы. Не жизнь, а сплошное неудобство. Взять, к примеру, обеденный перерыв. Возле того перекрестка, где меня чуть было не загребли сегодня в свидетели, притаился замечательный погребок. Кормят вкусно и дешево. Насыщаться мне, однако, приходится в гордом одиночестве: пока доберусь туда на своих двоих, Тоха и Тася как раз доедят второе. Не сидеть же им и не ждать меня, в самом-то деле…

Кстати, в погребке имеется и служба доставки, но то ли юные мои сослуживцы предпочитают питаться в более культурной обстановке, нежели наша подсобка, то ли брезгуют телепортированной пищей. Если так, то совсем смешно…

Но нет худа без добра. Накрепко затвердив мамины заветы, в каждом неудобстве я нахожу свою прелесть. Например, пешая прогулка полезнее телепортации — иначе с возрастом обезножишь. Маршрут мой пролегает через тот же скверик, поскольку на пути нет ни единой блямбы, а стало быть, иди смело, без опасения влепиться в выскочившего прямо перед тобой портача.

А блямбы отсутствуют потому, что скверик — пешеходная зона и, кстати, место сбора оппозиции. Митингуют, бранят эпоху, агитируют… Слышали бы вы, как они искажают и уродуют мои заветные мысли, выдавая их в таком дурацком виде, что начинаешь уже сомневаться в собственных убеждениях! Поэтому сам я в их компанию вторгаюсь редко.

Час дня. Все скамьи заняты. На одной из них я замечаю сегодняшнюю свою знакомую. На сей раз она охмуряет тощую девицу в трауре. Одно слово — стервятники. У человека горе, а она ей про геенну огненную! Подойти, что ли, вмешаться?.. Впрочем, вскоре выясняется, что помощь девице не нужна — судя по всему, особа хладнокровная, возможно, опытная. Невнимательно дослушав до конца ужастик про круговорот бесов в природе, кивает, встает.

— Простите, — говорит. — Мне пора…

И направляется к выходу из сквера. Некоторое время мы с ней движемся параллельными курсами. Кошусь украдкой. У девицы профиль грифа и подчеркнуто прямая осанка.

— Достала она вас? — не удерживаюсь я от сочувственного вопроса.

Медленный поворот головы в плоской черной шапочке с вуалеткой.

— Вы ее знаете? — осведомляется нечаянная попутчица.

— С сегодняшнего утра.

Величественный кивок.

— Завидую вашей выдержке… — не могу не признаться я.

— Такая работа, — равнодушно роняет она.

— А где вы, простите, работаете?

— В похоронном бюро.

Слава те господи! Я уж думал, у нее помер кто. Внезапно меня разбирает любопытство.

— Слушайте, а как сейчас хоронят? Что-то я в последнее время ни одной процессии не встречал…

Коротко пожимает плечами.

— Так же, как и раньше. Обрядность прежняя, изменился только способ доставки.

— Неужто телепортируют?

— Разумеется. Из дому теперь не выносят. Сразу на кладбище, а там уже отпевают… Вы просто так интересуетесь, или?..

— Просто так.

По-моему, она слегка разочарована.

— Ну а вот… катафалки там… — продолжаю допытываться я.

— Катафалки давно сданы в металлолом. Все, кроме одного. Если пройдете со мной полквартала, вы его увидите.

Мы проныриваем под кованой аркой и оказываемся на проспекте. Действительно, вдали на узенькой, как тротуар, проезжей части траурно то ли синеет, то ли чернеет самый настоящий катафалк с серебряными веночками на дверцах.

— Вы его берегите, — говорю я. — Не исключено, что мне на нем ехать.

Она останавливается и пристально смотрит на меня сквозь вуалетку.

— Ни разу не телепортировали?

— Ни разу.

— Тогда вы, пожалуй, и впрямь будущий мой клиент. Я как раз такими и занимаюсь… Кстати, не подскажете: где здесь можно перекусить поблизости?

— Не только подскажу, но и покажу. Я как раз туда и направляюсь.

* * *

Редкий случай: обедаю с сотрапезником. Более того — с сотрапезницей. Она, кстати, так и не сняла траурной своей вуалетки, что, впрочем, не мешает ей ни вкушать чахохбили под сырной корочкой, ни вести непринужденную беседу с возможным будущим клиентом.

Клиент (то бишь я) поначалу сомневается, уместна ли за столом болтовня на загробные темы, но вскоре понимает: вполне уместна. Маргарита Марковна (так она представилась) — профессионал, какие тут могут быть церемонии!

— А хоронить с помощью телепортации еще не пробовали?

— Как это?

— Н-ну… чем копать могилы, засыпáть… Взять и телепортировать гроб с покойником в землю!

— Да ну, глупости какие!

— Почему глупости?

Насмешливый взгляд сквозь крапчатую черную сеточку.

— Слушайте, вы даже не динозавр. Вы трилобит. Ни под землю, ни под воду вы ничего отправить не сможете — давление среды не позволит… И даже если бы позволило! Это же сначала нужно блямбу захоронить. На те же полтора метра. Ну и какой смысл?

Впрочем, вскоре разговор съезжает с кладбищенских мотивов на некоторые обстоятельства нашего знакомства.

— А к вам-то она чего привязалась? — недоумеваю я. — Ко мне — ладно! Видит, что я без телика… А к вам?

— А у меня телик в сумочке. Должно быть, не заметила.

— И как вам понравилась эта ее шиза?

— Насчет того, что телепортировавший остается в аду?

— Да… А на его месте возникает бес.

— Я похожа на беса?

Элементарная вежливость требует от меня признания в том, что она похожа на ангела, но как-то, знаете, язык не поворачивается. Ангел с профилем грифа? В черной вуалетке с мушками?

— Н-ну… если бы все бесы были похожи на вас, — изворачиваюсь я со всей возможной куртуазностью, — я бы не отказался очутиться в преисподней…

— И что вам мешает?

— Телика нет.

— Ну так приобретите. Мини-маркеты на каждом перекрестке…

Освещение в зальце приглушенное, поэтому бледно-золотистая вспышка, полыхнувшая в дальнем углу, кажется особенно яркой. Те посетители, которым случилось оказаться поближе к ее эпицентру, роняют ложки и вилки, принимаются протирать глаза. Взрыв возмущения:

— Что ж это за свинство такое? Предупреждать надо! Люди едят…

— На улицу выйти не мог? Хотя бы на лестницу! Додумался: прямо из-за стола…

— Да пьяный он, чего вы хотите?..

Прибежавший на шум официант связывается по сотику то ли с охраной, то ли с полицией, просит пробить номер нарушителя. Тот, выясняется, еще и не расплатился вдобавок.

— Видите ли, — дождавшись относительной тишины, доверительно сообщает мне Маргарита Марковна. — Я — католичка.

О господи! Что за день такой сегодня конфессиональный! Теперь еще и католичка!

— Так… И что?

— И все. Как я еще могла отнестись к этим ее фантазиям?

— И как же?

Отодвигает тарелку, улыбается.

— Пожалуйста. Вы, конечно, вправе сомневаться относительно меня, но мне-то самой точно известно, что я не бес. Я — это я. И я совершенно спокойна за наши с вами души… Видели цвет вспышки?

Я оглядываюсь на опустевший столик в углу.

— Он золотистый, — поясняет она.

— Та-ак…

— Он не густо-красный. Это не адское пламя, это пламя чистилища…

Сижу, не донеся вилки до рта. Чувствую себя последним идиотом.

— Каждый раз, телепортировав… — голос Маргариты Марковны внезапно обретает мечтательные, а то и мистические нотки, — …я ощущаю невероятную легкость, прилив сил, эмоциональный подъем… Как будто на исповедь сходила, и все мои грехи отпущены! Да вы и сами, наверное… Ах да! — спохватывается она. — Вы же еще ни разу…

Гляжу на нее и испытываю величайшую неловкость. Такой она мне казалась рассудительной, разумной, даже слегка циничной… И вот нá тебе!

— Хорошо вам… — выдавливаю наконец. — Но я-то православный!

— Никакой разницы! — с чувством возражает она. — Я побывала в чистилище — вы побывали в аду… То есть не побывали еще — могли побывать! В любом случае грехи будут мгновенно искуплены… выжжены…

— Да, но цвет-то пламени — золотистый!

— Н-ну… может, он и в аду золотистый…

— Минутку! — прерываю я ее. — В аду страдания — вечные!

— Совершенно верно! Но для Всевышнего, вы ж понимаете, времени не существует. Ему ничего не стоит уместить вечность в той доле секунды, за которую мы телепортируем… Вы разом отбыли свой срок!

— Пых — и безгрешен? — не удерживаюсь я от иронии.

Собеседница внимательно на меня смотрит.

— А вы в самом деле православный? — с подозрением спрашивает она.

* * *

С обеда я тоже стараюсь не опаздывать. Сворачиваю в наш переулочек и вижу у раздвинутых дверей родной конторы небольшое скопление народа в количестве трех человек. Долговязый Станислав Казимирович и двое незнакомцев в синих робах. И что-то становится мне слегка тревожно. Кажется, обсуждают наш морально устаревший фасад.

Подхожу.

— Целиком ничего менять не будем, — раздраженно втолковывает Стас. — Просто вместо дверей ставим такую же секцию. Из такого же стекла… Остальное все, как было, так и остается.

Чуяло мое сердце!

— Стас! — говорю я. — Зачем?

Он оборачивается.

— Что зачем?

Мы со Стасом не только ровесники, мы еще и друзья детства, почему я, собственно, и получил должность менеджера по продажам. Проще говоря, продавца. При Тохе и Тасе я обычно обращаюсь к боссу по имени-отчеству, но сейчас их поблизости нет, да и ситуация такая, что не до этикета.

— Но ты же видел сегодня, Стас! Единственный клиент за все утро! И он в двери вошел, в двери! Не портанулся — вошел…

— Сегодня — да, — нехотя соглашается он. — А раньше?

Тут мне возразить нечего. Да, действительно, случай и впрямь выпал довольно редкий. Обычно посетители поступают иначе: пых — и тут.

— Стас… — говорю я — и самому неприятно слышать свой собственный жалобный голос. — Ну ты же знаешь, фобия у меня на телепортацию…

— Придурь у тебя, а не фобия! — ощетинивается он, но тут же снижает голос на полтона (все-таки друзья детства). — Фобия у него… К психотерапевту обратись…

— Ну так как с фасадом решим? — вмешивается один из незнакомцев.

— Решили уже! — в сердцах рявкает на него Стас. — Фасад не трогаем. Только двери!..

* * *

Не о том я говорил с Маргаритой Марковной. Надо было вот о чем спросить: не требуется ли им какой-нибудь, скажем, гробокопатель? Хотя нет. Даже если бы и требовался! В пределах города, как я от нее узнал, все кладбища сейчас закрыты, простых смертных хоронить там запрещено. А до новых погостов можно добраться опять-таки только с помощью телепортации.

Впрочем, в их фирме еще имеется катафалк для клиентов с предрассудками, сам видел. Но ведь и шофером не устроишься, с автомобилями, напоминаю, у меня тоже отношения натянутые, машину водить не умею.

— Станислав Казимирович, — обращаюсь я в тоске к другу детства. — А двери когда убирать будем?

— Где-то через недельку…

Стало быть, времени у меня — всего ничего. Нужно ведь не просто найти работу, нужно еще, чтобы она располагалась в зоне досягаемости пешкодралом.

Стасу и самому неловко. Посетителей по-прежнему нет. Хмурится, покряхтывает. Наконец подходит ко мне, возлагает руку на плечо.

— Давай-ка пойдем потолкуем…

И, провожаемые понимающими взглядами Тохи и Таси, мы удаляемся в его тесный кабинетик. Там Стас извлекает из сейфа початую стеклянную фляжку коньяка и пару крохотных яшмовых рюмочек, наливает мне, потом себе. Негромко чокаемся.

— Ты пойми… — помявшись, заводит он проникновенную речь. — С дверьми это ведь не я придумал. Мы целиком зависим от фирмы-производителя. А там кто-то шибко умный нашелся… Рекомендуют убрать.

— Рекомендуют? — с надеждой переспрашиваю я. — Или приказывают?

— В данном случае это одно и то же, — ворчливо отзывается Стас. — Не хочется мне тебя терять, — признается он. — Не потому что ты работник хороший! Работник ты, между нами, хреновенький… Просто потому что… Короче, сам понимаешь почему…

Угрюмо киваю. Как-никак в одном дворе росли.

— Все-таки решил увольняться? — отрывисто спрашивает Стас.

— Ну а что делать?

Станислав Казимирович приглушенно рычит и вновь наполняет рюмки. Длинное узкое лицо, унылый нос, усики перышками. И тоже, наверное, католик. Такой же католик, как я православный.

— Ты на котором этаже живешь? На двенадцатом?

— На десятом…

— Лифты демонтируют — пешком подыматься будешь?

— Лифты?.. — пугаюсь я.

— Запросто! Новые дома видел? Там даже пролетов нет лестничных… Не предусмотрены.

С судорожным вздохом выцеживаю вторую рюмку, бессмысленно верчу ее в пальцах.

— А знаешь что? — бодро предлагает Стас. — Примем-ка мы сейчас с тобой по третьей — для храбрости, вернемся в торговый зал, возьмешь ты телик…

— Даже не думай!

— Бесплатно и насовсем! — Он повышает голос, воздев при этом длинный указательный палец, и слегка выкатывает бледно-голубые, почти бесцветные глаза. — Приз за отвагу! А? Выставочную модель подарю… А хочешь, я тебе зарплату повышу? Ну не в два раза, конечно, но…

— Прямо бес-искуситель… — криво усмехаюсь я.

— Ну! — живо подхватывает он. — Кого ж мне еще искушать-то? Только тебя! Я — бес, ты — праведник. В преисподней нам знаешь какие бонусы за каждого праведника причитаются?..

— Погоди-ка… — Я отставляю пустую рюмку. — А ты где про бесов услышал?

— Да Тоха рассказал, как тебя там сегодня в сквере просвещали…

А какие еще варианты? Поступить охранником в тот погребок, где мы обычно обедаем? Кто меня туда примет? Ни навыков, ни подготовки… Кроме того, у охранников свой профсоюз, человеку со стороны лучше и не соваться…

Да, мама, обложили твоего сына со всех сторон, податься некуда. Двери вон демонтируют, лифты…

А собственно, что меня останавливает, кроме страха? Принципы? Какие, к черту, принципы, если сам теликами торгую! А уж если взять на вооружение безумную версию дамы из сквера… Изящная, кстати, версия! Раньше люди продавали душу дьяволу, а теперь, выходит, сами платят за то, чтобы приобрести орудие самоубийства и добровольно отправиться в ад. А я, весь такой чистенький, им в этом способствую…

Правда, есть еще не менее безумная версия Маргариты Марковны… и публичное заявление патриарха…

Станислав Казимирович тем временем решительно разливает коньяк по рюмочкам.

— Собрался! — командует он. — Встать! Смирно! Локоток!..

Мы встаем, лихо по-гусарски отставляем локоток и выпиваем по третьей.

— Ну?!

— Хрен с тобой… — обессиленно выдыхаю я. — Убедил…

* * *

— Господа! — с пафосом провозглашает Стас, распахивая дверь кабинетика. — Позвольте всех поздравить!

Тоха с Тасей видят наши лица и мгновенно догадываются, что случилось. Оба вскакивают, разражаются аплодисментами, а Тася вдобавок испускает тоненький ликующий вопль.

— Позвольте приступить к церемонии! — вдохновенно объявляет Стас. — К посвящению, так сказать! Ко введению во храм телепортации и причислению к лику бесов…

Аплодисменты и вопль повторяются. Станислав Казимирович подводит меня к стеллажу, на коем возлежат самые что ни на есть крутые телики.

— Выбирай!

— Можно я? — умоляюще просит Тася. — Он же сейчас самый дешевый выберет!..

— Ладно, грабьте… — ухмыляется Стас.

И Тася, естественно, выбирает дорогущий гаджет последней модели. Я знаю, как с ним обращаться, — все-таки менеджер по продажам. Медленно-медленно набираю номер нашей демонстрационной блямбы. Состояние скверное, подавленное, и все же копошится где-то там внутри некое любопытство: что я сейчас почувствую? Неужто и вправду ничего?

— Смелее! — подбадривают меня. — Пых — и там!

Резко выдыхаю и, решившись, жму стартовую клавишу.

* * *

Стоп! А тот ли я набрал код? Во-первых, ночь. Вернее, не то чтобы ночь, но какие-то серо-багровые сумерки. Пологие склоны, скалы, зарницы над пепельным горизонтом. Под ногами что-то вроде пемзы, и она слегка подрагивает. Откуда-то приходит негромкий, но жуткий звук: то ли вздох, то ли дальний грохот, словно где-то там тяжко просел огромный пласт земли. Куда это меня занесло? В жерло вулкана?

Рядом возникает Стас.

— С прибытием тебя, — устало усмехается он.

— Где мы?!

— А сам еще не понял?

Но я уже смотрю во все глаза на спускающиеся к нам по серо-багровому пологому склону две козлоногие фигуры с черными перепончатыми крыльями за спиной.

— Кто такие?.. — В горле першит, вопрос почти неслышен.

— Смена, — безразлично отзывается Стас.

Удивительно, однако страха я почти не чувствую. Такое ощущение, будто все это происходит не со мной. Возможно, шок.

Тем временем двое подступают к нам вплотную. Глаза как бельма. Один останавливается перед Стасом, другой обходит меня кругом, присматриваясь.

— Не вертись, — хрипло велит он мне.

Я замираю.

— Ну так что там с теткой? — спрашивает Стаса первый.

— Да пусть живет, — нехотя отвечает тот. — Найти бы того, кто ей все это разболтал…

— Думаешь, кто-нибудь из наших?

— Ну не сама же она доперла… — Он поворачивается ко второму. — Ты долго еще вошкаться будешь?

И адское творенье, глядя мне в глаза, начинает меняться. Черные перепончатые крылья съеживаются, словно плавящийся битум, рыло сминается подобно кому сырой глины в руках скульптора и светлеет, мало-помалу перелепливаясь в лицо. Мое лицо.

Стою как перед зеркалом.

— Дай сюда… — говорит мне двойник. — Тебе это больше не понадобится…

Отбирает у меня подаренный Стасом гаджет и, полыхнув на прощанье, исчезает.

Выходит, соврала тетка. Никакой это не отсвет пламени преисподней или чистилища. Просто вспышка. Чисто технический момент.

Пологий склон приходит в движение. В багровом полумраке образуется довольно большая толпа и подбирается поближе. Многих я узнаю´: Тоха, Тася, старичок со старушкой, что поругались сегодня утром, не по сезону тепло одетый афроамериканец, полицейский, Маргарита Марковна в черной вуалетке… Все смотрят на меня и невесело скалятся.

Кто они? Бесы, принявшие облик моих знакомых, или сами знакомые — делегация из геенны огненной? Вроде ни у кого в руках телика нет… Наверное, все-таки люди. Грешники, покончившие жизнь телепортацией. Новичка встречают…

Среди них я не вижу лишь владельца джипа и той тетеньки из сквера… И мамы тоже не вижу. Но уже в следующую секунду понимаю, что мамы тут нет и быть не может.

Мама в раю.

Март 2020,

Волгоград

Испытуемый

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Федор Тютчев

— В депутаты?! Меня?!

Испуга и ошеломления в этом вскрике было примерно поровну. А вот радости в нем не слышалось вообще, ибо представить себя в роли народного избранника Егору Ненахову просто не хватило бы дерзости.

Дементий Сидорович насупился — он привык, что подчиненные относятся к его словам с бóльшим доверием.

— Пока еще только в кандидаты, — одернул он излишне впечатлительного сотрудника.

Тот моргнул раз, другой — затем широко раскрыл глаза. Осенило.

— А-а… — облегченно выдохнул он, возвращаясь в реальность. — На убой, что ли?

Дементий Сидорович уставился на него с подозрением.

— В смысле?

— Ну… голосá у кого-нибудь оттянуть… А потом прокатят…

— Никто тебя не прокатит. Постараемся, чтобы не прокатили… Войдешь в инициативную депутатскую группу. Ты мне там нужен. В качестве эксперта…

— Я?!

— Именно ты.

— А-а… эксперта в какой области?

Дементий Сидорович недовольно помолчал, потом изобразил горлом отдаленный раскат грома.

— Новое правило ввели, — буркнул он. — Испытывать законопроект на законодателе…

Егор ахнул.

— Как это?

— Как-как… — сварливо передразнил его Дементий Сидорович. — Как на собаке Павлова! Была, знаешь, такая добрая традиция в Гражданскую войну: кто приговаривал, тот и расстреливает…

Чувствовалось, однако, что шеф и сам в замешательстве.

— Но почему именно я?!

— Отказываешься, что ли?

— Нет!

— Так я другим предложу… Тут же ухватятся, даже не сомневайся…

— Нет-нет… Я просто…

Дементий Сидорович крякнул и с сомнением оглядел Егора.

— Исполнительный, добросовестный… — помыслил он вслух, как бы заново все взвешивая. — Родных нет, детей тоже… Развелся вот недавно…

— А-а… какое это имеет отношение…

— Возможно, и никакого… — признался, мрачнея, шеф. — Поживем — увидим…

* * *

Со времени той достопамятной беседы прошло примерно полгода. Поднявшись чуть свет, депутат Егор Ненахов подошел к зеркалу и потрогал свежий (вчерашний) синяк. Вспомнилось вдруг, что Ликургу за какой-то его закон спартанцы выбили глаз. Слава богу, у нас не Спарта. Неделька-другая — пожелтеет и сойдет…

Обкатывали на Егоре Петровиче вот уже второй законопроект. С первым (об административной ответственности за публичное отрицание ползучего эмпиризма) особых проблем не возникло: ходил по улицам, отрицал, бывал не раз за это задержан, штрафы платил с легким сердцем, зная, что все потом возместят (главное — сохранять квиточки). Прохожие, случившиеся на месте задержания, как ни странно, в большинстве своем сочувствовали нарушителю: депутат-то он, конечно, депутат, а молодец — глянь, системе противостоит! На ползучий эмпиризм замахнулся, знать бы еще, что это за хрень…

Однако возилось в душе испытуемого некое беспокойство: леший с ним с эмпиризмом, а ну как в следующий раз отмочат что-нибудь посерьезнее, почленораздельнее?

И месяц спустя отмочили.

Помнится, ознакомившись с новым законопроектом, Егор Петрович несколько даже обомлел.

— Не понимаю, — честно признался он, отняв от бумаги встревоженные глаза. — А тут-то я что должен делать?

— То же самое, — объяснили ему. — Соблюдать закон, нарушать закон… Все фиксировать. Потом представите экспертное заключение…

Вчитался еще раз.

— Как же его такой нарушишь?

— Да уж постарайтесь как-нибудь…

Стараться не пришлось. Как и в первом случае, формулировка была такая, что поначалу не разберешь, о чем вообще речь, но избиратели-то нынче вредные, въедливые — сквозь любую формулировку продерутся.

Продрались, пришли в восхищение — и началось…

…Испытуемый вынул сотовый телефон, выключать который ему теперь категорически запрещалось, посмотрел, сколько времени. До открытия супермаркета оставалось еще порядочно. Может, зайти в круглосуточный? Продавщицы там снулые, им бы сейчас смену сдать поскорей… А с другой стороны, злые — ночь не спали… Нет, все-таки лучше в супермаркет.

По условиям миссии Егору Петровичу надлежало ни в коем случае не сидеть взаперти и не менее трех раз в день посещать какие-либо магазины. Открыл аптечку, поколебавшись, сунул в боковой карман пиджака лейкопластырь. Вдруг пригодится…

Испытание законопроекта выпало на май месяц. Ах, если бы на декабрь! В декабре дни самые короткие… А тут семь утра — и уже светло. Выйдя из лифта на первом этаже, Егор двинулся было к металлической двери подъезда, но вовремя спохватился. Не будем повторять собственных ошибок — вполне вероятно, что на лавочке его и сегодня поджидают. Как вчера. Выбрался через черный ход, отомкнув его скопированным в домоуправлении ключом. Лифтер скопировал — за бутылку. Обратись Егор с этой просьбой сам, отказали бы наверняка.

Дворик был пуст, и все же испытуемый счел за благо покинуть его как можно скорее. Оказавшись на улице, приостановился, склонил голову и тронул кончиками пальцев лоб, словно бы что-то припоминая. За неделю этот несколько театральный жест стал уже привычным — таким образом Егор Петрович заслонял рукавом депутатский значок, пересеченный красной косой чертой.

Да, депутат, а неприкосновенности лишен — вот что она означала.

Постоял, прикинул, каким путем безопаснее достичь цели. Пожалуй, что любым. Всем некогда, все спешат на службу, по делам — вряд ли кто сейчас к нему привяжется.

Мысленно махнул рукой и двинулся напрямик, с опасливой завистью косясь на прохожих. Им-то закон был еще не писан…

* * *

Не повезло. У стеклянных дверей супермаркета ожидали открытия человек шесть. Вот делать нечего людям! Ну куда их несет в такую рань? Пришлось отступить подальше, ибо подлый телефон оповещал о его приближении всех и каждого шагов за двадцать.

Наконец створки раздвинулись, и Егор Петрович устремился следом за немногочисленными покупателями. Схватить со стенда что-нибудь не глядя (в данном случае под руку подвернулся пакет с петрушкой) — и стремглав к свободной кассе. Обычно Ненахову это удавалось — тут главное не дать кассирше опомниться, не дать ей взглянуть на дисплей предательски пискнувшего сотика.

— Девушка! Если можно, побыстрее! Жена послала — суп варит… — и добавил для пущей достоверности: — С фрикадельками…

Но та уже вынула свой гаджет и прочла сообщение. Далее с лицом ее случился, по выражению классика, ряд волшебных изменений. Равнодушно сложенные губы ожили, разошлись в мечтательную улыбку, брови вспорхнули. С нежностью кассирша взглянула на покупателя, тщетно пытающегося заслонить свой перечеркнутый депутатский значок. Попался, голубчик!

Механизм, выплевывающий чеки, немедленно заело.

У соседних касс тоже защебетали телефоны. Покупатели радостно засуетились, разворачивая тележки, — и вскоре за спиной Егора Петровича образовалась небольшая очередь.

— Вот так вот встанет один такой, — прозвучал задорный старушечий голос, — и жди его…

— Слышь… — озабоченно шепнул кто-то кому-то, вчитываясь в эсэмэску. — А чего это вообще? Прово… цирование… на противо… правные…

— Сейчас увидишь, — предвкушающе шепнули в ответ.

— Ну ты, законодатель хренов! — с вызовом бросили в спину. — Ты там долго еще копаться будешь? Тут тоже люди…

Егор Петрович оглянулся с заискивающей улыбкой.

— Да вот… ленту заело… — виновато объяснил он.

— Гля! Еще огрызается!

Со стороны входа приблизился восторженно осклабившийся охранник.

— Девушка!.. — взмолился бедолага-испытуемый.

— Гля! Нашел крайнюю! Девушка ему виновата…

Народ развлекался.

Нервы не выдержали — и, оставив пакет с петрушкой у кассы, Егор Петрович дезертировал — пустился наутек.

— Куда? — взревели сзади. — Куда не расплатившись? Держи!..

Охранник заступил дорогу. Егор Петрович сманеврировал, да неудачно. Мужчина он был крупный, вполне мог вырваться, но оказать сопротивление означало подвергнуть граждан новому соблазну.

К месту происшествия уже направлялись двое полицейских и приземистая, но необъятная казачка в папахе и камуфле.

— Нарушаем, гражданин? — глумливо обратился один.

— Ничего я не нарушаю!

— Как же не нарушаем? — ухмыльнулся второй. — Именно что нарушаем… — и с удовольствием зачитал с телефонного экранчика: — Закон об ответственности за провоцирование окружающих на совершение противоправных действий.

Казачка хранила суровое молчание.

— Да это они меня провоцировали! — оправдывался задержанный.

— А им можно! Закон-то еще не принят. Он на них пока не распространяется…

Однако за прошедшую неделю Егор Петрович многое усвоил и многому научился.

— Так противоправных же! — вскричал он. — Противоправных действий! А их не было!

— Как не было?!

— Так не было! Ни к кому претензий не имею!..

— А ко мне? — оскорбился охранник.

— А вы исполняли свой служебный долг!

Полицейские переглянулись с озадаченным видом и вновь повернулись к задержанному.

— Ну ты жук… — молвил один из них и даже в знак одобрения головой покачал.

Камуфлированная казачка неподвижностью своей напоминала каменную бабу на кургане.

— Так а я… это… — нашелся охранник. — Я права превысил…

— Точно! — обрадовался второй полицейский. — За шиворот хватал? Хватал! Значит, имело место превышение… Вон и синяк под глазом! Так что протокольчик все-таки составим…

* * *

К родному дому Егор Петрович осмотрительно приблизился с торца. Выглянул из-за левого угла, отпрянул. У черного хода его поджидали вчерашние обидчики из местной алкашни. Что ж, вполне естественно: протоптались все утро перед парадной дверью, сообразили, в чем дело, и схлынули сюда, во дворик. А может, лифтер стукнул — насчет ключа… Время от времени кто-либо из них доставал сотик и, убедившись в отсутствии пропущенных сообщений, разочарованно прятал его в карман. Интересно, с той стороны тоже кого-нибудь оставили? Сейчас проверим…

Лишенный депутатского иммунитета горемыка подобрался к противоположному углу. На лавочке никого. Рядом, правда, припаркованы четыре автомобиля, но все довольно крутые — гопота на таких не ездит.

Сзади послышалась короткая птичья трель — чей-то телефон среагировал на присутствие испытуемого.

— Егор Петрович…

Вздрогнул, обернулся.

Глазам его предстал сутулый жилец из второго подъезда с насекомоподобной шавкой на поводке. Оба преклонных лет — у обоих артритные лапки и выпуклые печальные глаза.

— Не стоит туда идти, Егор Петрович, — известил собаковладелец. — Там за «тойотой» еще двое прячутся…

— Спасибо… — сипло отозвался Ненахов.

Насекомоподобная шавка встрепенулась и нервно зарычала.

— Рекс! — одернул ее хозяин, строго сводя облезлые седоватые бровки. Снова повернулся к Егору. — Не стоит благодарности. Если хотите, составьте нам компанию — прогуляемся… Думаю, этак через часик караул снимут, вернетесь к себе…

Прошлись по улочке, достигли набережной, присели на массивную скамью. Грозный Рекс был спущен с поводка, но свободой не воспользовался: скребя коготками, походил-походил враскорячку да и прилег на теплый асфальт.

— Сами хоть понимаете, во что ввязались? — спросил хозяин.

— Ох, понимаю… — покаялся Егор, оглаживая синяк под левым глазом.

— Да я не о том… — поморщился собеседник. — Сочувствую, конечно, вашей производственной травме, но… Я о законе.

— А что закон?

— Вы представляете вообще, что у нас начнется, если его примут?

— Да мало ли у нас законов принимали!

— Стало быть, не представляете… — Собеседник вздохнул. — Вот, допустим, ограбил я вашу квартиру. А по закону-то выходит, что виноваты вы сами — не поставили на сигнализацию, не навесили дверь понадежнее… Словом, ввели меня во искушение… Синячок трогаете? Ну так, поверьте мне, синячками дело не ограничится…

«А ведь и впрямь изуродовать могут, — пришла пугающая мысль. — А то и вовсе пришибить…»

— Мне за это, между прочим, деньги платят, — хмуро напомнил Егор.

— Тридцать сребреников? — последовало язвительное уточнение.

— Вы что, меня за Иуду держите?

— А за кого еще?! — внезапно вспыхнул владелец Рекса, который, кстати, тут же вскочил на хрупкие свои лапки и вновь истерически зарычал на беззащитного депутата. Того и гляди порвет, как грелку.

— За кого еще?! — с вызовом продолжал сосед по подъезду. — Вот примут закон. И где тогда правды искать?

— Можно подумать, вы ее сейчас где-нибудь найдете! — буркнул Егор.

— Пожалуй, что и не найду, — подумав, согласился тот. — А какой, простите, срок вам дали на то, чтобы… м-м…

— Испытать законопроект? Месяц…

— Я вот к чему. Вас ведь пока еще гоняют забавы ради — за то, что депутат… за то, что никто за вас не вступится… Так, хиханьки-хаханьки… А ну как сообразят, вроде меня, что дело-то куда серьезнее? Каждый ведь окажется в вашей шкуре, если примут… Что тогда?

— Не сообразили же до сих пор!

— Сообразят. А не сообразят — я подскажу. И не надо так на меня смотреть! Если вы, Егор Петрович, сами не ведаете, что творите… в какую вы нас всех яму тащите… Пеняйте на себя!

Вдалеке, возле свежепобеленной ротонды, обозначились двое небрежно одетых мужчин и озабоченно принялись озираться.

— По-моему, по вашу душу, — холодно произнес собаковладелец.

Егор Ненахов вскочил — и кинулся прочь.

* * *

Оказавшись в своей однокомнатке, он заперся на оба замка, кое-как унял сердцебиение, потом побрел на кухню, где принял стопочку отдающего торфом виски. Подсел к столу и пригорюнился, в полной мере ощутив горькое свое сиротство.

И пожаловаться некому. Один-одинешенек. Хотя, может, оно и к лучшему: будь у него семья — глядишь, и семье досталось бы. Не зря же Дементий Сидорович выбрал именно его — бездетного, разведенного. Неужто предвидел, что противники иного законопроекта ни перед чем не остановятся, даже перед похищением родных и близких? А потом скажут: сам спровоцировал…

Ну и кто ты теперь такой, Егор Ненахов? Депутат не депутат, гражданин не гражданин… Вспомнилось вдруг, что человек, по словам Платона, это двуногое существо без перьев… Да-да, а хулиганствующий Диоген ощипал петуха и принес Платону: вот тебе, дескать, человек. Тот понял свой промах, уточнил формулировку: двуногое без перьев с плоскими ногтями…

И хоть бы одна сволочь поинтересовалась: а каково было тому петуху, ощипанному заживо ради торжества истины!

* * *

Пространство между колоннами и стеной по науке называется перидром. Прошмыгнув тайком в это самое пространство (что было, заметим в скобках, далеко не просто сделать, поскольку на облицованных мрамором ступенях отирались какие-то разгневанные тетки с плакатиками и флагами), Егор Петрович почувствовал себя в относительной безопасности. Перевел дух, принял более или менее достойный вид и лишь тогда счел возможным проникнуть в здание Думы. Весьма своевременный поступок — внизу уже раздался телефонный щебет, свидетельствовавший о том, что возможная жертва — в двадцати шагах.

Дежурный в аквариуме при входе узнал испытуемого и, скроив сочувственную мину, приветствовал по имени-отчеству. С таким же примерно выражением здоровались с Егором Петровичем и все встреченные им на лестнице и в коридорах. Кое-кто при виде свежего синяка под левым глазом горестно поцокал языком.

Слава богу, Дементий Сидорович был на месте.

Узрев вошедшего, чуть отшатнулся, сделал страшные глаза.

— Ты?.. — не поверил он и задохнулся от возмущения. — Тебе как было сказано? Пока не сдашь отчет, ни ногой сюда… Ни ногой! Только в самом безвыходном…

— Безвыходное, Дементий Сидорович… — обессиленно выдохнул Егор. — Не могу я больше… Что хотите делайте, не могу!

Дементий Сидорович вгляделся в его отчаянное лицо и понял, что ситуация-то, кажись, и впрямь серьезная.

— Садись, — угрюмо повелел он.

Егор Ненахов сел, уронил плечи.

— Жидóк на расплату… — гневно пробурлил глава инициативной депутатской группы. Выражение, конечно, рискованное в смысле политкорректности, однако в данном случае слово «жидóк» представляло собой краткую форму от прилагательного «жидкий». Кстати сказать, сам-то Дементий Сидорович был родом из станицы Нижне-Погромная и любил щегольнуть при случае образчиком родной речи. — Как денежку получать — так мое почтение, а как отработать — так сразу и «не могу»…

— Дементий Сидорович! — возрыдал Егор. — Мне вчера нос отвернуть грозились!

Тот на секунду задумался.

— Ну а что нос?.. — возразил он чуть погодя. — Подумаешь, нос!..

— По самые причиндалы!

— М-да?.. — почему-то приходя в хорошее настроение, переспросил Дементий Сидорович. — По самые, говоришь…

И снова стал серьезен.

— Ни хрена ты, я гляжу, Егор, не понял. Думаешь, прикольчики опять депутатские? Закон о невыпускании котов на крышу? О некурении на балконах?.. Надо же страсть какая — нос ему отвернуть грозились… — посопел, помолчал. — Ну-ка покажь фингал…

Егор Ненахов покорно приподнялся и подставил левую щеку.

— У врача был?

— Был. Вчера…

— Зарегистрировал?

— Зарегистрировал.

— Ну и чего тебе еще надо? Компенсацию выплатим…

— Дементий Сидорыч… — отважившись, проскулил испытуемый. — А может, ну его… этот закон? Кто его предложил вообще? Какая-то группа избирателей…

— Какая-то?! — не поверил своим ушам Дементий Сидорович.

— Ну а что? — агонизировал Егор, убиваемый изумленным взглядом начальства. — Медсестра… пенсионер…

— Так ты что же, считаешь, они сами по себе в Думу с письмом обратились? Медсестра… пенсионер… Да за этой медсестрой, за этим пенсионером… такие люди стоят, что мама не горюй! И им этот закон позарез нужен! Понимаешь ты? Позарез…

— Зачем? — пискнул Егор.

— Затем! — громыхнул в четверть голоса грозный Дементий Сидорович. — Затем, что без него все вразнос идет! Сколько предпринимателей из бизнеса изъято, а? И каких! Самых креативных, самых амбициозных…

— Как изъято?.. — пролепетал Егор.

— Принудительно! За решетку! На три года изъято, на пять… А ты прикинь, что это такое в бизнесе — пять лет! Хотя бы даже и три… Ладно, бог с ними, с изъятыми! Неизъятые по краешку ходят, можешь ты это понять?! Потерпи, Егор! Потерпи… Есть такое слово — надо. Вот сейчас — надо…

Испытуемый нахохлился, стиснул зубы.

— Не могу, Дементий Сидорович… — выдавил он наконец. — Сил моих больше нет…

— А у них, значит, есть? У тех, которые сейчас на киче парятся!.. Только о себе, только о себе… — Глава инициативной депутатской группы, клокоча, выхватил сотовый телефон, неистово ткнул в нужный номер. — Аполлинарий Трофимович?.. — Голос шефа исполнился почтения. — Затрудненьице у нас… Да вот испытуемый наш смалодушествовал… Сил моих, говорит, больше нет… Достиг предела прочности… Попрочнее? Да боюсь, нет у нас никого попрочнее… Словом, просьба у меня: вы уж как-нибудь ему там со своей стороны посодействуйте… помогите… Работник-то старательный…

* * *

В перидром между стеной и колоннами Егор Петрович вышел совершенно в ином состоянии, нежели входил. Посодействуют… Помогут… Кто? Наверное, те, во имя кого подписывали обращение в Думу пенсионер, медсестра… прочая шушера… вся эта группа избирателей… А за ней такие люди стоят, что мама не горюй! И им этот закон позарез как нужен… А значит, нужен и он, Егор Петрович Ненахов… В чем же только, хотелось бы знать, будет заключаться их помощь? Приставят охрану?.. Почему бы и нет? В открытую они ее, конечно, приставить не смогут — нарушение чистоты эксперимента. Но ведь можно приставить и тайно…

Аполлинарий Трофимович… Ни разу о таком не слыхал… Непростой, видать, человек, если шеф перед ним лебезит!

Душа пела, жить хотелось…

Рановато, заметим, хотелось, да и пела она, душа, несколько преждевременно, поскольку бдительность Егор Петрович утратил напрочь.

Вместо того, чтобы скользнуть вдоль стены и сбежать по боковой лесенке, он не просто шагнул, забывшись, на открытое пространство перед массивными колоннами — он еще и спустился на несколько ступеней, прямиком в толпу протестующих. И состояла она, напомним, не из вчерашних выпивох, задиристых, но отходчивых. Егор был окружен злобным ощеренным бабьем предпенсионного, а то и пенсионного возраста.

— Вот он, гад ползучий!.. — взвизгнула ему в лицо совершенно жуткая особа — вылитая старая нацистка, этакая командоза Равенсбрюка, чудом избежавшая петли: обтянутый полупрозрачной кожей череп, сумасшедшие глаза, мертвенно-седые космы. — Это что ж теперь? Изнасилуют меня — и я же виновата буду?..

Испытуемый воззрился на нее с недоверчивым ужасом. Мелькнула и сгинула мысль, что насильнику следовало бы вручить медаль за отвагу. Далее мысли кончились. Остался страх.

Сейчас последует первый удар плакатиком, а то и древком флага, потом свалят наземь, и никто уже его не выручит. Затравленно огляделся. В сторонке стоял и укоризненно смотрел на него все тот же сутулый сосед по подъезду с насекомоподобным Рексом на поводке. Рекс, скотина такая, семенил искривленными лапками и ликующе подтявкивал.

Значит, угроза приведена в исполнение — растолковал стервец всем и каждому, что станется, если закон пройдет.

— Гражданочки, гражданочки… — пробираясь к Егору Петровичу, уговаривал обезумевших дам полицейский. — Давайте не будем…

— Еще как будем!..

— Имеем право!..

— Испытатель, да? Сейчас испытаешь!..

На помощь пришел второй, и, кое-как отбив у разбушевавшихся женщин порядком уже поцарапанную и помятую жертву, запихнули ее вдвоем в машину. Тронулись. На сей раз представители исполнительной власти были настроены отнюдь не благодушно — обоим, пока изымали испытуемого из толпы, тоже досталось за компанию. Изъяснялись сквозь зубы — и только промеж собой, как будто никакого Ненахова тут не присутствовало.

— Ну не сука, скажи?.. — в сердцах процедил один. — Примут закон — и что будет? Вообще ничего никому не пришьешь… У всех отмазка! Вот ведь придумали… думаки!..

— Сунуть его в пресс-хату… — мечтательно проворчал второй.

— Зачем?

— А так…

— Ребята… — подал робкий голос Егор. — Я сейчас отказаться пытался… честное слово! Верите?..

Сделали вид, что не расслышали.

Неужто и впрямь сунут? И разнуздавшееся воображение предъявило такие живописные полотна, что уж лучше Илья Ефимович Репин с его державным сыноубийцей… Хотя… Там же в пресс-хате — уголовники… А он им скажет: «Братцы! За что? Я ж ради вас терплю…» Вдруг не тронут!

— Нельзя его в пресс-хату…

— А чего нельзя-то? Спровоцировал на противоправные действия…

— Сказано передать с рук на руки!..

Сердчишко встрепенулось робко и радостно, забрезжила надежда на благоприятный исход. Боязливо поглядывая на полицейских, задержанный дерзнул достать из кармана пиджака коробочку с лейкопластырем. Залепил одну царапину на запястье, хотел залепить другую, но тут машина резко остановилась.

— На выход! — велели Егору.

— А разве мы не в отделение едем?..

— На выход!..

Поспешно спрятал лейкопластырь, открыл дверцу, вылез — и очутился в каком-то черно-рыжем кирпичном тупике. Подобные трущобы используются обычно в фильмах про гангстеров — именно там враждующие банды решетят друг друга из пистолетов-пулеметов Томпсона. И, словно бы для окончательного сходства с кинематографом, возле прокопченной выщербленной стены расположилась элегантно-траурная иномарка, а рядом с ней — двое равнодушных верзил в темных очках.

Должно быть, те самые. Те, что мама не горюй…

Полицейские сопроводили испытуемого до места, поздоровались. Верзилы кивнули.

— Привет Аполлинарию Трофимовичу… — несколько подобострастно добавил один из конвоиров.

Верзилы кивнули вновь — и полиция шустро свалила с экрана. Вместе со своей машинешкой.

В тупике стало гулко.

— Вы… — устрашась этой тишины, начал Егор, и легкое эхо отскочило от кирпичных стен. — Это вы… посодействуете, да?..

Лица остались неподвижны, но в темных стеклах очков отразилось нечто вроде удивления. Тот, что повыше, поманил испытуемого пальцем — точнее, согнул указательный, а разогнуть не удосужился. Этим крюком он взял приблизившегося Егора за лацкан и подтянул вплотную.

— Еще раз заноешь, — скупо отмерил он слово за словом, — будешь иметь дело с нами. А не с ними… Иди работай.

2020

Волгоград — Бакалда

Наваждение

Месяц назад имплантировали мне хрусталики — и оказалось, что раньше я жил в потемках. А тут словно свет включили. Мир обрел четкость, оброс подробностями. Событие, несомненно, радостное, однако в чем-то и прискорбное. Как выяснилось, за пару лет моего блуждания в сумерках многое изменилось, причем далеко не в лучшую сторону. Я о людях, разумеется. К собакам, кошкам, воробьям, деревьям — никаких претензий. К архитектуре, кстати, тоже — город у нас заметно похорошел.

Но люди…

Вот на светофоре зажегся красный. Проспект взбурлил машинами. Останавливаюсь, смотрю на противоположную его сторону. Там ожидают зеленого света четверо прохожих. До прозрения моего они представляли бы собою набор размытых цветовых пятен. Теперь же различаю все в деталях.

Думаете, они сознают, что стоят на переходе? Черта с два! По крайней мере трое из них наверняка пребывают не то в дополненной, не то в виртуальной реальности. Каждый во власти своего наваждения. Один приосанился, залихватски подкрутил воображаемый ус — явно мнит себя кавалергардом, завидевшим карету куртизанки. Второй замер навытяжку и, вылупив глаза, отдает светофору честь, хотя по правилам к пустой голове руку не прикладывают. Третий сдернул бейсболку — вот-вот отвесит поясной поклон то ли царскому поезду, то ли крестному ходу.

Идиоты…

Четвертый (вернее, четвертая) вроде бы из нормальных: угрюмо косится на остальных.

* * *

Пока я не обратился за помощью в микрохирургию глаза, все это не слишком замечалось, а стало быть, не раздражало. Теперь раздражает. Какое-то вокруг массовое бегство из действительности, чуть ли не поголовное. Неужели им здесь так плохо, так скучно?

Невольно стал прислушиваться к телевизору, узнал много нового. Мне уже, например, известно, чем виртуальная реальность (ВР) отличается от дополненной (ДР). Первая создает целиком придуманный мир, вторая всего-навсего редактирует нашу обыденность. При этом она пользуется маркерами, то есть по размерам предмет остается прежним, меняется только внешне. Вот, скажем, перед вами клумба причудливой формы. А на самом деле несанкционированная свалка мусора тех же очертаний.

Убейте — не понимаю! Запах-то все равно прежний! Хотя, я слышал, теперь и в ноздри что-то вставляют. Какой-то там имитатор ароматов…

И все равно! Чем обманывать себя, не проще ли взять лопату и разбить на месте мусорки настоящую клумбу? Тем более что серьезные люди именно так и поступают — город-то, повторяю, год от года становится красивее.

Нет, это их не устраивает. Тошно им в современности. Подавай им Париж времен кардинала Ришелье. И не такой, каким он был на самом деле, вонючий и грязный, а романтический, киношный.

Впрочем, какое там кино? Выродились вконец! Ну ладно, книг не читают, телевизора не смотрят, но ведь и за компьютером не сидят, смартфона ни у кого в руках не увидишь! Вправит в глаза контактные линзы, нажмет кнопочку — и вот он уже в Париже… Ну не обязательно, конечно, в Париже. Про Париж я так часто вот почему: задел нечаянно плечом одного на улице — тот на дыбки:

— Вы толкнули меня, шевалье! — И вроде как за шпагу хватается, которой нет.

Не стоило бы, конечно, связываться — здоровый мужик, гораздо моложе меня, но уж больно обидно стало.

— Ты! — говорю. — Шевалье, твою мать!..

И давай его костерить по-стариковски! Всю родословную перебрал. Слушает с надменно-изумленным видом и в чем-то вроде сомневается. Дослушал, смягчился, кивнул свысока:

— Вполне удовлетворен вашими извинениями, шевалье. Но впредь будьте осмотрительнее.

И шествует дальше.

Стою как дурак, гляжу ему в спину. Словá, понятное дело, кончились.

Интересно, кем я ему привиделся? Русскоязычным гвардейцем кардинала или каким-нибудь лавочником Бонасье? Наверное, лавочником… Хотя нет. Раз шевалье — значит, дворянин.

Хорошо хоть, до рукопашной не дошло. Я потом выяснил: в случае причинения вреда здоровью (его здоровью, естественно) самому бы мне точно не поздоровилось. Виртуальный мир тоже считается теперь имуществом, а я, стало быть, на него посягнул.

Так и подмывает спросить: скажите, а умирать вы тоже будете виртуально?

* * *

Но что ж я все о плохом-то?

Заодно прояснилось и высветилось много чего приятного. В частности, семейная жизнь. Кончились наши терки, мир наступил. Оказывается, подслеповатость моя супругу просто бесила. Подслеповатость и упрямство. Честно говоря, на операцию я согласился только потому, что Ксюша мне уже плешь проела. Теперь счастлива. Расцвела. Помолодела. Кроме шуток — лет этак на десять.

— Ты мой ушастенький зайчик, — с нежностью сообщает она мне.

Давненько я ничего подобного от нее не слышал.

— Да цыпа ты моя! — с чувством отвечаю я ей.

Так вот и живем. Вроде как второй медовый месяц у нас.

А то, что вокруг сплошные виртуалы, лишь подчеркивает реальность наших отношений. При Ксюше я даже перестаю сердиться на своих сограждан, всеобщее безумие начинает казаться мне забавным и не более того.

Позавчера, например, подходит ко мне на улице некто с остекленелым взором. Извиняется, отводит в сторонку и спрашивает, понизив голос:

— Батя, который нынче год?

Глазом не сморгнув, отвечаю:

— Сто двадцать первый до Сотворения Мира.

Все равно ведь услышит не то, что сказано, а то, что ему динамики в уши подадут. А я не я, и внешность не моя — так, набор маркеров, по которым выстроено неведомое мне изображение.

— Число? Месяц? — продолжает допытываться он.

— Мартобря восемьдесят шестое.

Лицо его озаряется счастьем.

— Получилось… — выдыхает мечтательно. — А где завод Михельсона?

— Вон там. — Указываю на стоматологию.

Рассказал об этом Ксюше. Долго смеялись.

* * *

Нет, безумие, разумеется, не всеобщее — насчет всеобщего это я, каюсь, того… переборщил. Психически здоровых людей, обитающих исключительно в реале, осталось еще вполне достаточно. Есть с кем поговорить. Правда, такое ощущение, будто и с ними не все в порядке.

Пока ругаем виртуалов — полное единодушие. Иногда мне даже защищать приходится этих шибанутых — уж больно грубо о них отзываются. Именуют врушками (ВР), дурками (ДР), а то и вовсе неприлично.

Но едва речь заходит о настоящей сегодняшней жизни, я, право, теряюсь. И ее тоже, представьте, ругают. Чем недовольны?

Губернатор у них сволочь, депутаты взятки берут, материальные средства распилены, дороги не ремонтируются…

Да почему же не ремонтируются? Не знаю, как там насчет губернатора, депутатов и прочего, но дороги-то — вот они! Дороги, тротуары… Ну, может, на окраинах где-нибудь асфальт покоцан, а в центре-то все идеально.

Кажется порою, что собеседники мои лишь прикидываются вменяемыми, а сами тоже обитают в какой-то там дополненной реальности. Вернее, даже не в дополненной, а наоборот… Как бы это выразиться?.. В изъятой?..

Того нет, этого нет, все им плохо…

— Ты, главное, зайчик, не расстраивайся, — успокаивает меня Ксюша. — Обычные либерасты…

— Нет, погоди! — протестую я. — Это что ж получается? Кто не виртуал — тот либераст?

— А Вадик твой?

* * *

Да, действительно. Вот с Вадиком мы родственные души. Ровесники — оба молодые пенсионеры (это, представьте, такой официальный термин). Сидим на лавочке в сквере, у каждого — по банке пива. Небольшая измена принципам: оболочка банок выполнена с помощью ДР-технологий. Стоит вскрыть, оформление меняется — так что в руках у нас теперь отнюдь не алкоголь, а невинный тонизирующий напиток. С виду.

Полиция, во всяком случае, к нам ни разу еще не цеплялась.

— Я что, против мечтаний? — возмущается Вадик. — Мечтайте на здоровье! Но делайте это сами! А у них даже грезы покупные… Хорошо если на заказ! А в основном-то — типовой продукт, ширпотреб…

Подружились мы с ним мгновенно. Полмесяца назад увидел его в толпе и принял за полузабытого знакомого — такое у него было умное и приятное лицо.

— Все как всегда… — утешаю я, смакуя по глоточку холодное горьковатое пивко. — Взять кинематограф. Тоже ведь фабрика грез.

— Фабрика, — вынужден согласиться он. — Но там хотя бы присутствовала условность: вот ты — вот экран… А тут — полная иллюзия.

— Зато, говорят, наркотиков меньше потреблять стали.

Вздыхает, делает глоток.

— Так-то оно так… Хотя, знаешь, надо еще прикинуть, что вреднее…

Из боковой аллеи показывается полная дама в облегающем спортивном костюме. Хищно озирается, затем внезапно исчезает за ближайшей скамейкой. Не иначе секретный агент 000. Миссию выполняет, а то весь мир медным тазиком накроется. Интересно, где она сейчас? В Багдаде? В Чикаго? В Караганде?

— Ну вот тебе пример, — говорю я. — Видишь? За лавкой присела. Какая-никакая, а гимнастика. А то валялась бы на диване перед теликом. Так, глядишь, и вес сбросит…

Люблю иногда грешным делом противоречить сам себе. В данном случае — своему «альтер эго». Проверяю таким образом на прочность собственные взгляды.

Дама тем временем выскакивает из-за скамейки, дважды стреляет в нас из незримого пистолета с глушителем и, пригнувшись, семенит наискосок через центральную аллею. Мы с Вадимом, надо полагать, представляемся ей в данный момент парой трупов. Секретные агенты не промахиваются.

— Слушай, — задумчиво говорит Вадик. — А ведь мы в сумасшедшем доме…

Полностью с ним согласен. Но возразить все же необходимо, иначе наш спор выродится в беседу. А в беседе истина не рождается.

— Нет худа без добра, — замечаю беспечно. — Вот, скажем, попаданцы. Заказал он себе виртуалку начала девятнадцатого века. Будет учить Александра Первого самолеты строить — против Наполеона…

— А сам в самолетах ни бум-бум, — вставляет Вадим.

— Неважно. Главное, намерения-то у него — благие…

— Ага! А благими намерениями знаешь что вымощено?

— Знаю.

— Да чепуха это все… — брезгливо морщится Вадик. — Думаешь, он Александру Благословенному помочь хочет, хотя бы и понарошку? Или там исполнить священный долг перед виртуальным Отечеством? Он состояться хочет как личность! Здесь-то, в реале, у него ни фига не выходит… И не выйдет!

Единым махом он допивает пиво, и банка преображается: программа отработала — в руке теперь прежняя тара из-под слабоалкогольной продукции. Вадим приподнимается, выбрасывает улику в урну.

— По правде говоря, — озабоченно признается он, снова присаживаясь рядом, — меня беспокоит другое. Язык…

— В смысле?

— Ну вот смотри… — начинает он — и вдруг умолкает.

— Куда смотреть?

— А вон туда… — И Вадик кивает на приближающуюся к нашей скамейке молодую пару.

Идут в обнимку. Она крутит головой направо-налево, а он ей на что-то указывает свободной рукой. Такое впечатление, будто девушка впервые попала в некий музей, а юноша демонстрирует экспонаты.

— Тише! — предостерегает меня Вадим. — Слушай…

Я вслушиваюсь. Пара проходит мимо.

— Гля!.. — сыплются незрелые юношеские междометия. — Во!.. А?.. Нифигассе?..

Вид у девушки малость оторопелый.

— Вот и все, что требуется сейчас от языка, — выждав минуту, печально подытоживает Вадим.

— Позволь… Что это было? — спрашиваю я, глядя вслед странной парочке.

— Банку выброси, — советует он.

— А?.. — Смотрю на опустевшую и, стало быть, демаскированную банку. Да, лучше от нее избавиться, что я и делаю. — Ну так… все-таки?

— Кавалер подключил барышню к своей дополненной реальности, — холодно поясняет Вадим. — И не нужно никакого словесного общения. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

— Хм… — Я задумываюсь. — Слушай, но ведь к тому все шло! Чем рассказывать о чем-нибудь, проще сфоткать, отснять сюжет, потом показать… Да, ты прав. Скоро и говорить разучимся…

* * *

— Ну слава те господи! — слышится сварливый женский голос. — Хоть двое нормальных! А то кого ни встретишь — сам отдельно, башка отдельно!..

Вскидываем глаза и видим перед собою тетеньку весьма почтенного возраста и не весьма почтенной наружности — то, что во времена Антона Павловича Чехова именовалось словом «халда». Судя по всему, соскучилась по общению. Бесцеремонно плюхается на скамью, сотрясши ее до трубчатых опор, ибо весит изрядно.

— Я чего говорю-то?.. — воинственно обращается она к нам, причем так, словно мы тыщу лет с ней знакомы. — Повзбесились все! Ну молодежь — ладно, а старичье-то что творит, а?.. Выхожу сегодня из подъезда, гляжу: Марья сидит из двадцать третьей квартиры. Подсела к ней, говорю: «Ну что, Марья?..» А она мне в ответ, можете себе представить: «Бонжур, — говорит, — прынцесс! Что ж это вас, княжна, вчерась на ассамблее-то не было? Петр Алексеич, — говорит, — такого страх не любит! Будет вам, княжна, реприманд…» А?! — ядовито переспрашивает подсевшая. — Реприманд! Ничего себе?..

— Д-да-а… — Переглянувшись, сочувственно покручиваем головами.

— А все мэр!

— Опаньки! — округляет глаза Вадим. — А он-то тут с какого боку?

— С какого? — закусывает удила неистовая наша собеседница. — А кто им потакает — всем этим придурошным?..

— Мэр? Потакает? Зачем?

— Как зачем?! Как зачем?.. Крыши-то у всех — уехавши! Никто ж не видит, до чего он город довел!

— А до чего это он его довел? — не выдержав, вмешиваюсь я. — Вот сидим мы с вами в скверике… Чистота кругом, порядок. Газоны подстрижены…

Словно очнувшись, тетка оглядывается по сторонам, причем лицо ее становится на диво тупым. И впрямь: ухоженные газоны, новенькие урны, гравийные дорожки. Внезапно встает и, отступив на шаг, озирает нас с презрительным изумлением.

— Тьфу! А я их, главное, за здоровых приняла! У, дурки!..

Поворачивается и уходит.

Очумело смотрим друг на друга — и начинаем нервно смеяться.

* * *

Что за притча: кроме нас с Вадиком, реальность в чистом виде не нравится никому. Одни ее бранят, другие из нее бегут.

— Ушастенький, — ласково втолковывает мне Ксюша. — Знаешь, почему тебе кажется, что все вокруг хорошо? Потому что у нас с тобой все хорошо! Только поэтому… Ты хоть раз Вадика о его семье спрашивал?

— Н-нет…

— Ну и зря! Спроси… Уверена, живут душа в душу…

Свежая, радостная, моложавая. Элегантный приталенный халатик, пушистые тапки с ушками. Где были раньше мои глаза? Нет, даже не так… Где были раньше мои хрусталики-импланты? Еще одна трогательная привычка, которой я раньше, естественно, не замечал: влюбленно на меня глядя, Ксюша временами касается губ кончиками пальцев, словно хочет послать мне воздушный поцелуй.

Спохватываюсь, подхожу украдкой к зеркалу, всматриваюсь в собственные поврежденные возрастом черты. Да тоже в общем-то ничего, сойдет… Выгляжу, конечно, постарше супруги, но так и положено!

А насчет семейного счастья она, пожалуй, права. Даже страшно представить себе домашний быт гражданочки, составившей нам компанию в сквере. Вполне понятно, что жизнь, куда ни плюнь, должна представляться такой особе в исключительно мерзком виде.

А ведь в каком-то смысле это тоже дополненная реальность. Реальность, дополненная постоянными склоками.

Хотя, если так рассуждать, сюда все что угодно можно за уши притянуть — вплоть до цивилизации в целом. Взять, к примеру, ту сценку на переходе, с которой я начал. Трое придурков, вообразивших себя бог знает кем, и одна нормальная. Ждут зеленого света. А представим на минутку, что проезжая часть пуста в обе стороны. Тогда что? Тогда у нас уже четверо придурков: машин нет, а они стоят. Почему? Да потому что светофор — это тоже дополненная реальность. Как и любой закон, как и любая условность…

А Вадика про его семейную жизнь я обязательно выспрошу.

* * *

Приятеля моего я заметил издали, стоило войти в сквер. Сидит на той же скамье, в руке — все та же банка-оборотень. У меня, кстати, тоже, только еще не вскрытая.

Но, как подсказало мне обострившееся с некоторых пор зрение, что-то с Вадимом на сей раз было не так: опущенные плечи, остановившиеся глаза. Уж не стряслось ли чего?

— Случилось что-нибудь? — встревоженно спросил я, поздоровавшись.

Взгляд его прояснился не сразу.

— Случилось?.. Д-да… пожалуй… Ты садись.

Я сел.

— Банку вскрой.

Вскрыл. Рисунок мгновенно сменился. Было пиво — стал тоник. Якобы.

— Ну?..

— Что «ну»?

— То, что мы оба с тобой идиоты.

— Оч-чень мило… А подробнее?

— Мы же не должны это видеть, — сдавленно проговорил Вадим.

— Что именно?

— Рисунок на банке! Это же дополненная реальность! Чтобы ее увидеть, специальное оборудование нужно… очки, контактные линзы…

Поначалу я его просто не понял. Уставился на свою банку, сижу моргаю.

— А ну-ка честно! — потребовал он. — С глазами в последнее время что-нибудь делал?

— Д-да… импланты вставил… хрусталики…

Вадим обессиленно уронил голову на грудь и некоторое время пребывал в неподвижности.

— Позволь… — ошеломленно начал я. — Ты хочешь сказать…

— Ничего я не хочу сказать. Я уже все сказал.

— То есть, по-твоему… Мои импланты — это еще и…

— Вот именно.

— Да что за ерунда?! — Меня подбросило с лавки. — Это же незаконно! Подключить человека к виртуалке можно только с его согласия!

— Ты мне вот что ответь… — глухо отозвался он, по-прежнему не поднимая головы. — Ты там какие-нибудь документы подписывал? Перед операцией…

— Подписывал.

— А читал?

— Нет… Ксюша читала…

Я осекся.

— Это что же… Выходит, без меня меня женили?

— Выходит так… — мрачно подтвердил Вадим. — И не одного тебя, заметь…

* * *

В микрохирургии глаза послали меня в кабинет к юристу — величавой, но милостиво настроенной даме.

— Ах, мужчины-мужчины… — пожурила она меня с улыбкой. — Когда ж вы с бумагами работать научитесь? Подмахнут не глядя, а потом давай крайних искать…

— Но я же не просил!

— Как это вы не просили? — Из ящика стола на свет божий немедленно появилась папочка, а из папочки — отпечатанное на принтере заявление с моей подписью.

— Что-нибудь можно сделать? — хрипло спросил я.

— А что бы вы хотели?

— Отключиться от виртуальной реальности!

— От дополненной, — поправила она. — Виртуальная обошлась бы вам дороже.

— Ну от дополненной!

— Вам не нравится ваша нынешняя семейная жизнь?

Тут я призадумался. Стало зябко.

— Мне вот, например, — со сдержанной грустью призналась дама, — по условиям контракта дополненной реальностью пользоваться вообще запрещено. А я бы, знаете, не отказалась. Столько бы нервов сэкономила…

Я готов уже был поддаться ее обаянию, когда внезапно вспомнилась тетенька, выскочившая из-за скамейки с незримым пистолетом в руке. Ну и чем мы с Вадимом, спрашивается, лучше? Тем, что воображаем себя не секретными агентами, но счастливыми мужьями?

— Это ваше дело! — твердо сказал я. — А меня, пожалуйста, отключите.

— Ну так отключитесь. В чем проблема-то?

— Отключиться… самому?

— Ну да. С помощью пульта.

— А как он хоть выглядит?

Очарованная моим невежеством, дама лишь покачала головой.

— Вот… — Снова выдвинула ящик стола и извлекла оттуда простенькое с виду устройство.

* * *

Пульт, как я и предполагал, нашелся в Ксюшиной косметичке.

Взял его — и, признаюсь, замер в нерешительности. Стало вдруг тоскливо, страшновато: вот коснусь сейчас кнопочки — комната померкнет, расплывется, и окутают меня те же смутные сумерки, что и полтора месяца назад…

Ничего не померкло, всего лишь мигнуло, а спустя пару секунд я сообразил, что и не должно было померкнуть — хрусталики-то никуда не делись, просто отцепились от программы. Наше уютное гнездышко разом обветшало: в углах потолка зашевелилась паутина, на полу возник сор, обои местами отстали и свесились.

Рискнул заглянуть в зеркало. Какой кошмар! Наверное, все-таки Ксюша была права: ежедневно смотреть на это морщинистое злобное рыло… Хотя позвольте! Хрусталики-то вставили мне, а не ей…

И кажется, не только хрусталики. Звуки и запахи тоже изменились: из кухни потянуло горелым луком, за окнами зазвучал приглушенный мат и загрохотали контейнеры, водружаемые на мусоровоз.

Метнулся к незанавешенному окну. Боже… Наш славный ухоженный и выметенный дворик обратился в подобие свалки: обломки асфальта, выбоины, бродячие пластиковые пакеты…

Я вскрикнул и отшвырнул пульт с такой силой, что, ударившись об пол, он улетел под скомканное семейное ложе.

А потом вошла Ксюша. Надо полагать, услышала мой взвизг.

Драный халатишко, брюзгливое обвислое лицо… По-моему, она была в поддатии. Знакомым жестом коснулась губ кончиками пальцев, только вот между средним и указательным дымилась сигарета. Она что же… курит? И обоняние подтвердило: да, именно так.

— Что, злыдень?.. — цинично кривя рот, сказала мне она. — Все воображаешь, будто я перед тобой по одной половице хожу? У, мудило господне… Глаза б мои тебя не видели…

Что же я должен был услышать, если бы не нажал кнопочку? «Заинька ты мой ушастенький, ну почему ты опять такой расстроенный?..»

Нет, уж лучше наваждение, чем такая правда!

— Да на хрен бы ты мне был нужен, — продолжала она между тем, — если б не пенсия твоя ветеранская-инвалидская! Сколько лет ты меня доставал, пятка слепая!.. И как я сразу не догадалась бельма тебе вставить?..

Стряхнула пепел прямо на ковер и с видимым удовольствием затянулась.

— Главное, дешево и сердито, — злорадно ощерясь, сообщила она. — За подключение к муниципальной программе — семьдесят пять процентов скидки! Вот и подключила… Пускай тебе еще и мэрия башку поморочит…

Какое это, должно быть, наслаждение — выкладывать дураку-мужу голую правду, точно зная, что тот ни хрена не услышит!

В следующий миг она увидела ужас в моих глазах — и, кажется, все поняла.

— Пульт… — прохрипел я. — Где пульт?..

И кинулся на четвереньках под койку.

Вдруг не разбился!

Июль — август 2020

Бакалда — Волгоград

Попаданс

Он вскрыл ошибки Робеспьера…

Лев Вершинин

Дружба моя с Ефимом Григорьевичем Голокостом завязалась сама собой, пока я прятал его у себя дома от разгневанных верующих. Нет-нет, никакого антисемитизма — евреи за ним тоже охотились. Дело было вот в чем: несколько лет назад, если помните, британские ученые предположили, будто реликтовое излучение Вселенной содержит некую адресованную нам информацию, и даже придумали термин «Послание Господа Бога». Пытались расшифровать, но, разумеется, безуспешно. Потом кто-то обратился к Голокосту. А тот возьми да и расшифруй на свою голову! Вот начало его перевода: «Если вы это сейчас читаете, то Меня уже нет…»

Скрываться пришлось около недели. К счастью, вскоре разразилась какая-то еще более возмутительная сенсация, негодование граждан хлынуло в новое русло, и моего друга не то чтобы забыли, но хотя бы угрожать перестали.

Закрасили мы оскорбительные надписи на его двери, сменили пробитый булыжником стеклопакет. С тех самых пор я и повадился захаживать к нему по поводу и без повода.

Несмотря на импозантную внешность ветхозаветного пророка, Ефим Григорьевич — существо трогательное, беззащитное, совершенно не умеющее общаться с людьми, предпочитая им физические законы, с которыми он не церемонится и с неподражаемой ловкостью обводит вокруг пальца.

Вот и сейчас под правым глазом Голокоста приютился прозрачный фингалоид, честно заработанный им вчера при попытке очаровать незнакомку. Гениальный изобретатель имел неосторожность назвать ее ундиной — ну и схлопотал, естественно.

— Считай, легко отделался, — со вздохом заметил я, вскрывая принесенную с собой бутылку сухого вина и разливая напиток по мензуркам. (Надо будет в следующий раз подарить Ефиму набор фужеров, хотя, подозреваю, он тут же соорудит из них какое-нибудь очередное устройство). — По нашим временам, Фима, — назидательно продолжал я, — умные слова лучше употреблять пореже. Придумал: ундина! Ты б еще сильфидой ее…

Чокнулись мензурками, отпили до первого деления, когда дверной сигнал сыграл первые такты «Марша энтузиастов». Лицо моего друга сделалось несчастным. Стоило слухам о гениальности Ефима стать достоянием широкой публики, горести его скроены на один лад и связаны в основном с визитерами.

— Сиди, сам открою, — буркнул я и встал. Следует сказать, что мне уже не раз доводилось выставлять из этой квартиры городских сумасшедших, жаждущих встречи с ее владельцем. Впрочем, за дверью мог оказаться и участковый. Но не корреспонденты — эти назначают встречу заранее.

Вышел в прихожую, открыл. На коврике для вытирания ног стоял некто бритоголовый с вдохновенным лицом и решительным взглядом. Выправка — гвардейская.

— Мне нужно попасть на прием к товарищу Сталину, — известил он с порога.

— Его сейчас нет, — сказал я. — Что передать?

Бритоголовый моргнул, уставился.

— Кому? — ошалело переспросил он.

— Товарищу Сталину. Вы точно не ошиблись квартирой?

— Я… э-э… — Вдохновения в лице поубавилось. Как и решительности во взгляде. Да и выправку трудно уже было назвать гвардейской. — Ефим Григорьевич Голокост… здесь живет?

Вопрос был задан чуть ли не испуганно.

— Здесь, — подтвердил я. — Но в данный момент он занят.

— А когда освободится?

— Да впусти ты его, — послышался из комнаты расстроенный голос Голокоста. — Все равно ведь не отвяжется…

* * *

К тому времени, когда я провел гостя в скромные Ефимовы апартаменты, стол уже был пуст и даже слегка протерт. Вскрытая бутылка, обе мензурки и тарелочка с нарезанным сыром таились теперь, надо полагать, за мутным стеклом серванта.

А пришедший и впрямь оказался привязчив.

— Вам что, за державу не обидно? — напирал он. — За историю ее не обидно? Странный вы человек!..

— Нет, ну обидно, конечно… — вынужден был согласиться Ефим. Вид у него был самый что ни на есть унылый. Все-таки напрасно не позволил он мне выдворить этого типа.

— Провести индустриализацию! Выиграть войну! — патетически восклицал тот. — Все это совершенно не требовало таких чудовищных жертв!.. Вы согласны со мной?

— Ну вам же русским языком объясняют, — не выдержав, вмешался я. — Проникновение в прошлое невозможно.

— Почему?

— Запрещено, — тоскливо объяснил Ефим.

— Кем запрещено? — взвился гость. — Кем, Ефим Григорьевич? Вы же сами доказали, что запрещать уже некому! Раз Бога нет, значит, все дозволено!

— Да я не про Бога — я про полицию.

Бритоголовый запнулся, зрачки расширились. Теперь внимание его было приковано к выразительному синячку под глазом Ефима. До Бога высоко, до Сталина далеко, а отделение полиции — тут, рядом, за углом.

— А-а… им-то зачем… запрещать?

— Да был уже случай, — расстроенно признался Голокост. — Попросили заглянуть в прошлое, а там такое наружу выплыло… Оно им надо?

А как, интересно, приключилось, что синячок у него именно под правым глазом? Ундина — левша?

И пришло мне почему-то на ум, что в древней Галилее левшами, наверное, были почти все поголовно. Не зря же сказал Иисус: «Если кто ударит тебя в правую щеку твою…» Да и апостол Петр, помнится, отсек мечом рабу Малху правое ухо, а не левое…

Бог знает, что иногда взбредет в голову.

— Даже если бы разрешили! — с досадой бросил я. — Ну вот отправил вас, допустим, Ефим Григорьевич в какой-нибудь, я не знаю, тридцать седьмой. И что?.. Кстати, если не секрет, зачем вам вообще понадобилось лезть на прием к товарищу Сталину?

Зря я это спросил. Лицо посетителя вновь стало вдохновенным, взгляд — решительным, а выправка — гвардейской.

— Думаю, вы не станете возражать, — несколько надменно изронил он, — что Иосиф Виссарионович был бы идеальным руководителем. Если бы не одна его ошибка!

— Какая?

Гость опешил.

— Что значит какая? — возмутился он. — Репрессии, разумеется! Вся эта его теория усиления классовой борьбы! Все эти призывы повысить революционную бдительность!.. Отсюда ГУЛАГ! Отсюда ослабленность командного состава Красной армии и, как следствие, катастрофа сорок первого года!..

— А вы, значит, намерены все это исправить?

— Да!

— Задним числом?

— Да!

— А каким, простите, образом?

— Н-ну… Предостеречь… подсказать…

— Сталину?

— Да!

— Вы полагаете, он вас послушает?

— А я докажу! Я объясню ему, кто я такой и откуда!..

И наш параноик неистово ткнул указательным пальцем в светлое будущее… Или настоящее… Или прошедшее… Куда-то, короче, ткнул.

— Рисковый вы человек! — не подумавши, брякнул я.

Опять-таки зря. По сути, взял на слабó. Лицо посетителя застыло.

— Я прекрасно сознаю, чем рискую, — твердо ответил он. — Я рискую одной своей жизнью ради спасения миллионов жизней…

Чувствовалось, что фразу эту он выковал и закалил не сегодня и не вчера.

— Стоп! — скомандовал я. — Вернемся к тому, с чего начали. Вот, допустим, отправил вас Ефим Григорьевич в сталинские времена… Допустим!!! — рявкнул я, видя, что он снова намерен открыть рот. — Допустим, я сказал! И как вы попадете на прием? Арестуют в первом населенном пункте! У вас же на лбу крупным шрифтом отпечатано: не наш! Все не наше: прикид, манеры… Стало быть, империалистический шпион! Или примут за психа, что немногим лучше…

— Н-но… можно ведь сразу в Кремль…

— А там арестуют еще быстрее, — заверил я. — Там, знаете ли, охрана…

Бритоголовый погрузился в тревожное раздумье.

— А прямо в кабинет?.. — с надеждой спросил он.

— А если прямо в кабинет, то тут даже и арестовать не успеют. Ну вот представьте на секунду: возникаете вы из воздуха в кабинете вождя. А в ящике письменного стола наверняка браунинг лежит. Тот самый, из которого он хлопнул Аллилуеву…

— Это легенда! — вскипел гость. — Клевета! Она сама застрелилась! Об этом и в Википедии сказано!

— Хорошо, легенда, — не стал спорить я. — Но уж вас-то он точно хлопнет! Чисто инстинктивно — представиться не успеете!.. Даже не знаю, что вам тут присоветовать… Разве что проникнуть непосредственно в мозг товарища Сталина…

— О! — неожиданно сказал Голокост. — А это, кстати, можно — этого не запрещали…

* * *

Ну вот кто, спрашивается, меня за язык тянул? Однако, как выражаются в нашей бильярдной: скиксовав — не перекиксуешь. В глазах Ефима тлела, разгораясь, новая грандиозная идея, а когда такое случается, удерживать его бесполезно, да и просто опасно.

Заветная кладовка была открыта, оттуда уже изымались какие-то проводки, присоски, разъемы и даже почему-то старый электрический утюг без вилки, который, впрочем, вскоре отправили обратно. Видя, что Голокост включил паяльник и воздух вот-вот наполнится едким запахом канифоли, я со спокойным сердцем закурил и, присев бочком на подоконник, принялся наблюдать за происходящим безумием.

Гость был вне себя от восторга и говорил, говорил, говорил. Без остановки.

— Ефим Григорьевич, вы гений! — вскрикивал он. — Товарищ Сталин примет мои советы за внутренний голос! За свою собственную интуицию! Вы понимаете?!

Ефим Григорьевич в ответ лишь мычал и паял.

— Или примет за угрызения совести, — мрачно добавил я, гася окурок в блюдце.

Гость замер, затем медленно повернулся ко мне. Я встретил его пытливый взгляд с полным равнодушием. Бывали у Голокоста посетители и покруче.

— Совести? — озадаченно переспросил он. — Ну а что? Почему бы, собственно, и нет?

— Готово, — объявил Ефим, выдергивая шнур из розетки.

— Как?! Уже?.. — поразился гость.

— Ну так дело-то нехитрое… — пожал плечами изобретатель, выкатывая из угла инвалидное кресло. — Садитесь, устраивайтесь, как вам удобно… Хорошо, что вы голову бреете…

Недоверчиво поглядывая то на Голокоста, то на каталку, то на меня, подопытный осторожно опустился на сиденье, потрогал подлокотники. Ефим тем временем утыкал бритый череп посетителя присосками, кое-как распутался с многочисленными проводками, один из которых подсоединил к ноутбуку, а два других — к чему-то невразумительному.

— Вы расслабьтесь… — посоветовал он.

— Но это… — опасливо начал тот.

— Не больно, — успокоил его экспериментатор — и щелкнул клавишей мышки.

Лицо сидящего стало отрешенным, веки сомкнулись.

* * *

— Ну вот… — удовлетворенно сказал Голокост. — Доставай… продолжим…

Я слез с подоконника, подошел к сидящему. Вроде дышит. Открыл мутную стеклянную створку серванта и вернул на стол початую бутылку, мензурки, сыр. Сели, чокнулись, отпили до второго деления.

— Слушай… — сказал я, вновь оглянувшись на недвижное тело в инвалидной коляске. — Но ты уверен вообще, что это безопасно?

— Для кого? — живо уточнил Ефим.

— Для него, понятно! Не для нас же… Ты его в какой год скинул?

— Вроде в тридцать седьмой, как просил… Сейчас посмотрю… — Ефим повернулся к ноутбуку. — Да, все верно, тридцать седьмой… А что тебя беспокоит?

Я долил вино в мензурки до первоначального уровня (как выражаются у нас в бильярдной: взлохматил) и попытался собраться с мыслями.

— Ну хорошо… — в недоумении начал я. — Предположим, в голове товарища Сталина начинает звучать голос. Предположим, он принимает его за угрызения совести…

— И что?

— Но он же политик, Фима! Вождь! Ты что, не знаешь, как они при необходимости поступают с собственной совестью?

Голокост представил и, кажется, малость струхнул.

— Насмерть! — жестко выговорил я. — Наповал!.. Слушай, может, неотложку вызвать… заранее…

— Кому?

— Совести. — Я кивнул на кресло-каталку. — Кстати, что с ним сейчас? Он уже с товарищем Сталиным беседует?

— Нет, пока еще не беседует. Это я его на дозвон поставил. В мозг товарища Сталина не так-то просто пробиться. Наверняка занят все время…

— А чем он, кстати, занят?

— Сталин? Посмотрим… — Ефим снова склонился к ноутбуку, пошевелил мышкой. — Лозунги вычитывает, — сообщил он. — К Первому мая… На окончательное утверждение принесли…

— Так может, выключить?

Голокост с сомнением покосился на подопытного.

— Нет, не стоит… — решил он в итоге. — Выключишь — очнется. Шум опять поднимет… Посидеть не даст…

Как выяснилось, посидеть нам не дали бы в любом случае. Лежащее в кресле тело вздрогнуло, изогнулось — и забилось в конвульсиях.

— Вырубай! — в панике заорал я. — Вырубай на хрен!

* * *

Слава богу, успели. Вырвали провода с корнем, чуть ноутбук не расколошматили. Выпивка-закуска разлетелась по комнате, подопытный очутился на полу, а пустое инвалидное кресло отъехало в угол, где ударилось о стену и завалилось набок. Затем гость вскочил. Целый-невредимый, только вот лицо исковеркано восторгом.

— Усилим революционную бдительность!.. — звонко, по-петушиному выкрикнул он. — Покончим с политической беспечностью в нашей среде! Разоблачим до конца всех и всяких двурушников!..

Судя по всему, это и были первомайские лозунги, только что утвержденные вождем.

— Стрелять! Как бешеных собак!..

А вот это уже была явная отсебятина. От избытка чувств.

Из глаз подопытного брызнули слезы счастья, и в следующий миг он самозабвенно, хотя и несколько пронзительно запел первый вариант слов Михалкова на музыку Александрова. Видимо, просто не учел, что гимна Советского Союза в тысяча девятьсот тридцать седьмом году не существовало — он был принят к исполнению лишь в тысяча девятьсот сорок третьем.

Январь 2019

Волгоград

В Новом свете

(Из цикла «истец всему»)

Знаем мы эти жидовские штучки —

разные Америки закрывать и открывать!

Владимир Маяковский

Капитан и владелец каравеллы «Пинта» Мартин Алонсо Пинсон стоял у борта, беспокойно всматриваясь в суматоху на палубе идущего параллельным курсом флагмана.

— Вахтенного ко мне! — приказал он, не оборачиваясь.

— Родриго!.. — загалдели матросы. — Слазь с мачты! Капитан зовет!..

Вскоре объявился вахтенный Родриго де Триана.

— Что там за беготня на «Санта-Марии»?

Зоркий Родриго пожал плечами, прищурился, вгляделся. Никакой особой беготни на неуклюжем высокобортном трехмачтовике он, честно сказать, даже и с мачты не заметил, а уж с палубы-то… Если на флагмане кто и метался, жестикулируя, в толпе матросов, то одна-единственная черная фигурка, несомненно принадлежавшая Христофору Колумбу.

— Да вроде адмирал опять буянит…

— У него там, случаем, не бунт? — то ли с тревогой, то ли с надеждой спросил капитан.

Матрос всмотрелся попристальнее.

— Да непохоже пока… Все стоят молчат, только он руками и машет. Вперед указывает…

— А что у нас там впереди?

Оба озабоченно взглянули, что у них там впереди. Над бесконечно далеким морским горизонтом стлались плотные облака. Хотя они уже не первый раз над ним стлались.

— Ну ясно! — язвительно хмыкнул Мартин Алонсо Пинсон. — Команде зубы заговаривает. Врет, что вот-вот суша появится — раз облака…

— А теперь вверх пальцем тычет, — доложил Родриго. — Птички, дескать, летят…

— Птички? — насторожился владелец «Пинты».

— Да он их каждый день показывает, — успокоил вахтенный. — Птички, говорит. Раз летят, значит, считай, суша близко… А вчера ночью ему и вовсе огонь впереди померещился! Решил, будто с берега факелом машут…

Лицо капитана внезапно осунулось. Он снова посмотрел на облачный горизонт, на птичек, на «Санта-Марию» — и резко повернулся к матросу.

— А ну-ка быстро на мачту! — сдавленным голосом приказал он. — Быстро на мачту — и кричи во все горло: «Земля!»

— Зачем? — опешил тот.

Пинсон даже отшатнулся слегка.

— Ты что, не помнишь, о чем нам объявили, когда мы в Палосе с якоря снимались? — страшным шепотом вопросил он. — Пьяный был?! Кто первым увидит землю — тому королева десять тысяч мараведи обещала! Хочешь, чтобы и эти десять тысяч тоже адмиралу достались?.. Он и так вон уже!.. Будущий губернатор… Вице-король…

— Ну сам бы и крикнул…

— Да я уж кричал два раза, — с досадой напомнил капитан. — Позавчера кричал, неделю назад кричал! Третий раз — неловко как-то…

— Бог троицу любит, — осмелился пошутить матрос.

— Я те дам троицу, богохульник! — озлился капитан. — Лезь давай, кричи — потом поделимся!

— А если там опять никакой земли?

— Тогда не поделимся!

Матрос моргнул, смекнул — и опрометью кинулся к вантам. Вскоре над океанскими просторами ликующе разнеслось:

— Земля!.. Земля!..

Мартин Алонсо Пинсон зычно отдал еще один приказ, и минуту спустя на «Пинте», подтверждая радостную весть, грянула бомбарда.

Все-таки Бог, наверное, в самом деле любит троицу — вы не поверите, но по прошествии малого времени прямо по курсу взаправду показалась земля.

Эпилог

Десять тысяч мараведи им так и не выплатили — это уж Колумб подсуетился. Мартин Алонсо Пинсон, не пережив такого удара, скоропостижно умер, а Родриго де Триана с горя уехал в Африку, где, по слухам, принял ислам.

03.03.19

Бакалда

Дурилка картонная

Переступив порог и вдвинувшись в прихожую, Нестор Ступицын хотел было выписать жене чертей за незапертую дверь, как вдруг обратил внимание, что у спутницы жизни круглые глаза. Собственно, округляла-то она их при виде супруга постоянно, но не до такой степени, как сейчас.

— Ты только не подумай чего… — пролепетала она.

Нестор насупился и, не тратя слов, убрал ее с дороги ладонью. Прошел в первую комнату. В кресле перед выключенным телевизором сидел некто лысый. На лоснящемся, словно бы отшлифованном, затылке пристроился тусклый неподвижный блик.

— Думала, сантехник, — причитала за спиной жена. — Я ж сантехника утром вызывала! А тут шебуршится кто-то под дверью… Ну я и…

— Кто такой?

Вместо ответа последовал сдавленный всхлип.

— Кто такой, я тебя спрашиваю!

Блик на затылке по-прежнему оставался недвижим. Хоть бы голову, наглец, повернул! Нестор засопел, шагнул к сидящему — и понял наконец, в чем дело.

В кресле сидел манекен.

Костюмчик — как влитой, что вообще свойственно манекенам, взамен лица — гладкая продолговатая болванка без каких бы то ни было черт. В магазине, где Ступицын работал охранником, подобные изделия именовались «мужской демонстрационный абстрактный».

— В глазок сперва смотри, а потом уже открывай! — проклокотал он вне себя. — Куда надо — звонила?

— Звонила…

— И что?

— Говорят: приедут, ждите…

Ступицын заругался и выхватил телефон — перезвонить куда надо.

— Здравствуйте, Нестор Маркелович, — устало приветствовали его (значит, уже и номер знали). — А мы с вами как раз собирались связаться. Вы уже дома?

— Я уже дома! — угрожающе подтвердил он.

— Стало быть, в курсе… — с прискорбием прозвучало из динамика.

— И что теперь делать?!

— Ради бога, ничего не вздумайте делать! — взмолился усталый голос. — К вам выехали. Ведите себя как обычно и ждите нашего консультанта.

«Как обычно»! Обычно Нестор Маркелович давно бы уже выстроил семейство в одну шеренгу и раздал всем сестрам по серьгам.

— А куда ж топтуны смотрели? — спросил он в сердцах.

Кажется, собеседник обиделся на «топтунов».

— Наружное наблюдение потеряло его в сквере, — сухо сообщил он.

— Как потеряло?! — окончательно слетев с катушек, завопил Ступицын. — За что вам там зарплату платят? Как это вообще можно — дурилку упустить!

— Вы голос-то не повышайте! — одернули его. — Можно, стало быть, раз упустили… Виновные понесут наказание. Короче, ждите.

Из детской комнаты выглянули две восторженные мордашки.

— Марш к себе! — рявкнул Ступицын. — Вас еще здесь только не хватало!..

* * *

Первые дурилки появились примерно полгода назад — разом и по всей планете. Выглядели они тогда, следует сказать, куда более абстрактно, нежели теперь: плоские, словно выпиленные из фанеры. Перемещались стоя, не шевелясь. Местные жители отреагировали на их пришествие по-разному: где забрали в лабораторию, где сочли чудом, где, не говоря дурного слова, просто разнесли из гранатомета.

Разумеется, те экземпляры, что попали в цепкие руки ученых, были разъяты чуть ли не на молекулы и тщательнейшим образом изучены. Выяснить удалось… Да собственно, мало что удалось выяснить. Напичканные невразумительной нездешней машинерией, плоские человеческие фигуры явно собирали информацию и, возможно, куда-то ее передавали. Куда? Неизвестно. Каким образом? Опять-таки неизвестно. Во всяком случае, не с помощью радиоволн.

На англоязычном Западе пришельцев прозвали cartoons, в России — дурилками картонными.

Первая их партия, разобранная, разломанная, раскулаченная, исчезла с лица земли за считаные дни. Однако спустя малое время невесть откуда возникла вторая. Надо полагать, те, кто внедрял их в человечество, учли первые свои ошибки, главной из которых являлась недооценка сообразительности землян. Фигуры обрели объем, облачились в некое подобие одежды, хотя передвигались по-прежнему — не шевеля ногами, словно бы на колесиках.

Политики попронырливее тут же закричали о межпланетном шпионаже и готовящемся вторжении, но, разумеется, были не правы в корне. Если шпионаж и имел место, то явно не военный и не промышленный. Скорее уж бытовой. Дурилки в основном мотались по улицам, заезжали в супермаркеты и на дискотеки, а вот в штабах, секретных лабораториях и на тактических учениях обнаруживались крайне редко.

К чести спецслужб следует заметить, что встревожились они вовремя, о чем свидетельствуют представленные ими доклады, на ход событий, впрочем, не повлиявшие. Вторая партия механических соглядатаев сгинула вслед за первой, а представители третьей оказались еще более продвинутыми: уже умели перебирать ногами и совершать вполне человеческие жесты. Лишь тогда были приняты кое-какие меры против дальнейшей их эволюции: гражданам вменили в обязанность относиться к ходячим манекенам как к себе подобным, запретили на них нападать, давить машинами, глумиться, затаскивать на корпоративы. Мало того, приставили к дурилкам охрану. Теперь за каждой, чуть поотстав, следовали два-три сотрудника, сами не слишком отличавшиеся от объекта наблюдения.

* * *

Если не считать нынешнего случая, Нестору довелось столкнуться с дурилкой вплотную лишь однажды. Приключилось это неделю назад: звякнул дверной колокольчик, распахнулись стеклянные створки — и в магазин ступил некто с голой болванкой взамен головы. Не сопровождай вошедшего две скучные личности в штатском, вполне могло бы создаться впечатление, будто безработный манекен пожаловал на собеседование.

— Внимание, — негромко, но властно оповестил один из сопровождающих. — Просьба к покупателям и персоналу: вести себя достойно, интереса не проявлять.

Присутствующие отмерли и, украдкой косясь то на дурилку, то на топтунов, продолжили машинально ощупывать и оглядывать костюмы, дубленки, шубейки. Дурилка тем временем, неуклюже переставляя литые туфли без шнурков, направился прямиком к небольшой толпе манекенов, словно родню узрел. Остановился почему-то аккурат перед охранником, то есть перед Нестором Ступицыным.

Тот был несколько озадачен.

— И чего теперь? — спросил он сопровождающих.

— Да ничего теперь, — ворчливо отозвался один. — Стой как стоял, занимайся своим делом.

Дурилка протянул руку.

— Пожать, что ли?

— Пожми.

Недоверчиво хмыкнув, Нестор взялся за неживую пятерню. Прошло секунд десять. Рукопожатие затягивалось.

— И долго так еще?

— Ладно, брось… — буркнул сопровождающий и резко обернулся. — А ну-ка быстро спрятали камеры! Я кому говорю? Быстро…

Освобожденный дурилка повернулся и поковылял к ближайшему манекену, но тот, грубиян, поздороваться с ним не пожелал. Остальные — тоже. Тогда пластиковый (или какой он там?) пришелец помедлил (подумал?) и занял место в недвижном строю собратьев.

— Уберите!.. — трепетно взмолилась Ангелина Шмуц, менеджер по продажам. — Что за секонд-хенд!

Действительно, прикид дурилки моде не соответствовал.

— Отставить! — приглушенно приказал сопровождающий. — Ну не от кутюр, ну… Что ж теперь!

Дурилка проторчал в магазине довольно долго, сведя служебные обязанности охраны в основном к отпугиванию любителей селфи, так и норовящих сфоткаться в обнимку с этой чертовой куклой. Потом опять-таки без видимых причин покинул строй и уковылял на улицу.

* * *

Так может, это тот самый, с которым они тогда обменялись рукопожатием? А поди пойми, они ж все одинаковые! Нестор пристально изучил сидящего — ни единой особой приметы. Впрочем, их и на том не было…

Зашел спереди, заслонив от дурилки черный слепой экран, подал руку — вдруг купится, встанет! Нет, никакой реакции.

Наверное, все-таки другой. Случайно забрел.

Продолжить осмотр не удалось — прозвучал дверной звонок. Это нагрянул обещанный консультант: тощая девица в очках с сильными линзами.

— Чего ж нам, вдвоем его переть? — не понял Нестор — и тоже понят не был. Девица уставила на него плавающие в увеличительных стеклах глаза и прямо спросила, где объект.

Нестор показал. Сотрудница проследовала в комнату. Увидев сидящего, поджала губы, кивнула. Жена и обе дочери наблюдали за происходящим из дверей детской.

— Раз-два, взяли? — деловито осведомился хозяин.

— То есть?

— Ну… в смысле… под локотки его да за порог.

— Нельзя.

— Что нельзя?

— Насильственно перемещать нельзя.

— Почему?

— Федеральный закон от двадцать третьего февраля.

— И как тогда?

— Никак. Посидит-посидит — двинется дальше.

— А если он тут неделю сидеть будет?

— Значит, неделю.

Широкая мордень Нестора становилась мрачнее и мрачнее.

— Нет, ну до недели, думаю, не дойдет, — поспешила смягчить прогноз очкастая консультантша. — Обычно как? Часок-другой — и снимется. Откроете ему дверь, а на площадке наружка примет…

— А если я его в окно выброшу?

Угроза впечатления не произвела. Должно быть, подобные фразы девице приходилось слышать достаточно часто.

— Если так, — любезно растолковала она, — то наблюдение будет вестись непосредственно здесь. В вашей квартире.

— Может, чайку поставить? — вовремя вмешалась супруга.

Нестор покряхтел, но смолчал. Консультантша достала сотик, взглянула, который час.

— Спасибо, не откажусь. Минут пятнадцать у меня есть. Заодно проинструктирую.

— Так пойдемте на кухню! И этих… с площадки… тоже зовите.

— Обойдутся, — жестко сказала она. — Работнички! Беда с этими волонтерами… Нет уж! Пусть потопчутся. В другой раз зевать не будут…

* * *

Звали девицу Алевтина Валерьевна. Стало быть, просто Аля.

— В Гондурасе, например, — говорила она. Запотевшие очки лежали рядом, близорукая гостья пила чай почти на ощупь. — Вот уничтожили они там у себя третью партию, четвертую, пятую… А шестую уже от людей не отличишь. Гондурас он и есть Гондурас. Санкции против них международные применяли, чего только ни делали — без толку. Это наше счастье, что предполагаемый противник оказался таким экономным! Видят, мы в России дурилок третьего поколения за людей держим — ну и ладно, и так сойдет…

— Вы вареньица, Алечка, вареньица попробуйте…

— Спасибо. Сами варили?

— Ой, да конечно сама…

— Противник… — недовольно повторил глава семейства. — Что, в самом деле противник?

— Не знаем, — честно призналась Аля. — Вроде бы чисто этнографическое исследование, в оборонку не лезут, но… Всяко бывает.

— Этнографическое?..

— Ну… поведение наше изучают… — пояснила она. — В естественной обстановке…

— Зачем?

— Да кто ж их разберет!

— А в Гондурасе, значит…

— Да, — сказала Аля, протирая салфеткой линзы. — В Гондурасе сейчас сложно. Крайне сложно. Скоро у всех на улице документы проверять начнут. Ну так дурилки там шестого поколения, что вы хотите? Свет умеют включать, телевизор, лифтом пользуются, кое-какие слова произносят уже по-испански…

Надела очки, глаза ее вновь расплылись во все стекло.

— А сами-то вы из полиции? — уточнил на всякий случай Нестор.

— Тесно сотрудничаем, — уклончиво ответила она.

— А от кого тогда?

— Что от кого?

— От какой вы организации?

— Н-ну… — слегка замялась. — Пока мы еще не министерство, конечно, но… к тому все идет.

— И давно вы… в консультантах?

Застенчиво улыбнулась.

— Месяц назад пригласили. Во-первых, образование. Во-вторых, принимала однажды участие в дубляже фильма… документального… «Шпионы в дикой природе». Может, видели?

— Это где к живым мартышкам механическую подсаживают?

— Вот-вот, он самый.

— Так мы что для них, мартышки? — оскорбился Ступицын.

— Боюсь, что да… Кстати, не уверена, будто мартышки и впрямь принимали робота за соплеменницу. Возможно, тоже прикидывались. Как и мы…

— И много их у нас в городе?

— Кого?

— Дурилок.

— Одиннадцать.

— Всего-то?

— Ну а что вы хотите! Провинциальный городок… Но и с одиннадцатью, как видите, забот хватает…

В следующий миг чаепитие было прервано — за стеной загремела музыка и бодрый баритон восславил во всеуслышание волшебные таблетки от несварения желудка. Диковато переглянувшись, вскочили, кинулись в комнату.

Дурилка все так же неподвижно сидел в кресле. Возле ожившего телевизора, захваченные врасплох, замерли обе дочурки. Судя по всему, они-то и включили.

— А то ему скучно… — испуганно выговорила старшая.

* * *

Телевизор вырубили, проказниц прогнали в детскую, вернулись в кухню.

— Теперь к делу, — сказала Аля, извлекая из папки бумаги официального вида. — Подпишитесь здесь… и здесь. Оба.

— Что это?

— Договор.

— О чем?

— Об оказании услуг.

— Кем?

— Вами.

— Кому?

— Нам. На все время пребывания объекта на вашей территории.

— Вы же говорили, он в любой момент может встать и…

— Совершенно верно. Вот на это самое время. Пока не встал и не вышел. Как только вышел, договор считается расторгнутым. — Очкастая Алевтина Валерьевна умолкла, всмотрелась в изменившиеся разом лица хозяев. — Оплата почасовая, — сочла нужным добавить она.

— Сколько? — Нестор Маркелович посуровел, даже набычился малость, что происходило с ним каждый раз, когда речь заходила об оплате.

Аля сказала. Нестор произвел в уме вычисления. Супруга — тоже. Переглянулись.

— А… обязанности?

— Тут все перечислено. В приложении два.

Посмотрели приложение два. Пунктов там было до чертовой матери, и почти каждый что-нибудь да запрещал. Скандалов в присутствии объекта не учиняй, вреда не наноси, спиртного не наливай…

— А он что, пьет?

— Да нет, конечно! Чем он пить будет?

— А чего ж тогда?

— Ну, бывает, усаживают за стол, рюмку перед ним ставят… символически…

— Ладно, не будем… А вот тут сказано… — Нестор Ступицын склонился над документом и, туго наморщив лоб, потыкал согнутым пальцем в единственный пункт без частицы «не». — Производить наблюдение… Это как?

— Так. Между делом.

— А докладывать?

— Ну, позвоните, если что-нибудь стрясется необычное. Но это вряд ли. Вот… — Она вновь запустила руку в папку и извлекла три фитюльки с присосками. — Одну прилепите на входе, одну в комнате, а третью… Третью — сами сообразите куда. Хотя, конечно, можете и не прилеплять. Ну все. Пора мне…

* * *

— Слушай, — в тяжком недоумении обратился Нестор к супруге, когда дверь за гостьей закрылась, а на площадке зашумел лифт. — А ведь они, получается, больше платят, чем я в магазине зашибаю…

— Ну так… В магазине-то — постоянно, — робко возразила она.

— Одно другому не мешает…

— Нам же завтра на работу обоим!

— Девчонки присмотрят.

— Так им тоже… В школу, в садик…

— Н-ну… пропустят денек…

— Я их с ним не оставлю!

Ступицын поглядел в округлившиеся глаза жены и понял, что настаивать бессмысленно. Честно сказать, Нестор Маркелович был грозен лишь с виду, и семейство прекрасно об этом знало — вертели им как хотели. Причем всех это устраивало, в том числе и его самого: пускай себе вертят, лишь бы уважение оказывали.

— Отпуск возьму за свой счет… — прикинул он вслух. — На неделю.

— Ага, неделю! А встанет сейчас да уйдет?

Призадумался супруг.

— Как уйдет? — отрывисто спросил он. — Дверь-то закрыта. Ну постоит-постоит перед ней… Ну и вернется… Кто проверять будет?

— А не вернется?

— Значит, так и будет стоять.

— А видеокамеры?

Нестор досадливо крякнул, однако вскоре вновь повеселел.

— Так она ж сама сказала: можно не прилеплять… Ну-ка глядани, что там снаружи! Топчутся, нет?

Супруга осторожно приблизилась к двери, припала к глазку.

— Вроде никого…

Приоткрыла, выглянула.

— Топчутся… — со вздохом доложила она, закрываясь и на всякий случай проворачивая ключ в замке. — Внизу… на промежуточной… Двое.

— Хреново… — угрюмо прогудел Нестор.

Вернулись в комнату. Там все было по-прежнему. Единственное, что изменилось: на запястьях сидящего белели теперь кружевные бумажные манжеты, а гладкую маковку венчала вырезанная на манер снежинки плоская шляпка.

— Нашли игрушку… — фыркнул Ступицын, срывая украшения.

* * *

В дверь опять позвонили.

— Да чтоб вас… — пробормотал Нестор, снова направляясь в прихожую.

— В глазок сначала посмотри… — напомнила супруга.

— Да тут смотри теперь, не смотри…

Открыл. На площадке стояли двое из наружки, те, что минуту назад топтались пролетом ниже. Оба молоденькие — видно, волонтеры из студентов.

— Ну и чего? — неприветливо осведомился хозяин.

— Смотрим — дверь отворили… — виновато проговорил тот, что повыше. — Думали, объект наружу просится…

— Никто никуда не… — начал было Ступицын, но тут физии пришедших оживились, а сзади охнула жена. Обернулся. Безликий гость успел, оказывается, выбраться из кресла и теперь шел прямо на Нестора. Пришлось посторониться. Переступив порог, дурилка постоял немного, словно бы выбирая, вверх по лестнице ему двинуться или же вниз. Двинулся вниз. Ступеньки он одолевал как-то не по-людски: сильно проседая в коленях при каждом шаге и ставя ногу на всю ступню.

— Спасибо за содействие, — вежливо поблагодарил один из топтунов, и наружка двинулась вслед за объектом.

На площадку вылетели обе дочурки — одна с ножницами и свежевырезанной бумажной гирляндой, другая с какими-то бусиками.

— Куда он, пап? — жалобно завопила старшая.

— Погулять пошел.

— Чур мы тоже!

— Обойдетесь! В детскую обе!

Младшая ударилась в слезы.

* * *

Вернулись с женой в кухню, хмуро изучили подписанные документы.

— Сколько он у нас тут торчал?

Выяснилось, что чуть больше часа.

— Позвонить им, что ли?

— Зачем?

— Так, доложиться… Дернуло тебя наружу высунуться!

— Ну так сам же сказал: глядани…

Возразить было нечего. Нестор расстроился окончательно.

— Интересно, а топтунам… которые из волонтеров… Им тоже платят?

— Платят, наверно… — осторожно предположила жена. — Та еще работенка… Весь день на ногах, в любую погоду…

— А что погода? — Ступицын посмотрел в окно. — По такой погоде и прогуляться не грех. Дождей вроде не обещали…

— А не уследишь? Отвечай потом!

— Думаешь, штрафанут этих… двоих? Упустили ведь…

— А что ж ты думаешь! Могут и штрафануть…

Рыдания в детской становились все тише и тише.

— Да пускай погуляют пойдут… — отважилась супруга. — Что им, в самом деле, взаперти сидеть!

— А дурилка?

— Да он уж, наверно, убрел куда-нибудь…

Нестор встал, оглядел из окна окрестности. Вроде нигде ни топтунов, ни объекта. За детской площадкой отцветала сирень. В песочнице возилась малышня. По сухому асфальту ходили упитанные голуби, созерцаемые рыжим котом. Подумал, свел брови.

— А ну-ка марш во двор! — гаркнул он. — Там такая погода, а они взаперти сидят!

В детской вскинулись, что-то упало, по коридорчику простучали две пары сандалий, открылась входная дверь, а в следующий миг послышался сдвоенный вопль, однако скорее радостный, нежели испуганный.

Супруги выскочили в прихожую. На пороге стоял дурилка, а за ним — все те же молоденькие волонтеры. Вид у обоих был несколько смущенный.

— Походил-походил по двору… — оправдываясь, сказал один. — И опять к подъезду… А мы чего? Мы за ним…

— А чего не позвонили?

— Дык… Думали, еще куда пойдет…

— Ура! Вернулся! — ликовали дочурки.

Дурилка приветственно протянул руку хозяину. Тот нахмурился.

— Ну не через порог же… — сердито попрекнул он, отступая.

* * *

Ступицын взял пару дней за свой счет, подписал еще один договор, согласно которому дурилку, буде тот пожелает, надлежало выгуливать — проще говоря, сопровождать, куда бы ни направился, и в обиду не давать. Если же объект в течение восьми часов не выкажет намерения вернуться в квартиру, сообщить куда следует и ждать смены.

На прогулку объект так и не попросился.

Жена ушла на работу, старшая дочь в школу, младшая в садик, и остался Нестор Маркелович наедине со смирным своим постояльцем. Похоже, кресло дурилка облюбовал всерьез и надолго. Ступицын разложил документы на диване и принялся искать пункт насчет телевизора: можно его при нем включать или как? Оказалось, можно, однако показывать дозволялось далеко не все. Категорически, например, воспрещались передачи, способные принизить человечество в глазах инопланетной общественности: чернуха, порнуха, батальные сцены и почему-то мультики.

Выбрал канал «Дикая Россия», врубил. Там как раз шли «Шпионы». Возле колонии сурикатов в ночных условиях устанавливали фальшивую кобру с объективом в левом глазу. Установили. Поутру зверьки, выбравшись из норок, увидели чудовище, вздыбили горбики, сбились воедино, изготовились к обороне. Кобра исправно шипела и раздувала капюшон. Наконец от толпы отделился сурикат, надо полагать, посмышленее других. Опасливо приблизился, принюхался, лизнул, куснул — и обернулся к собратьям с недоумением на острой мордочке: «Братва! Вы чего? Это ж нас разводят!»

Нестору Маркеловичу стало обидно за род людской. Сходил в детскую, отыскал набор фломастеров, поставил на шее объекта жирную фиолетовую точку. На тот случай, если вдруг вздумает потеряться на прогулке.

А на экране тем временем возникла Антарктида. Белогрудые пингвины в черных фраках толклись на скалистом, местами заснеженном пятачке, и каждый отвоевывал себе жизненное пространство. Суетились, пихались, отгоняли конкурентов, крали друг у друга камушки, которыми надлежало обкладывать лунку, именуемую гнездом, — то ли для красоты, то ли чтобы яйцо потом не укатилось. Наиболее амбициозные особи мужского пола (сильные, наглые, вороватые) удостаивались благосклонности самок. Честные и робкие — нет. И все это запечатлевал в подробностях механический пингвин. Ему, кстати, тоже изрядно доставалось — пару раз опрокинули навзничь. Каким образом он снова оказывался в стоячем положении, сказать трудно — видимо, с людской помощью.

Ступицын невольно покосился на дурилку в кресле, потом на висящую над сервантом свадебную фотографию в резной деревянной рамке с двойной картонной подложкой, таящей в себе одну из трех заначек. Вторая скрывалась в кухне, третья — в прихожей. Да, теперь, пожалуй, стоит поостеречься — шпиона в дом приняли. Хотя… Даже если заложит — кому? На другую планету стукнет? Ну и на здоровье! Лишь бы супруга не дозналась…

Да, такая вот странность: грозен, суров Нестор Маркелович, семейство перед ним трепещет — и вдруг заначки! Но, как уже было сказано выше, трепетало семейство лишь для виду, так что финансовыми вопросами в дому занималась исключительно жена.

* * *

Во втором часу пополудни дурилка встал наконец из кресла и двинулся в прихожую. Ступицын неспешно оделся-обулся, проверил карманы, придирчиво осмотрел подопечного, стряхнул с него пару пылинок и отворил дверь. Пока тот одолевал первый пролет, достал сотик.

— Тринадцать часов двадцать три минуты, — сообщил он, как было велено. — Объект покинул квартиру. Спускается по лестнице.

— Вы уже снаружи? — почему-то всполошился оператор.

— Ну да…

— О ч-черт!.. — простонал тот. — Вернуть нельзя?

Нестор взглянул вниз. До промежуточной площадки дурилке оставалось превозмочь еще ступеней пять.

— А как я его вам верну?

— Ну хоть из подъезда тогда не выпускайте!

— Что у вас там стряслось?

— Да не у нас, — с досадой бросил собеседник. — Не у нас! А у граждан у наших! Вы что, телевизор не смотрите?

— Почему? Смотрю! «Шпионы в дикой природе»… А что там у граждан?

— Очередной приступ агрессии… Три хулиганских нападения. Два объекта повреждены, один уничтожен. И волонтерам досталось… Чистый Гондурас!

— Чего ж не предупредили?

— Собирались! Не успели! Пока полицию вызвали, пока…

Дурилка достиг площадки и приостановился.

— А как это я его теперь из подъезда не выпущу? — в недоумении спросил Ступицын. — Со двора дверь откроют — и готово дело, улизнет… Может, под мышку его да обратно, домой?

Оператор тоскливо покряхтел.

— Вообще-то так не положено… — выдавил он наконец.

— Понял, — бодро, почти весело отозвался Нестор. — Через пять минут доложусь.

Дал отбой, сбежал вниз и перехватил подопечного, когда тот начал уже заносить литую туфлю без шнурка над первой ступенькой второго пролета. Вес у объекта оказался настолько чепуховый, что Нестор и впрямь отнес его наверх под мышкой, будто картонную куклу.

— Тринадцать часов тридцать одна минута, — отрапортовал он, закрывшись изнутри. — Объект вернулся в квартиру.

— Ну вы там, я не знаю… — жалобно взвыл оператор. — Поаккуратнее с ним, что ли…

— Все как в танке! — заверил Ступицын, действительно служивший когда-то в танковых войсках. Потом повернулся к дурилке.

— Прости, земляк! Не велено…

* * *

Что ж там, интересно, по телевизору-то? Нестор с сомнением покосился на темный экран. Нет, пожалуй, лучше не включать. Врубишь местные новости, а там, не дай бог, собратьев его пластиковых на запчасти разносят! Вот делать людям нечего… Подступил к безликому постояльцу, замершему посреди комнаты, и в который уже раз пригляделся к продолговатой болванке, заменяющей тому голову. Ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа… Но ведь смотрит же он чем-то, если по лестнице ходить умеет! И еще, говорят, информацию куда-то передает…

Из раздумья вывел дверной звонок. Опять нагрянула очкастая инструкторша Аля Валерьевна. Выглядела она несколько озадаченной. Увеличенные линзами глаза, казалось, стали еще больше.

— С проверкой? — понимающе ухмыльнулся Ступицын. — Ну милости просим! Вон он, красавец наш. Целый-невредимый…

А сам подумал: женушке бы моей такие окуляры. А то таращит глаза, таращит — и все как-то неубедительно…

— Да не то чтобы с проверкой… — не совсем уверенно отозвалась гостья. — У меня к вам серьезный разговор, Нестор Маркелович… Понимаете… Ситуация изменилась…

— Да мне уж сказали. Сидим дома, бережемся, за порог — ни ногой…

— Нет, — сказала Аля. — Я не про ту ситуацию. Та была два часа назад. Я про эту… про нынешнюю… Понимаете, снова все изменилось… Я бы даже сказала, радикально…

О чем-то вспомнила, встрепенулась, тревожно оглядела прихожую.

— Я вам тогда видеокамеры дала… Вы их прилепили?

— Да нет еще… — Ступицын смутился. — Все собирался, собирался…

— Очень хорошо! Не прилепляйте, не надо… А лучше верните. Они у вас где сейчас?

— Где и были, на кухне… Может, чайку вам?

— Нет. Спешу.

Прошли на кухню, где Аля сгребла с подоконника свои фитюльки с присосками и отправила в папку.

— Вот мы все Гондурас ругаем, — неожиданно посетовала, а то и упрекнула она, — а оказывается, прав был Гондурас. Короче, спустили нам сверху новую установку. Чем быстрее будут сменяться поколения… эм… объектов… тем лучше.

— Кому лучше?

— Всем. В том числе и нам с вами. Понимаете, оказывается, чем совершеннее механизм… тем больше вероятность установить контакт с его создателями…

Ступицын моргал.

— У вас еще не пропало желание выбросить его в окно? — еще более неожиданно осведомилась очкастая Аля.

— Пропало, — честно признался он.

— Да?.. — с некоторым разочарованием переспросила она. — Ну, если вдруг возникнет снова, имейте в виду: никто вас теперь за это не осудит…

— Стоп! — спохватился он. — А как же федеральный закон? От двадцать третьего февраля…

— Отменен. С сегодняшнего числа.

— А договор? По договору-то…

— Считайте, что договор расторгнут, — сказала инструкторша. — Да вы не волнуйтесь, Нестор Маркелович! — поспешила успокоить она. — Расторгнут он не по вашей вине, вам будет выплачена очень приличная компенсация…

Ступицыну захотелось потрясти головой.

— А-а… с ним что? — кивнул он на застывшего посреди комнаты дурилку.

— Ничего. Сами вы против него никаких мер предпринимать не собираетесь, стало быть… Попросится на волю — просто выпустите, и все.

— Без сопровождения?

— Разумеется. Никакой ответственности на вас уже не лежит…

— Так его ж там раскурочат!

— Скорее всего, да. — Она горестно вздохнула. — Зато взамен возникнет новый, более… как бы это сказать… человечный. От услуг волонтеров нам, видимо, придется отказаться. Для контроля за объектами шестого поколения и выше, сами понимаете, уже требуются профессионалы. Иная подготовка, иное финансирование…

Вот теперь все стало ясно. Сделались министерством. Или просто отхватили грант — и пошел распил, пошел откат. Обладай Нестор Маркелович более живой мимикой, на обширном его лице неминуемо оттиснулось бы крайне циничное выражение. Впрочем, оно у него и так было всегда достаточно циничное.

— А санкции международные против нас не введут? — спросил он не без ехидства. — Гондурасу-то вон предъявили…

Безнадежно махнула рукой, пожала хрупкими плечиками.

— Да введут, конечно… Ну а что делать? Не впервой…

— Ладно, — мрачнея, буркнул Ступицын. — А если не попросится?

— Кто?

— Он.

— А! На волю… Да попросится рано или поздно.

— Ну а вдруг!

— Н-ну… позвоните нам тогда… Номер вы знаете. Что-нибудь придумаем…

Объяснила, где, когда, каким образом получить компенсацию, с тем и откланялась.

* * *

Вскоре вернулась из школы старшая дочь Даша.

— Пап, ты его не выпустил? — заорала она с порога.

Швырнула ранец, ворвалась в комнату, взвизгнула, ухватила дурилку за руку и бесцеремонно потащила в детскую. Тот, как ни странно, подчинился, послушно поковылял следом.

— Ты его только не выпускай! — не умолкала она ни на миг. — Их там ломают! Дураки какие-то!

Похоже, кардинально изменившаяся, по словам Али, ситуация была уже известна дочурке во всех подробностях, чего никак не скажешь о самом Несторе Маркеловиче, почти целиком потратившем утро на просмотр «Шпионов в дикой природе».

— Ладно, — сказал он. — Ты давай тут с ним посиди, а я пошел. Маме скажешь: за компенсацией…

— А чего у него точка на шее?

— Я поставил, — буркнул Ступицын. — Чтоб не потерялся…

Собрал документы и отправился по указанному Алей адресу.

На улицах все было относительно спокойно: никаких облав, никаких погромов, даже усиленных нарядов полиции — и тех не видать. Правда, на одном перекрестке Нестор углядел рассеянные по асфальту мелкие обломки и осколки, однако являлись ли они останками раскулаченного дурилки или же следами недавней автомобильной аварии — сказать сложно.

В коридоре учреждения толклись растерянные молодые люди, кое-кто — со свежим синяком на физиономии. Должно быть, волонтеры — за расчетом явились.

Освоение выделенных бюджетных средств явно набирало обороты, замена дилетантов профессионалами шла вовсю. Ступицына, надо полагать, приняли именно за профессионала, пригласили в кабинет первым: ростом велик, в плечах широк, мордень неумолимая. Да и лета вполне зрелые.

— Ты чей? — озабоченно спросил его сидящий за столом.

Давненько не слыхивал Нестор подобного вопроса. Аж с самых нулевых. Следует заметить, что в те неоднозначные годы Ступицын был не то чтобы членом ОПГ — нет, упаси боже! Просто знакомые пацаны брали его иногда с собой на разборки местного значения — уж больно антуражен! Взглянешь — и как-то сразу расхочется возражать. На большее кореш не годился. Что называется, ни украсть, ни покараулить.

— Папин с мамой, — с насмешливой многозначительностью изронил видавший виды Ступицын, кладя бумаги на стол.

— Что это?

— Договор. За компенсацией пришел.

При слове «компенсация» сидящий чуть отшатнулся. Должно быть, не так понял. Переворошил документы, вскинул ошалелый взгляд, что-то, видать, про себя отметил и снова уткнулся в бумаги.

— А-а… — с облегчением сказал он наконец. — Вон ты о чем… А где объект?

— А нету.

— В окно выкинул? — понимающе уточнил сидящий, понизив голос.

— Да нет. Выпустил наружу, а уж дальше — его проблемы…

Собеседник уважительно кивнул.

— Сколько тебе надо? — быстро спросил он.

— Сколько положено.

Тот выдвинул ящик стола, достал опечатанную пачку купюр.

— В расчете, — сказал он. — Договор оставь… На работу устраиваться будешь?

— М-м… Думаю пока.

— Думай быстрей, — последовал совет. — Желающих — выше крыши.

— Расписаться надо?

— Обойдемся как-нибудь… Папе привет.

То ли ответно пошутил, то ли и впрямь завелся в городе авторитет с подобной кликухой. Недавно. С некоторых пор… С тех самых пор, как Нестор вышел из тени на нынешний финансовый солнцепек.

* * *

К тому времени, когда Ступицын вернулся домой, жена успела забрать младшую, Машу, из садика. В квартире было шумно. Дурилка восседал в своем излюбленном кресле перед включенным телевизором (там шли запрещенные договором мультики, хотя какая теперь разница!), и лицо бывшего объекта… Да, теперь это уже можно было назвать лицом, поскольку на нем имелись наведенные синим фломастером глаза с ресницами, алый рот, бежевый нос и такие же уши.

— Ну прямо как с куклой, — развела руками жена. — Так и прозвали — Кукленок…

— Пап, он теперь у нас будет жить?

Глава семейства сурово сдвинул брови.

— Так… — глуховато произнес он — и все смолкли. — Если кто что о нем спросит — мы его отпустили… Ушел он. Нет его. Ясно?

Жена и обе дочери зачарованно уставились на Ступицына, слегка приоткрыв рты.

— Вау!.. — восторженно прошептала Даша.

При виде всеобщего благоговения Нестор нахмурился.

— С денежкой пойдем разберемся, — буркнул он супруге.

Удалились на кухню, где добытчик достал из внутреннего кармана пиджака и торжественно вручил жене почти всю полученную сумму. Обрывки упаковки Нестор выбросил еще на проспекте — в урну. Остаток он намеревался распределить по трем загашникам, что в общем-то тоже являлось своего рода ритуалом: разумеется, все мужнины тайники были супруге давно известны, но — тс-с… Строжайший секрет! Один только, помнится, раз она прокололась, опрометчиво спросив: «Несечка, я у тебя там из заначки возьму чуток? На продукты не хватает…»

Неловко вышло. Больше такого не повторялось.

* * *

Ну а, собственно, что? Почему бы не держать в квартире ручного дурилку? Богатенькие вон удавов держат, тапиров. Даже муравьедов.

Есть не просит, не гадит, выгуливать не надо. Даже с вымершими нынче тамагочи, как говорят, хлопот было больше. Девчонкам опять же забава — раньше, бывало, от компьютера не оттянешь, теперь забросили: с Кукленком со своим возятся.

Однако три-четыре дня спустя последовал звонок.

— Нестор Маркелович, а вы точно выпустили объект?

— А в чем дело? — не понял он.

— Да вот что-то нигде его найти не можем…

— И не найдете, — хмыкнул Ступицын. — Его уж наверняка разломали давно…

— Да нет… — с какой-то странной интонацией отозвался оператор. — Сто процентов — не разломали…

— Откуда знаете?

— Да знаем… — безрадостно молвил тот. — Значит, говорите, точно выпустили?..

Ступицын заверил, что абсолютно точно: четыре дня назад сам вывел на площадку, сам за ним дверь запер… Спрятал сотик, задумался, затем открыл платяной шкаф, раздвинул вешалки с висящей на них одежкой. Тесновато, конечно, но как-нибудь втиснем. Сходил в детскую, принес стоящего столбом дурилку и примерил в заранее подготовленную нишу.

Ничего, поместился. Как раз плечом под жестяную штангу.

Так что если нагрянут с проверкой…

Тут же и нагрянули.

Услышав дверной звонок, Нестор захлопнул дверцы шкафа, провернул ключик, вынул, сунул в карман.

На сей раз Алевтина Валерьевна (зачастила, однако, очкастая) повела себя странно и, прямо скажем, бесцеремонно: пропорхнула мимо хозяина и, озираясь, заметалась по комнатам.

Нетрудно представить, как тот на это отреагировал!

— Ты чо, коза? — громыхнул он. — Забыла чего?

Она уставила на страшного во гневе Ступицына плавающие в линзах глазищи. И в глазищах этих, следует заметить, сквозило такое отчаяние, что праведный гнев Нестора Маркеловича пошел на убыль.

— Он возвращался?

— Кто? Дурилка? Почем я знаю! Может, и возвращался… Постоял, наверно, под дверью да и ушкандыбал себе…

Разом обессилев, опустилась на стул, уронила плечи.

— Трындец… — обреченно выдохнула она.

— Кому?

Ответила не сразу — сил не хватало.

— Мне… И не только мне… Ну почему? Почему? — с неожиданной страстью сбивчиво заговорила гостья. — Почему вы тогда не выбросили его в окно?.. Вот где его теперь искать?!

— Водички принести? Или чего покрепче?

— Покрепче… — снова обмякнув, шепнула она.

Принес чего покрепче. Глотнула, ожила.

— Понимаете… — залепетала, как в бреду, умоляюще тыча в сторону Нестора ополовиненной стопкой (чуть не расплескала, дуреха!). — Все объекты третьего поколения уничтожены… а следующая партия так и не возникла… В других городах возникла, в нашем — нет! Вы понимаете, что это значит?

— А что это значит? — туповато переспросил он.

Допила до дна, закашлялась.

— Это значит… что один из них уцелел… И по всем раскладкам получается, что ваш…

— И чего?

— Того, что наше отделение могут теперь просто ликвидировать! Все без работы останутся! И я, и…

На широкое чело Нестора набежала тень. Значит, пока Кукленок цел и невредим, новое поколение дурилок в городе не появится. А каша-то, выходит, заваривается крутая… Ну Аля — ладно, Аля — мелкая пташка… А вот тот, что в учреждении за столом сидел в кабинете, — тому как? Попринимал пацанов на работу, а работы-то и нет.

Тем временем Алевтина Валерьевна окончательно пришла в себя. Лицо ее стало строгим, взгляд — решительным. Резко выдохнула, вернула стопку.

— Включайтесь в поиск! — не попросила, а скорее приказала она.

— А я-то чего… У вас вон и так людей…

— Заплатим по высшему разряду. Даже если не найдете.

— Нет, но… с чего вдруг?

— С того, Нестор Маркелович, что у него к вам какая-то тяга. Вспомните: он же все время к вам возвращался…

— А… ну да… — сообразил тот. — И в магазине тогда…

— А что в магазине?

Пришлось рассказать о том, что приключилось в магазине примерно месяц назад.

— Н-ну… это мы проверим… — с сомнением сказала она. — Сопровождающие — люди подотчетные, должен был сохраниться график… схема перемещения… Но даже если не тот! Даже если он остановился у вашей двери случайно! Вернулся же… А потом еще раз вернулся… Когда вы его на прогулку выводили… Может, и сейчас вернется! То есть ваша задача — караулить у порога. И все! Кроме того, имейте в виду: за поимку назначена награда…

— Какая?

Алевтина Валерьевна подозрительно оглядела углы, в одном из которых, следует заметить, предательски белел обрывок бумажной гирлянды, и, понизив голос, назвала весьма впечатляющую сумму. Нестор даже присвистнул. Потом насупился. Поиграл желваками.

— Допустим, придет, — сказал он. — И куда мне с ним?

— Никуда. Впустите в квартиру, запритесь и дайте нам знать.

— Договор составлять будем?

— На участие в поиске? Да, конечно!

* * *

Оставшись один, Нестор выпустил дурилку из шкафа, а сам удалился на кухню, где машинально ополоснул под краном стопку, из которой пила очкастая инструкторша. Хотел отправить в сушилку для посуды, но потом раздумал и, покряхтев, наполнил вновь — по самый краешек. Присел к столу, поразмыслил угрюмо. Стопка стояла перед ним нетронутая.

Сумма была озвучена такая, что иной за нее не то что дурилку — отца родного продаст. Интересно, объявление о награде они разгласили уже или пока надеются сами найти, не вмешивая в это дело посторонних? Наверное, разгласили…

Тогда, получается, каждая минута на счету.

Что-то тем не менее мешало ему достать телефон и связаться с оператором. Ну понятно: привыкли к Кукленку… за неделю-то… стал почти членом семьи… И что?

Все равно ведь проговорятся! Дашка — та еще, может, и смолчит, а уж Машка-то наверняка хвастаться начнет в садике… А детишки взрослым расскажут… А взрослые уже в курсе насчет награды… И что тогда? Припрутся дяденьки с ордером, найдут, увезут — и прощай, денежка… Да уж, крепко, видать, все переполошились, раз этакие бабки обещаны!

Тянуть нельзя, надо решаться. Воплей не избежать в любом случае — так что выход один. Позвонить сейчас, сказать: пришел, забирайте. А дочерям объяснить, что язык надо было держать за зубами… То есть как это не проболтались? А откуда ж они тогда узнали? Конечно, проболтались! Кто-то из вас двоих и проболтался! Ну и нечего теперь хныкать…

В кухню вошел дурилка и сел напротив. Нестор взглянул в его нарисованные синим фломастером глаза с ресницами, и что-то стало ему совсем скверно.

Опрокинул стопку. Не полегчало.

* * *

Глупость, понятно, невообразимая, но с оператором Ступицын так и не связался — решил сначала дождаться жены.

— Звони! — сказала та, привычно округляя глаза. — Прямо сейчас звони! Пока не поздно!

— А девчонки?

— Девчонок я беру на себя…

Ну просто камень с души упал!

Набрал номер, включил на всякий случай громкую связь, чтобы и супруга все слышала.

— Короче, так… — мрачно сообщил он. — Объект вернулся. Сейчас находится в квартире. Приезжайте, заберите…

— Заберем, Нестор Маркелович, непременно заберем… — издевательски, как показалось Ступицыну, ответил оператор (и если бы только показалось!). — Только вот со звоночком своим вы, к сожалению, опоздали. К вам уже выехали…

— Говорила тебе! — заголосила жена. — Сразу! Сразу надо было!..

— Верное замечание, — присовокупил не без иронии оператор и отключился.

— У, тварь очкастая!.. — прорычал Нестор, надо полагать, имея в виду Алю Валерьевну, и с такой силой стиснул сотовый, что еще немного — посыпались бы на пол одни пластиковые обломочки.

Раздул ноздри, кинулся в детскую. «Так не доставайся же ты никому!» — написано было на его широкой мордени.

И как знать, не завершилась ли бы история Кукленка падением из окна четвертого этажа на шершавый асфальт, но тут в замке входной двери зачирикал ключ: Даша забрала Машу из садика раньше времени.

— Пап, ты куда его?

Опомнился, огляделся одичало.

— В шкаф… — хрипло выдохнул он. — Сейчас за ним приехать должны! Забрать хотят…

— Кто?

— Нехорошие люди…

Заперли Кукленка в шкаф, подобрали бумажные резные обрывки, чтобы нигде ни единой улики, стали ждать. Супруги притихли в большой комнате, дочурки — в детской.

Ожидание было недолгим. Нехорошие люди заявились в составе пяти человек: двое полицейских с какой-то бумагой, змея подколодная Аля Валерьевна и разнополая пара штатских — то ли сотрудники, то ли понятые.

— Где он?

— Понятия не имею, — похабно ухмыльнулся глава семейства, глядя в линзы ее очков.

«Ишь, раскатала губенки! — добавил он про себя. — Видали? Награду ей за поимку…»

— Где он?!

— На улице!.. Выгнал я его. Как только оператор ваш сказал, что обуют меня с наградой, — так и выгнал!..

— Уволить… — простонала Аля. — Кретин… Болтун… Дегенерат…

— Давно выгнали? — деловито осведомился один из пришедших — то ли сотрудник, то ли понятой.

— Да сразу после звонка.

— Не может быть! — решительно сказал спросивший. — Тогда бы мы его во дворе перехватили!

Полицейские со скукой прислушивались к диалогу.

— Ну так что? — чуть не позевывая, осведомился один. — Обыск проводить будем?

— Будем!!!

Полицейские вздохнули и без особого рвения приступили к обыску.

Дочурки, обмерев от ужаса, смотрели, как нехорошие люди заглядывают за шторы и открывают кладовки. Нестор тоже молчал. Супруга причитала и грозила обратиться в суд.

Добрались до шкафа.

— Откройте.

Ступицын стиснул зубы и достал ключ. Все равно ведь взломают.

— Не трогайте!.. — взвизгнула Маша, и обе дочурки кинулись к шкафу, прижались спинами к дверцам.

— Не отдадим!.. Он наш!..

— Да уберите же детей наконец!

Всхлипывающая жена кое-как увела разревевшихся девчонок в детскую.

Открыли одну дверцу, вторую…

Шкаф был пуст.

* * *

Возможно, кому-то об этом и не известно, но вот уже семьдесят пять лет по эллиптической околосолнечной орбите вращается между Марсом и Юпитером некий объект, напоминающий фарфоровый чайник. Он слишком мал, чтобы обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Тем не менее существование этого искусственного небесного тела сомнению не подлежит, поскольку появление его на небосклоне обосновал в своей работе один из выдающихся умов человечества, и эту мысль по сю пору упорно вдалбливают в мозги всем студентам философского факультета.

Так вот, именно в тот миг, когда Маша и Даша прижались лопаточками к дверцам шкафа, вышеупомянутый псевдофарфоровый псевдочайник послал в неизвестном направлении сигнал, расшифровать который, будь он даже перехвачен, наверняка бы не удалось.

Но дурилки исчезли. Разом и отовсюду. Скорее всего, были отозваны.

Имело ли это событие какое-либо отношение к тому, что произошло в квартире Ступицыных, сказать трудно. Наиболее соблазнительная версия, выдвинутая, как водится, британскими учеными, звучала так: неизвестные исследователи внезапно удостоверились в гуманности некоторых представителей рода людского и сочли дальнейшее наблюдение невозможным. Одно дело, согласитесь, изучать представителей отряда приматов (подотряд обезьян, надсемейство гоминоидов, семейство гоминид) и совсем другое — шпионить за себе подобными.

На этой версии мы, пожалуй, и остановимся, поскольку прочие предположения звучат куда менее лестно, совершенно не щекочут наше самолюбие да и просто могут, не дай бог, обидеть читателя.

Март 2019

Волгоград

Засада

Наверное, ни на одной землеподобной планете не бывает столь темных ночей. Вроде и луна тут имеется, причем довольно большая, — а толку? Даже в самую ясную погоду редко-редко проступит из общей черноты пепельный тусклый диск, но светлее от этого, поверьте, не становится.

Вот и сейчас — хоть глаз выколи! Полагаться приходится лишь на слух да на ощупь. Шорох перистых листьев, шустрая побежка суставчатых лапок по незримой тропке, иногда хлопки кожистых крыльев в кронах, сопровождаемые сиплым квохтаньем.

— Знаешь, что я тебе скажу? — хрипловато произнесли в темноте и заворочались, должно быть устраиваясь поудобнее. — Зря ты все это затеял.

— Ничего не зря, — скрипнули в ответ — именно скрипнули, а не проговорили. Впору вообразить, будто подал голос крупный земной попугай, хотя откуда бы ему тут взяться?

— Полнолуние, — словно бы оправдываясь, продолжал скриплоголосый. — Самое время для этой погани. Кто-нибудь по тропинке да попрется. Чем хочешь клянусь…

— Сказано: никогда же не клянитесь, — проворчал первый.

Последовал короткий треск — похоже, второй смущенно кашлянул. Или крякнул.

— Уверен, короче… — исправился он.

— Уверен он… — недовольно отозвались из тьмы. — А если сворой полезут?

— Значит, всю свору положим. Тропинка узкая.

— Что-то ты, я смотрю, расхрабрился сегодня.

Скриплоголосый смолчал. Кажется, обиделся.

— А как иначе? — с вызовом спросил он чуть погодя. — Либо мы их, либо они нас. По-другому никак. Одно слово — монстры. Ты же их сам видел! Ничего человеческого…

— Кроме разума.

— Да какой у них разум? Злоба одна!

— Тихо! По-моему, ломится…

— Рановато вроде… Луна только встает еще…

Несколько секунд напряженного молчания, затем негромкий металлический щелчок — и что-то с глухим стуком упало в сухую перистую листву, толстым слоем выстилавшую лесные тропы.

— Ты что, обойму выронил?

— Ну да…

Хриплый презрительно фыркнул.

— Вот и ходи с тобой в засаду! Ищи давай…

В темноте снова заворочались, закряхтели, зашуршали перистыми сухими листьями. Нащупать обойму не удалось.

— Зажги, а?

— Увидит.

— Да некому пока видеть… Зажги.

С непривычки тусклый огонек показался ослепительным. Он выхватил из кромешной тьмы причудливые ветви, стволы и две склонившиеся к земле фигуры. Одна, человеческая, была облачена в защитный комбинезон, тяжелые ботинки и шлем с прозрачным забралом. Вторая больше всего напоминала гигантскую многоножку артроплевру из позднего карбона, согнувшуюся в знак доллара. Нет, кое-какие отличия, конечно, имелись: крупная голова, хваталки на груди. Грудь, кстати, ритмично вздымалась, что говорило о наличии легких. Хитин отливал вороненой сталью, на фоне мелких сегментов брюшка сияла серебром тонкая нитевидная цепочка. Видимо, украшение, причем явно не местное. С Земли.

— Вот она… — Тот, что в комбинезоне, поднял оброненную обойму. — Держи, растяпа!

Проштрафившийся напарник принял боезапас нижней парой клешнеобразных ручонок, поскольку верхняя была занята карабином. Загнал обойму на место и выключил свет.

Все опять провалилось во тьму.

— Как ты вообще можешь их с нами равнять? Твари! Уроды! Вот ты говоришь: разум. Чужой у них разум! Не наш. Не людской…

Забавно, однако то, что членистоногий причислил себя к роду людскому, возражений у его сообщника не вызвало.

— Давай-ка помолчим лучше! — хмуро сказал он. — А то на всю округу шум подняли… Только, слышь, патрон в патронник сразу загони…

Клацнул затвор. Стало тихо. Снова проступили шелесты листвы да похожие на позевоту стоны из ближнего болотца.

* * *

В прогале между невидимых крон обозначился тусклый пепельный диск. Пик полнолуния. По словам членистоногого, самое время для засады.

И ведь не соврал членистоногий. Минут через двадцать к приглушенному бормотанию ночных дебрей добавился новый звук: несомненно, по тропинке пробиралось нечто массивное, причем не шло оно, а такое впечатление, будто ползло рывками. Остановилось. Таящиеся в засаде замерли. Неужто почуял? Нет, двинулся снова. Ближе, ближе… Вроде бы тьма впереди шевельнулась.

— Огонь!.. — еле слышно выдохнул хриплый.

Карабины грянули разом, переполошив лесную живность. В кронах глухо захлопало, заквакало. Вспыхнул свет. Поперек тропинки неподвижно чернела плоская туша, показавшаяся поначалу неправдоподобно огромной. Двое приблизились, держа оружие наизготовку.

— Чисто сработали, — заметил землянин. — Что скажешь, крестничек?

Тот, кого только что назвали крестничком, опять изогнулся знаком доллара и потрогал поверженного стволом.

— На капище ихнее пробирался, поганец! — враждебно скрипнул он. — Жертву, небось, принести хотел. Может быть, даже человеческую…

Теперь уже можно было сказать с полной уверенностью, что убитый и убийца ничем не отличаются внешне друг от друга. Разве что размерами.

— Где б он ее взял?

— Жертву? А мы-то с тобой на что! Выстрели чуть позже — заломал бы обоих… Видал, здоровый какой! Спасибо тебе, крестный…

— Ну так я ж за тебя в ответе, — хмуро напомнил тот. — Отпустишь без присмотра, а ты вон обоймы теряешь…

Подошел, помолчал.

— Не жалко?

— А они нас жалеют? Часовню сожгли, с батюшки хитин ободрали… заживо…

Землянин вздохнул, закинул карабин за плечо, огляделся озабоченно.

— Может, прикопать его? Хотя бы листвой присыпать…

— Зачем? — не понял членистоногий крестник.

Крестный несколько замялся.

— Н-ну… Все-таки соплеменник твой… сородич…

— Сородич! — угрюмо передразнил членистоногий и как бы невзначай шевельнул нижней правой клешней серебряный крестик на цепочке. — Какой он мне сородич! Нехристь…

Апрель 2019

Волгоград

Воображалы

О, тайна российского празднословия! Кто разгадает тебя?

М. Е. Салтыков-Щедрин

Прочел я однажды у Ницше о тонкой резьбе на чешуйках рептилий — настолько тонкой, что без микроскопа не различишь. Зачем она рептилиям, философ объяснить не берется, зато утверждает, будто и у нас имеется нечто подобное, правда, в духовном смысле. Якобы все наши моральные качества представляют собой этакий, знаете, узорчик из неуловимо крохотных достоинств и недостатков. Та же, в общем, незримая резьба на чешуйках. Если она и воспринимается нами, то исключительно чутьем.

Спасибо, Фридрих, просветил! А я-то голову ломаю, ничего понять не могу! Вот, скажем, один мой знакомый: внешне опрятен, вежлив, вроде бы ничего дурного ни мне, ни кому-либо другому не сделал, однако раздражает, зараза, и все тут! Неясно чем, но раздражает. А причина-то, выходит, в том, что, как ни старайся он выглядеть душкой, а узорчик-то на духовных чешуйках — некрасивый, отталкивающий.

Или прямо противоположный случай: мерзавец, а симпатичен (это я про своего друга Петю). Вот у него чешуйки, надо полагать, само совершенство.

Других объяснений я пока просто не вижу.

* * *

Лицо у Пети в данный момент сосредоточенное, безукоризненно серьезное, чего никак не скажешь о физиономии его собеседника, пребывающей в разобранном или даже, если хотите, рассыпанном состоянии. Значит, встретились впервые и относительно недавно. Было время, я и сам то и дело с такой физией ходил — с непривычки.

Располагаются они (в смысле — Петя со своим визави) за крайним столиком летнего кафе «Локи». Местечко уютное, насиженное, не шибко дорогое: матерчатый тент, деревянные стулья, кованая оградка и юный официант Митя, светловолосый и светлоглазый.

Вхожу под навес, подсаживаюсь за столик третьим, здороваюсь.

Петя отвечает мне благосклонным кивком, незнакомец — очумелым взором.

— Нет, но… — с запинкой говорит он, снова обращаясь к Пете. — Вы шутите, что ли?

— А вы? — любезно осведомляется тот.

— Но это доказанный факт! — вопит неизвестный (так, кстати, неизвестным и оставшийся — даже имени его не знаю). Могу лишь сказать, что мужчина в годах, дородный, хорошо одетый, мордень — значительная, солидная. Точнее, была таковой до знакомства с Петей.

С соседних столиков на нас оборачиваются, однако приятель мой по-прежнему величествен и невозмутим. Чуть откинутая голова, гордый абрис. Помнится, Марина Цветаева как-то сказала о Пастернаке, будто в профиль тот похож и на араба, и на его лошадь. Вот и Петя тоже.

— Разве я возражаю вам? — неспешно, с важной академической снисходительностью увещевает собеседника этот негодяй. — Я полностью с вами согласен… Вот вы говорите: заговор. Да, несомненно! Всемирный заговор. История сознательно искажается — в угоду нашим недоброхотам. Великую Китайскую стену, вы правы, на самом деле построили древние русичи. А рукопись… Напомните: о какой вы рукописи говорили?

— О Радзивилловой!

— Да-да, конечно, о Радзивилловой… Рукопись подделана.

— Даже знаю, кем именно, — не устояв, встреваю я. — Иваном Семеновичем Барковым, секретарем Ломоносова… Только вот не уверен, что сознательно. Он переводил ее в нетрезвом виде. Хотя, по правде сказать, в другом он и не бывал…

Петя смотрит на меня с веселым любопытством. Так профессор смотрит на извечного прогульщика-студента, давшего вдруг правильный ответ.

— Совершенно верно, — подтверждает он, словно бы дивясь неожиданным моим познаниям, хотя, держу пари, сам впервые обо всем об этом слышит.

— И надо еще выяснить, — добавляю я, — не Барков ли сочинил за Ломоносова все его оды. А также сатиры Кантемира…

Незнакомец легонько встряхивает головой, взор его малость проясняется.

— Вы не возражаете, — несколько даже заискивающе спрашивает он, — если я закажу… э-э… на троих…

Петя не возражает. Собственно, к этому он и вел.

* * *

И, что поразительно, никогда ни с кем не спорит. Чем несуразнее мысль, тем с бóльшим жаром он соглашается с нею, подхватывает, развивает — и так до тех пор, пока идиотизм отстаиваемой идеи не проступит окончательно, а носитель ее не впадет в ступор. А то и в бешенство.

У меня, к сожалению, все наоборот. Видимо, забыл повзрослеть. Как был заводным, так заводным и остался. Любая мелочь, любая глупость срывает меня с болтов: кидаюсь опровергать. Яростно, самозабвенно, до изнеможения.

Допустим, так:

— Вот вы электронную сигарету курите… — замечает благообразный сосед по купе. — А ведь это еще вреднее, чем настоящую…

Тон — надменно-снисходительный. Чувствуется, что человек владеет истиной в последней инстанции.

Немедля ощетиниваюсь:

— Чем вреднее?

— Вреднее.

— Чем именно?

— Точно вам говорю.

— Вот и давайте точно: чем вреднее?

— Вреднее.

Минута такого разговора — и можно показываться психиатру.

То ли дело Петечка!

— Это вы еще не все знаете… — горько усмехнулся бы он в ответ. — Представьте, с каждой затяжкой… — Выдохнул бы в доказательство клуб пара. — …озоновая дыра увеличивается… над полюсами… на ноль целых ноль-ноль тысячных…

— Да ладно вам…

— Ну вот вам и ладно!

— Так бросать надо!

— Не могу… — еще более скорбно признался бы Петя. — Видите колбочку? Там внутри наркотик. Синтетический. Затянешься разок — и все. И подсел…

— Вот как?..

— И если бы только это!

— А что еще?

Интересно, что бы он наплел ему еще? Возможно, шепнул бы по секрету, будто хитрое устройство передает каждое их слово через спутники прямиком в Госдеп США. А потом бы, наверное, прибавил: дескать, к стратегическим объектам с этой штуковиной лучше не подходить — взорвется. Слышали, небось? Взрываются…

Сколько раз я пытался перенять у Петечки это удивительное умение приумножать высказанную собеседником дурь, однако тщетно. Видимо, качество сие врожденное и с помощью упражнений его не разовьешь.

* * *

— Единственная ваша ошибка, — отечески ласково внушает Петр (к тому времени мы уже приняли на троих и закусили), — на мой взгляд, заключается в том, что вы… эм… необоснованно сужаете рамки заговора, ограничиваясь только одной научной дисциплиной. В то время как рамки эти гораздо шире. Вы же сами сказали, что заговор — всемирный, всеобщий… То есть география тоже искажена, причем ничуть не меньше, чем история. Вспомните! Вот вам с детства внушали совершенно нелепую мысль о существовании Атлантического океана…

Тут уже не только незнакомец, но и я вместе с ним приоткрываю рот и всматриваюсь с недоверием и тревогой в безукоризненно серьезное лицо Пети.

— Опять шутите?

— Опять не шучу.

— Я, между прочим, летел над ним однажды, — с уличающей улыбкой роняет собеседник. — Над Атлантическим океаном.

— Летели, согласен… Только вот над чем? Надо полагать, над бескрайними морскими просторами, так?.. И что? Там, внизу, на них было написано большими белыми буквами: «Атлантический океан»?

— Н-нет, но на картах-то…

— Карты подделаны.

— Кем?!

— Ну, естественно, географами.

Незнакомец смеется, однако смех его звучит несколько натянуто. Видно, что он из последних сил пытается сообразить, кто перед ним: шутник или сумасшедший.

Не удерживаюсь и вновь влезаю в беседу:

— А как же открытие Америки древними русичами? — задорно вопрошаю я. — Которое потом приписали викингам!..

И сам чувствую, что сфальшивил: вопрос мой звучит чересчур язвительно, чуть ли не ернически, портит все впечатление. Далеко мне, конечно, до Пети. Надо полагать, незримый узор на моих духовных чешуйках доверия публике не внушает, не завораживает как-то. Или же секрет заключается в том, что Петенька, в отличие от меня, отнюдь не морочит голову окружающим — они сами себе ее морочат, а он лишь всемерно способствует им в этом благородном занятии.

Наш оппонент смекает, что его попросту дурачат, готов понимающе осклабиться, и мой друг немедленно принимает меры — оделяет меня загадочным взглядом.

— А вот за это благодарите историков, — тихо-многозначительно произносит он, обращаясь ко мне, причем, заметьте, на «вы». — У них, кстати, с географами тесный контакт… полное взаимопонимание… Такая вот история с географией.

Слово, однако, не воробей — жертва сориентировалась, приняла правила игры и настроена теперь вполне иронически. Глядя на нее, я даже ощущаю чувство легкой зависти: быстро стервец смикитил. Чуткий. Я бы вот так не смог — давно бы уже сорвался.

— Значит, вы говорите: заговор?

— Это не я говорю, — холодно поправляет его Петя. — Это вы говорите.

— Нет, я насчет Атлантического океана…

— Я понимаю. Что вас в данном случае смущает?

— Заговор — против кого?

Это типичная Петечкина комбинация, наигранная не сегодня и не вчера: сейчас конспиролог начнет сам себе возражать, думая, что возражает нам. Петя не спешит с ответом — для начала оглядывает ближайшие столики. Убедившись, что никто на нас не смотрит, вновь поворачивается к собеседнику.

— Против вас, — негромко сообщает он.

Тот от неожиданности давится остатком бутерброда.

— Против меня лично?

— Да, — печально подтверждает Петя. — Против вас лично.

Незнакомец хмыкает и, размяв зачем-то мочку правого уха, повторяет заказ. Дурацкий наш разговор представляется бедняге все более забавным.

— Ну хорошо, — бодро соглашается он, пока светловолосый и светлоглазый официант Митя идет к стойке. — А кто тогда заговорщики?

— Все.

— Как это все? А я?

— Все, кроме вас.

— То есть и вы тоже в сговоре?

— Да, разумеется.

— Та-ак… — Он откидывается на деревянную спинку стула и с удовольствием нас созерцает. — Это уже интересно… То есть по-вашему выходит, что все люди… и вы, кстати, тоже… с чего-то вдруг решили заморочить мне голову?

— Ну, не совсем с чего-то… И не совсем вдруг…

— Нет, погодите! Вот учил я в школе географию… по картам…

— Так.

— А вы представляете, сколько это стоит — подделать и отпечатать одну-единственную географическую карту?

Блестяще! Значит, карту, по его мнению, изготовить слишком сложно, а Радзивиллову летопись — запросто!

— Прекрасно представляю. Добавьте сюда зарплату педагогам, ученым, пилотам лайнера, на котором вы летели…

— И все это только для того, чтобы убедить меня в существовании Атлантического океана?

— Да что океан!.. — морщится Петя. — Океан — так… деталь, мелочь…

Обрывает фразу, лицо его становится замкнутым, словно бы он и не говорил ничего. Это вернулся официант с тремя стопками и закуской. Петр выжидает, пока блондинистый Митя поставит принесенное на столик и удалится. Потом оживает вновь.

— Убедить вас в существовании мира в целом — вот задача.

Незнакомец смотрит на него с восхищением.

— Значит, вся экономика страны…

— Мира, — тихонько уточняет Петя.

— Ах даже мира? То есть вся мировая экономика задействована ради моей скромной персоны?

— А с чего вы решили, что ваша персона такая уж скромная?

Собеседник моргает. Он озадачен, но, пожалуй, что и польщен. Приятно, согласитесь, слышать о себе столь грандиозную ложь, пусть даже и высказанную не всерьез.

— Давайте выпьем, — предлагает он наконец.

— Только не залпом, — ставлю я условие. — А то надеремся — так и не услышим всей правды до конца.

На сей раз фраза у меня выпекается удачно, поскольку первая ее половина произнесена вполне искренне. Действительно, на спиртное сейчас лучше особо не налегать.

Мы ополовиниваем стопки, берем каждый со своей тарелочки крохотный многослойный бутербродик и, откусив, отправляем обратно. Снаружи под навес слетает желтый лист ясеня, подобием эполета присаживается на правое Петино плечо (мой друг, как всегда, в белом приталенном пиджаке с морозной синтетической искоркой), после чего планирует на наш столик.

— Ну так и в чем же, по-вашему, заключается роль моей… эм… нескромной персоны?

— Как у вас с нервами? — неожиданно осведомляется Петя.

— Вы же видите… нормально.

Тем не менее мой приятель поглядывает на него с сомнением. Оценивает. Решается.

— Хорошо! — отрывисто говорит Петя. — Мир, в котором мы живем, создан вашим воображением… Только держите себя в руках! — озабоченно добавляет он.

Физиономия незнакомца расплывается в восторженно-изумленной улыбке. Я же стискиваю зубы, чтобы, упаси боже, не прыснуть.

— И как же это вам удалось выяснить? — вкрадчиво спрашивает он.

— Никак. Это было известно с самого начала.

— С какого, простите, начала?

— С начала возникновения этого мира. В том виде, в каком мы его знаем.

— И возник он в моем воображении?

— Именно так.

— Со всеми-всеми подробностями? С этими… листиками… столиками… официантом?..

Петя молча кивает.

Незнакомец берет со стола ясеневый листок и выразительно изучает хитросплетение его прожилок. Потом поднимает на нас насмешливо-укоризненный взгляд. Дескать, опомнитесь, господа! Кому ж такое под силу?

На Петю это, однако, не производит ни малейшего впечатления, и листок снова отправляется на стол.

— И когда же я его, извините, вообразил? Весь этот мир!.. В младенчестве?

— Да не было у вас никакого младенчества! Детства, отрочества, юности — ничего не было. Биография ваша вами же и придумана.

— Придумана мною, а я об этом ничего не знаю?

— А вы ничего этого и не можете знать… Все произошло на уровне подсознания.

С каждым словом мой друг Петя становится все угрюмее. Не шутка, чай, — страшную тайну выдает. Глядя на него, помаленьку хмурится и незнакомец. Хватает свою стопку, чокается с нашими, даже не дождавшись, когда мы тоже их поднимем, и приканчивает остаток водки единым глотком.

— Хорош беспредельничать, пацаны!.. — Стопка со стуком ставится на стол, голос становится хрипловат. — Ваше счастье, что сейчас не девяностые. Тогда за свои слова принято было отвечать.

Угроза, сами понимаете, насмешливая, и все равно звучит несколько зловеще. Всполошившись, присматриваюсь к собеседнику попристальнее. Черт его знает, вдруг он и впрямь в ту пору руководил какой-нибудь преступной группировкой!

— Да и девяностых никаких не было… — утомленно отзывается Петр.

На этот раз улыбка дается нашему визави нелегко и не сразу. Но ничего, оттаивает помаленьку, возвращается в игру.

— Н-ну ладно… — соглашается он. — Предположим… Значит, насколько я вас понял, заговорщикам нужно, чтобы я представлял себе мир именно таким… э-э…

— Да-да. Именно таким, каким бы его хотелось видеть нашим главарям. Хотя бы в общих чертах…

— С Атлантическим океаном?

— Именно.

— На кой он им черт сдался?

— Понятия не имею. Могу лишь предполагать…

— А кто они, эти главари?

— Все засекречено.

— Ловко… — хмыкает он, явно прикидывая, на чем бы нас еще поймать. — Послушайте! — внезапно осеняет его. — А почему вы тогда все это мне выкладываете? Вас ведь за такое по головке, как я понимаю, не погладят… Я имею в виду: ваши сообщники…

Петя роняет плечи, породистое, как у арабского жеребца, лицо становится смертельно усталым. Он дотягивается до моей ополовиненной стопки и медленно ее выцеживает. Свою он успел выцедить раньше.

— А нам уже терять нечего, — осипнув, кается он. — Так уже проштрафились, что грехом меньше, грехом больше…

— Месть главарям? — с интересом спрашивает собеседник.

— Да не совсем… — признается мой друг и вдруг вскидывает глаза. — Скажите… — В голосе его надежда, почти мольба. — Мы вам понравились?

Незнакомец озадачен.

— Н-ну… — растерянно тянет он. — В общем… д-да…

И Петя вокресает.

— Ну и все! — торжествующе объявляет он и толкает меня локтем. — Ничего они теперь с нами не сделают…

А Ницше-то прав. Сколь же очарователен незримый узор на духовных чешуйках Пети, если ему сходят с рук подобные выверты и закидоны!

Незнакомец смотрит на нас и лыбится.

— Красавцы! — говорит он. — Куда там, к лешему, «Камеди клаб»! Вам, пацаны, на телевидении выступать надо… Только вот… — с сожалением продолжает он. — Доказательная база у вас хилая… Ну хоть бы мелочишку какую-нибудь… для подтверждения… Вот, скажем, официант… Что мне стоит вообразить его не блондином, а брюнетом?

Усомнившись, мы смотрим на светлоглазого светловолосого Митю, принимающего очередной заказ.

— Боюсь, не выйдет… — сокрушенно вздыхает Петя. — Я ж говорю, все происходит на подсознательном уровне. Хотя… Сознание, подсознание… Иной раз они так перепутаются, что… Нет! — решившись, обрывает он сам себя. — Скорее всего, нет…

— Жаль, — звучно выговаривает наш собеседник. — Так мне хотелось оказаться творцом всего сущего, а у вас, пацаны, получается, ни одного козыря в рукаве… Да и с Атлантическим океаном вы как-то, знаете… перемудрили. А вот относительно истории… — спохватывается и уточняет: — Того, что нам выдают за историю… — Он снова мрачнеет и начинает медленно грозить пальцем неизвестно кому. — Тут уже не домыслы — тут факты… тут заговор налицо…

Внезапно перст его замирает, и незнакомец, судорожно смахнув со стола ясеневый листок, встает — то ли пораженный внезапной мыслью, то ли что-то увидев.

Мы смотрим на него вопросительно. А он отбрасывает стул и, пошатываясь, идет к выходу. На пороге оборачивается. В глазах смятение. Все. Ушел.

— Ты что натворил, Петя! — ору я, тоже вскакивая. — Расплачиваться-то теперь — нам!

Петр смущен. Действительно, кажется, переборщил. И хорошо, если так. Хуже, если неизвестный проходимец терпеливо нас выслушал — и оставил в дураках.

— Ну… за первую-то выпивку рассчитался… — виновато бормочет Петр.

К нам уже летит официант Митя, и его можно понять: один клиент сбежал, двое других тоже ведут себя как-то странно.

Скрипнув зубами, лезу за бумажником (на Петю надежды мало) — и тоже цепенею. Я вижу то, что минуту назад увидел наш визави.

Митя — брюнет. И глаза у него — карие.

Страх и оторопь.

— Митя, что там с Атлантикой?! — вырывается у меня.

— С чем?

— С Атлантическим океаном!

— А разве есть такой океан? — недоуменно переспрашивает официант.

Август — сентябрь 2019

Бакалда — Волгоград

Жест доброй воли

— Лишить инвалидности? Меня?! — Иван Петрович с угрожающим видом потянулся за костылем. — Вконец оборзели?

Пришедшие, оробев, встали со стульев и на шажок отступили к дверям. Пенсионер был страшен.

— Не знают уже, чем достать! — бушевал он. — Ишь, чего удумали! Инвалидности лишить!

— Да вы дослушайте сначала! — взмолился один из троицы чиновников. — Мы вам добра хотим, а вы к нам, я не знаю… как к нелюдям каким-то!

— Нелюди и есть! — окрысился инвалид. — Оборотни беспогонные! Еще и глумится — добра они хотят! А ну пошли отсюда!

Он воздвигся во весь свой внушительный рост, одной рукой опираясь на стол, другой занося костыль. Нервы пришедших не выдержали, и трое кинулись прочь. В безопасности они себя ощутили, лишь оказавшись в лифте.

— Что это было? — ошеломленно спросил один. — Почему он нас выгнал?

— Может, не так понял? — неуверенно предположил второй.

— Все он понял! — буркнул третий. — Нелюдями назвал… оборотнями…

Они вышли из подъезда и в подавленном молчании двинулись в сторону своего джипа.

— Вот тебе и жест доброй воли! Первый раз в жизни встречаю существо, отказавшееся от исцеления…

— Боятся… Не доверяют…

— Почему?

— Трудно сказать…

Трое встряхнулись по-собачьи — и облик их волшебным образом изменился. Взамен трех официальных лиц на тротуаре теперь стояла троица голеньких гуманоидов с миндалевидными выпуклыми буркалами.

Одновременно встряхнулся и джип, обратясь в комфортабельную летающую тарелку.

Все это видел из окна Иван Петрович.

— Ишь, разлетались… — проворчал он, проводив недобрым взглядом исчезающий в зените инопланетный космический аппарат. — Умники! Ну приделаете вы мне ногу, а дальше куда? На биржу? А жить на что? На пособие по безработице? Нашли дурака!

Июль 2019

Бакалда

Они тебя защитят

Памяти Роберта Шекли

— Ты! Прессованный! — хрипло сказали из темноты.

А он так надеялся благополучно миновать этот сгусток мрака у второго подъезда… Господи, взмолился он. Там же темно, там ничего не видно… Что тебе стоит, Господи! Помести туда двух миролюбивых алкашей… Сидят на лавочке, толкуют меж собой… и у кого-то из них кликуха Прессованный…

— Оглох?.. Стоять!

Зря… Зря ты так, Господи…

Остановился. Заискивающе улыбнулся во мрак.

— Вы… мне?..

Омерзительный хриплый смешок, вылупившийся из тьмы, ничего доброго не сулил.

— Тебе-тебе…

Должно быть, там, во мраке, встали со скамьи и двинулись навстречу жертве, поскольку чернота у подъезда зашевелилась — и вдруг со звоном начала разбухать, поглощая поочередно семиэтажку, скудно освещенный двор, звездное небо над головой, а заодно и нравственный закон внутри обмякшего разом Никанора Вдовина.

«Может, оно и к лучшему… — беспомощно успел подумать он, оседая наземь. — Станут бить — ничего не почувствую…»

* * *

Будучи приведен в сознание, Никанор обнаружил, что сидит на скамье, что лампочка светит вовсю, а над ним склоняются два относительно молодых человека вполне интеллигентной наружности. Один держал руку на пульсе, другой внимательно смотрел в глаза.

— Вы в порядке?

— Да… — слабо отозвался потерпевший. — А где… эти…

— Какие?

— Понимаете… — сказал он. — На меня хотели напасть…

— Никто на вас не нападал, — хмуро ответил тот, что проверял наличие-отсутствие сердцебиения, и Никанор чуть не вздрогнул, услыхав знакомую хрипотцу. — Вы позволите?

Молодой человек укрепил на запястье Никанора тоненько пискнувший браслет, достал плоский приборчик, включил.

— Однако! — подивился он. — Ничего себе реакция… Вы всегда такой нервный?

Возвращенный к жизни обиделся, снял браслет, вернул.

— Спасибо за помощь! — буркнул он и хотел встать.

— Погодите! — последовал приказ — и Вдовин замер, уразумев, что беды его еще не кончились.

Молодые люди коротко посовещались.

— Что скажешь? — обратился один к другому.

— Чуткий больно… — уклончиво отозвался тот. — Слишком хорошо — тоже нехорошо…

— На тебя не угодишь! — Хриплый спрятал аппаратуру и снова повернулся к Вдовину. — Тут за углом круглосуточное кафе. Вы не против, если мы зайдем туда и выпьем по чашечке кофе? Понимаете, у нас к вам деловое предложение…

«Сейчас похитят», — ахнуло внутри, и Никанор едва не потерял сознание вторично.

* * *

Не похитили. Действительно привели в кафе, однако сердчишко продолжало неистово колотиться. Было от чего. Расположились почему-то не в зальчике, а в чьем-то служебном кабинете, выглядевшем, следует сказать, довольно странно. Вместо плафона с невысокого потолка свешивался беспилотник о четырех пропеллерах, да и на письменном столе тоже громоздилась какая-то загадочная машинерия. Это в кафе-то!

Пришла снулая девица с подносом, освободила от бумаг стеклянный журнальный столик, расставила чашки, вышла. Хриплоголосый (назвавшийся, кстати, Александром) поднялся и прикрыл за ней дверь поплотнее.

Стало совсем не по себе.

— Да вы пейте, пейте…

Может, отравить хотят? Нетвердой рукой Вдовин взял чашку с блюдца, поднес к губам. Вроде капучино как капучино, среднего достоинства, никаких подозрительных привкусов.

— Часто вообще привязываются? — услышал он сочувственный вопрос.

— Вот… в прошлом месяце…

— И в позапрошлом тоже… — как бы про себя добавил Александр. — А что если мы обеспечим вам охрану, Никанор Матвеевич?

Вдовин заморгал.

— На какие шиши? — вырвалось у него.

— На казенные, — невозмутимо прозвучало в ответ. — И позвольте перед вами извиниться. Честное слово, мы не думали, что дело дойдет до обморока… Просто решили подстраховаться, проверить, тот ли вы человек, который нам нужен…

Господи, да уж не вербуют ли?

— Вам? — отважился переспросить Никанор. — Кому это — вам?

Александр замялся.

— Знаете, мне бы не хотелось упоминать конкретные имена и названия организаций… Раскручивается проект. Солидный проект, круто проплаченный… Введи в курс, Виталий.

Сухопарый Виталий отставил чашку и возвел глаза к потолку.

— Некая зарубежная фирма, — нарочито занудливо начал он, — разработала электронную систему индивидуальной защиты граждан от уличного криминала. Систему необходимо испытать в городских условиях. Требуется доброволец. Собственно… все.

— Нет, не все, — сердито поправил Александр. — Испытателю причитается денежное вознаграждение. Ежемесячно. Не ахти какое, но тем не менее…

— И вы хотите… чтобы я…

— Да, Никанор Матвеевич. Именно этого мы и хотим.

Вдовин был удивлен, обрадован и, пожалуй, польщен. Потом насторожился вновь.

— А-а… что от меня…

— Ничего. Живите как жили. Просто теперь вы будете под защитой.

— А-а… каким образом…

— Значит, как работает система, — сказал сухопарый Виталий. — На запястье вам надевают браслет. С виду часы и часы… Ну, тот самый, что мы уже вам примеряли. Противоударный, водонепроницаемый. Можете в нем купаться, нырять, кувыркаться… Правда, сами вы снять его уже не сможете…

— Вообще? — испугался Вдовин.

— Пока не будет расторгнут контракт, — уточнил Виталий. — Вот, допустим, выходите вы из дому. Браслет тут же дает об этом знать — и над районом взлетает беспилотник. Ваш телохранитель. Или, если хотите, ангел-хранитель…

Вдовин опасливо покосился на то, что свисало с потолка.

— Нет, не этот. Это вообще макет… Короче, каждый ваш шаг отслеживается сверху. Данные поступают в компьютер, программа оценивает ситуацию…

— Где-то я об этом уже читал… — заикнулся Вдовин.

— Да, конечно. — Виталий кивнул. — У Роберта Шекли. Собственно, сама идея у него и заимствована. Хотя есть одно существенное различие. Страж-птица, как помните, выслеживала преступников. Выяснилось, однако, что закоренелый уголовник совершает насилие без особых эмоций. Для него это, согласитесь, дело привычное. Гораздо легче настроиться на жертву. На вас, Никанор Матвеевич.

— То есть браслет…

— Совершенно верно. Браслет считывает и передает наверх данные о вашем самочувствии. Вот вы попали в переделку. Учащается пульс, прыгает уровень адреналина… Ну и система срабатывает.

— Как… срабатывает? — еле выговорил Вдовин.

Виталий достал и предъявил блестящий стерженек. Нечто вроде короткой тупой иглы-хомутовки, только без ушка.

— Браслет дает команду беспилотнику, и тот выпускает с воздуха по вашему обидчику такую вот штуковину.

— И?!

— Что «и»? Нападающий нейтрализован.

— А если промахнется?

— М-м… — Виталий озадачился. — Вообще-то промах маловероятен. Видите ли, поначалу это была чисто военная разработка — испытана в Пакистане, так что…

— Ну а вдруг!

— Наверное, выстрелит еще раз. Боезапас у него порядочный. Но вы-то в любом случае ничего не теряете! Ну не сработало там что-то, ну промахнулся, ну начистили вам, я извиняюсь, рыло… Вам бы его так и так начистили. А тут хоть небольшая, а зарплата! Опять же больничный…

— А если в подъезде нападут? — охваченный беспокойством, спросил Вдовин.

Виталий посмотрел на Александра. Тот развел руками.

— Вы слишком многого от нас хотите, Никанор Матвеевич, — с упреком молвил он. — Система предназначена исключительно для уличных разборок. В замкнутых помещениях вы уж как-нибудь сами себя поберегите…

— А вот еще… — Вдовин запнулся. — Вы сказали: на казенные… А фирма-то, наверное, частная…

— Частная, — согласился тот. — Но богатая. Так что муниципалитет наш, считайте, куплен на корню, препятствий чинить не будет… Вас что-то еще смущает? Спрашивайте-спрашивайте, не стесняйтесь…

Смущало ли Никанора Матвеевича что-нибудь еще? Да, смущало, причем настолько сильно, что пришлось перед тем, как задать вопрос, прочистить горло глотком остывшего кофе.

— А что же они там… у себя, на Западе… — выдавил он. — Почему сами все не испытали? Почему у нас?

После этих его слов Александр насупился, крякнул. Встал, подошел к беспилотнику, с недовольным видом поправил один из четырех пропеллеров, помолчал.

— Суки они там, на Западе, — не оборачиваясь бросил он в сердцах. — На своих-то испытывать — хлопот не оберешься, а на наших — чего ж не испытать?

* * *

То, что Никанора Матвеевича хотели когда-то представить к медали «За отвагу», возможно, прозвучит анекдотически. Тем не менее это чистая правда. Произошло возгорание на складе боеприпасов, кинулись все врассыпную — и угораздило рядового Вдовина набежать прямиком на страшного капитана Громыко.

— Куда?! — рявкнул капитан. — Тушить! Бя-гом!..

Рядовой ужаснулся, бросился на склад и, самое удивительное, потушил. Потом, правда, сообразили, что огласка никому добра не принесет, и сделали вид, будто никакого возгорания не было вообще. А так бы ходил с медалью…

Любопытно, что, вернувшись к мирной жизни, Никанор Матвеевич никогда об этом не рассказывал. Во-первых, сам героический поступок в памяти не оттиснулся — все заслонила ощеренная пасть капитана. А во-вторых, после душераздирающих подробностей, которыми знакомые Вдовина оснащали свои устные мемуары о Чечне и Афгане, деяние его как-то блекло, съеживалось, и упоминать о нем становилось просто неловко.

Разумеется, Никанору Матвеевичу в голову не приходило, что знакомые сильно приукрашивают свое участие в исторических событиях и что подвиги их если и были совершены, то еще с большего перепугу.

А с другой стороны, как иначе? Страх страхом вышибают. На том стояла и стоять будет земля Русская…

Вернемся, однако, к прерванному повествованию.

* * *

Калерия Павловна лежала на свежевыметенном утреннем асфальте в странной позе, подогнув ногу и чуть разведя ладони, словно пыталась присесть в реверансе, но в последний момент была опрокинута навзничь. К месту происшествия сбегался народ.

— Чего пялишься? — вопила бабушка из третьего подъезда. — Телефон у тебя есть? В скорую звони давай!

— Нету… — сипло признался Вдовин. — Дома оставил…

— Да что ж это за мужчины пошли такие! — Вне себя пенсионерка выхватила из кармана халатика свой собственный сотик. — Ну так помоги иди! Довел женщину до инфаркта — и хоть бы хны ему…

К счастью, обошлись и без Вдовина. Обездвиженную дворовую активистку подняли под мышки с асфальта и перенесли на лавочку. Пользуясь тем, что никто на него не смотрит, Никанор Матвеевич наклонился и украдкой извлек из-под правой своей подошвы блестящий металлический стерженек, похожий на короткую тупую иглу-хомутовку. Потом выпрямился и боязливо вознес глаза к утреннему ясному небу, где подобно коршуну над птичьим двором плавало в вышине темное пятнышко беспилотника.

Зачем-то отряхивая ладони, со стороны скамейки приблизился Сергуня из тридцать восьмой квартиры. Глаза у него были круглые, физия — восторженная. Заметив, что сосед стоит с запрокинутой головой, понимающе покивал.

— Во-во! — подтвердил он злорадным полушепотом. — От Боженьки не укроешься. Дооралась горластая…

Кажется, истинных причин происшествия никто не заподозрил: заслуженная кара пала с небес совершенно бесшумно — ни свиста, ни грохота, ни треска электрического разряда, лишь отскочивший от активистки стерженек об асфальт звякнул.

Как вовремя догадался Никанор на него наступить!

Скорая прибыла на диво быстро, и все же Александр с Виталием ее опередили. Не на шутку встревоженные кураторы выскочили из машины, кинулись к Вдовину.

— Кого?

— Вон… ее… — Никанор Матвеевич указал робкими глазами на толпу у скамейки.

Виталий сходил посмотрел. Вернулся задумчивый.

— Жива хоть? — угрюмо спросил его Александр.

— Да шевелится вроде, — процедил тот. Закурил, обернулся к Вдовину. — Как все вышло-то?

— За электричество не так заплатил… — покаялся бледный Никанор.

— Как не так?

— По счетчику. Надо было семь цифр считать, а я — шесть. А она набросилась, раскричалась… Я испугался… А он… — И Вдовин вновь взглянул с упреком на блуждающий в вышине беспилотник.

Александр тихонько выругался. Виталий хмыкнул.

— Весело… — оценил он случившееся. — Слушайте, Никанор Матвеевич, я понимаю, вы, конечно, человек с тонкой нервной организацией, но… все-таки старайтесь держать себя в руках. А ну как в следующий раз участкового испугаетесь!

— Вот черт! — сдавленно сказал Александр. — Этак он нам вместо криминалитета всех официальных лиц перещелкает…

— Можно подумать, велика разница! — съязвил Виталий.

К тому времени во двор въехала скорая — и молодые люди, прервав разговор, двинулись ей навстречу.

— И что теперь?.. — дрогнувшим голосом окликнул их Вдовин. Стерженек он по-прежнему судорожно сжимал в кулаке.

— Постараемся уладить, — бросил через плечо Александр. — А может, и само уладится…

* * *

Уладилось само. Списали на сердечную недостаточность.

А Виталий, кстати, как в воду глядел: следующим утром раздался звонок в дверь, и на пороге Вдовина возник юноша в одеждах правозащитного цвета. Крупные заячьи зубы юноши были обнажены в старательной приветственной улыбке.

— Здравствуйте, Никанор Матвеевич, — сказал он, преданно уставясь на владельца квартиры. — А я ваш новый участковый… Вот знакомлюсь с жильцами… Это моя обязанность… Служебный долг, так сказать…

Испугаться его было невозможно в принципе, да и кроме того охранная система, по словам Александра, предназначалась исключительно для уличных разборок и в замкнутом помещении просто бы не сработала. Даже если беспилотник примет сигнал бедствия, стерженьком стенку не прошьешь.

Непривычный к куртуазности властей Вдовин впустил служителя закона в дом, усадил в кресло.

— Какие-нибудь претензии, пожелания… — с трепетом осведомился тот.

Застигнутый врасплох Никанор Матвеевич наморщил лоб, помычал, но так ничего и не придумал.

— Н-нет, спасибо… Все замечательно…

Улыбка пошла на убыль.

— Ну а вот… утром вчера…

— Вы… про Калерию Павловну?

— Да не обращайте вы на нее внимания! — с жаром взмолился юный блюститель порядка. — Вздорная баба, что спросишь! Выйдет из больницы — обязательно примем меры…

— Да нет… зачем же… — окончательно сбитый с толку, пробормотал Никанор Матвеевич. — Я не в обиде… Тем более сердечная недостаточность у нее…

— Ну хорошо… — малость успокоившись, продолжил гость. — А вот, скажем, Корявый… и вся эта его шатия… Не беспокоят? Я имею в виду, в последнее время…

— А кто это Корявый?

Участковый недоверчиво посмотрел на Вдовина.

— Фанат, — пояснил он. — Футбольный фанат…

И тот вспомнил. Действительно, месяца полтора назад на подходе к дому его остановили какие-то полуголые личности в шарфах. Ущерба здоровью, правда, не причинили, однако заставили крикнуть «“Ротор” — чемпион!», причем несколько раз, пока не достиг должной громкости.

— Нет… Нет-нет… Не беспокоят…

— Если что — обращайтесь… Хоть ночью, хоть днем! Тут же примем меры… Часики у вас стильные, — подобострастно добавил он, кивнув на браслет.

Проводив гостя и замкнув за ним дверь, Никанор Матвеевич задумался. При всей своей наивности он ясно видел, что визит нанесен неспроста. Обычно участковые ведут себя не так. Да и этот прощальный намек насчет часиков… Одно из двух: либо юный страж закона сам догадался о чем-то, либо какие-то распоряжения поступили свыше.

* * *

Случись кому в те дни посетить недавно открывшийся супермаркет и повнимательнее приглядеться к молчаливым служителям в зеленых жилетах, он бы наверняка заметил с удивлением, что лица у всех слегка надменные, а то и оскорбленные. Униженное достоинство сквозило в каждом жесте тружеников торговли.

Дело в том, что в городе грянули сокращения, а поскольку высокий процент безработицы причинял властям душевную боль, уволенных распихивали куда попало. Вот и довелось некоторым бывшим клеркам напялить зеленую робу с клеймом на спине и ламинированной картонкой напротив сердца.

Числился среди них и некий Никанор Матвеевич Вдовин.

Пастырь добрый, он расхаживал вдоль ряда касс и, найдя заблудшую тележку для покупок, возвращал ее в общее стадо. Произведя соитие хромированных конструкций воедино, катил получившуюся вереницу ко входу в торговый зал, причем следует заметить, что глаза Никанора Матвеевича, не в пример прочим, явно содержали при этом какую-то вполне конкретную мысль, а не просто скорбь. Вот уже второй день подряд.

Вчера он получил аванс за участие в проекте, и оказался этот аванс вдвое больше его нынешней зарплаты. Возник вполне естественный соблазн послать все к чертовой матери и настрочить заявление по собственному желанию. Слава богу, хватило ума сообразить, что проект не вечен: испытают систему, поблагодарят — и снова ищи работу…

Да, но ведь ее, как ни крути, придется искать в любом случае.

Если честно, не нравилось Вдовину в супермаркете. Особенно удручал напарник — дебильный отпрыск главного бухгалтера, возмечтавший стать охранником. От катания тележек великовозрастный оболтус злостно уклонялся: если и катал, то с таким видом, будто просто решил помочь — по доброте душевной. В основном же ходил и всех подозревал. Раздобыл где-то испорченную рацию и время от времени сообщал в нее шпионским придушенным голосом:

— Первый, первый… Я — второй… Все спокойно?..

Но главное — стучал. Как и подобает охраннику. А стукнуть на него в ответ означало поссориться с главным бухгалтером и, возможно, вылететь птичкой из списка сотрудников.

Казалось бы, что толку обижаться на дефективного! Однако ведь и на комара бессмысленно обижаться, а достанет — взвоешь…

Погрузившись в раздумья, Вдовин достиг стеклянных дверей и углядел брошенную снаружи тележку — стояла сиротка в десятке шагов от входа и дробно сияла на солнце. Вообще-то собирать каталки, брошенные вне супермаркета, в обязанности Никанора Матвеевича не входило, но ведь накалится — в этаком-то пекле…

Добрый пастырь вышел сквозь расступившиеся двери на солнцепек и направился к неприкаянному транспортному средству. Взялся за горячую пластиковую ручку — и вдруг осознал, что, покинув замкнутое помещение, он невзначай очутился под охраной. Действительно, вскоре в слепящем зените возник темный абрис четырехвинтового ангела-хранителя. А мгновение спустя стеклянные двери вновь разошлись — и глазам Вдовина предстал его слабоумный напарник с прижатой к правому уху рацией. Докладывал небось воображаемому шефу, что Никанор Матвеевич Вдовин опять превысил служебные полномочия.

А потом еще и начальству наябедничает…

Вот поганец! Вдовина затрясло. Пульс участился, уровень адреналина в крови, надо полагать, подпрыгнул, и Никанор Матвеевич вскинул глаза. Беспилотник снизился уже настолько, что, казалось, было видно, как расходятся сегменты на его брюшке, предъявляя набор металлических жал. Сейчас жахнет… Ну?!

Но тут что-то дрогнуло в мужественном (кроме шуток, мужественном) лице рослого недоумка — и он поспешно отшагнул назад. Стеклянные двери супермаркета сомкнулись.

Надо же! Дебил-дебил, а что-то, видать, почуял…

— Твое счастье… — презрительно процедил Вдовин — и вдруг похолодел на солнцепеке, осознав, что секунду назад искренне желал кому-то удара, боли, чуть ли не смерти. Да что там желал — он радовался, он предвкушал то, что должно было случиться!

Стало нестерпимо стыдно.

«Да что ж мы за народ такой… — мысленно взвыл Никанор Матвеевич, перекладывая вину, как это у нас принято, на всю людскую громаду. — Ну уволили тебя, ну запихнули в подсобные рабочие… унизили, оскорбили… Ну так и ненавидь того, кто унизил… А ты — кого?!»

Резко выдохнул и покатил тележку в супермаркет.

* * *

Дома его ожидало еще одно огорчение — заело замок. Вдовин вынул ключ из прорези, недоверчиво осмотрел бородку, попытался открыть еще раз. Безрезультатно.

В прихожей стукнуло, брякнуло — и дверь отворилась сама. В проеме стояла Марьяна.

— Не вижу радости, — сказала она. — Чего уставился? Дочь вернулась.

Никанор Матвеевич спрятал ключ и приветствовал наследницу улыбкой паралитика.

— Здравствуй, Марьяночка… — вымолвил он. — В гости или как?

— Или как, — последовал ответ. — Ты заходи, не стесняйся…

Плотная, смуглая, широкоскулая — вылитая мать. Впрочем, Никанор Матвеевич застал еще времена, когда такие тяжеловатые лица считались чуть ли не образцом женской красоты. Особенно в провинции.

Жениться его угораздило на окультуренной бессарабской цыганке. Страшный, если вдуматься, случай. Суровые законы табора забыты напрочь, а норов-то строптивый по-прежнему кнута требует! Замучила ревностью, потом оставила совместно нажитую дочь ошарашенному супругу и ушла к другому. А там и другого бросила, но уже с двумя дочерьми. Теперь, говорят, замужем за третьим.

— Только я не одна, — честно предупредила Марьяна.

— С Костиком? — не поверил Вдовин.

Действительно, странно. Родители Костика купили молодым отдельную квартиру. Ссориться вроде бы не с кем, разве что друг с другом. А если оба заявились вместе…

— Ага, с Костиком! — огрызнулась она. — Пойдем познакомлю…

— Постой! Так ты развелась, что ли?

Махнула рукой.

— Успеется!

И они прошли на кухню, где за шатким столом восседал широченный детина с лицом убийцы. Дорогой спортивный костюм, кожаные шлепанцы из бутика — словом, одет по-домашнему. Возле правого локтя, хозяйски утвержденного на скатерке, — непочатая бутылка хеннесси.

— Это Федор, — объявила Марьяна. — Да ты не волнуйся, все в порядке. Он уже два месяца как освободился.

Вдовин окоченел.

— Значит, так, — веско изрек два месяца как освобожденный Федор. — Если ты ее при мне хоть пальцем тронешь — пеняй на себя. Уразумел?

Естественно, что не уразумел. В полной растерянности Никанор Матвеевич взглянул на дочь. Та прикинулась, будто ничего не слышала, с беззаботным видом отвернулась к настенному шкафчику, открыла, достала рюмки.

Сколько ж она успела наврать о родном отце нынешнему своему сожителю! «Хоть пальцем тронешь…» Деспота нашла!

И удивительная мысль поразила вдруг Никанора Матвеевича: а ведь самое гиблое место для него теперь, выходит, собственная квартира! На улице, и только на улице будет он отныне чувствовать себя в безопасности…

* * *

Миновав очередной фонарь, Вдовин вновь увидел свою тень. Сначала она путалась под ногами, темная, плотная, потом вытянулась, побледнела, стала прозрачной и принялась вышагивать впереди по ночным асфальтам, долговязая, мелкоголовая, как в юности. За истекшие пятьдесят без малого лет ничуть не постарела и, казалось, принадлежит подростку.

Да и сам Никанор Матвеевич, если смотреть со спины, вполне мог сойти за представителя молодежи: живота не наел, в талии не раздался. Не исключено, что именно это обстоятельство и было причиной многочисленных недоразумений — уличные отморозки принимали его издалека за ровесника, да и начальство не слишком с ним церемонилось.

Маленькая собачка — до старости щенок.

Хотя справедливости ради следует заметить, что в молодости коротышкой Вдовин не считался — народ в те времена был помельче… Вот и плохо, что не считался! Ущемленное самолюбие коротышек — двигатель мощный: кого в олигархи выведет, кого в президенты, а кого и вовсе в императоры…

Никанор Матвеевич взглянул на табло браслета. Час ноль восемь. Пожалуй, пора возвращаться домой — Марьяна с Федором наверняка уже улеглись…

— Ай, часики… — гортанно восхитились неподалеку.

Обмер, взглянул. Дорогу Вдовину перекрывало лицо сильно экзотической национальности.

— Подари, да? — то ли пошутило, то ли не пошутило оно.

Пульс зашкалило.

* * *

Первым делом бросился к поверженному: дышит, нет? Вроде дышит… Ну и что теперь делать? Огляделся. Безлюдная ночная улица шевелила черными тучами акаций. Ах да, скорую вызвать! Полез в карман за сотиком — нету. Надо полагать, опять дома забыл. К счастью, вспомнилось, что буквально в двух шагах располагается круглосуточное кафе — то самое, где пару дней назад его вербовали Александр с Виталием. Ринулся туда, потом спохватился, вернулся и почти уже заученным движением подобрал с асфальта стреляный стерженек. На всякий случай.

В кафе его узнали.

— Вы, наверное, к Александру Филипповичу?.. — догадалась официантка. — Пойдемте, я проведу…

За дверью кабинета похрипывал знакомый голос:

— То есть как это никого? Может, врачи?.. Ах, еще не приехали… Ну, значит, сам ушел… Как-как! Ногами…

Вдовин не без робости переступил порог и вновь очутился в служебном помещении, где с натяжного потолка свисал макет беспилотника. Сам Александр Филиппович сидел на свободном краешке письменного стола, поигрывая сотовым телефоном. Только что, видать, отключился.

— А вот и вы! — весело приветствовал он Вдовина, ничуть не удивившись его появлению. Хотя среди прочей оргтехники там на столе был раскрыт огромный, как фолиант, ноутбук, куда, надо полагать, поступала с беспилотника вся информация о перемещениях и контактах подопытного. — Чем порадуете, Никанор Матвеевич?

Тот сбивчиво объяснил, в чем дело.

— Все в порядке, — заверил Александр. — Никуда звонить не надо. Ни сейчас, ни потом. Сигнал принят, уже выехали…

— Кто?

— И полиция, и скорая… Мы с ними вчера поделились, так что они в курсе…

В каком смысле поделились? Информацией или…

— Что было, тем и поделились, — угадав мысли посетителя, сказал Александр. — Даже аппаратурой… На кого нарвались-то?

Вдовин затосковал.

— Да вроде мигрант какой-то…

— А… мигрант… — несколько разочарованно отозвался Александр. — Что ж, меньше хлопот… Попытка ограбления?

— Не знаю… — горестно вымолвил Никанор Матвеевич. — Я вот думаю теперь… Может, он просто поговорить подошел, а я…

— Во втором часу ночи? Не самое удачное время для разговора. Да и место, согласитесь, тоже… Вы только из-за этого или еще какие-то вопросы возникли?

— Возникли, — сказал внезапно осмелевший Вдовин. — Почему вы в кафе сидите?

— А где я должен сидеть?

— Н-ну… — Вдовин опешил.

Александр рассмеялся, спрятал телефон.

— А поддержим-ка традицию, Никанор Матвеевич, — предложил он. — Что если по кофейку, а?

И они переместились за стеклянный журнальный столик.

— Значит, интересуетесь, почему в кафе… — задумчиво молвил Александр, пододвигая Вдовину одну из чашек, принесенных все той же снулой девицей. — Как я уже говорил, муниципалитет наш куплен с потрохами, но при этом хочет остаться чистеньким. А кафе принадлежит моему родственнику… Как видите, все просто.

— И полиция, вы говорите, в курсе… А участковый?

— И участковый предупрежден.

— Не проболтается?

— Да хоть бы и проболтался!.. Что вас еще беспокоит?

Никанор Матвеевич осунулся, помолчал.

— Скажите… Вы именно меня выбрали, потому что…

— Нет, — решительно прервал его Александр. — Вы нисколько не трусливее других. Вы даже, если хотите, храбрее. Все хорохорятся, строят из себя смельчаков, а вот честно признать себя трусом… На это, знаете, отвага нужна!

— Как же храбрее… В обморок-то вон…

— Между прочим, в той ситуации — единственно верный поступок. Букашек в детстве ловили? Видели, как они в случае опасности мертвыми прикидываются? Инстинкты — великое дело, Никанор Матвеевич…

— И все-таки — почему?

Александр вздохнул, покосился насмешливо.

— Законопослушный вы, Никанор Матвеевич, — то ли похвалил, то ли посетовал он. — На таких, как вы, мир держится. Вы пустую улицу на красный свет не перейдете…

Вдовин оскорбился.

— Ну почему же… — возразил он. — Переходил, и не раз…

— Два раза, — согласился Александр. — А теперь представьте на секунду, что под охрану взяли… ну, скажем, эту вашу Калерию… как ее?..

Никанор Матвеевич представил — и содрогнулся.

— Геноцид, — подтвердил Александр. — Все бы неотложки с колес послетали… Оно нам надо?

Вдовин ссутулился над чашкой, шевельнул ложечку.

— С ним все благополучно? — глуховато спросил он.

— С кем?

— С мигрантом…

— Вас это так заботит?

— Да.

— Очнулся до приезда «воронка» и, скорее всего, дал деру, — сообщил Александр. — Видимо, придется усилить заряд…

— Заряд? — всполошился Вдовин.

— Ну да, заряд. Скажем, стрелять дуплетом, двумя стерженьками сразу. А то полиция обижается: приехали, а забирать некого…

— Да, но… ведь это, наверное, может повредить здоровью…

— А нарушение закона вообще вредит здоровью… В ряде случаев.

Никанор Матвеевич помолчал, решаясь.

— Может, другого найдете? — выдавил он наконец.

Изумленно глядя на подопытного, Александр медленно вернул чашку на блюдце.

— Не понял… — с искренним любопытством выговорил он. — Вы хотите разорвать контракт?

— Понимаете, — беспомощно сказал Вдовин. — Мне все время кажется, что это я сам их… своими руками…

— Да-а… — с уважением протянул Александр, откидываясь на спинку стула. — Вас в Красную книгу заносить надо, Никанор Матвеевич! Я думал, таких уже не осталось…

* * *

Одно из двух: либо избегать людей, что невозможно, либо…

Либо перестать их бояться, что тоже невозможно. По телевизору вон передали: девяностые возвращаются, опять стрельба, опять разгул преступности… Буржуи пируют, народ злобствует…

— Матвеич… — нежно позвали из мрака (лампочка над подъездом почему-то опять не горела). Остановился, озабоченно прислушался к собственным ощущениям. Сердцебиение, понятно, слегка участилось, но не более того. Все-таки незримое присутствие беспилотника над головой вселяло какую-никакую, а уверенность.

Тем временем из темноты выступили четыре смущенных орясины с одинаковыми клубными шарфами на склоненных шеях. Не решаясь приблизиться к Вдовину, стояли и кривовато улыбались ему издали.

— Матвеич… — умильно повторил тот, что постарше и покряжистей. — Ты на нас, говорят, обижаешься… Мы ж не со зла, Матвеич! Вот извиниться пришли, если что не так…

А участковый-то и впрямь болтун.

* * *

Слухи о том, что с Никанором Матвеевичем лучше не связываться, вскоре достигли и домочадцев. В Федоре внезапно пробудилась сыновья почтительность, да и Марьяна засуетилась, не знала уже чем угодить. Подарила майку с девичьей мордашкой на груди и английской надписью на пузе. Избранника своего расхваливала как могла.

— Ты не думай… — щебетала она. — Он не по бакланке, он на себя чужую вину принял — за авторитета срок отбывал… Его теперь знаешь как уважают!..

Любопытная личность был этот Федор. Ни за что не подумаешь, что человек явился прямиком из мест не столь отдаленных: ни татуировки, ни мата, ни жаргонных словечек… Завязалась привычка посидеть вечерком на кухне за рюмочкой хеннесси. Беседовали на равных.

— Значит, говоришь, батя, — задумчиво гудел кандидат в зятья, — двумя теперь стерженьками отстреливать будут?

— Двумя…

Никакой государственной тайны Вдовин не разглашал. Причастность городских властей к проекту — вот единственное, о чем Александр с Виталием категорически запретили упоминать.

А то бы сам никто не догадался!

— Ну вот испытают… — мыслил вслух Федор. — А в продажу когда?

— Что в продажу? — оторопело переспросил Вдовин.

— Ну… это… — И будущий зять указал сперва на браслет, затем на потолок кухни.

У Никанора Матвеевича остановились глаза — он представил себе небо, черное от роящихся беспилотников. Пришлось даже тряхнуть головой, чтобы видение распалось.

— Да никогда, наверное… — с запинкой предположил он. — Мы ж не для себя, мы для заграницы испытываем…

Нахмурился Федор, посопел.

— Ну ясно… — сказал он. — А вот, скажем, дача у тебя… Он что, за тобой и на дачу полетит?

— Смотря где дача… Если недалеко от города, может, и полетит…

— Слушай, батя! А возьми завтра отгул. На природу съездим, с хорошими людьми познакомлю…

Произнесено это было спроста, добродушно, и все же внезапное предложение показалось Никанору Матвеевичу крайне подозрительным. Ох что-то затевает зятек… Не дай бог завезет подальше, куда беспилотник не достанет… да и пришибет, глядишь…

Надо бы с Александром посоветоваться.

* * *

— Езжайте, — сказал Александр. — Вообще расширяйте территорию присутствия. Не ограничивайтесь своим районом. Во дворе вас теперь наверняка либо за версту обходят, либо в друганы набиваются. Да и шеф ворчит: вон уже сколько времени прошло, а всего два выстрела! Один по домохозяйке, другой по мигранту. Смехота…

— А если далеко заедем…

— Не заедете. Увидим, что удаляетесь от города, — оповестим гаишников: тормознут, вернут… Еще и оштрафуют.

— А вдруг не за что?

— Ну как это не за что! Найдется…

Вдовин взял отгул, принарядился. Подаренная Марьяной маечка пришлась впору.

Хорошие люди прибыли на двух джипах: крупные ребята с суровыми упитанными лицами. Неговорливые, обходительные, дорого и скромно одетые. И опять-таки ни татуировочки ни на ком. Вот ведь времена пошли! Криминалитету особые приметы ни к чему, зато чертова прорва добропорядочных граждан щеголяет в татушках. Скоро встретишь этак кого без наколки и подумаешь: да уж не с зоны ли?

Лагерной фени в их речи также не слышалось. Пока ехали по городу, один лишь раз проскользнуло раздумчиво, с ленцой:

— Не, братва, блокироваться надо с креативными людьми…

И все.

Никанор Матвеевич почти уже освоился в новой для него компании: сидел молчал. Тем более что с разговорами к нему и не лезли.

Замелькали окраины. Хороший человек, восседавший рядом с водителем, опустил стекло, выглянул.

— Висит, — сообщил он. — Как приклеенный.

И одобрительно покосился на Вдовина.

В виду, надо полагать, имелся беспилотник.

На втором километре джипы свернули с трассы на грунтовку и въехали в рощицу, разваленную надвое обширной поляной. Судя по всему, прибыли. Так оно и оказалось. Покинув салон, Никанор Матвеевич первым делом взглянул вверх, убедился, что винтокрылый на страже (висит, как приклеенный), и лишь после этого обозрел окрестности. А обозревши, моргнул. Возникло ощущение зеркальности: в противоположном конце поляны стояли два точно таких же джипа и из них выгружались точно такие же люди.

— Вовремя, — оценил Федор. — Ну что, бать? Пойдем поздороваемся…

И дружески подтолкнул в спину.

Приблизились.

— Здравствуйте… — испытывая неловкость, одиноко произнес Никанор Матвеевич.

На него смотрели будто бы в оцепенении — причем не столько в лицо, сколько на маечку с девичьей мордашкой на груди. Наконец громадный, волоокий, тот, что стоял впереди всех, туповато спросил:

— Ты кто?

— Э-э… Вдовин… Никанор… э-э…

— Я не понял, — с неподдельным недоумением объявил волоокий. — Кто будет говорить? Ты?

Никанор Матвеевич догадался обернуться.

Хорошие люди, с которыми он прибыл на поляну (Федор в их числе), приотстав, стояли поодаль и с нездоровым интересом наблюдали за развитием событий.

— Я не понял!!! — теперь уже гневно громыхнул волоокий. — Что за дела?!

«Да это ж меня на разборку привезли!» — с ужасом сообразил Вдовин — и так зажмурился, что уши заложило. Сердце металось по грудной клетке, не зная, где спрятаться. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Никанор Матвеевич осмелился разъять веки.

У ног его на смятой траве валялась груда тел да поблескивали среди стебельков стреляные стерженечки. Их было много. Должно быть, беспилотник, согласно установке, на этот раз бил дуплетом.

Не в силах больше смотреть на этакую страсть, Вдовин шарахнулся туда, откуда пришел, чем произвел изрядный переполох среди бывших попутчиков: не дожидаясь его приближения, хорошие люди кинулись по машинам.

Развернулись — и уехали.

* * *

Когда Никанор Матвеевич, спотыкаясь, выбрался на трассу, в нагрудном кармане расплакался телефон. Достал, нажал кнопку.

— Бать! — услышал он ликующий голос будущего зятя. — Я тобой горжусь! Мы теперь, батя, первые люди в городе! Ты понял? Первые…

У Вдовина переклинило связки — ответить не смог.

— Ты прости, что мы тебя там бросили, — как ни в чем не бывало продолжал Федор. — Ты ж еще не в себе был… Ты давай в себя приходи — и к нам!

Заквакала, приближаясь, сирена — и мимо Вдовина промчался микроавтобус с мигалкой. Потом еще один. Сбросили скорость, свернули с трассы на грунтовку. Тела подбирать.

— Ага, слышу… — подтвердил Федор. — Укройся, батя… Вечером перезвоню…

Укрываться было поздно, да и незачем. Одинокий прохожий на пыльной обочине, судя по всему, подозрения у полицейских не вызвал. Хотя вполне может так случиться, что вызовет еще… По сути принял участие в войне двух банд.

При этой мысли стало совсем плохо. «Господи, помоги…» — мысленно исторг Вдовин, становившийся верующим исключительно в минуты опасности. Даже глаза к небу воздел.

Бога в небесах не было. Был беспилотник, быстро удаляющийся в сторону города. А навстречу ему летел точно такой же. Вот оно что! Стало быть, смена караула у них. Ну правильно, им же, наверное, дозаправка нужна… дозарядка…

Почему-то достаточно одного трезвого умозаключения, чтобы религиозный экстаз отступил, а умственные способности — вернулись.

Принял участие… Принял участие… А кто докажет? Беспилотник?.. Проклятье! А ведь докажет, хрень винтокрылая… Видеозаписи — вот они! Прибыл на стрелку в составе одной из банд…

Отчаянные мысли были прерваны плаксивым сигналом сотика.

Не буду отвечать, решил Вдовин. Однако звонил не Федор — звонил Александр.

— Никанор Матвеевич! — В хрипловатом голосе куратора сквозила паника. — Что же вы натворили, Никанор Матвеевич!

— Ну так я же… — пролепетал он, судорожно пытаясь придумать себе хоть какое-нибудь оправдание. — Вот… обезвредить помог… органам…

— Так в том-то все и дело… — простонал Александр. — Это же воеводинская группировка! А вы ее в полном составе полиции сдали… Знаете, что теперь с нами шеф сделает? Уволит он нас, Никанор Матвеевич… И нас, и Виталика… — крякнул, помолчал. — Потом свяжемся… — горестно распорядился он и дал отбой.

Вдовин пару раз промахнулся сотиком мимо кармана, наконец запихнул — и запинающимся шагом двинулся в направлении города. От сердца малость отлегло: увольнение — это еще не самое страшное, что может случиться с человеком.

Шеф… Что ж это за шеф, хотелось бы знать… Какая-нибудь шишка из муниципалитета… купленная на корню и с потрохами… А вообще, конечно, удивительно: за Калерию Павловну — никому ничего, а за настоящих бандитов — увольняют…

* * *

Александр перезвонил минут через пять. Но это уже был другой Александр: никакой растерянности, никаких трагедийных восклицаний — решителен, сосредоточен, разве что несколько угрюм.

— Вы где? — отрывисто спросил он. — Ах да! Вижу, вижу… Значит, так. Никуда не уходите. Сейчас вас подхватит Виталий, отвезет в город… По дороге все объяснит.

Ну слава богу! А то бы так и пришлось шкандыбать пешком до самого кольца трамваев.

Вскоре объявился Виталий — осунувшийся, с безумными глазами. Резко затормозил, распахнул дверцу, велел пристегнуться — и, развернувшись, дал по газам.

— Шеф рвет и мечет, — неотрывно глядя на дорогу, сообщил он сквозь зубы. — Между прочим, вашей головы требует…

Сердце оборвалось. Головы? А вот это уже не просто увольнение — это хуже…

— Черт! Черт! Черт! — сдавленно произнес Виталий, при каждом чертыхании неистово рубя воздух ребром правой ладони и ведя машину одной левой. — Двух дней не хватило! Его ж отстранить собирались… Хапнул, козел, не по чину… А с заместителем его мы бы горя не знали…

Спохватился, понял, что говорит не о том. Опомнясь, продолжил с отдышкой:

— В Думе встречаться нельзя… Передам вас с рук на руки Саше, а там уж он сообразит, как быть…

Показался бульвар, где Вдовина и высадили.

Очутившись на тротуаре, он перевел дух и попытался собраться с мыслями. В Думе встречаться нельзя… С кем нельзя встречаться в Думе? Наверное, с шефом… Зачем шефу личная встреча со Вдовиным? Уволить? Отругать?

Выяснилось, что отругать. Вскоре напротив переминающегося у бровки Никанора Матвеевича остановилась машина, за рулем которой сидел Александр. Рядом с ним громоздился кто-то неведомый. Шеф?

Стекло передней дверцы ушло вниз — и взору Вдовина явилась страшная голова с раздутыми ноздрями.

— Проект нам сорвать хочешь? — прорычала она. — Ты что себе позволяешь? Тебя для чего на работу брали? Чтобы ты нужных людей подставлял? Бомжей тебе мало?..

Изливши первый гнев, незнакомец умолк, откинулся на спинку сиденья, и, если бы не два стерженька, брякнувшие об асфальт, запросто могло бы показаться, что начальство вполне удовлетворено произведенным впечатлением и готово следовать дальше.

Александр отстегнул свой ремень безопасности, пощупал пассажиру пульс, приподнял веко — и, скорбно кивнув, достал телефон.

— У нас тут ЧП, — сообщил он кому-то. — Ехали мы с Петровичем, а навстречу, как на грех, наш подопытный. Петрович увидел, велел остановиться, дверцу открыл — ну и отчехвостил… по своему обыкновению… Да! Дуплетом… Без сознания. В больницу везу…

Нажал кнопку, поглядел на оцепеневшего Вдовина.

— Все путем, Никанор Матвеевич, — утешил он. — Увольнений не будет. Работаем дальше…

* * *

Ну и кто он теперь? Киллер? Именно так. Скромно оплачиваемый киллер… Сначала — банду, потом — шефа, а завтра, глядишь, какая-нибудь соседка посообразительней объявит мужу, будто изменяет со Вдовиным, разъяренный супруг налетит во дворе на Никанора Матвеевича с кулаками — и…

Уволиться? Что это изменит?.. Нет, изменить-то, конечно, изменит, но к худшему! Кто поверит, что человек в трезвом уме и здравой памяти способен отказаться от охраны, за которую еще и зарплата причитается? Будут подставлять точно так же, а защитить-то уволившегося уже некому…

Бежать! Бежать…

Куда? В монастырь?

Хм… А это, между прочим, мысль…

— Гражданин! — с омерзением окликнули его. — Эй, гражданин!..

Обернулся. Перед ним стояла сплоченная группа чистенько одетых то ли студентов, то ли старшеклассников, в которую почему-то затесались также две кряжистые злобные тетки.

— Что?.. — У него сел голос.

— А вот позовем сейчас полицию, тогда узнаешь «чего»! — пригрозила, сверкая глазами, одна из теток. — «Чего»!

Смуглый горбоносый юноша с полупрозрачной мефистофельской бородкой сделал шаг вперед.

— Вы оскорбляете чувства верующих, — торжественно выговорил он.

— Я?.. — изумился Вдовин.

Чтобы он оскорбил чувства верующих? Да он сам, если на то пошло, только что в монастырь собирался…

— Что это на вас?

Вдовин упер подбородок в грудь — уставился на незнакомую девичью мордашку и непонятную иноязычную надпись. В перевернутом виде они показались ему еще более незнакомыми и непонятными.

— Да чего с ним разговаривать! — грянула тетка. — Зови полицию! И наших веди!

Кто-то куда-то метнулся. Никанор Матвеевич отнял взгляд от маечки — и обомлел. Столько правоты было в широко раскрытых глазах, такой решимостью дышали молодые лица, что Вдовину почудилось, будто он стремительно съеживается до микроскопических размеров. Еще мгновение — и его просто не станет.

«Бежать…» — беззвучно шевельнулись губы.

Вдовин повернулся — и побежал.

— Держи его! — послышался крик, но был прерван оглушительным бренчанием, словно на асфальт сыпанули с высоты добрую сотню крупных гвоздей.

А навстречу бегущему шла уже целая толпа разгневанных молодых людей в белых рубашечках — и с ними двое полицейских.

Вдовин закричал, кинулся вспять — и успел увидеть, как скрывается за кронами возвращающийся на базу беспилотник, а взамен ему на цель заходит второй.

Очевидно, у первого кончился боезапас.

Июнь 2014

Бакалда

Content

Евгений Лукин
Эпидемия

Рядовой Леший

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Тихушники

Глава 1 Громовица

Глава 2 Три Тихона

Глава 3 Теракт

Глава 4 Иоганн Себастьянович

Глава 5 Ночные беседы

Глава 6 Вице-мэр

Глава 7 Тезка

Глава 8 Сходка

Глава 9 Ночь в музее

Глава 10 Контора пишет

Глава 11 Иди и греши

Глава 12 Нелегал

Глава 13 Треплев с нами

Приблудные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Рассказы

Эпидемия

Слуга царю, отец солдатам (из цикла «Истец всему»)

Дождик-дождик, перестань

Пых — и там!

Испытуемый

Наваждение

Попаданс

В Новом свете (Из цикла «истец всему»)

Эпилог

Дурилка картонная

Засада

Воображалы

Жест доброй воли

Они тебя защитят